Андрей Ведяев

Созвездие Лубянки. Люди и судьбы

Альфа и омега разведки

© Ведяев А.Ю., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

Из истории противостояния КГБ и ОУН – УПА

Мы одни и плеть им, мы одни узда им.

Мы всегда успеем, мы не опоздаем.

Александр Градский

Комитет государственной безопасности был образован 70 лет назад указом Президиума Верховного Совета СССР № 137/40 от 13 марта 1954 года, что ознаменовало собой новый этап в истории отечественных спецслужб. За 37 лет своего существования КГБ достиг выдающихся результатов в деле обеспечения национальной безопасности, располагая самой современной внешней разведкой, в том числе нелегальной, эффективной контрразведкой, надёжной системой охраны первых лиц государства и высокопрофессиональным следственным аппаратом. Сюда же необходимо добавить такие важнейшие направления деятельности чекистов, как защиту гостайны, включая шифровальную службу и секретное делопроизводство (первые отделы), экономическая безопасность, охрану государственных границ и борьбу с идеологической диверсией, что позднее стало называться защитой конституционного строя.

Однако первоначально КГБ при СМ СССР создавался вовсе не для решения этих важнейших задач, а с целью максимально ослабить органы госбезопасности в угоду захватившей власть в стране группировке Хрущёва, сложившейся на Украине ещё перед Великой Отечественной войной. В неё входили прежде всего сам Хрущёв Никита Сергеевич, руководивший Украиной на протяжении 11 лет: с апреля 1938 года как первый секретарь ЦК КП(б) У, затем с 6 февраля 1944 года как председатель СНК (с 15 марта 1946 года – СМ УССР), и с 26 декабря 1947 года по 18 декабря 1949 года – вновь как первый секретарь ЦК КП(б) У; Серов Иван Александрович, со 2 сентября 1939 по 25 февраля 1941 года нарком внутренних дел Украины; Руденко Роман Андреевич, с 1937 года прокурор Сталинской (ныне Донецкой) области, с 1942 года – заместитель прокурора УССР, в 1944–1953 годах – прокурор УССР и Маршал Советского Союза Жуков Георгий Константинович, командующий войсками Киевского особого военного округа (7 июня 1940—14 января 1941 года) и Одесского военного округа (9 июня 1946 – 4 февраля 1948 года).

Противостоявший им Маршал Советского Союза Лаврентий Павлович Берия был выдающимся деятелем отечественных спецслужб, профессиональным чекистом, создателем первой национальной разведывательной службы, руководителем советского Атомного проекта, в результате которого была обеспечена ядерная безопасность страны. После смерти Сталина он возродил зарекомендовавшую себя систему НКВД, объединив в одном министерстве внутренних дел и госбезопасность, и милицию, и внутренние войска. Возглавив новую сверхмощную структуру, Берия как бы давал понять, кто в стране хозяин.

26 июня 1953 года в результате государственного переворота он был смещён и в тот же день убит. Никакого ареста не было – его вывели во двор дома, где он проживал с семьёй, и расстреляли. Поэтому остаётся только гадать, кого судили 23 декабря 1953 года Специальным судебным присутствием Верховного суда СССР под председательством Маршала Советского Союза Ивана Степановича Конева: ордера на арест Берии никогда не существовало, протоколы допросов и письма существуют только в копиях, описания ареста его участниками кардинально отличаются друг от друга.

Следует отметить, что маршал Конев в 1944–1945 годах командовал 1‑м Украинским фронтом, а членом Военного совета фронта был генерал-лейтенант Хрущёв.

В 2012 году был опубликован Акт о приведении в исполнение приговора Специального судебного присутствия Верховного суда СССР в отношении Л.П. Берии от 23 декабря 1953 года, подписанный тремя украинцами: генерал-полковником Москаленко К.С., генерал-лейтенантом Батицким П.Ф. и Генеральным прокурором СССР Руденко Р.А. Обязательный в таких случаях врач при расстреле Берии отсутствовал – да и вообще не засвидетельствовал смерть. Что произошло с телом после расстрела, никакими документами не подтверждается – справки о кремации нет.

За участие в этом преступлении все подручные Хрущёва получили значительные повышения по службе: Маршал Советского Союза Жуков стал министром обороны СССР, Серов получил звание генерала армии и был назначен первым председателем вновь созданного КГБ при СМ СССР, Руденко через несколько дней после путча, 30 июня 1953 года, становится Генеральным прокурором СССР, Москаленко получил должность командующего войсками Московского военного округа и звание генерала армии, а 11 марта 1955 года – Маршала Советского Союза, Батицкий, который согласно Акту лично привёл в исполнение смертный приговор в отношении Берии, был назначен на должность 1‑го заместителя командующего войсками Московского военного округа и звание генерал-полковника, а впоследствии – Маршала Советского Союза.

Кстати сказать, обоих русских участников проукраинской группировки – Жукова и Серова – в конечном счете ожидала незавидная участь. Когда они стали не нужны Хрущёву, их сняли со всех постов, а Серова даже разжаловали и лишили звания Героя Советского Союза, и быстро заменили выходцами с Украины, среди которых Малиновский, Гречко и Семичастный.

Сразу же после путча началось избиение чекистов. По самым скромным оценкам, было арестовано более двухсот руководителей госбезопасности. Среди расстрелянных такие выдающиеся деятели отечественных спецслужб, внёсшие огромный вклад в Победу советского народа над нацистской Германией, как, например, руководитель Главного управления госбезопасности (ГУГБ) НКВД СССР в 1938–1941 годах, нарком (министр) государственной безопасности СССР в 1941 и с 1943 по 1946 годы, министр государственного контроля СССР в 1950–1953 годах, руководитель личной разведки Сталина генерал армии Всеволод Николаевич Меркулов; нарком (министр) государственной безопасности УССР, заместитель начальника ГУКР «Смерш», одновременно с 11 января 1945 года Уполномоченный НКВД СССР по 1‑му Украинскому фронту и со 2 мая по 4 июля 1945 года заместитель командующего 1‑м Украинским фронтом маршала Конева по делам гражданской администрации генерал-лейтенант Павел Яковлевич Мешик, который с августа 1945 года в ранге заместителя начальника ПГУ при СНК СССР генерал-полковника Ванникова Б.Л. (заместителя Берии по Спецкомитету) руководил контрразведывательным обеспечением советского Атомного проекта. Вместе с ними были казнены первый заместитель министра госбезопасности СССР, начальник 3‑го Главного управления (военная контрразведка) МВД СССР генерал-полковник Сергей Арсеньевич Гоглидзе, заместитель наркома внутренних дел СССР, первый заместитель наркома госбезопасности СССР, первый заместитель министра внутренних дел СССР генерал-полковник Богдан Захарович Кобулов, заместитель начальника ГУГБ НКВД СССР, заместитель наркома (министра) иностранных дел СССР, министр внутренних дел Грузинской ССР Владимир Георгиевич Деканозов, начальник Следственной части по особо важным делам НКВД – НКГБ – МГБ – МВД СССР генерал-лейтенант Лев Емельянович Влодзимирский, через руки которого проходили все дела на высокопоставленных взяточников, коррупционеров и карьеристов, в том числе из числа военных и партийных работников. Вскоре были расстреляны заместитель начальника Отдела «С» (координация разведработы по атомной проблеме) НКВД СССР, начальник Главного управления по делам военнопленных и интернированных (ГУПВИ) НКВД – МВД СССР генерал-лейтенант Амаяк Захарович Кобулов и легендарный начальник Главного управления контрразведки «Смерш» народного комиссариата обороны СССР, заместитель наркома обороны Иосифа Виссарионовича Сталина, министр государственной безопасности СССР с 1946 по 1951 год генерал-полковник Виктор Семёнович Абакумов.

Заместитель начальника внешней разведки НКГБ – МГБ СССР, лично завербовавший супругов Розенберг, автор агентурной операции «Энормоз» по проникновению в американские атомные секреты (атомный шпионаж) генерал-майор Гайк Бадалович Овакимян в 1954 году решением ЦК КПСС был лишён воинского звания генерал-майора. Начальник внешней разведки НКВД – НКГБ – МГБ СССР с 1939 по 1946 год, первый русский на этом посту с момента её создания, руководитель агентурной операции «Энормоз» (атомный шпионаж) генерал-лейтенант Павел Михайлович Фитин был уволен из органов «по служебному несоответствию» – без пенсии, так как не имел необходимой выслуги лет… В последние годы жизни он работал директором фотокомбината Союза советских обществ дружбы и культурных связей с зарубежными странами.

Главный контрразведчик страны в 1939–1946 и 1953–1956 годах, начальник 2‑го Управления (контрразведка) НКВД – НКГБ – МГБ СССР, заместитель министра госбезопасности СССР (1946–1947), начальник внешней разведки (1946–1952) генерал-лейтенант Пётр Васильевич Федотов был уволен в запас «по служебному несоответствию» и 23 мая 1959 года постановлением Совета Министров СССР был лишён звания генерал-лейтенанта, исключён из партии «за нарушения соцзаконности в сталинский период» и вскоре умер. Когда 30 июня 1953 года пришли за бывшим начальником 3‑го (транспортного) Управления НКВД – НКГБ – МГБ СССР с 1939 по 1947 год генерал-лейтенантом Соломоном Рафаиловичем Мильштейном, то он, уже в ранге заместителя министра внутренних дел Украинской ССР, оказал вооруженное сопротивление: стал стрелять через дверь, убив и ранив нескольких оперативников, но и сам погиб в завязавшейся перестрелке. А вот заместитель наркома (министра) внутренних дел СССР по войскам, командовавший в годы войны различными армиями, фронтами и группами войск, Герой Советского Союза, генерал армии Иван Иванович Масленников не стал дожидаться, пока за ним придут, и 16 апреля 1954 года застрелился сам.

Выше уже говорилось, как поступил маршал Конев с бывшим уполномоченным НКВД СССР по 1‑му Украинскому фронту генерал-лейтенантом Мешиком. Точно так же обошёлся и маршал Жуков с бывшим начальником УКР «Смерш» 1‑го Белорусского фронта генерал-лейтенантом Александром Анатольевичем Вадисом. 23 ноября 1954 постановлением Совета Министров СССР № 2349—1118сс Вадис был лишён воинского звания генерала «как дискредитировавший себя за время работы в органах… и недостойный в связи с этим высокого звания генерала», вслед за этим лишён пенсии, а в 1955 году выселен из квартиры. Когда постановлением Совета Министров СССР № 240 от 27 февраля 1958 года Жуков тоже был отправлен в отставку, Вадису предлагали написать Хрущёву покаянное письмо о реабилитации – но Александр Анатольевич этого делать не стал. До самой своей смерти в 1968 году он жил в съёмной комнате коммуналки и работал сторожем…

28 августа 1953 года по состоянию здоровья был уволен из органов генерал-лейтенант Николай Николаевич Селивановский, начальник Особого отдела НКВД Юго-Западного, Сталинградского и Южного фронтов, заместитель начальника ГУКР «Смерш» в 1943–1946 годах, заместитель министра госбезопасности СССР в 1946–1951 годах. Однако в ноябре 1953 года формулировку увольнения изменили. Теперь она звучала так: «по данным, дискредитирующим звание лица начальствующего состава». Селивановский, как и многие другие чекисты, был вычеркнут из советской истории и умер в полном одиночестве – а ведь во многом благодаря ему была завоёвана победа в Сталинградской битве.

Но наибольший урон понесла диверсионная разведка – она была уничтожена практически полностью. Её создатель полковник Яков Серебрянский был арестован 8 октября 1953 года и 30 марта 1956 года умер в Бутырской тюрьме на допросе у следователя Военной прокуратуры генерал-майора юридической службы П.К. Цареградского.

По сфабрикованному «делу Берии» были арестованы и осуждены руководители советской зафронтовой разведки, лучшие нелегалы-диверсанты в истории XX века генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов и генерал-майор Наум Исаакович Эйтингон, успехи которых во многом предопределили Победу в Великой Отечественной войне и в схватке с ОУН – УПА. Судоплатов получил 15 лет, а Эйтингон 12 лет тюремного заключения. Отсидев свой срок от звонка до звонка каждый, они вышли на свободу больными измученными стариками. Одновременно с ними были арестованы, лишены воинских званий, исключены из партии или просто уволены из органов почти все их сотрудники, занимавшиеся противодействием планам США и НАТО по развёртыванию вокруг Советского Союза бесчисленного множества военных баз.

Смысл предпринятой Хрущёвым атаки на госбезопасность стал понятен, когда в 1954 году в нарушение Конституции СССР было принято решение о передаче Крыма и Севастополя в состав Украины. Инициатором этих мер, как в 2014 году отметил в своей крымской речи Владимир Владимирович Путин, «был лично Хрущёв», которым двигало «стремление заручиться поддержкой украинской номенклатуры или загладить свою вину за организацию массовых репрессий на Украине в 1930‑е годы». Через десять лет, 2 сентября 2024 года, Владимир Владимирович Путин подтвердил свои слова, указав в интервью монгольской газете «Оноодор», что советский лидер Никита Хрущёв фактически подарил Крымский полуостров Украине. Кстати, можно было бы добавить, что нынешней Украине полуостров Крым, Севастополь, Харьков и Донбасс подарил первый президент России Борис Ельцин.

Однако это было только началом хрущёвской «оттепели», обернувшейся для страны «слякотью» и холодным «дождём». 4 мая 1954 года Президиум ЦК КПСС принял Постановление «О пересмотре дел на лиц, осужденных за контрреволюционные преступления, содержащихся в лагерях, колониях и тюрьмах МВД СССР и находящихся в ссылке на поселении». В развитие этой весьма сомнительной инициативы, во многом с подачи председателя КГБ при СМ СССР генерала армии Серова, 17 сентября 1955 года вышел указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.». В нём были такие пассажи:

…3. Освободить из мест заключения независимо от срока наказания лиц, осужденных за службу в немецкой армии, полиции и специальных немецких формированиях …

5. Прекратить производством все следственные дела и дела, не рассмотренные судами, о преступлениях, совершенных в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., предусмотренных статьями 58—1, 58—3, 58—4, 58—6, 58–10, 58–12 Уголовного кодекса РСФСР…

6. Снять судимость и поражение в правах с граждан, освобожденных от наказания на основании настоящего указа…

7. …Освободить от ответственности и тех, ныне находящихся за границей советских граждан, которые занимали во время войны руководящие должности в созданных оккупантами органах полиции, жандармерии и пропаганды, в том числе и вовлеченных в антисоветские организации в послевоенный период, если они искупили свою вину последующей патриотической деятельностью в пользу Родины или явились с повинной.

На основании данного указа на территорию Украины вернулось более 200 тыс. активных участников ОУН – УПА, т. е. украинских националистов, которые осели уже не только на Западной Украине, но и в Харьковской, Донецкой, Днепропетровской, Херсонской и других областях.

Здесь стоит подчеркнуть, что бандеровцев, власовцев, лесных братьев и прочих «нациков» не просто освобождали – с них снимали судимость и поражение в правах, т. е. гитлеровских пособников ставили в один ряд с ветеранами, воевавшими против нацистов на фронтах Великой Отечественной войны. Более того, как легко видеть на основании всего изложенного выше, для Хрущёва данные категории лиц как бы поменялись местами: чужие стали своими, а свои – чужими.

В начале 1956 года начали возвращаться депортированные пособники нацистов и члены их семей. Этим помогали с работой и жильём, возвращали или возмещали конфискованное имущество. К 1972 году на Львовщине насчитывалось уже 50 тыс. бывших участников ОУН – УПА, многих из которых активно продвигали в органы власти, партию и комсомол. С годами в обкомах и райкомах Львовской области доля некогда осужденных бандеровцев превышала 30 %, а в Волынской, Ивано-Франковской и Тернопольской областях их было от 35 до 50 %.

На фоне вскармливания бандеровских недобитков шло планомерное разрушение советской системы госбезопасности. КГБ был заново создан уже не в качестве центрального органа государственного управления, каковыми являлись все его предшественники от ОГПУ и НКВД до МГБ и МВД включительно, а всего лишь в статусе ведомства при правительстве СССР. Как утверждает известный историк спецслужб, профессор Алексей Иванович Пожаров, причиной понижения статуса КГБ в иерархии органов государственного управления было стремление партийной и советской верхушки страны лишить органы госбезопасности самостоятельности, целиком подчинив их деятельность партийному аппарату.

Первым председателем КГБ при СМ СССР был назначен генерал-полковник Иван Серов. Профессиональным чекистом он не был и возглавил «оперативно-чекистские управления и отделы», выделенные из МВД, исключительно по протекции Хрущёва и Жукова.

Иван Александрович Серов родился 25 августа 1905 года в деревне Афимское Кадниковского уезда Вологодской губернии в семье крестьян. Свою военную карьеру он начал в 1925 году и после окончания Ленинградской пехотной школы (ныне не существующее Ленинградское высшее общевойсковое командное дважды Краснознамённое училище имени С.М. Кирова) с 1928 по 1935 год служил в артиллерии. В январе 1935 года Серов был направлен на учёбу в Военно-инженерную академию имени В.В. Куйбышева, но в мае 1936 года переведён на Специальный факультет Военной академии РККА имени М.В. Фрунзе (до 1937 года – Восточный факультет), на котором готовили военных дипломатов и разведчиков для Разведывательного управления РККА (будущее ГРУ). Однако после его окончания в январе 1939 года Серов был направлен для дальнейшего прохождения службы не в ГРУ, а в НКВД, и уже 18 февраля 1939 года становится начальником Главного управления рабоче-крестьянской милиции (ГУ РКМ) НКВД СССР. Иначе говоря, пришёл в милицию на оперативную работу, но вместо этого сразу стал главным милиционером.

Уже через пять месяцев, 29 июля 1939 года, Серова из милиции переводят в госбезопасность – тоже руководителем. Ни дня не проработав чекистом, он становится заместителем начальника Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР – 1‑го заместителя наркома внутренних дел СССР комиссара госбезопасности 3‑го ранга Всеволода Николаевича Меркулова. Одновременно Серов исполняет обязанности начальника 2‑го (секретно-политического) отдела ГУГБ НКВД СССР.

Но на этом головокружительный взлёт вчерашнего артиллериста не закончился. 2 сентября того же 1939 года он становится наркомом внутренних дел Украинской ССР с присвоением ему звания комиссара государственной безопасности 3‑го ранга. Это означает, что, впервые перешагнув порог Лубянки в январе 1939 года в звании армейского майора, через полгода он становится генерал-лейтенантом, а в следующем 1940 году – членом Политбюро ЦК КП(б) Украины. На этой должности он близко сходится с первым секретарём ЦК КП(б) Украины Никитой Хрущёвым. Оба они оказываются густо замешаны в кровавых репрессиях против партийного и советского актива, и особенно интеллигенции после присоединения Западной Украины, начавшегося 17 сентября 1939 года. Согласно данным Архива Президента РФ, за 1938–1940 годы, в бытность Хрущёва первым секретарём, на Украине было арестовано 167 565 человек. К этому времени относится и сближение Серова с Жуковым, назначенным 7 июня 1940 года командующим войсками Киевского особого военного округа.

Дружба с Жуковым укрепилась в годы войны, когда Серов, заместитель наркома внутренних дел СССР, с 11 января 1945 года был Уполномоченным НКВД СССР по 1‑му Белорусскому фронту, а со 2 мая – заместителем командующего 1‑м Белорусским фронтом маршала Жукова по делам гражданской администрации. 4 июля 1945 года 1‑й Белорусский фронт был переименован в Группу советских оккупационных войск в Германии (ГСОВГ), главнокомандующим которой остаётся возглавлявший войска фронта маршал Жуков. Уполномоченным НКВД – МВД СССР по ГСОВГ по-прежнему является генерал-полковник Серов. Одновременно Жуков с Серовым с 6 июня 1945 года возглавили Советскую военную администрацию в Германии (СВАГ).

В марте 1946 года маршал Жуков был назначен главнокомандующим Сухопутными войсками – заместителем министра Вооружённых Сил СССР, а в июне был обвинён в незаконном присвоении трофеев и раздувании своих заслуг в деле разгрома Гитлера с личной формулировкой Сталина: «Присваивал себе разработку операций, к которым не имел никакого отношения». 9 июня 1946 года Жуков был снят с должности главкома Сухопутных войск – замминистра Вооружённых Сил СССР и назначен командующим войсками Одесского округа.

20 января 1948 года Политбюро приняло постановление «О т. Жукове Г.К., Маршале Советского Союза», в котором говорилось: «Тов. Жуков в бытность главнокомом группы советских оккупационных войск в Германии допустил поступки, позорящие высокое звание члена ВКП(б) и честь командира Советской Армии. Будучи обеспечен со стороны государства всем необходимым, тов. Жуков злоупотреблял своим служебным положением, встал на путь мародёрства, занявшись присвоением и вывозом из Германии для личных нужд большого количества различных ценностей. В этих целях т. Жуков, давши волю безудержной тяге к стяжательству, использовал своих подчинённых, которые, угодничая перед ним, шли на явные преступления… Будучи вызван в комиссию для дачи объяснений, т. Жуков вёл себя неподобающим для члена партии и командира Советской Армии образом, в объяснениях был неискренним и пытался всячески скрыть и замазать факты своего антипартийного поведения. Указанные выше поступки и поведение Жукова на комиссии характеризуют его как человека, опустившегося в политическом и моральном отношении».

Ссылка Жукова в Одессу не осталась незамеченной для Хрущёва, который с 6 февраля 1944 по 15 марта 1946 года был председателем Совета Народных Комиссаров Украинской ССР, а с 15 марта 1946 по 12 декабря 1947 года – Совета Министров Украинской ССР. 26 декабря 1947 года он был вновь избран первым секретарём ЦК КП(б) Украины. При этом Хрущёв жаждал власти Сталина, а Жуков жаждал мести Сталину – налицо полное совпадение интересов. В качестве одного из главных исполнителей своих планов заговорщики выбрали знакомого им ещё по довоенной Украине Серова, который с 24 февраля 1947 года являлся уже 1‑м заместителем министра внутренних дел СССР. Согласно воспоминаниям Жукова, в ходе государственного переворота 26 июня 1953 года Серову было поручено арестовать личную охрану Берии.

В благодарность за это Серов получил из рук Хрущёва звание генерала армии и пост вновь созданного Комитета государственной безопасности (КГБ) при СМ СССР. Маршал Жуков был назначен министром обороны СССР.

Но, как это и водится в среде заговорщиков, получивший всё что хотел Хрущёв поспешил избавиться от нежелательных свидетелей. Постановлением Президиума ЦК КПСС от 26 октября 1957 года Жуков был освобождён от должности министра обороны СССР и 27 февраля 1958 года уволен из вооружённых сил. Вскоре после этого, 8 декабря 1958 года, Серов был снят с должности председателя КГБ при СМ СССР и 10 декабря 1958 года назначен начальником ГРУ Генштаба. 2 февраля 1963 года он был снят и с этой должности в связи с делом полковника ГРУ Пеньковского, оказавшегося предателем. 12 марта того же года Серов был лишён звания Героя Советского Союза, которое он получил 29 мая 1945 года по ходатайству маршала Жукова, и разжалован в генерал-майоры. В апреле 1965 года, уже после падения Хрущёва, Серов был исключён из партии за «нарушения социалистической законности и использование служебного положения в личных целях» и, как и Жуков, уволен в отставку.

В 2012 году при сносе стены в гараже на даче Серова в Красногорском районе Подмосковья его внучкой Верой Владимировной Серовой, по её утверждениям, были обнаружены два замурованных чемодана с машинописными рукописями исчезнувших мемуаров деда, выдержки из которых в начале 2000‑х годов цитировал его зять, писатель детективно-милицейского жанра Эдуард Хруцкий. В 2016 году эти материалы были изданы Российским военно-историческим обществом как дневники Серова под названием «Записки из чемодана». Однако самих оригиналов этих рукописей, если они вообще существуют и не являются фальшивкой, призванной реабилитировать автора как историческую фигуру в глазах общественности, судя по всему, никто не видел – более того, их местонахождение хранится в тайне. Редактирование отсканированного и систематизированного неясно кем текста осуществил журналист и депутат Госдумы Александр Хинштейн. Он же снабдил их собственными комментариями.

На наш взгляд, в пользу явной мистификации говорит сам выбор названия книги. Судите сами. В 1966 году Советский Союз посетил Шарль де Голль, в связи с чем на следующий год на советские экраны вышел французский художественный фильм «Фантомас», который является первой частью трилогии о приключениях международного террориста Фантомаса и его преследователей – полицейского комиссара Жюва (Луи де Фюнес) и журналиста Фандора (в роли и Фандора, и Фантомаса снялся легендарный Жан Маре). По французским данным, первый фильм посмотрели 60 миллионов советских зрителей, среди них и автор этих строк.

В сентябре 1967 года председатель КГБ Украины Виталий Федотович Никитченко докладывал первому секретарю ЦК Компартии Украины Петру Ефимовичу Шелесту оперативную информацию о волне записок, листовок и надписей на стенах с угрозами, в том числе и по телефону, типа «Фантомас скоро придёт к вам!» Одной из наиболее известных фраз стала: «Мне нужен труп, я выбрал вас! До скорой встречи. Фантомас». Причём писали все поголовно. Я очень хорошо помню, как мы на уроках – я тогда учился в Тюмени в 3‑м классе – вырезали из ластика печать в виде буквы «F», чтобы поставить её на парте и на записках, которые мы потом подбрасывали учителям в стол и в почтовые ящики.

Не все анонимки были столь безобидны – особенно в западных областях Украины. Некоторые из них содержали антисоветские лозунги, призывы к свержению советской власти. Иногда в них фигурировала нацистская символика, упоминался «фюрер» (нем. Führer), прославлялся украинский национализм. В итоге министр внутренних дел СССР Щёлоков потребовал, чтобы начиная с 23 апреля 1970 года и «до особого распоряжения» вся трилогия о Фантомасе была снята с проката.

Когда фильмы о Фантомасе оказались под запретом, повсеместно стали распространяться слухи о том, что есть 4‑я серия, продолжение трилогии под названием «Фантомас снимает маску». Несколько моих друзей по секрету рассказывали, что, мол, их знакомые видели эту серию то ли «на югах», то ли «за бугром». Ходили слухи и про 5‑ю серию «Фантомас против советской милиции». Но, мол, её запретили к показу в СССР. Кроме того, говорили о том, что – Внимание! – была нулевая серия, вышедшая ещё до первого фильма о Фантомасе. И называлась она … «Труп в зелёном чемодане»!

Дело в том, что в первом фильме кто-то из героев упоминает о муже леди Бельтам, вдовы лорда Эдварда Бельтама и возлюбленной Фантомаса, и комиссар Жюв восклицает: «…труп в зеленом чемодане?!» Эта фраза стала поистине крылатой и знакома любому «шестидесятнику». Она сразу пришла мне в голову, как только я узнал о выходе дневников некогда всесильного генерала Серова под названием «Записки из чемодана». Это название звучит настолько пародийно, что ни один серьёзный исследователь, знакомый с советской эпохой, никогда бы не дал такого названия претендующей на подлинность серьёзной публикации.

25 декабря 1958 года Постановлением Верховного Совета СССР новым председателем КГБ при СМ СССР был назначен Александр Николаевич Шелепин, получивший прозвище «Железный Шурик» – также прямой ставленник Хрущёва.

Он родился в Воронеже 18 августа 1918 года, был секретарём комитета комсомола школы, в 1936 году поступил на исторический факультет Московского института философии, литературы и истории (ИФЛИ) им. Н.Г. Чернышевского, который окончил в 1941 году по кафедре основ марксизма-ленинизма. В 1937 году Шелепин был избран секретарём комитета комсомола института, с 1940 года работал в Московском горкоме ВЛКСМ и занял должность секретаря горкома.

В мае 1943 года Шелепин становится секретарём, в 1949 году – вторым секретарём, а в 1952 году – первым секретарём ЦК ВЛКСМ, которым оставался до 18 апреля 1958 года. В том же месяце он был назначен заведующим Отделом партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам, а 25 декабря 1958 года – председателем КГБ при СМ СССР. При этом в духе замыслов Хрущёва об отмене персональных званий в системе госбезопасности и внутренних дел («распогоним» и «разлампасим», – говорил он) председателю КГБ при СМ СССР Шелепину Александру Николаевичу, так же, как и министру внутренних дел СССР Дудорову Николаю Павловичу, никаких воинских званий присвоено не было.

Возглавив КГБ при СМ СССР, «Железный Шурик», выполняя указания Хрущёва, который патологически ненавидел чекистов, продолжил масштабные структурные реорганизации и кардинальные сокращения численности сотрудников госбезопасности, начатые при Серове. К концу 1950‑х годов численность личного состава КГБ была сокращена более чем на 50 % по сравнению с 1954 годом. Было упразднено более 3,5 тыс. городских и районных аппаратов, объединены некоторые оперативные и следственные подразделения, ликвидированы и объединены в единые следственные аппараты следственные отделы и отделения в оперативных подразделениях. Была значительно упрощена структура особых отделов и органов КГБ на транспорте. В 1955 году было дополнительно сокращено более 7,5 тыс. сотрудников, в то время как около 8 тыс. офицеров КГБ были переведены на положение гражданских служащих, что существенно сказалось на их зарплате.

На основании Постановления Президиума ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 134—46 от 5 февраля 1960 года «О внесении изменений в структуру КГБ при СМ СССР и его органов на местах и сокращении их штатной численности» (объявлено 11 февраля приказом КГБ № 0026) в Центральном аппарате КГБ при СМ СССР произошли следующие изменения:

упразднены 4‑е (секретно-политическое), 5‑е (контрразведывательная работа в промышленности) и 6‑е (контрразведывательная работа на транспорте) управления, а их функции и кадры переданы в состав Второго главного управления; как свидетельствует первый заместитель председателя КГБ СССР генерал армии Филипп Денисович Бобков, в то время начальник 1‑го отдела (антисоветское подполье) 4‑го (секретно-политического) Управления КГБ при СМ СССР: «С конца 1959 года структура Комитета была выстроена таким образом, что от внутренних проблем КГБ был отстранён – при Хрущёве были ликвидированы все структуры, которые занимались их изучением»;

3‑е Главное управление (военная контрразведка) было преобразовано в 3‑е Управление;

Следственное управление было реорганизовано в Следственный отдел;

отдел учебных заведений Управления кадров был упразднен.

В результате структура Центрального аппарата КГБ при Совете Министров СССР приобрела следующий вид:

➢ 1‑е Главное управление (внешняя разведка),

➢ 2‑е Главное управление (контрразведка),

➢ 3‑е Управление (военная контрразведка),

➢ 7‑е Управление (наружное наблюдение и охрана дипкорпуса),

➢ 8‑е Главное управление (шифровально-дешифровальное),

➢ 9‑е Управление (охрана руководителей партии и правительства),

➢ ОТУ (оперативно-техническое управление),

➢ Управление кадров,

➢ Следственный отдел,

➢ УАО (учётно-архивный отдел),

➢ ГУПВ (Главное управление пограничных войск),

➢ ХОЗУ (хозяйственное управление),

➢ ОПС (отдел правительственной связи),

➢ ФПО (финансово-плановый отдел),

➢ Моботдел,

➢ Секретариат КГБ при СМ СССР,

➢ Группа при председателе КГБ при СМ СССР по изучению и обобщению опыта работы органов госбезопасности и данных о противнике (создана 23 июня 1959 года вместо упраздненной Инспекции при председателе КГБ при СМ СССР).

9 января 1959 года Президиум ЦК КПСС утвердил «Положение о Комитете государственной безопасности при Совете Министров СССР и его органах на местах», которому был присвоен гриф «Строго секретно». Согласно этому положению, КГБ провозглашался политическим органом, работающим под полным контролем ЦК КПСС. В частности, в Положении говорилось:

1. Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР и его органы на местах являются политическими органами, осуществляющими мероприятия Центрального Комитета партии и Правительства по защите Социалистического государства от посягательств со стороны внешних и внутренних врагов, а также по охране государственной границы СССР.

…3. Комитет государственной безопасности работает под непосредственным руководством и контролем Центрального Комитета КПСС. Комитет госбезопасности при СМ СССР несет ответственность за обеспечение государственной безопасности в стране и систематически отчитывается о всей проводимой им работе перед ЦК КПСС и Советом Министров СССР.

Задачи и обязанности Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР и его органов на местах:

…7. На Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР и его местные органы возлагаются:

а) разведывательная работа в капиталистических странах;

б) борьба со шпионской, диверсионной, террористической и иной подрывной деятельностью иностранных разведывательных органов, зарубежных антисоветских центров и с их агентурой внутри страны;

в) борьба с вражеской деятельностью антисоветских и националистических элементов внутри СССР;

г) контрразведывательная работа в Советской Армии, ВМФ, ГВФ, в пограничных войсках и войсках МВД с целью предупреждения проникновения в их ряды агентуры иностранных разведок и иных вражеских элементов;

д) контрразведывательная работа на специальных объектах, особо важных объектах промышленности и на транспорте;

е) охрана государственных границ Союза ССР;

ж) охрана руководителей Партии и Правительства;

з) организация и обеспечение Правительственной связи;

и) организация радиоконтрразведывательной работы и учет необходимых данных действующих на территории страны ведомственных радиостанций;

к) разработка мобилизационных планов по развертыванию органов госбезопасности и войсковых частей Комитета и выполнение других поручений ЦК КПСС и Правительства Союза ССР.

Права органов государственной безопасности:

…9. Комитету государственной безопасности и его органам на местах для выполнения возложенных на них задач предоставляется право:

а) вести агентурно-оперативную работу в целях выявления и пресечения враждебной деятельности, направленной против Советского Союза, для чего иметь необходимую агентуру, создавать конспиративные и явочные квартиры для работы с агентурой;

б) производить в установленном законом порядке обыски, задержания и аресты лиц, изобличенных или подозреваемых в преступной деятельности;

в) вести следствие по делам о государственных преступлениях с последующей передачей дел по подсудности;

г) проводить специальные мероприятия, направленные на выявление и пресечение преступной деятельности агентуры иностранных разведок и антисоветских элементов;

д) в случаях необходимости по согласованию с начальниками милиции привлекать работников милиции для обеспечения выполнения заданий органов государственной безопасности;

е) вести оперативный учет государственных преступников и лиц, разрабатываемых по подозрению в принадлежности к агентуре иностранных разведок, участии в антисоветских организациях и иной враждебной деятельности;

ж) производить проверку состояния шифровальной службы и секретного делопроизводства в министерствах и ведомствах, а также в подчиненных им предприятиях и учреждениях;

з) производить специальную проверку лиц, имеющих по службе отношение к сохранению государственной и военной тайны, а также выезжающих за границу и въезжающих из-за границы в СССР.

Загоняя чекистов в жёсткие партийные рамки, Хрущёв стремился поставить их в полную зависимость от партийных чиновников. Как пишет Леонид Млечин: «Никита Сергеевич требовал не только от центрального аппарата, но и от местных органов КГБ докладывать о своей работе партийным комитетам. Обкомы и крайкомы получили право заслушивать своих чекистов, они могли попросить ЦК убрать не понравившегося им руководителя управления КГБ. Хрущёв запретил проводить оперативные мероприятия в отношении партийных работников, то есть вести за ними наружное наблюдение, прослушивать их телефонные разговоры. Членов партии к негласному сотрудничеству можно было привлекать только в особых случаях».

Как отмечает историк спецслужб Олег Максимович Хлобустов, поскольку органам госбезопасности было запрещено собирать компрометирующие материалы на представителей партийной, советской и профсоюзной номенклатуры, это вывело из-под контроля правоохранительных органов лиц, обладавших распорядительными, контролирующими и хозяйственными полномочиями, и положило начало зарождению в их среде организованной преступности.

Произошло то, на что прямо указывал Мао Цзэдун в 1964 году: «К власти в СССР после 1953 года пришли националисты и карьеристы, взяточники, покрываемые из Кремля. Когда придёт время, они сбросят маски, выбросят партбилеты и будут в открытую править своими уездами как феодалы и крепостники».

Отстраняясь от внутренних проблем, Шелепин, согласно его собственным заявлениям, стремился переориентировать КГБ на международные дела. Главным его достижением в этом направлении многие считают ликвидацию главаря украинских националистов Степана Бандеры, и что будто бы сам Шелепин лично вручил в Москве орден Красного Знамени ликвидатору Богдану Сташинскому. Есть, однако, веские основания сомневаться в правдивости этой широко растиражированной версии.

15 октября 1959 года Степан Бандера был обнаружен лежащим с разбитой головой на полу в подъезде дома № 7 по Крайтмайрштрассе (нем. Kreittmayrstraße) в Мюнхене, где он проживал вместе с семьёй под именем Штефана Попеля. По пути в больницу главарь ОУН(б) скончался, не приходя в сознание. Первичный диагноз – трещина в основании черепа, полученная в результате падения. Поскольку врачи пришли к выводу, что падение произошло в результате сердечного приступа, то дело было закрыто.

Прошло почти два года. И вот в ночь с 12 на 13 августа 1961 года, буквально за несколько часов до возведения Берлинской стены, в Западный Берлин из Восточного на городской электричке вместе с женой, оказавшейся восточной немкой, приехал 30‑летний мужчина, который заявил в полицейском участке, что он – сотрудник КГБ Богдан Сташинский. Опешившие немцы уже на следующий день передали его представителям ЦРУ, которым перебежчик поведал душераздирающую историю о том, что он – убийца Бандеры. Да ещё и Ребета. По его словам, орудием убийства ему послужил изготовленный в «секретной лаборатории Берии» пистолет КГБ, стреляющий стеклянными ампулами при помощи «порохового заряда». Несмотря на абсурдность подобной идеи, уголовное дело на этот раз было возбуждено, и за его расследование взялась уголовная полиция Мюнхена.

Из материалов дела следует, что причина смерти Бандеры была точно установлена – «отравление цианидом», поскольку в желудке Бандеры были найдены «явные следы синильной кислоты». Однако каким же образом удалось исследовать желудок Бандеры через три года после его смерти? Как ампула-пуля из адского пистолета-трубки попала Бандере в рот? Пистолет, кстати сказать, так и не был найден – его «реконструировали».

Если же предположить, что спусковой крючок пистолета приводил в действие механизм, разбивающий ампулу с ядом, пары которого попадали в дыхательную систему жертвы (и киллера), вызывая остановку сердца, то вот тут-то и возникает больше всего вопросов. Дело в том, что пары синильной кислоты не слишком эффективны в качестве яда. С целью убийства человека обычно применяются соли синильной кислоты (цианистый калий) – но они всасываются через желудок. А вот при вдыхании паров синильной кислоты стопроцентного летального исхода может и не быть – всё зависит от концентрации цианистого водорода в воздухе и массы других привходящих обстоятельств. Причём всё это в равной степени относится и к киллеру. Здесь тоже всё не так просто, как изобразил укроамериканец Сергей Плохий в своей книге «Человек, стрелявший ядом» («The Man With the Poison Gun», 2020): якобы убийца, двинувшись Бандере навстречу, выстрелил ему в лицо «из обоих стволов», после чего вышел из подъезда и вдохнул пропитанный противоядием платок. На самом деле молниеносная форма поражения синильной кислотой, которой в равной степени подвергаются и жертва, и киллер, сразу вызывает потерю сознания, несколько минут длятся судороги и останавливается дыхание. В этой ситуации применить антидот может только врач, тем более что в реалиях 1959 года требовалось внутривенное вливание и наложение жгутов. Вывод может быть только один: ни одна серьёзная спецслужба не воспользовалась бы для проведения тайной спецоперации столь ненадёжным орудием убийства.

Тем не менее 8 октября 1962 года в Федеральном верховном суде Германии в Карлсруэ открылся шумный судебный процесс. Освещавшие его мировые СМИ обвиняли руководство КГБ и Советского государства в убийстве политических оппонентов. Западная Германия выдала ордер на арест Шелепина, и он стал невыездным. Однако сам Сташинский, по рассказам очевидцев, на суде вёл себя довольно спокойно, как будто зная заранее, что приговор будет не слишком суровым. В итоге Сташинский был признан убийцей Льва Ребета и Степана Бандеры (нем. Mord, статья 211 Уголовного кодекса ФРГ), получив при этом весьма мягкое наказание – 8 лет лишения свободы. Между тем единственным подтверждением того, что именно Сташинский убил Ребета и Бандеру, оставались его собственные показания. К сожалению, на юридическом языке слова того или иного человека – это всего лишь заявление, но отнюдь не доказательство. Поэтому остаётся лишь признать, что в правовом отношении данная версия абсолютно несостоятельна.

27 марта 1969 года на стол председателя КГБ Украины Виталия Федотовича Никитченко легло информационное сообщение № 205/н, в котором приводился перевод статьи, опубликованной в западногерманском журнале «Stern» (№ 8 от 23 февраля 1969 г.): «Охранявшийся так же тщательно, как государственная тайна, Богдан Сташинский освобожден из баварской тюрьмы. Его встретили агенты американской секретной службы и военным самолетом сразу отправили в Америку. <…> Исполнитель двух убийств должен был до октября 1969 года содержаться в заключении, однако 31 декабря 1966 года человек, которому до этого федеральный президент Любке ответил отказом на прошение о помиловании, бесшумно исчез с западногерманского горизонта. Федеральный судья заменил ему оставшийся срок наказания “условным”. В США он был принят взявшими его на поруки лицами, которые расценивают Сташинского как спецагента № 1 американской секретной службы ЦРУ…»

Почётный сотрудник госбезопасности, генерал-полковник Виталий Федотович Никитченко занимает в истории КГБ одно из центральных мест, а в истории КГБ Украины, которым он руководил с 6 апреля 1954 по 16 июля 1970 года – первое. Именно на этот период приходится завершающий этап противостояния между ОУН – УПА, с одной стороны, и КГБ – с другой. Поэтому лучше генерала Никитченко, в руках которого сходились все нити тайной войны с укронацистами, о тех событиях не знает никто. Положимся на мнение выдающегося чекиста, тем более что автор этих строк был лично знаком с ним, и многие подлинные обстоятельства и мотивы ликвидации Бандеры знает с его слов.

Виталий Федотович Никитченко родился 17 марта 1908 года в славном городе Севастополе в семье ветеринарного врача, окончил семилетку, затем Мелитопольскую профессиональную школу. Свой трудовой путь он начал в 1926 году кочегаром зерносушилки в Мелитополе. В 1928 году Никитченко поступил в Харьковский техникум механической специальности Наркомата путей сообщения (НКПС), реорганизованный в следующем году в Харьковский объединённый техникум НКПС. Таким образом, он шёл по жизни рука об руку с Павлом Анатольевичем Судоплатовым, своим ровесником, уроженцем Мелитополя, который с 1925 года был сотрудником Мелитопольского окружного отдела, а с августа 1928 года – уполномоченным секретно-политического отдела Харьковского окружного отдела ГПУ Украинской ССР.

12 июня 1930 года на базе Харьковского объединённого техникума НКПС был организован железнодорожный ВУЗ широкого профиля – Харьковский эксплуатационно-тяговый институт инженеров железнодорожного транспорта (с 1933 года – ХИИТ). Окончив новый институт в 1931 году по специальности инженер-механик, Никитченко с июля по октябрь 1931 года работал инженером в Управлении Южной железной дороги в Харькове, в октябре 1931 – сентябре 1933 года учился в аспирантуре ХИИТ, с сентября 1933 года работал инженером Харьковского паровозного депо имени Ф.Э. Дзержинского. В июле 1934 года он восстанавливается в аспирантуре, в 1938 году становится сначала ассистентом, затем доцентом ХИИТ. В 1941 году Никитченко защитил диссертацию на соискание учёной степени кандидата технических наук.

С июля 1944 года Никитченко находился на партийной работе: сначала он становится заместителем секретаря Харьковского обкома КП(б) Украины по транспорту, с декабря 1948 года – заведующим транспортным отделом ЦК КП(б) Украины, а с июня 1953 года по апрель 1954 года – заведующим отделом административных и торгово-финансовых органов ЦК КП Украины, получив звание полковника. (Отдел административных органов осуществлял руководство и контроль за деятельностью военных ведомств, органов МГБ – КГБ, МВД, госконтроля, юстиции, здравоохранения и социального обеспечения, руководство военными политорганами и партийными организациями поднадзорных ведомств, курирование и утверждение кадровых перемещений, входивших в учётно-контрольную номенклатуру ЦК.)

6 апреля 1954 года Виталий Федотович Никитченко был назначен председателем КГБ при СМ Украинской ССР. И сразу же оглушительный успех – 24 мая 1954 года в результате филигранно проведённой чекистской операции «Западня» был арестован Главный командир УПА генерал-хорунжий Василь Кук, который в материалах розыска проходил под кличкой «Барсук».

В архивном документе 1954 года под названием «Справка о проведённых мероприятиях чекистскими органами Украины по розыску и захвату КУКА Василия», имеющем гриф «совершенно секретно», говорится, что «КУК Василий Степанович, 1913 года рождения, уроженец местечка Красне, Львовской области, с незаконченным высшим юридическим образованием, в подполье известен под кличками “ЛЕМИШ”, “ЮРКО”, “МЕДВЕДЬ”, в период учебы в Золочевской гимназии в 1929 году вступил в организацию украинских националистов и с тех пор всё время занимался националистической деятельностью». Таким образом, Кук был членом ОУН с момента её создания в 1929 году. В последующие годы учёбы в Люблинском католическом университете (1932–1933) он близко познакомился и стал соратником Степана Бандеры и Ярослава Стецко.

В 1934–1939 годах Кук руководил связью оуновцев Галиции и Волыни, в 1938 году написал и издал в основанной им подпольной типографии «катехизис конспиратора» – книгу об основах подпольной работы под названием «Пахотные свёклы». После включения Западной Украины в состав УССР Кук бежал в Краков, откуда вместе с Бандерой, Шухевичем, Лебедем, Стецко, Ленкавским и другими националистами возглавил подрывную деятельность ОУН(б) против СССР. Он принимал участие в работе Военного штаба ОУН(б), прошёл командирскую («старшинскую») подготовку в Кракове и сам преподавал основы партизанской борьбы на военных курсах для членов ОУН(б), созданных немецкими спецслужбами.

Кук ввёл сложную систему условных знаков и проверок, добавив к немецкой школе разведки собственные приёмы. Как отмечалось в ориентировке военной контрразведки НКГБ в мае 1941 года, «оуновцы-нелегалы представляют собой хорошо обученные относительно нелегальной техники, закалённые и весьма агрессивные кадры».

После того, как в июле 1941 года Бандера был арестован гестапо и депортирован в Берлин, руководителем ОУН(б) на «Украинских землях» стал Микола Лебедь, основатель и первый шеф Службы Безопасности (СБ) ОУН(б). Отношения с Куком у них не сложились, и Кук был направлен на восток Украины, где возглавил Южный краевой провод ОУН(б) с центром в Днепропетровске, а после ареста и убийства агентами гестапо 25 июля 1942 года идеолога украинского национализма Дмитрия Мирона, автора книги «Идея и дело Украины» – также и Киевский краевой провод ОУН(б).

В Днепропетровске Кук женился на Ульяне Крюченко, которая училась в технологическом институте. Позже на допросах она признавалась: «Даже я, как жена, не знаю ни о его детстве, ни о юности. Конспиратором “Лемиш” был большим. Я, как жена, никогда не знала, какой пост он занимал в организации, не говоря уже о другом».

В апреле 1942 года Кук вошёл в Центральный провод ОУН(б) и Повстанческий штаб, где занимался в основном вопросами разведки. Кук считался специалистом по организации и проведению взрывов и применению ручных гранат. Он был автором брошюры-пособия «Обучение гранатному бою», широко использовавшемуся боевиками УПА.

13 апреля 1943 года Роман Шухевич сместил Миколу Лебедя и занял пост руководителя ОУН(б). Шухевич также снял с поста краевого проводника ОУН(б) на Западно-Украинских землях (ЗУЗ) в Галиции Михила Степаняка, сторонника Лебедя, и назначил вместо него Василя Охримовича (клички «Филипп», «Грузин», «Кузьма»). В конце июня 1943 года Шухевич переподчинил себе все вооружённые отряды украинских националистов и 27 января 1944 года стал Главным командиром (главнокомандующим) УПА. В 1948 году его заместителем и в ОУН, и в УПА был назначен Василь Кук.

Когда 5 марта 1950 года Шухевич, имевший в МГБ розыскную кличку «Волк», был ликвидирован в результате спецоперации, проведённой под руководством генерал-лейтенанта Павла Анатольевича Судоплатова, на экстренном совещании членов Центрального провода ОУН(б) руководителем ОУН(б), председателем генерального секретариата Украинской главной освободительной рады (УГВР) и Главным командиром УПА был утверждён полковник Василь Кук. Позднее ему было присвоено звание генерал-хорунжего. Таким образом, Кук стал одним из девяти генералов за всю историю ОУН – УПА.

«Имея в лице КУКА опасного врага нашего государства и опытного подпольщика, – говорится в цитировавшейся выше Справке КГБ Украины, – с целью его розыска и захвата были приняты в первую очередь меры к тому, чтобы установить места его укрытия, выявить бандгруппы, на которые он базируется и каналы его связи с закордоном».

В 1950 году удалось установить, что Кук использует для своего укрытия районы, расположенные на стыке Львовской, Тернопольской и Станиславской (ныне Ивано-Франковской) областей, и базируется на бандгруппы т. н. Подольского и Рогатинского окружных проводов ОУН(б). При помощи специальных линий связи Кук поддерживал контакты с членами Центрального провода (ЦП) ОУН(б) в Станиславской области и Василем Галасой (кличка «Орлан»), краевым проводником ОУН(б) Северо-Западных Украинских земель (ПЗУЗ), исполняющим обязанности командира УПА-Север на территории Ровенской и Волынской областей.

Находившийся с 1946 года в эмиграции в Западной Германии член заграничного представительства УГВР и начальник разведки заграничных частей ОУН (ЗЧ ОУН) Василь Охримович был выброшен 19 мая 1951 года в Дрогобычской области с заданием по линии ЦРУ и МИ‑6 установить связь с Куком с целью совместных действий по координации оуновского подполья. Охримович встретился с Куком, но 6 октября 1952 года был арестован органами МГБ вблизи села Войнилов Станиславской области и перевезён в Киев.

Реализуя показания Охримовича, возле посёлка Олеско Золочевского района Львовской области и в Збаражском районе Тернопольской области были вскрыты три бункера Кука и ликвидировано семь бандитов из его личной охраны, с которыми Охримович и Кук укрывались зимой и весной 1952 года. Охримович также показал, что в связи с этой и другими потерями для зимовки 1952–1953 годов Кук мог использовать только бандгруппу «Байды», действовавшую в Козовском и Бережанском районах Тернопольской области, и бандгруппу «Дуба» в Пеняцких лесах Олесского района Львовской области.

В декабре 1952 года в Козовском районе оперативно-войсковой группой были убиты бандиты «Зенко» и «Орач», которые, как выяснилось, до дня своей ликвидации укрывались в одном бункере с Куком и «Байдой».

Оставшись с одним «Байдой», Кук вынужден был искать связь с Охримовичем и Галасой. Используя это обстоятельство, от имени Охримовича с Куком была начата агентурная игра, в результате которой удалось установить, что весной 1953 года Кук перешёл в Станиславскую область на базу «Шувара» Рогатинского надрайонного провода ОУН(б). Однако, поскольку Кук игру расшифровал, захватить его не удалось.

Тем временем после смерти Сталина 5 марта 1953 года в руководстве советских органов госбезопасности наметилось желание договориться с бандитами. Министр внутренних дел СССР Берия приказал доставить Охримовича в Москву. Сюда же из сибирской ссылки привезли сестёр Бандеры, из Владимирского централа – президента УГВР Кирилла Осьмака и других. Берия попытался убедить их отказаться от дальнейшей борьбы и сложить оружие. Однако 26 июня 1953 года Берия сам был смещён Хрущёвым, после чего военный трибунал Киевского военного округа приговорил Охримовича к высшей мере наказания. 19 мая 1954 года Охримович был расстрелян. Осьмак умер во Владимирском централе 16 мая 1960 года, куда вместе с ним Хрущёв засадил генералов Судоплатова (которого только чудом не расстреляли) и Эйтингона.

Но и у Кука возможностей для манёвра оставалось всё меньше и меньше. Это означало, что он будет предпринимать попытки по навязыванию связи Галасе. Для захвата Галасы была сформирована спецгруппа МГБ «Закат», которую возглавил спецагент МГБ под псевдонимом «К-62», в недалёком прошлом – начальник курьерской группы ЦП ОУН. Под началом «К-62» был легендирован Кременецкий районный провод «Закат», члены которого вошли в доверие к руководителю пункта связи ЦП «Бурому», и в его сопровождении прибыли к месту базирования Василя Галасы. 11 июля 1953 года Галаса с женой Марией Савчин («Маричкой») и охранником «Чумаком» прибыли в лесной массив около села Ямполь Белогорского района Хмельницкой области, где спящие супруги были обезоружены и связаны. Участник этой спецоперации ветеран КГБ СССР Георгий Захарович Санников писал: «Захват этих врагов советской власти был осуществлён одной из агентурных спецбоёвок с применением спец. препарата “Нептун-47” – сильнодействующего снотворного средства, которое добавляли в еду или напитки».

На допросе Галаса показал, что последнее время связь с Куком он поддерживал через курьерские бандгруппы «Бурого» и «Юрко», действовавшие на стыке Ровенской, Тернопольской и Львовской областей.

«С целью быстрейшего розыска Кука, – говорится в Справке, – было принято решение, используя средства оперативной техники при помощи агента “Любы”, завербованной из близких связей “Байды”, захватить последнего. 23 июня 1953 года после применения “Любой” этих средств бандитам “Байде” и “Дубу” удалось застрелиться и таким образом были ликвидированы последние два особо доверенных бандита КУКА, которые находились при нём».

Хотя Кук понимал, что его пребывание на базе «Шувара» расшифровано чекистами, после смерти «Байды» другого места для зимовки 1953–1954 годов у него не было. Чекисты не знали точное местоположение этой базы, но исходили из того, что Кук постарается навязать связь Галасе с целью как можно быстрее сменить базу. Они ликвидировали бандгруппу «Бурого», поддерживавшую связь между Галасой и курьерами Кука «Юрко» и «Старым», и подставили этим курьерам своих спецагентов с кличками «Карпо» (перевербованный бандит «Чумак») и «Жаров». Их встреча состоялась в октябре 1953 года. По словам Санникова, «Чумак» был старым «эсбистом», повинным в смерти десятков ликвидированных им людей. Но на это закрыли глаза – важнее было захватить Кука.

Однако на следующую встречу «Юрко» и «Старый» не пришли. Это могло быть вызвано тем, что поздней осенью к ним прибыл Кук. Поэтому в ноябре 1953 года была проведена операция по вскрытию схрона (подземного бункера) этих курьеров в Иванцевском лесу в Олесском районе Львовской области с целью обнаружить Кука или же захватить кого-либо из курьеров и получить непосредственный подход к Куку.

В ходе этой операции при помощи «оперативной техники» был захвачен руководитель курьерской бандгруппы «Юрко», а «Старый» – родственник Кука – застрелился.

«Юрко» на допросе показал, что связь с Куком у него прервалась летом 1953 года после ликвидации «Байды». Как сказано в Справке, «имея в виду использование “Юрко” для розыска и захвата КУКА с наступлением весны “Юрко” был взят в активную агентурно-следственную обработку».

Полученными от «Юрко» сведениями было подтверждено, что Кук укрывается на базе «Шувара» на стыке северных районов Станиславской и Тернопольской областей. Туда были направлены многочисленные оперативные группы розыска, которые хотя и не обнаружили Кука, но создали там для него невыносимую обстановку. Поэтому с наступлением весны он был вынужден «через перехваченные в наши руки возможности» восстановить связь на Галасу через «Юрко» и лично прибыть в известный Куку схрон в Иванцевском лесу, в котором был захвачен «Юрко».

Силами 1‑го отдела 4‑го (секретно-политического) Управления КГБ при СМ УССР во главе с самым молодым начальником отдела Петром Свердловым и его заместителем Григорием Клименко схрон разминировали, побелили изнутри, высушили примусами и придали ему обжитой вид – в него заранее вселились спецагенты «Карпо» (у бандеровцев «Чумак»), «Жаров» («Петро») и «Богун» («Юрко»), чтобы даже запах схрона не вызвал подозрений у опытного конспиратора «Лемиша». Там же замаскировали два радиосигнализационных аппарата «Тревога», выведя их антенны под кору деревьев.

В ночь на 23 мая 1954 года в лесу шёл дождь. Около 4 утра «Богун» вышел на поверхность подышать свежим воздухом и услышал треск веток в кустарнике. «Чи-чи-чи» – послышался характерный условный сигнал, имитирующий клекот лесной птицы. После ответного сигнала из кустов выбрались Кук, его жена – Ульяна Крюченко и два телохранителя: Владимир Задворный («Довбуш») и Михаил Фенин («Назар»). Телохранителям было приказано оставаться на месте, а остальные направились к схрону.

Это уже потом, анализируя всё произошедшее, Кук вспоминал, что и порядок в схроне был слишком образцовым, и «Юрко» вопреки всем инструкциям, когда они подходили к схрону, не снял сапоги, и «Петро», который жарил для них на примусе картошку, никак не мог справиться с дрожью в руках. Но ночной переход их сильно вымотал, и он не придал этому значения. А зря.

После завтрака Кук повеселел, много шутил, рассказывал, как уходить от розыскной собаки. Потом он лёг отдохнуть, попросив «Богуна» почистить его автомат. «Богун» разобрал автомат, из-под подушки Ульяны осторожно извлекли её пистолет ТТ, а затем быстро скрутили спящих – «Западня» на «Барсука» наконец-то захлопнулась.

Поскольку агенты не сразу раскрылись, что перевербованы чекистами, Кук попытался предложить «Юрку» деньги, на что тот ответил:

– Я не за деньги работаю.

– А за что?

– За идею!.. и потом, я бывший эсбист и знаю правило – кто приказал связать, тот и приказывает развязать. Разве не Вы учили нас этому?

В 10.35 прибыла вызванная по радиосигналу оперативная группа. Чекисты какое-то время разыгрывали из себя бандеровцев: старший группы майор Григорий Клименко спустился в схрон и поздоровался с Куком. Тот на игру не купился и сразу понял, что перед ним чекист. Тем временем лейтенант Валентин Агеев направился к телохранителям Кука, заявив им на хорошем галицком диалекте: «Вы арестованы по приказу вышестоящего проводника!» И те безропотно дали себя связать.

Задержанных погрузили в ГАЗ-67 и отправили во Львов, а оттуда – спецрейсом в Киев. Когда Кука везли по городу, он не скрывал своего восхищения столицей Украины, хотя и возмутился обилием развешанных повсюду плакатов и портретов вождей: «Это ж надо столько грошей иметь!»

Для ведения следствия по делу «Барсука» была создана группа под руководством начальника Следственного отдела КГБ при СМ УССР подполковника Петра Пивоварца. По номеру камеры, в которой сидел Кук, ему был присвоен новый псевдоним «300‑й», а его жене Ульяне – «88‑я».

Авторы различных публикаций о Куке обычно сразу переходят к рассказу о том, что вербовочные беседы с «300‑м» проводил тогда ещё молодой лейтенант Георгий Санников, выпускник Киевской спецшколы ВВС и юридического факультета Киевского государственного университета им. Т.Г. Шевченко, участник спецопераций МГБ – КГБ на Западной Украине. А вот что рассказал в своих воспоминаниях мой отец Ведяев Юрий Андреевич, который был близким другом председателя КГБ Украины Виталия Федотовича Никитченко по совместной работе в Высшей школе КГБ СССР (ныне Академия ФСБ России):

«Виталий Федотович рассказывал, что Кука вычислили и захватили в 1954 году, после чего арестованный Кук попросил встречи с ним. И хотя председатель КГБ СССР Серов резко возражал против такой встречи, Виталий Федотович решил согласиться. Дело в том, что Никитченко в борьбе против ОУН – УПА проявил себя не только смелым, но и творчески мыслящим руководителем, понимавшим, что украинский национализм является весьма серьезным явлением и с ним нужно бороться не только силовыми методами, но и путем переговоров, компромиссов. Он считал, что национализм на Украине в ближайшее время не победить. Что, борясь с его острыми проявлениями соответствующими острыми методами, нужно учиться жить с ним, силой ума и компромисса разоружать националистов идеологически. После того, как Кук предложил Виталию Федотовичу поговорить как “разведчик с разведчиком”, состоялся полезный разговор. Арестованный попросил отпустить его, пообещав за это “отработать”, заверив, что никаких неприятностей в ближайшее время в Киеве не будет, и при необходимости он вернется. Виталий Федотович решил поверить бандиту, и тот ушел».

Кук сдержал своё слово: через некоторое время он пришёл сам и привёл с собой более 50 человек разоружившихся бандитов. 26–27 ноября 1954 года он указал в Рогатинском лесу Станиславской (ныне Ивано-Франковской) области место, где были закопаны 7 бидонов с документами: адреса, шифры, коды переписки с зарубежными центрами в США, Канаде, Италии, Аргентине и ФРГ, а также собственные дневниковые записи. Как пишет мой отец: «председатель КГБ Украины увидел в Василии Куке не просто бандита, а человека думающего, который был в состоянии реально оценить действительность и отказаться от своей бандитской деятельности».

Помочь Куку «реально оценить действительность» и должен был Георгий Захарович Санников. Почти год он приходил в камеру к некогда грозному главарю ОУН – УПА и вёл с ним дискуссии на политико-экономические темы, обсуждал с ним работы Ленина и советскую прессу с целью повлиять на убеждения «300‑го» и перетянуть его на советскую сторону. «Я хорошо знал Кука, потому что встречался с ним практически ежедневно в тюремной камере в течение нескольких месяцев, – рассказывает Георгий Захарович. – Он сидел у нас в тюрьме, о чем знал только узкий круг руководства страны – помимо нашего отдела, где я работал. А я занимался по воле судьбы его политическим воспитанием. Камера была оборудована как квартира. При этом Кук остался врагом советской власти, абсолютно не изменился. Это был умный, хитрый, талантливый человек, с элементом обаяния. Он, кстати, выступал против тех пыточных изуверств, которые были присущи украинскому подполью. Их практиковали прежде всего боевики, Служба безпеки (СБ). Один из них, Смок, он же Мыкола Козак, даже изобрел станок для пыток: человек подвешивался таким образом, что выкручивались все суставы. Боль дичайшая. Кук даже сказал такую фразу: “Если бы я попал в этот станок, то признался бы не только в том, что я агент НКВД, но что я эфиопский негус”. Истекавшее кровью подполье, уже практически не существовавшее – оно и то стреляло. И надо сказать, что какая-то часть из них, идеологически опасная, достойно уходила из жизни и вела себя очень мужественно. Но и с нашей стороны, если брать только пограничников и госбезопасность, погибло 25 тыс. человек. Когда после Сталина к власти на короткий период пришел Берия, его посланцем на Украине был Мешик, министр внутренних дел Украины. Он состоял в нашем подразделении на партийном учете, и мы часто виделись. Его поведение говорило о том, что он был направлен Берия, чтобы идти на контакты. Была официальная команда Берия не ликвидировать, а делать все, чтобы бандиты сдавались живыми. А что касается Кука – я не смог его перевоспитать. Но когда встречаешься с человеком на протяжении нескольких месяцев практически каждый день, включая выходные, то неизбежно возникает взаимная симпатия. Это известный факт из психологии. Но это был, конечно, враг. Ему нужна была своя Украина – но без Москвы. И тем более без поляков и без американцев».

В апреле 1955 года Кукам разрешили проживать в одной камере. 4 мая Василь Кук написал декларацию о политическом признании победы советской власти. В обмен на это его родственникам и родственникам жены разрешили вернуться со спецпоселения в родные сёла. Ульяну даже свозили в Дарницкий универмаг, чтобы она там могла сделать покупки. В августе 1959 года Куков переселили в особняк КГБ на Нивках – в живописном дачном районе в черте Киева с большим уютным парком и озёрами, а 14 июля 1960 года помиловали по ходатайству КГБ при СМ УССР и через неделю освободили из-под стражи.

19 сентября 1960 года Василь Кук выступил по радио с обращением ко всем живущим за рубежом украинцам, в котором признал советскую власть на Украине законной, отрёкся от ОУН – УПА и призвал украинское правительство в изгнании признать СССР и вернуться домой. С подобными заявлениями выступили ещё около 200 бывших бандеровцев.

13 октября 1961 года пресс-служба правительства Германской Демократической Республики (ГДР) организовала в Берлине пресс-конференцию, на которой был представлен агент западногерманской разведки (БНД) Штефан Липольц. Он заявил, что в 1959 году получил задание от БНД физически устранить Степана Бандеру. «При этом мне передали белый порошок, – показал Липольц, – которым я должен был отравить Бандеру». Правда, агент признался, что был не в состоянии выполнить это задание. Но на Рождество украинец по имени Дмитрий Мисков, который имел доступ в столовую людей Бандеры, рассказал Липольцу, что «он по поручению службы Гелена (т. е. БНД. – А.В.) убил Степана Бандеру». По словам Липольца, «потом этого Мискова ликвидировали».

13 ноября 1961 года Александр Николаевич Шелепин был снят с должности председателя КГБ при СМ СССР.

В 1962 году, в противовес происходящему в Карлсруэ суду над Богданом Сташинским, Советский Союз обвинил в организации убийства Степана Бандеры федерального министра по делам беженцев, переселенцев и пострадавших от войны Теодора Оберлендера (Theodor Oberländer), личного друга канцлера Аденауэра.

Оберлендер был матёрым нацистом, участником «Пивного путча» 1923 года в Мюнхене, оберштурмфюрером СА, членом НСДАП с 1933 года, одним из вдохновителей этнической концепции «нового порядка» в Восточной Европе. В 1934 году по личному распоряжению Рудольфа Гесса он был назначен руководителем «Союза германского Востока» (BDO), который 1 февраля 1937 года вошёл в систему СС в составе «Фольксдойче Миттельштелле» (VoMi). Последнее занималось нацистской пропагандой среди этнических немцев в соседних странах, ведением разведывательной и подрывной работы, формированием «пятых колонн» нацистской Германии. Летом 1937 года из-за конфликта с гауляйтером Восточной Пруссии Эрихом Кохом Оберлендер вынужден был покинуть свой пост и перейти на службу в Абвер‑II (саботаж, диверсии и террор). Перед войной он был назначен политическим руководителем специальбатальона «Нахтигаль», сформированного из украинцев, преимущественно членов ОУН(б), в составе диверсионного подразделения Абвер‑II «Бранденбург -800».

29 июня 1941 года специальбатальон абвера «Нахтигаль» имени Степана Бандеры вместе с 1‑м батальоном полка «Бранденбург-800» вошёл во Львов, оставленный Красной Армией 26 июня. Начиная примерно с 13 часов 30 июня по всему городу шло избиение поляков, евреев и коммунистов. В 1991 году в Лондоне вышла книга польского историка Александра Кормана «Из кровавых дней Львова 1941 года» (Aleksander Korman. Z krwawych dni Lwojwa 1941 roku. London. 1991), в которой немало леденящих кровь свидетельств этой резни: «”Нахтигалевцы” вытаскивали из домов коммунистов и поляков, которых здесь же вешали на балконах»; «Солдат-украинцев из батальона “Нахтигаль” жители Львова называли “птичниками” (от нем. Nachtigall “соловей”. – А.В.).; «Птичники были в немецких мундирах и с немецкими знаками различия. Разговаривали на украинском языке»; «На улицах Русской и Боимов застрелили несколько польских студентов, которых привели боевики украинских националистов»; «..500 евреев. Их всех замордовали украинцы» и т. д.

В 1959 году одновременно в Москве и Восточном Берлине появились публикации, в которых были приведены свидетельства того, что некий немецкий офицер несёт ответственность за организацию в 1941 году во Львове убийства от 3 до 4 тыс. человек, в основном советских активистов, евреев и поляков, среди которых свыше 70 известных учёных и деятелей культуры, а также членов их семей. Этот офицер оказался не кем иным, как Теодором Оберлендером.

«Невзирая на нехватку весомых и всесторонних документов и аналитических исследований, – пишет известный советский и украинский историк, профессор Виталий Иванович Масловский, – мы теперь достоверно знаем, что бандеровская акция первых дней оккупации Львова – широкомасштабная и достаточно отчаянная: от провозглашения “Акта 30 июня” до кровавого побоища – истребления советских активистов, представителей польской интеллигенции и еврейского населения. Руководил этой акцией, бесспорно, Н. Лебидь – шеф службы безопасности ОУН, а несколько позже – проводник всей ОУН-бандеровцев в крае. Его подручными стали: его заместитель по службе безопасности ОУН Е. Врецёна и руководитель краевой экзекутивы ОУН-б “Легенда” (И. Клымив), лейтенант гестапо Я. Мороз и руководители “Нахтигаля” Т. Оберлендер, А. Херцнер и Р. Шухевич. Хоть над всем этим тяготела тяжелая рука гестапо (гауптштурмфюрер СС Ганс Крюгер, он же Кригер, который позже руководил гестапо в Станиславе), и Абвера (Т. Оберлендер)».

В другом месте он добавляет: «Убийства проходили по списку, подготовленному службами Е. Врецёны (СБ ОУН-б) и “Легенды” (И. Клымива), руководителя краевой экзекутивы ОУН-б. Аресты проводили отделы Абвера (бранденбургцы), фельдполиции и “Нахтигаля”. Расстрелы осуществляли они же. Сам Е. Врецёна лично участвовал в расстрелах польских ученых».

30 сентября 1959 года, т. е. за две недели до убийства Бандеры, на пресс-конференции в Бонне Оберлендер пытался откреститься от львовской расправы и свалить убийства на отступавшие части Красной Армии и НКВД. В связи с этим Бандера становился для него и для всего боннского кабинета во главе с Аденауэром опасным свидетелем. И его решили убрать в точном соответствии с известным высказыванием, приписываемым гауляйтеру Восточной Пруссии и рейхскомиссару Украины Эриху Коху: «Украинцы – это оскотинившиеся русские, которые за идею Украинской державы готовы зарезать даже свою фрау. Это идеальные бойцы против Красной Армии, но после подлежат тотальной санации как самые страшные варвары».

Примерно в это же время КГБ при СМ УССР обвинил Оберлендера в том, что в 1941 году он находился в составе «немецко-украинского буржуазно-националистического» батальона «Нахтигаль», а сам батальон участвовал в убийствах поляков и евреев во время войны – в том числе во Львове. По поручению председателя КГБ при СМ УССР генерал-майора Никитченко Виталия Федотовича «Управлением КГБ при СМ УССР по Львовской области в период с октября 1959 по апрель 1960 года были проведены мероприятия по документации и сбору доказательств о злодеяниях в городе Львове и на территории области, совершенных Оберлендером и батальоном “Нахтигаль”. <…> Были выявлены и соответственно подготовлены свидетели, выступавшие по данному делу на пресс-конференции в Москве и на суде в Берлине» (из рапорта председателю КГБ при СМ УССР № 2/3116 от 6 мая 1960 года, г. Львов).

29 апреля 1960 года в ГДР состоялся открытый процесс над Теодором Оберлендером, федеральным министром по делам перемещенных лиц, беженцев и жертв войны Западной Германии, заочно обвиняемым в убийстве нескольких тысяч евреев и поляков в Лемберге (Львове) в 1941 году. Суд заочно приговорил обвиняемого к пожизненному заключению.

После вынесения приговора Теодор Оберлендер направил канцлеру ФРГ прошение об отставке, однако Аденауэр, являвшийся помимо прочего личным другом Оберлендера, отклонил это прошение. Но 4 мая 1960 года фракция СДПГ потребовала создать парламентскую комиссию для расследования прошлого Оберлендера, и он вынужден был снова подать прошение об отставке, которая на этот раз была принята.

23 февраля 1961 года председателю КГБ при СМ УССР Виталию Федотовичу Никитченко было присвоено звание генерал-лейтенанта.

Однако не слишком внятные действия председателя союзного КГБ Шелепина в деле Бандеры привели к тому, что 13 ноября 1961 года новым председателем КГБ при СМ СССР был назначен Владимир Ефимович Семичастный – «клон», если можно так выразиться, Шелепина. Он родился 15 января 1924 года в селе Григорьевка (с 1957 года в составе посёлка городского типа Межевая) Екатеринославской губернии Украинской ССР, и, как и Шелепин, ещё в школе заявил о себе как комсомольский вожак – с 1939 года был секретарём комитета комсомола средней школы города Красноармейское Сталинской (ныне Донецкой) области, а в сентябре 1943 года был назначен первым секретарём Красноармейского райкома комсомола. В том же году Шелепин становится секретарём ЦК ВЛКСМ.

В 1946–1950 годах Семичастный работает сначала секретарём, затем первым секретарём ЦК ЛКСМ Украины, а в 1950–1958 годах секретарём ЦК ВЛКСМ. Первым секретарём ЦК ВЛКСМ в этот период был Шелепин, и Семичастный становится его близким соратником, а 18 апреля 1958 года – и преемником на посту первого секретаря ЦК ВЛКСМ. 25 марта 1959 года Семичастный вновь идёт вверх по стопам Шелепина – его назначают заведующим Отделом партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам (Шелепин занимал эту должность в 1958 году). Ну и, наконец, поработав в 1959–1961 годах вторым секретарём ЦК КП Азербайджана, 13 ноября 1961 года Семичастный сменяет Шелепина на посту председателя КГБ при СМ СССР.

Вне всякого сомнения, Хрущёв рассчитывал на то, что новый председатель продолжит линию своего предшественника на слом системы госбезопасности и окончательно похоронит контрразведку, которую «Кукурузный Джо» всегда побаивался. Но что-то пошло не так.

22 октября 1962 года был арестован агент западных разведок полковник ГРУ Олег Пеньковский. Операцией по вскрытию и пресечению его шпионской деятельности руководил главный контрразведчик страны, начальник Второго главного управления (контрразведка) КГБ при СМ СССР генерал-лейтенант Олег Михайлович Грибанов. Звание генерал-лейтенанта он получил в один день с председателем КГБ при СМ УССР Виталием Федотовичем Никитченко – 23 февраля 1961 года.

На тот момент на счету Грибанова было уже немало блестяще проведённых контрразведывательных операций, таких как «Бумеранг» (1959) по разоблачению первого супершпиона ЦРУ в Советском Союзе подполковника ГРУ Петра Попова (как и Пеньковский, протеже Серова).

Или, например, операция «Галант» (1958) по вербовке Чрезвычайного и полномочного посла Франции в СССР Мориса Дежана (Maurice-Ernest-Napoléon Dejean) с помощью классической «медовой ловушки», в которой роль «ласточки» мастерски исполнила советская актриса Лариса Кронберг (Соболевская). В годы войны Дежан был близким соратником генерала Шарля де Голля и имел на президента Франции большое влияние. В результате официальная позиция Франции в международной политике становится резко антиамериканской: 4 февраля 1965 года де Голль объявил об отказе от доллара в международных расчётах, 21 февраля 1966 года Франция вышла из военной организации НАТО, вследствие чего штаб-квартиру этого агрессивного блока пришлось срочно переносить из Парижа в Брюссель, а 20 июня 1966 года президент Франции Шарль де Голль прибыл с официальным визитом в Советский Союз по приглашению председателя Президиума Верховного Совета СССР Николая Викторовича Подгорного (в 1957–1963 годах первого секретаря ЦК КП Украины). Обе стороны осудили американскую военную агрессию во Вьетнаме и заключили соглашение о создании прямой линии связи между Кремлём и Елисейским дворцом, а советские кинозрители смогли посмотреть великолепную французскую ленту «Фантомас».

Однако внутриполитические события в СССР развивались не так гладко, если не сказать обратное. Хрущёв рвал и метал. 2 февраля 1963 года генерал армии Серов был снят с должности начальника ГРУ в связи с «потерей бдительности». Эту должность 14 марта 1963 года занял руководитель следственной группы по делу Пеньковского, первый заместитель председателя КГБ при СМ СССР генерал-полковник Пётр Иванович Ивашутин. По его словам, «Серова сняли не только из-за разоблачения агента английской разведки Пеньковского. За Серовым были и другие “прошлые дела”, которые могли подорвать авторитет Хрущёва. Он занимался переселением народов, ведал тюрьмами, оперативной работы не знал и не занимался ею. На должность начальника ГРУ его назначил Хрущёв. Никита Сергеевич доверял Серову. Все указания Хрущёва Серов безоговорочно выполнял. Провал с Пеньковским был ударом не только по Главному разведывательному управлению, но и по престижу Хрущёва. Поэтому он и отправил Серова подальше от Москвы в Туркестанский военный округ». 7 марта 1963 года Серов был разжалован в генерал-майоры, а 12 марта лишён звания Героя Советского Союза. В апреле 1965 года он был исключён из партии за «нарушения социалистической законности и использование служебного положения в личных целях» и отправлен в отставку.

Но Хрущёв не был бы Хрущёвым, если бы не затаил личной мести на главного своего обидчика – контрразведчика Грибанова, благодаря которому и слетел Серов, последняя опора «кукурузника». Тем более что Грибанов не имел отношения к «украинской мафии», а был выходцем с Урала, из Пермской губернии. И вскоре возможность поквитаться с ним представилась.

В первые дни февраля 1964 года в резидентуре Первого главного управления (внешняя разведка) КГБ при СМ СССР в Женеве царила атмосфера тревоги и растерянности, а резидент не отходил от аппаратов шифросвязи с Центром. И на то были причины. Офицер безопасности сообщил, что вечером 4 февраля бесследно исчез эксперт советской делегации на конференции Комитета 18‑ти государств по разоружению Организации Объединённых Наций 37‑летний Юрий Иванович Носенко. Ситуацию усугубляло то обстоятельство, что советский дипломат одновременно был сотрудником Второго главного управления (контрразведка) КГБ при СМ СССР и должен был обеспечивать безопасность намеченного на ближайшее время нелегального визита в Женеву своего начальника, генерал-лейтенанта Олега Михайловича Грибанова.

Но сообщения зарубежной прессы 10 февраля повергли сотрудников резидентуры в шок: из этих сообщений следовало, что Носенко обратился к американским властям с просьбой о предоставлении ему политического убежища в США…

Это был скандал! Ведь перебежчиком стал сын Ивана Исидоровича Носенко, сталинского наркома (министра) судостроительной промышленности СССР с 1939 по 1956 год, урна с прахом которого покоится в Кремлёвской стене.

Юрий Носенко родился 30 октября 1927 года в городе Николаеве на Украине. В 1950 году он окончил МГИМО, где специализировался по США, и в 1953 году по протекции отца начал работать в системе госбезопасности. С января 1960 по декабрь 1961 года майор Носенко был заместителем начальника 1‑го (американского) отдела Второго главка (контрразведка) КГБ при СМ СССР. Именно этот элитный отдел (ещё одним заместителем начальника отдела был полковник Матвеев Михаил Георгиевич) занимался разработкой Пеньковского, который впервые попал в поле зрения советских контрразведчиков в декабре 1961 года. Тогда оперативная группа Второго главка и 7‑го Управления (наружное наблюдение) КГБ при СМ СССР зафиксировала его совместное нахождение в подъезде дома № 11 по Малому Сухаревскому переулку с Анной Чизхолм, женой 2‑го секретаря посольства Великобритании в Москве Родрика Чизхолма, который, по сведениям, полученным от советского разведчика и сотрудника МИ‑6 Джорджа Блейка, был резидентом английской разведки в Москве. За Пеньковским было установлено круглосуточное наружное наблюдение дома и на работе. Тем не менее его не брали с поличным в течение почти десяти месяцев, и именно это обстоятельство до сих пор является наиболее дискуссионным в деле Пеньковского. Ведь всё это время с помощью тайников и личных встреч он передавал на Запад секретные материалы, которые копировал дома, принося их из Главного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба и Главного ракетно-артиллерийского управления (ГРАУ) Министерства обороны СССР.

Возможно, через Пеньковского гнали дезу с целью скрыть от американцев подготовку к операции «Анадырь» по переброске на Кубу советских баллистических ракет. Предыстория этой операции такова. В 1961 году США начали размещение в Италии и Турции ракет средней дальности «Юпитер», имевших подлётное время до Москвы порядка 8 минут. В качестве ответной меры 24 мая 1962 года на расширенном заседании Президиума ЦК КПСС было принято решение о размещении советских ракет средней дальности с ядерными боеголовками на территории Республики Куба.

14 октября 1962 года американский самолет-разведчик U‑2 совершил облёт Кубы и сделал первые снимки советских позиций баллистических ракет Р‑12. Анализ переданных в ЦРУ снимков показал, что схема расположения пусковых площадок и систем обслуживания совпадает со схемой размещения площадок ракет средней дальности в Советском Союзе. Идентифицировать ракеты помог полковник советской военной разведки Пеньковский, работавший на МИ‑6 и ЦРУ. Ранее, в 1961 году, он передал американцам совершенно секретный справочник с фотографиями основных советских ракет и подробные сведения об этапах строительства их стартовых позиций. Мир оказался на грани ядерной войны. 22 октября 1962 года президент Кеннеди объявил о приведении американских вооружённых сил в полную боевую готовность и начале блокады Кубы. В тот же день Пеньковский был арестован по дороге на работу и сразу доставлен в здание КГБ на Лубянке.

К этому времени Носенко перешёл в 7‑й отдел (контрразведка на канале кратковременного пребывания иностранцев в СССР) Второго главка КГБ при СМ СССР и с июля 1962 года являлся заместителем начальника этого отдела. Именно он лично курировал проживавшего с октября 1959 по июнь 1962 года в СССР Ли Харви Освальда, который 22 ноября 1963 года стрелял в 35‑го президента США Джона Кеннеди.

Скорее всего, став перебежчиком, Носенко выполнял личное задание Хрущёва и всего «украинского клана», призванное убедить американцев в том, что Освальд не проходил в СССР никакой специальной подготовки и Москва не причастна к убийству Кеннеди.

Дело в том, что, хотя Карибский кризис и был успешно разрешён к началу 1963 года – СССР вернул ракеты с Кубы, а США убрали ракеты из Турции и отказались от планов вторжения на Кубу, тем не менее в результате предательства Пеньковского, который передал на Запад в общей сложности 111 плёнок «Минокс» с заснятыми на них 5500 секретными документами общим объёмом в 7650 страниц, выяснилось, что Советский Союз значительно уступал Соединённым Штатам по своему ракетно-ядерному потенциалу как в количественном, так и в качественном отношении. Например, на начало 1962 года американцы имели на вооружении более шести тысяч ядерных боеголовок, тогда как у Советского Союза их было только 405 (в пятнадцать раз меньше). Именно поэтому убийство президента Кеннеди 22 ноября 1963 года, спланированное наиболее агрессивными кругами США во главе с ЦРУ, и особенно подстава Освальда как доказательство «советского следа» в нём, было призвано спровоцировать объявление войны и обмен ядерными ударами, при котором США на тот момент имели все шансы победить.

По официальной версии, озвученной комиссией Уоррена, единственным подозреваемым в убийстве Джона Фитцджеральда Кеннеди (ДФК) являлся киллер-одиночка Ли Харви Освальд. И это при том, что он стрелял с шестого этажа по уходящей мишени из неудобной позиции под крутым углом. За 4,8 секунды из винтовки с ручной перезарядкой (итальянская пехотная винтовка 1940 года) он выпустил три пули по числу найденных гильз и попал точно в голову. При этом Освальд никогда хорошим стрелком не считался и необходимые навыки снайпера у него отсутствовали. Тем не менее примерно в час ночи 23 ноября ему было предъявлено обвинение в убийстве президента Кеннеди. 24 ноября, когда его переводили из Департамента полиции в окружную тюрьму Далласа, в 11.21 он был смертельно ранен выстрелом в живот владельцем ночного клуба Далласа Джеком Руби, который также впоследствии умер в тюрьме.

В 1979 году Специальный комитет по убийствам Палаты представителей конгресса США (United States House Select Committee on Assassinations) исследовал аудиозапись звуков во время стрельбы в ДФК. На основании этой записи эксперты пришли к выводу, что выстрелов было четыре, а киллеров – как минимум двое: второй стрелял из-за деревянной ограды вокруг травяного холма на пути следования кортежа. И действительно, на видеозаписи в момент убийства ДФК хорошо видно, как тело Кеннеди качнулось назад (Освальд стрелял сзади). Десятки очевидцев показали под присягой, что киллер стрелял в президента не сзади, а спереди.

В 2023 году, за неделю до 60‑летия убийства Кеннеди, в США состоялась премьера документального фильма «ДФК: что видели доктора». В фильме использованы архивные записи опросов врачей и медсестёр из больницы Parkland в Далласе, куда 22 ноября 1963 года агенты Секретной службы доставили тело 35‑го президента США. Тело осматривали хирурги Роберт МакКлелланд и Дональд Селдин, которым помогали Рональд Джоунс, Лоуренс Клейн, Кеннет Сальер, Питер Лоэб и Джо Голдстрич. Все они утверждают, что видели не только зияющую рану на затылке ДФК, но и рану на его шее, чуть выше воротника рубашки, прямо над галстуком. «Увидев две раны, я тогда произнес про себя: большая рана сзади и маленькая на шее, – вспоминает Рональд Джоунс. – Мы тогда подумали, что это было входное отверстие пули и что она вышла в затылок». А это уже заговор.

В фильме также показана реакция врачей на опубликованные властями фотографии тела президента после того, как его доставили в Вашингтон – на них рана на шее отсутствует.

«Я не хотел стать мишенью для тех, кто убил нашего президента, – объяснил свое многолетнее молчание Джо Голдстрич, который в 1963 году учился на четвертом курсе медицинского института и помогал осматривать тело Кеннеди. – Поэтому я более 30 лет никому не рассказывал даже то, что находился в тот день в 1‑м приёмном покое травматологического отделения больницы».

«На пресс-конференции доктор Перри (доктора Малколма Перри уже нет в живых. – А.В.), описывая рану на шее, сказал, что, по его мнению, это, похоже, входное отверстие, – рассказывает МакКлелланд. – После того, как он вышел из комнаты, к нему подошел какой-то мужчина. Наверное, агент Секретной службы, подумал тогда Перри. “Вы никогда, повторяю, никогда, не должны говорить ни о каком входном отверстии, – потребовал незнакомец. – В противном случае пеняйте на себя!”»

Оставалось связать киллера-одиночку с советскими спецслужбами, как это было сделано в случае убийства Бандеры, и обвинить Советский Союз в политическом убийстве. Для этого Юрий Носенко был помещён в подземную тюрьму, специально построенную для него в учебном центре ЦРУ в штате Вирджиния (объект «Ферма»). На протяжении нескольких лет одиночного заключения его подвергали различным изощрённым методам психического воздействия и изнурительным допросам с одной лишь целью – выяснить, проходил ли Освальд специальную подготовку в Советском Союзе. Вот пример такой проверки на полиграфе: «Попытаться установить, имел ли субъект в действительности отношение к делу Освальда во время его пребывания в Советском Союзе или же связь субъекта с делом Освальда была лишь частью прикрывающей его легенды; определить, участвовал ли субъект лично в деле Освальда в 1963 г. после убийства президента Кеннеди; удостовериться, получал ли субъект специальные инструкции от КГБ передать американскому правительству касающиеся Освальда данные».

Как свидетельствуют многочасовые стенограммы и аудиозаписи допросов Носенко, его показания комитетам и специальным комиссиям Конгресса США, им было раскрыто до 165 сотрудников советской внешней разведки, около 120 агентов и более 435 сотрудников советской контрразведки. Но можно ли верить американской стороне в том, что всю эту информацию она получила от Носенко? По мнению ряда ветеранов советской разведки и контрразведки, «досье Носенко» (многотомные материалы допросов, опросов, проверок, аналитических отчётов, сравнительных таблиц и т. д.) и особенно документы, рассекреченные после 1998 года и публикуемые с 2014 года, носят явные следы фальсификации с учётом информации, полученной намного позже из других источников, в том числе от перебежчиков и из воспоминаний ветеранов КГБ.

В 1968 году в ЦРУ пришли к выводу, что Носенко был действительно перебежчиком. Он был освобождён из тюрьмы и принят на работу в ЦРУ консультантом с выдачей компенсации в размере 137 тыс. долларов. С начала 1970‑х годов Носенко работал в качестве консультанта ЦРУ.

В Москве бегство Носенко дало формальный повод для расправы над его бывшим шефом, начальником контрразведки Грибановым. 15 мая 1964 года решением парткома КГБ генерал-лейтенанту Грибанову был объявлен строгий выговор с занесением в учётную карточку: «За грубые нарушения партийных принципов в работе с кадрами, за серьезные ошибки и недостатки в оперативной работе, порочный стиль в руководстве главком, что привело к тяжелым последствиям». 18 мая последовал приказ по КГБ: «За допущенные грубые нарушения партийных принципов в работе с кадрами, серьезные ошибки и недостатки в работе с агентурой, порочный стиль в руководстве главком, приведшие к тяжелым последствиям, освободить от должности начальника 2‑го Главного управления и обязанностей члена Коллегии КГБ при СМ СССР». 3 июня 1964 года Президиум ЦК КПСС утвердил освобождение Грибанова с занимаемых постов в КГБ с зачислением в действующий резерв по должности заместителя начальника отдела Главного управления КГБ. 6 июня приказом по КГБ он был отозван в распоряжение Управления кадров. В тот же день Совет Министров СССР освободил Грибанова от обязанностей члена Коллегии КГБ при СМ СССР.

С 27 февраля 1965 года Грибанов работал заместителем директора завода № 1134 по режиму и охране Министерства среднего машиностроения СССР, оставаясь в действующем резерве КГБ по должности заместителя начальника отдела Управления. 7 августа 1965 года он был уволен из органов КГБ по статье 59 п. «Д» (по служебному несоответствию), а также лишён знака «Почётный сотрудник госбезопасности». Тогда же решением Парткомиссии при ЦК КПСС Олег Михайлович Грибанов был исключен из партии.

В 1966 году на книжных полках появилась повесть «Ошибка резидента», автором которой под псевдонимом «Олег Шмелёв» является не кто иной, как опальный начальник контрразведки страны Олег Грибанов. В 1968 году на основе повести был снят одноимённый фильм, в котором в образе сотрудника советской контрразведки Павла Синицына (актёр Михаил Ножкин) выведен майор Юрий Носенко. Под легендой уголовника «Бекаса» его подводят к резиденту западной разведки Михаилу Тульеву (актёр Георгий Жжёнов). При переброске собранных Тульевым материалов через границу, а в действительности крупной дезинформации, «Бекас» вместе с раненым в результате стычки с советскими пограничниками подручным Тульева бандеровцем Кругом оказывается в нейтральных водах и уходит за кордон. В западном разведцентре «Бекасу» устраивают изощрённую проверку вначале на полиграфе, а затем в специально построенной «музыкальной шкатулке» – изолированной одиночной бетонной камере. Сломать «Бекаса» не удаётся, и его направляют в разведшколу.

Я в весеннем лесу пил берёзовый сок,

С ненаглядной певуньей в стогу ночевал.

Что любил – не сберёг, что имел – потерял,

Был я смел и удачлив, а счастья не знал.

И носило меня, как осенний листок,

Я менял города, я менял имена.

Надышался я пылью заморских дорог,

Где не пахли цветы, не блестела луна.

Совершенно очевидно, что Грибанов в своей книге излагает версию ухода Носенко к американцам с целью передачи крупной дезинформации ЦРУ. Так ли было на самом деле? Председатель КГБ Семичастный в своих воспоминаниях пишет: «…До самого конца моего пребывания в КГБ мы так ничего о Носенко и не узнали. Много позже дошло до нас, что он не выдал ни одного имени, вызвав, таким образом, даже недоверие к себе американцев, и какое-то время провел за решеткой в суровых условиях: оказался, мол, ключевой фигурой, а затемняет “контакты” между КГБ и Освальдом. <…> А что, если он сознательно утаил имена своих бывших коллег? Если это так, то можно ли говорить о его добровольном побеге… Правду о побеге Юрия Носенко пока еще никто не разузнал. Не знаю ее и я».

Однако Семичастный прекрасно понимал, что Хрущёв легко переступит и через него, как это было уже не раз – и с Жуковым, и с Серовым, и с Грибановым. И он решил действовать. Причём в тандеме с Шелепиным, который в то время был председателем Комитета партийно-государственного контроля при ЦК КПСС и СМ СССР, одновременно являясь заместителем председателя Совета Министров СССР.

Родившийся таким образом в недрах спецслужб заговор по смещению Хрущёва сразу же получил активную поддержку среди членов и кандидатов в члены Президиума ЦК КПСС. Возглавил заговорщиков бывший первый секретарь ЦК КП Украины, секретарь ЦК КПСС Николай Викторович Подгорный, к которому сразу же примкнули и другие украинцы, прежде всего бывший первый секретарь Днепропетровского обкома КП(б) Украины и председатель Президиума Верховного Совета СССР (с 7 мая 1960 по 15 июля 1964 года), секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев и действующий первый секретарь ЦК КП Украины Пётр Ефимович Шелест, а также первый секретарь Крымского обкома КПСС/КП У, активно поддержавший инициативу Хрущёва по передаче Крыма из состава РСФСР в состав Украины, председатель Совета Министров РСФСР (с 31 марта 1958 по 23 ноября 1962 года) Дмитрий Степанович Полянский.

Согласно дневниковым записям Шелеста, Брежнев предлагал председателю КГБ при СМ СССР Семичастному в период подготовки октябрьского Пленума ЦК КПСС 1964 года физически избавиться от Хрущёва: «Я рассказал Подгорному, что встречался в Железноводске с В.Е. Семичастным, бывшим председателем КГБ СССР в период подготовки Пленума ЦК 1964 года. Семичастный мне рассказал, что ему Брежнев предлагал физически избавиться от Н.С. Хрущёва, устроив аварию самолёта, автомобильную катастрофу, отравление или арест. Всё это Подгорный подтвердил и сказал, что Семичастным и им все эти “варианты” устранения Хрущёва были отброшены… Обо всём этом когда-нибудь станет известно! И как в этом свете будет выглядеть “наш вождь”?»

Вряд ли можно доверять этим откровениям националиста Шелеста. На самом деле основным «вариантом» устранения Хрущёва был 70‑страничный «доклад Полянского» – объективный и предельно жёсткий анализ ситуации в стране, сложившейся в результате деятельности Хрущёва. Предполагалось, что в случае отказа Хрущёва от добровольной отставки на Президиуме ЦК доклад этот открыто огласит на Пленуме ЦК КПСС член Президиума ЦК Дмитрий Степанович Полянский. Однако документ этот содержал настолько «убойный» компромат, что, полистав его, Хрущёв сразу сдался. Тем более что опереться ему – кроме председателя Президиума Верховного Совета СССР Анастаса Ивановича Микояна – было реально не на кого: всех, кого мог, он к тому моменту уже предал и оттолкнул от себя, пустив страну победившего социализма под откос.

Текст доклада был впоследствии уничтожен. Однако его проект (т. н. «вариант»), по словам архивиста Рудольфа Германовича Пихоя («Москва, Кремль, Власть. Книга 1. Сорок лет после войны. 1945–1985» Москва, 2008), был найден в фондах архива Политбюро: «Доклад тщательно подготовлен. Он насыщен специальной информацией, которой по роду своей деятельности не мог располагать член Президиума ЦК Д.С. Полянский, отвечавший в то время за сельскохозяйственную политику. В докладе содержится экономическая статистика, явно подобранная именно для этого документа. Это касается так называемых макроэкономических характеристик – замедления среднегодовых темпов прироста общественного продукта, ухудшения соотношения в развитии промышленности групп “А” и “Б”, падения производительности труда в стране, нарастания объемов незавершенного строительства. Сбор таких сведений и подготовку статистических материалов подобного рода в то время можно было проводить только с санкции ЦК или (как, вероятно, и было в этом случае) по просьбе Комитета партийно-государственного контроля при ЦК и Совмине СССР. В докладе много данных, которые могли быть получены только от Министерства иностранных дел и КГБ… Форма документа настолько не соответствует его содержанию, что возникает мысль – его готовили тайно, готовили очень информированные люди, скорее всего – из спецслужб, а печатала какая-нибудь старая машинистка… В 1999 г. я рассказал о своей находке В.Е. Семичастному, бывшему в 1964 г. председателем КГБ. Не могу сказать, что это известие его обрадовало. В разговоре он подтвердил, что “доклад Полянского” готовился в КГБ экономистами этого ведомства, а печатали документ две старые машинистки КГБ, также специально привлеченные для этого. По словам Семичастного, “доклад Полянского” не должен был сохраниться…»

Вот некоторые выдержки из этого документа: «Тов. Хрущев, сосредоточив в своих руках неограниченную власть, обнаружил полное неумение, да и нежелание правильно пользоваться ею. <…> Он перестал считаться даже с элементарными приличиями и нормами поведения и так отвратительно сквернословит, что, как говорится, не только уши вянут, – чугунные тумбы краснеют. “Дурак, бездельник, лентяй, вонь, грязная муха, мокрая курица, дерьмо, говно, жопа” – это только “печатные” из употребляемых им оскорблений. А наиболее “ходкие”, к которым он прибегает гораздо чаще, никакая бумага не выдержит и язык не поворачивается произнести. И это сыплется без разбора даже в присутствии женщин. <…> Тов. Хрущев стремится установить личную диктатуру, поставить себя над партией, над ее руководящими органами, над всей страной… <…> До 1956 года включительно темпы прироста общественного продукта повышались, а затем наступил спад… снижение темпов прироста за 8 лет более чем вдвое. Это явление небывалое в истории развития нашей экономики. <…> А во что обошлась, например, его директива о строительстве четырех- и пятиэтажных домов, даже трудно посчитать. Он разогнал Академию архитектуры СССР за то, что она не соглашалась с его выводами, будто такие дома – самые дешевые и самые удобные в эксплуатации, будто они рассредоточивают и сохраняют население от атомного нападения и т. д. и т. п. …Выяснилось, что стоимость одного квадратного метра площади, если учесть затраты на общегородские и районные коммуникации, в 4–5‑этажных домах гораздо дороже, чем в 9—12‑этажных. Внешний вид городов ухудшился, а об удобствах и говорить нечего – в этих домах нет лифтов. Теперь новоявленный Главный архитектор бьет отбой и призывает к высотному строительству. Но, во-первых, кто возместит ущерб, нанесенный его безрассудной директивой, а во-вторых, осуществить переход к многоэтажному строительству – совсем не легкое дело; ведь индустриальную базу такого строительства надо создавать, по существу, заново. <…> Еще больше ошибок, и очень серьезных, допущено по воле, а точнее, по прихоти тов. Хрущева в сельском хозяйстве. В прошлом году в стране возникли серьезные трудности даже с хлебом. В связи с этим тов. Хрущев предлагал даже ввести карточную систему. И это через 20 лет после войны. Мы вынуждены были выделить 860 тонн золота, чтобы купить зерно у капиталистов. <…> Реальная картина такова: по семилетнему плану среднегодовые темпы прироста продукции сельского хозяйства в 1959–1963 гг. должны были составить 8 процентов. В действительности же они составляли за первые четыре года 1,7 процента, а 1963 год был завершен с минусовыми показателями. Мы все еще очень далеки от того, чтобы удовлетворить потребности народа в продовольствии, и даже в таких продуктах первой необходимости, как хлеб, мясо и молоко, картофель и овощи. <…> Сегодня всюду, вплоть до северных районов, заставляем сеять кукурузу, а после того как обожглись на ней, потратили много средств и труда и ничего не получили – даем отбой. <…> По его настоянию было принято решение: ограничить количество скота в личной собственности и сократить размеры приусадебных участков. В итоге: скот порезали, мяса и молока стало значительно меньше, а земля, отрезанная от приусадебных участков, зарастает травой. <…> За 8 лет темпы роста национального дохода снизились к началу нынешнего года в три раза. <…> Хрущев заявил, что если США тронут Кубу, то мы нанесем по ним удар. Он настоял на том, чтобы на Кубу были направлены наши ракеты. Это вызвало глубочайший кризис, привело мир на грань ядерной войны, это страшно перепугало и самого организатора столь опасной затеи. Не имея другого выхода, мы вынуждены были принять все требования и условия, продиктованные США, вплоть до позорного осмотра американцами наших кораблей. Ракеты, а также большая часть войск по требованию США были вывезены с Кубы. <…> Мао Цзэдуна он публично назвал “старой калошей”, тот узнал об этом и, конечно, пришел в ярость. <…> [Тов. Хрущев] грубо вмешивался во внутренние дела румын, кричал, что они ничего не смыслят в сельском хозяйстве, <…> Тов. Хрущев назвал Кастро быком, готовым броситься на любую красную тряпку. <…> Только за прошлый год тов. Хрущев находился в поездках за границей и по стране 170 дней, а сейчас, когда 1964 год еще не закончился, он отсутствовал на работе 150 дней. Если к этому добавить, что в 1963 году им было проведено 128 парадных приемов, обедов и завтраков, т. е. каждый третий день, то сколько же времени остается на работу? Он ездит с огромной свитой, причем в отдельные поездки берет, кроме родственников, много других людей. Например, в США с ним ездили 150 человек. Он как-то резко критиковал Молотова за то, что тот хотел поехать в ГДР с женой и подарить немцам два автобуса. А сам что делает? В США ездил с женой, сыном, дочерью, зятем и возил туда огромное количество подарков. В Париж ездил с женой, дочерью, зятем и также возил подарки. Семья сопровождала его в ОАР, Индию, Индонезию и другие страны. В Скандинавские страны поехал с женой, тремя дочерьми, двумя зятьями. Хотя многие поездки эти бесполезны для страны, вокруг них затевается большой шум. “Правда” и “Известия”, радио и телевидение превозносят их до небес, как событие всемирно-исторического значения, печатают и передают многочисленные фотоснимки. Портретов Сталина за 1952 год в “Правде” было опубликовано всего шесть, а портретов тов. Хрущева только за 1964 год опубликовано в той же газете 147. Вот вам и пример истинного борца против культа! <…> В своих импровизированных выступлениях, а также в беседах с иностранцами он рассекречивает сведения, составляющие порой величайшую государственную тайну. Однажды в неподходящей обстановке козырял количеством ракет; одному из иностранцев сообщил секретные сведения о съемках из космоса. Но особенно развязно он ведет себя за границей. А после всего этого упрекает КГБ, будто его работники не умеют охранять тайну. <…> На заседании Организации Объединенных Наций он снял ботинок и стал стучать им по столу в знак протеста. <…> В Париже на то, что какие-то личности что-то выкрикнули из зала. “На три метра в землю вобьем”, – кричал он тогда во всеуслышание. <…> Он, например, так рассказывал о своей беседе с послом ФРГ перед отъездом в Скандинавию: “Я ему как следует выдал, отругал, сказал, что мы вас всех, немцев, перебьем, сотрем с лица земли” <…> Он все чаще поручает ответственнейшие переговоры не руководителям партии и государства, не министру иностранных дел, не дипломатам, а своему зятю. Аджубей вел переговоры с Кеннеди, с папой Иоанном XXIII, канцлером Эрхардом и т. д. Политика становится, так сказать, семейным делом, и Аджубей теперь его особо доверенный человек. Но зачем в нашем социалистическом государстве, в нашей партии возрождать семейно-династическую дипломатию, которая в большом ходу при дворах королей и императоров? <…> На ряде пленумов ЦК и совещаний он издевался над белорусами. <…> Необходимо обратить ваше внимание и на его неправильное отношение к нашим вооруженным силам и органам безопасности. <…> Что касается офицерских кадров, то Хрущев иначе не называет их, как бездельниками, вносит предложения о лишении различных льгот. <…> По существу, первый секретарь ЦК и глава правительства сбрасывает со счета и органы государственной безопасности. Он мало интересуется их деятельностью, не учитывает многочисленные разведывательные материалы, которые ему систематически дает КГБ. <…> А сколько издано книг и брошюр Хрущева – трудно даже определить! Точнее говоря, речь идет о книгах и брошюрах, не написанных, а подписанных им; сам он писать совсем не умеет. <…> А до чего падок этот «ленинец» на награды и подарки – трудно даже представить! <…> Сын его Сергей, зеленый мальчишка, ничего пока серьезного за плечами не имеет, а уже удостоен звания лауреата Ленинской премии и Героя Социалистического Труда, ему присвоена ученая степень доктора технических наук. Дочь Рада награждена орденом, хотя на работе почти не бывает. Зять Аджубей получил два ордена Ленина и тоже удостоен звания лауреата Ленинской премии. <…> А зачем, спрашивается, надо было выпускать полнометражный кинофильм “Наш Никита Сергеевич”. Разве это не верх безобразия? В этом свете надо критически оценить и позицию тов. Хрущева в борьбе против культа личности. Разве можно изображать Сталина только шизофреником, маньяком и диктатором, действовавшим лишь с помощью топора и плахи? Нельзя перегибать факты, искажать истину. А факты говорят о том, что у Сталина были большие заслуги. Он много сделал для укрепления и умножения завоеваний Великого Октября. Все это общеизвестно. И констатацию такой истины ни в какой мере нельзя рассматривать как попытку возродить культ личности Сталина. Но умалять заслуги Сталина, а тем более зачеркнуть их – нельзя. <…> Среди коммунистов и в народе давно уже возмущаются поведением тов. Хрущева и открыто говорят, что он установил культ собственной личности. <…> Мы считаем, что самым разумным будет поступить так, чтобы тов. Хрущев сам подал в отставку с занимаемых им постов».

12 октября 1964 года, примерно в 21.00, Брежнев позвонил Хрущёву, находившемуся на отдыхе в Пицунде, и попросил его приехать на заседание Президиума ЦК, назначенное на следующий день. Хрущёв согласился и подтвердил, что прибудет в Москву вместе с Микояном.

Заседание открылось на следующий день 13 октября в 15.00, однако Хрущёва не было. Наконец он появился в зале и занял место председателя. После этого слово взял Брежнев. Он обвинил Хрущёва в создании культа своей личности, грубости по отношению к членам партии, совмещении должностей, разделении партии на промышленную и сельскохозяйственную и многом другом. В ответном слове Хрущёв высказался в том духе, что «вы все меня поддерживали долгие годы, говоря в том числе и с этих трибун, что я всё делаю правильно. Если у вас так много вопросов ко мне, то почему вы их не задавали раньше?» Однако эти резонные замечания потонули в шквале разгромных речей, с которыми выступили Шелест, Шелепин, Кириленко, Мазуров, Ефимов, Мжаванадзе, Суслов и Гришин, а на следующий день – Полянский, Косыгин и Подгорный. Все были против Хрущёва, за исключением Микояна, который пытался осторожно защищать его, подчёркивая его внешнеполитические заслуги. В тот же день, 14 октября, Хрущёв согласился подписать заявление о своей отставке.

Вечером в 18.00 открылся Пленум ЦК КПСС. После доклада, который два часа зачитывал Суслов, Пленум освободил Хрущёва от обязанностей первого секретаря ЦК КПСС и вывел его из состава Президиума ЦК «по состоянию здоровья», а также признал нецелесообразным в дальнейшем совмещение постов руководителей партии и правительства. На следующий день указом Президиума Верховного Совета СССР Хрущёв был освобождён от должности председателя Совета Министров СССР.

Среди кандидатов, выдвинутых на освободившуюся должность первого секретаря ЦК КПСС, согласно запискам Шелеста фигурировали Брежнев, Косыгин и Подгорный. При этом победу одержал Подгорный. Однако он отказался от неё, мотивируя это тем, что Брежнев моложе и так сложилось, что Брежнев должен занять этот пост. Сам Подгорный 9 декабря 1965 года был избран председателем Президиума Верховного Совета СССР вместо Микояна, отправленного в отставку как достигшего 70‑летнего возраста.

Читатель может сказать, что всё, о чём здесь пишет автор – это дела давно минувших дней. Стоит ли о них вообще вспоминать, ведь мы давно живём в другой стране. Осмелюсь, однако, утверждать, что Родина у человека одна. А в октябре 1964 года, когда происходили упомянутые выше события, я уже второй месяц ходил в первый класс школы № 25 в самом центре Тюмени. Под ногами шуршат жёлтые листья, за плечами ранец с учебниками и тетрадками в косую линейку, пеналом с перьями и мешочком с чернильницей-непроливайкой, на груди слева у сердца октябрятская рубиновая звёздочка с образочком маленького кудрявого Володи Ульянова:

Когда был Ленин маленький,

С кудрявой головой,

Он тоже бегал в валенках

По горке ледяной.

До школы я дважды побывал в ведомственном детском санатории КГБ в Евпатории, где среди дворцовых построек по дорожкам вышагивали пышные павлины, а важные нянечки в белоснежных халатах водили нас малышей на процедуры в старинную грязелечебницу. Ну и, конечно, море с его синим бескрайним простором и ароматом водорослей. Никогда не забуду, как увидел его в первый раз – наверное, это до сих пор остаётся моим самым сильным впечатлением в жизни. Стояла прохладная погода, и купание всё откладывалось. И вот наконец нас построили парами, вывели за ворота и повели вдоль высокой ограды из серого ракушечника. В какой-то момент небо стало увеличиваться в объёме, затем открылась песчаная коса, на которую с шумом и пеной накатывала бесконечность прохладной воды:

Снятся часто

Мне по ночам дельфины,

Снятся чайки

И мачты бригантины.

След мой волною смоет,

А я на берег с утра приду опять…

Море! Ты слышишь, море —

Твоим матросом хочу я стать!

Конечно, мы уже тогда понимали, что мирное небо над головой и наше счастливое детство – вовсе не подарок природы, что всё это досталось нам благодаря нашим родителям, которые занимаются важной работой, защищая нашу страну. Поэтому после уроков я обычно заходил в тир, расположенный в подвале булочной напротив школы – выстрел из мелкокалиберной винтовки («мелкашки») стоил, кажется, пять копеек – и шёл мимо Управления КГБ по Тюменской области, в котором работал мой отец. Иногда я открывал массивную дверь с чекистской символикой на ручках и просил дежурного офицера позвать Ведяева Юрия Андреевича. Поговорив с папой в специальной комнате с большими кожаными креслами для посетителей, я выходил на улицу Володарского и шёл до улицы Семакова, где жила моя бабушка Мария Фёдоровна Опрокиднева.

В феврале 1966 года отец уехал в Киев на шестимесячные Курсы усовершенствования руководящего и оперативного состава КГБ при СМ СССР. Однажды на курсы из Москвы приехал начальник Службы № 2 (аналитической) Второго главка (контрразведка) КГБ при СМ СССР Алексей Михайлович Горбатенко. Во время лекций и бесед он обратил внимание на отца, который проявлял активность при обсуждении вопросов применения логических и количественных методов при анализе оперативной обстановки, и пожелал с ним встретиться. Эта встреча состоялась и оказалась во многом судьбоносной для всей нашей семьи.

Алексей Михайлович Горбатенко был выдающимся чекистом, почётным сотрудником госбезопасности, одним из лучших контрразведчиков страны, великолепным агентуристом с широчайшим кругозором, натурой творческой, ищущей, оставаясь при этом человеком душевным с тонкими интеллигентными чертами лица. Он родился 21 августа 1916 года в деревне Елисеевка Смоленской губернии, в 1935 году окончил педагогический техникум в городе Рудня, работал учителем и в 1937 году стал директором средней школы в селе Надва Руднянского района на Смоленщине. В 1939 году с третьего курса пединститута Горбатенко был направлен на работу в органы НКВД. С 25 августа 1939 года по 21 марта 1941 года он учился в Ленинградской межкраевой школе НКВД, и после её окончания в звании младшего лейтенанта госбезопасности был направлен на Лубянку, во 2‑е Управление (контрразведка) НКВД СССР. С 1942 года он работал в 1‑м (немецком) отделе оперуполномоченным 3‑го отделения (выявление, разработка и ликвидация агентуры разведорганов противника в Москве).

В соответствии с новой структурой управления, которая была объявлена приказом НКГБ № 0014 от 16/21 мая 1943 года, Горбатенко назначается старшим оперуполномоченным 2‑го отделения, а с 7 августа 1945 года – помощником начальника 1‑го отделения 6‑го отдела (работа в освобожденных от противника районах, розыск изменников Родины, борьба с националистическим подпольем) 2‑го Управления НКГБ СССР.

15 июня 1946 года капитан госбезопасности (что соответствовало армейскому званию подполковника) Горбатенко был назначен начальником 3‑го, с 17 сентября 1947 года – 4‑го отделения Отдела «2‑Б» (контрразведывательные операции против США) 2‑го Главного управления МГБ СССР, а 20 января 1950 года становится заместителем начальника этого отдела, который 25 декабря 1951 года был переименован в 1‑й (американский) отдел. Еще одним заместителем начальника этого отдела был товарищ Горбатенко по Ленинградской межкраевой школе НКВД Борис Семёнович Иванов – будущий резидент КГБ в Нью-Йорке и заместитель начальника внешней разведки ПГУ КГБ СССР. Помощником начальника того же отдела был подполковник Михаил Георгиевич Матвеев, сыгравший важнейшую роль в разоблачении Пеньковского – портрет его висит во главе соответствующего стенда в музее ФСБ России. Иначе как «классикой» эту троицу: Горбатенко, Иванов, Матвеев – и не назовёшь.

21 сентября 1953 года полковник Горбатенко становится начальником 1‑го (американского) отдела, вначале в составе 1‑го Главного управления МВД СССР, а с 18 марта 1954 года – в составе 2‑го Главного управления КГБ при СМ СССР. Заместителем Горбатенко был назначен полковник Матвеев. Непосредственным их начальником был уже известный нам Олег Михайлович Грибанов. 17 ноября 1958 года полковник Горбатенко становится заместителем генерал-майора Грибанова.

После всех потрясений, связанных с бегством Носенко – а он, как мы знаем, одно время был сотрудником американского отдела – и отставкой Грибанова, 27 февраля 1965 года Горбатенко был назначен начальником Службы № 2 (аналитической), преобразованной в 1967 году в Управление «А» Второго главка КГБ при СМ СССР. Одновременно генерал-майор Горбатенко становится заместителем начальника Второго главка.

В своих воспоминаниях мой отец пишет: «Горбатенко А.М. пригласил меня на обратном пути из Киева в Тюмень встретиться с ним во Втором Главном управлении и конкретно обсудить вопрос о моей дальнейшей работе. Было намечено два возможных варианта: практическая работа в Службе “А” ВГУ КГБ СССР или обучение в очной аспирантуре ВШ КГБ им. Ф.Э. Дзержинского. После этого почти все преподаватели по спецдисциплинам киевских курсов стали проявлять ко мне повышенный интерес. Иногда даже на несколько часов закрывали меня в кабинете, чтобы я сочинял демаскирующие признаки различных этапов “движения” агентов-нелегалов… После окончания курсов я заехал в Москву, встретился с А.М. Горбатенко. Он принял меня как старого знакомого. Решили, что я поступаю в очную аспирантуру на кафедру контрразведки, которой руководил В.И. Масленников, и буду тесно сотрудничать с работниками Службы “А”».

Вскоре произошло событие, которое во многом повлияло на расклад сил в стране, подняло статус органов государственной безопасности на качественно новый, более высокий уровень и определило в том числе и судьбу нашей семьи. 18 мая 1967 года Семичастный был снят с должности председателя КГБ при СМ СССР и на его место по предложению Леонида Ильича Брежнева единогласно на заседании Политбюро ЦК КПСС был назначен Юрий Владимирович Андропов. Семичастного отправили назад на Украину на малозначительный пост первого заместителя председателя СМ УССР. Можно, конечно, сказать, что Брежнев поступил с приведшим его к власти Семичастным так же, как и Хрущёв поступил со своим ближайшим соратником Серовым. Что Брежнев боялся тандема Шелепин – Семичастный в той же мере, как и Хрущёв опасался силового блока Жуков – Серов. Однако это лишь субъективные факторы, которые, конечно, никогда нельзя сбрасывать со счетов, но нельзя и преувеличивать их значение. В действительности для выдвижения Андропова – новой восходящей звезды на небосводе Лубянки, – были гораздо более глубокие объективные причины, скрытые от глаз сторонних наблюдателей за великолепным фасадом бывшего здания страхового общества «Россия» на площади Дзержинского и доступные только профессионалам.

Генерал-майор Николай Владимирович Губернаторов, с которым автор этих строк был хорошо знаком, в конце1950‑х – начале 1960‑х годов работал старшим следователем следственного отдела 6‑го Управления КГБ и, по его словам, имел негативное мнение о всех трёх председателях – Серове, Шелепине и Семичастном, «явно случайно оказавшихся не на своем месте – по протекции Н.С. Хрущева. <…> Шелепин, видимо, вскоре понял, что в КГБ он лавров не заработает, тем более, что со стороны большинства чекистов он не ощущал ни симпатии, ни поддержки. Поэтому, обуреваемый корыстными амбициями, он при содействии своего благодетеля Н.С. Хрущева вернулся в ЦК КПСС. При этом он добился назначения вместо себя председателем КГБ своего друга, тридцатисемилетнего комсомольца В.Е. Семичастного. Тот же, в свою очередь, привел в КГБ целую когорту своих приятелей комсомольцев. С лихой удалью и молодым задором он взялся за наведение порядка в инакомыслии. В работу разведки и контрразведки Семичастный не вникал, подготовкой и обновлением кадров не занимался. Многочисленные совещания, на которых Семичастный выступал с пустыми и трескучими речами, только раздражали опытных чекистов. Начались громкие провалы в разведке. А когда Светлана Аллилуева (дочь Сталина. – А.В.) бежала в США и объявила там о публикации написанных ею мемуаров, в ЦК КПСС решили Семичастного снять».

Как вспоминает Губернаторов, «чекисты восприняли назначение Ю.В. Андропова с нескрываемым удовлетворением и надеждой, так как знали о его участии в партизанском движении и мужественном поведении в Венгерских событиях 1956 года. Надо сказать, Юрий Владимирович сполна оправдал наши надежды. Будучи его помощником с начала 1976 по 1982 год, я мог воочию видеть те положительные сдвиги и преобразования, которые он проводил в Комитете государственной безопасности. Прежде всего, следует отметить, что Ю.В. Андропов совершил настоящую кадровую революцию в органах госбезопасности. <…> Ю.В. Андропов приступил к масштабному обновлению чекистских кадров путем их всесторонней подготовки и переподготовки. В Высшей школе КГБ СССР по его инициативе были созданы два новых факультета – вечерний и заочный. Кроме того, там же были открыты аспирантура и докторантура, а с целью единой подготовки руководящих кадров для спецслужб стран соцсодружества образован 3‑й факультет. При поддержке Ю.В. Андропова прошло организационное оформление Курсов усовершенствования офицерского состава (КУОС) КГБ при первом факультете ВШ КГБ СССР. С 1969 года КУОС базировались в г. Балашиха. Первыми начальниками этих курсов стали Х.И. Болотов, Г.И. Бояринов и Э.Г. Козлов, которые подготовили для страны ведущих офицеров таких знаменитых спецподразделений, как “Зенит”, “Каскад”, “Альфа” и “Вымпел”».

Большое внимание Андропов уделял не только повышению образовательного уровня, но и воспитательной работе среди сотрудников госбезопасности, созданию положительного образа чекиста. Будучи сам, по словам Роя Медведева, человеком умным, интеллигентным и трезвомыслящим, он и от подчинённых требовал внимательного и бережного отношения к людям – будь то собственные сотрудники КГБ, его добровольные помощники или же подозреваемые и подследственные. «Я хорошо помню, как Юрий Владимирович однажды с полной серьезностью сказал мне, – пишет Николай Владимирович Губернаторов, – что высокая мораль и духовность исторически свойственны нашему народу, составляют его нравственную сущность, следовательно, данные качества должны отличать и тех, кто защищает безопасность и саму государственность этого народа».

Ну и наконец, ещё одно важное обстоятельство, которое должно быть поставлено в заслугу Андропову, заключается в том, что он смог поставить на значительно более высокий уровень медицинское обеспечение и жилищно-бытовые условия сотрудников и ветеранов органов госбезопасности. Ведь за весь послевоенный период не было построено ни одного нового здания для органов госбезопасности. Внешняя разведка (ПГУ) располагалась на 7‑м этаже основного здания на Лубянке и просто задыхалась от скученности. В небольших кабинетах ютились по 15–20 сотрудников. Второй главк (контрразведку) немного разместили за счёт «передислокации» Следственного управления в Лефортовскую тюрьму. А внутреннюю тюрьму на Лубянке заняли оперативные подразделения. Высшая школа КГБ (в/ч 33965), которой постановлением СМ СССР № 652–266 от 2 июля 1962 года было присвоено имя Ф.Э. Дзержинского и которая в 1967 году была награждена орденом Красного Знамени, с 1960 года размещалась в старом неприспособленном здании на Ленинградском проспекте, дом № 3. Высшая разведывательная школа (ВРШ), которая по-прежнему именовалась 101‑й школой, сиротливо ютилась в ветхих деревянных бараках за городом в лесу. 14 октября 1968 года она была преобразована в высшее учебное заведение – Институт КГБ. 19 декабря 1968 года институт был награжден орденом Красного Знамени, а в марте 1984 года ему было присвоено имя Ю.В. Андропова.

Начальником Второго главка Андропов назначил генерал-лейтенанта, с 27 октября 1967 года генерал-полковника Георгия Карповича Цинёва, который до этого был начальником 3‑го Управления (военная контрразведка) КГБ при СМ СССР.

Цинёв входил в ближний круг Брежнева: он уроженец Екатеринослава (Днепропетровска), трудился на Днепропетровском металлургическом заводе, с мая 1941 года был 2‑м секретарём Днепропетровского горкома КП(б) Украины. Брежнев уроженец города Каменское (Днепродзержинск) Днепропетровской области, работал на крупнейшем металлургическом заводе имени Ф.Э. Дзержинского, с 14 мая 1938 года был заведующим отделом Днепропетровского обкома КП(б) У, с 23 мая 1939 года – секретарём Днепропетровского обкома КП(б) У (с 25 марта 1941 года – по оборонной промышленности). Войну оба начали в звании полкового комиссара, а закончили в звании генерал-майора. Интересно отметить, что Цинёв и Брежнев были удостоены ордена Богдана Хмельницкого II степени в один день – 3 ноября 1944 года за освобождение Карпат.

28 июля 1970 года генерал-полковник Цинёв Георгий Карпович был назначен заместителем председателя КГБ при СМ СССР.

Как пишет начальник 4‑го Главного управления при Минздраве СССР в 1967–1986 годах, лечащий врач Брежнева и Андропова, академик Евгений Иванович Чазов, «Андропов избрал самый верный путь – он сделал и Цвигуна, и Цинева своими самыми близкими помощниками, постоянно подчеркивая свое уважение к ним и дружеское расположение. Уверен в том, что Брежнев высоко ценил и по-своему любил Андропова, определенное значение имело и мнение двух его доверенных людей».

В начальники контрразведки Андропов выдвинул легендарного участника радиоигр ГУКР «Смерш» с немецкими спецслужбами, начальника Службы № 2 (внешняя контрразведка) ПГУ КГБ при СМ СССР полковника Григория Фёдоровича Григоренко, с которым он близко познакомился во время Венгерских событий 1956 года. 18 ноября 1969 года полковник, с 17 декабря 1969 года генерал-майор Григоренко был назначен первым заместителем начальника, а 2 сентября 1970 года – начальником Второго главка КГБ при СМ СССР.

В начале 1970 года Андропов вызвал генерал-майора Григоренко к себе в кабинет и сказал:

– Я ознакомился с отчетом Вашего главка за прошлый год. Откровенно скажу: впечатление двойственное. С одной стороны, Вы пишете о положительных результатах, разоблаченных агентах, успешных разработках, удачных вербовках. Но я не нашел сообщений о перспективах дальнейшей агентурной работы, ее совершенствования, повышения чекистского мастерства. С моей точки зрения, Вам пора переходить от пассивных, заградительных методов использования агентуры к более активным. При усилении подрывной деятельности противника надо переходить к наступательным методам борьбы, вербуя и расставляя агентуру там, куда целится враг. То есть – на наших жизненно важных участках, там, где есть государственные секреты, научные достижения или люди, привлекающие внимание противника, например, с целью их использования в качестве агентов влияния. По опыту войны могу утверждать, что контрразведка не должна плестись в хвосте у разведки противника. Эта аксиома справедлива и сегодня, имеем ли мы дело с мощными ЦРУ, БНД или иной западной спецслужбой. Я надеюсь, у Вас есть все возможности, чтобы действовать на опережение противника. Как у Вас с кадрами?

– После шелепинской чистки, когда за нарушения законности были осуждены или уволены наиболее опытные агентуристы, таких опытных у нас осталось немного. Почти все асы контрразведки в нашем главке, что называется, наперечёт. В первую очередь это мои заместители – Алексей Михайлович Горбатенко и Фёдор Алексеевич Щербак. Они здорово мне помогли, когда меня перевели из ПГУ во Второй главк, – заметил Григорий Фёдорович Григоренко. – Юрий Владимирович, к Вам в Секретариат Владимир Александрович Крючков просит себе в замы Николая Алексеевича Рымарева, очень опытного контрразведчика из моего главка. Но если Вам нужен специалист рангом повыше, я бы посоветовал взять моего заместителя Алексея Михайловича Горбатенко, человека опытного, мыслящего и душевного.

19 июня 1968 года генерал-майор Горбатенко Алексей Михайлович был назначен старшим консультантом по контрразведке председателя КГБ при СМ СССР Юрия Владимировича Андропова. Также большой удачей лично для моего отца было то, что Алексей Михайлович стал консультантом и его диссертационной работы, обеспечив отцу небывалый доступ к архивным и текущим оперативным материалам контрразведки. Юрию Андреевичу Ведяеву разрешалось просматривать все архивные дела на агентов и разведчиков английских спецслужб, разоблачённых за все годы советской власти. Горбатенко приглашал папу к себе в кабинет, когда там обсуждались весьма специфические оперативные вопросы, например, с участием легендарного советского разведчика и английского аристократа Кима Филби, который в своё время едва не стал руководителем английской разведки МИ‑6.

В 1970 году Алексей Михайлович Горбатенко доложил Юрию Владимировичу Андропову результаты исследования Ведяева Ю.А. по теме: «Моделирование агентурной деятельности противника (по материалам деятельности английской разведки на территории СССР)». После этого отца пригласили в кабинет Цинёва. Вот как он сам об этом вспоминает: «Георгий Карпович был в военной форме. Встретил меня с улыбкой, жестко пожал руку, пригласил сесть и без лишних слов сказал: “Я ознакомился с вашим докладом. Интересно. Хочу, чтобы вы провели по содержанию своего доклада чекистскую учебу часа на полтора – два с генералами Второго главка в моем кабинете”. В назначенное время я прибыл в кабинет Цинёва. За длинным столом уже сидело восемь генералов. Перед беседой подали кофе. Георгий Карпович сказал, обращаясь ко мне: “Чувствуйте себя среди нас свободно, так как в данном вопросе вы разбираетесь больше, чем мы. Пейте кофе и говорите”. Такое доброжелательное, демократическое отношение ко мне способствовало тому, что я спокойно доложил всё, что хотел. Беседа продолжалась более двух часов… По завершении беседы Цинёв от имени всех присутствующих поблагодарил меня и сказал, что все сидящие здесь окажут мне любую помощь». Это определило дальнейшую судьбу нашей семьи. Вскоре решился непростой вопрос с нашей московской пропиской, и мы стали москвичами.

По линии внешней разведки события разворачивались ещё более стремительно. На встрече с начальником ПГУ КГБ при СМ СССР генерал-полковником Александром Михайловичем Сахаровским Андропов без обиняков спросил, что следует сделать по линии разведки для повышения эффективности нашей внешней политики.

После продолжительной паузы Сахаровский, как бы размышляя вслух, сказал:

– К сожалению, внешняя разведка до сих пор не оправилась от чисток и потрясений, имевших место после ареста Берии и его приближенных. Из разведки одних уволили, многих арестовали по необоснованным подозрениям – только за то, что они работали под руководством Берии по атомной проблематике, кризисной ситуации в ГДР. Были арестованы крупные руководители – Судоплатов, Эйтингон и другие мастера-аналитики в области разведки. У нас нет глубоких аналитиков, способных обобщать, предвидеть и прогнозировать развитие событий. Необходимо сформировать при руководителе главка специальную аналитическую группу…

– Несомненно, это следует сделать, не откладывая, – заметил Андропов. – Однако это не кардинальное решение проблемы. В современных условиях в качестве такого решения я вижу создание научно-исследовательского института разведывательных проблем.

– Создание такого НИИ было бы идеальным для разведки. Только вот где его разместить?

– Я планирую улучшить условия работы путем строительства новых зданий. Этот вопрос я обговорю с Леонидом Ильичом Брежневым и добьюсь его рассмотрения на Политбюро. Для Вашего главка надо спроектировать комплекс зданий за городом, вместе с отдельным зданием для НИИ разведывательных проблем. В проекте следует предусмотреть все удобства жизнеобеспечения, а также возведение коттеджей для преподавательского состава.

Всё это не замедлило сказаться. Уже в октябре 1967 года было первое попадание в «десятку» – важнейшим приобретением внешней разведки стал офицер связи штаба командующего подводным флотом США Джон Уокер. Через него проходила вся переписка американского командования с подводными силами стратегического назначения, включая их местонахождение, боевое задание, степень готовности. Уокер был в курсе всех оперативных планов и боевых приказов командования. Он также передал КГБ схемы шифраторов «KW-7» и «KW-37» и ключи к ним. По личному распоряжению Андропова для работы с Уокером в ПГУ был создан 16‑й отдел (радиоэлектронная разведка), начальником которого был назначен генерал-майор Андрей Васильевич Красавин – опытнейший чекист, участник Великой Отечественной войны, с 1946 года резидент внешней разведки в Австрии, а с 1955 года – во Франции. С помощью полученных от Уокера схем шифровальных машин при участии ведущих советских учёных в 16‑м отделе были воспроизведены все использующиеся в США криптографические устройства. За 17 лет с помощью «кода Уокера», как считают американцы, в Советском Союзе имели возможность прочитать более миллиона зашифрованных сообщений военно-морского флота США. Это позволило уже в конце 1960‑х годов отслеживать оперативные планы американской армии во Вьетнаме и резко повысить эффективность применения вьетнамцами советских ЗРК С‑75 против американских стратегических бомбардировщиков В-52.

В 1969 году в Вашингтон для связи с Уокером был направлен Владимир Ильич Горовой, выпускник Московского государственного педагогического института иностранных языков имени Мориса Тореза и Школы № 101, сотрудник ПГУ. Для их встреч разрабатывались самые невероятные сценарии, чтобы появление кого-то из них в том или ином месте Соединённых Штатов не вызвало подозрений контрразведки ФБР. В октябре 1973 года, во время иудейского праздника Йом-Киппур (Судный день), мир вновь оказался на грани ядерной войны. Вначале египетские войска внезапно пересекли Суэцкий канал, но через три дня были остановлены израильской армией, которая 21 октября оказалась уже в 100 км от Каира. В этих условиях Советский Союз откликнулся на просьбу Египта о помощи и начал поставки оружия в Египет и Сирию морем. 10 октября начались поставки по воздуху. Примерно в это же время США установили воздушный мост с Израилем и тоже начали переброску вооружений. В СССР была объявлена повышенная боевая готовность семи воздушно-десантных дивизий. В ответ на это в США был введён повышенный уровень ядерной готовности. В этой ситуации любой неверный шаг мог привести к началу ядерной войны, и в этот момент решающую роль сыграла точная информация о намерениях американской стороны, которую в КГБ получали от Уокера. Как рассказал автору этих строк сам Владимир Ильич Горовой, его материалы шли прямо на стол Брежневу, минуя все инстанции. От решения генсека зависела судьба человечества. И он отменил отправку десантников в Египет. После этого израильские войска прекратили наступление. 25 октября состояние повышенной боевой готовности в советских дивизиях и американских ядерных силах было отменено.

21 декабря 1973 года закрытым указом Президиума Верховного Совета СССР Горовому Владимиру Ильичу было присвоено звание Героя Советского Союза. Впервые со времён Великой Отечественной войны этого звания был удостоен сотрудник внешней разведки госбезопасности.

В феврале 1974 года Владимир Ильич прибыл в отпуск в Москву. Вечером ему позвонили с Лубянки и сказали, что за ним приедет машина. Он и не догадывался, что удостоен звания Героя. Когда вошли в кабинет Андропова, Юрий Владимирович встал из-за стола, подошёл к сейфу и достал из него три алые коробочки: «Ну, Горовой, поздравляю! Вот твоя награда. Тебе присвоено звание Героя Советского Союза». По словам Владимира Ильича, в тот момент у него просто земля зашаталась под ногами: «Бережно открыл коробочки, полюбовался на Золотую Звезду и орден Ленина, прочёл грамоту. Начал было ответное обращение, но Андропов, улыбаясь, махнул рукой: “Оставь. Награда дана конкретному человеку за конкретную работу”. После тёплой непродолжительной беседы спрашивает: “Посмотрел? Ну и хорошо. Давай сюда”. Кладёт коробки обратно в сейф, поворачивается, протягивает руку. Я в недоумении: “Подождите, а как же…” А он: “До тех пор, пока ты работаешь по этому делу, да ещё там, награда будет лежать в моем сейфе. Когда окончательно завершишь работу, тогда свою “Звезду” и получишь”. Поэтому получил я эти награды лишь через несколько лет».

3 июля 1967 года председатель КГБ при СМ СССР Юрий Владимирович Андропов в служебной записке № 1631‑А в ЦК КПСС указывал, что «после войны из фашистской Германии и других стран вернулось в порядке репатриации около 5,5 млн советских граждан, в том числе большое количество военнопленных (примерно 1 млн 800 тыс. человек)… Определенная часть сотрудничала с гитлеровцами (в т. ч. власовцы), некоторые были завербованы американской и английской разведками. Из мест заключения после 1953 г. освобождены десятки тысяч лиц, в том числе те, которые в прошлом совершили особо опасные государственные преступления, но были амнистированы (немецкие каратели, бандиты и бандпособники, участники антисоветских националистических групп и др.). Некоторые лица из этой категории вновь становятся на путь антисоветской деятельности. … С учетом изложенных факторов органы госбезопасности проводят мероприятия, направленные на улучшение организации контрразведывательной работы в стране по пресечению идеологической диверсии».

В порядке реализации этих мероприятий постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 17 июля 1967 года и приказом председателя КГБ при СМ СССР № 0097 от 25 июля 1967 года было образовано 5‑е Управление КГБ при СМ СССР. Его начальником был назначен полковник Кадашев Александр Фёдорович, до этого 2‑й секретарь Ставропольского крайкома КПСС.

На Коллегии КГБ с кратким докладом по данному вопросу выступил Андропов. Он отметил, что наряду с совершенствованием традиционных форм шпионажа, спецслужбы противника все больше переносят акцент на такую форму подрывной деятельности, как идеологическая диверсия. Главной мишенью их разрушительных устремлений стала наша идеология, сознание советских людей, а их целью – подрыв и эрозия духовно-нравственных основ нашего народа, навязывание ему западных буржуазных идеалов и ценностей и соответственно – презрения к своему родному Отечеству. Своими посулами, деньгами и материальными подачками западные эмиссары и пропагандистские центры, действуя по сценарию своих спецслужб, стремятся создать враждебное нам подполье и идеологическую оппозицию. В годы минувшей войны нам удалось переиграть немецкие спецслужбы потому, что наша контрразведка была хорошо информирована о противнике, имея надежную агентуру, внедренную во все немецкие разведцентры и школы. И сегодня внедрение наших агентурных источников во вражеские центры, их сети и сферы влияния с целью вскрытия системы организации аппарата идеологических диверсий, его планов и устремлений должно стать важнейшей задачей не только 5‑го Управления, но и всех подразделений КГБ СССР. Другой их задачей, которая связана с первой, является обнаружение и пресечение разведывательной, организационно-пропагандистской подрывной деятельности на нашей территории, включая вскрытие механизма вербовки и вовлечения советских граждан в организованную оппозицию существующему строю.

«Задача органов госбезопасности, – подчеркнул Юрий Владимирович через неделю перед выпускниками Высшей школы на Ленинградском проспекте, – состоит в том, чтобы обеспечить не только безопасность государства от враждебных посягательств, но и защитить всё советское общество, буквально каждого гражданина нашей страны. Органы КГБ не призваны пресекать инакомыслие или свободомыслие. Наша забота заключается в том, чтобы не преследовать идейно слабых и сомневающихся соотечественников, а уберечь и оградить их от плена лживых речей и опасных сетей противника. Будьте в гуще народа, соблюдайте закон и справедливость, проявляйте доброту и милосердие, эти чувства рождают патриотизм. Пополняйте свои знания, приобщаясь к родному языку, литературе и духовной силе нашей истории. Ведь и сама наша идеология сложилась в процессе истории. И все мы сейчас живем, соблюдая кодекс строителей коммунизма, который вобрал в себя лучшие исторические духовно-нравственные нормы – от христианских заповедей до народной мудрости, ибо Россия всегда отличалась своей необоримой духовной силой и всегда поднималась с колен, преодолевая все потрясения».

Первоначально в 5‑м Управлении КГБ при СМ СССР были сформированы шесть отделов:

 1‑й отдел – контрразведывательная работа на каналах культурного обмена, разработка иностранцев, работа по линии творческих союзов, научно-исследовательских институтов, учреждений культуры и медицинских учреждений;

 2‑й отдел – планирование и осуществление контрразведывательных мероприятий совместно с ПГУ против центров идеологических диверсий империалистических государств, пресечение деятельности НТС, националистических и шовинистских элементов;

 3‑й отдел – контрразведывательная работа на канале студенческого обмена, пресечение враждебной деятельности студенческой молодежи и профессорско-преподавательского состава;

 4‑й отдел – контрразведывательная работа в среде религиозных, сионистских и сектантских элементов и против зарубежных религиозных центров;

 5‑й отдел – практическая помощь местным органам КГБ по предотвращению массовых антиобщественных проявлений; розыск авторов антисоветских анонимных документов и листовок; проверка сигналов по террору;

 6‑й отдел – обобщение и анализ данных о деятельности противника по осуществлению идеологической диверсии; разработка мероприятий по перспективному планированию и информационной работе.

В августе 1969 года в структуру 5‑го Управления был добавлен 7‑й отдел, в который из 5‑го отдела были выведены функции выявления и розыска авторов анонимок, содержащих угрозы террористического характера, а также оперативной разработки и предупреждения враждебной деятельности лиц, вынашивающих террористические намерения. В июне 1973 года был образован 8‑й отдел по борьбе с подрывной деятельностью зарубежных сионистских центров, а в следующем году – 9‑й отдел по оперативной разработке антисоветских группирований, имеющих связи с зарубежными центрами идеологической диверсии, и 10‑й отдел, который совместно с ПГУ занимался вопросами проникновения в зарубежные центры идеологической диверсии и осуществлением мероприятий по сковыванию и нейтрализации их деятельности. В дальнейшем в разные годы в составе 5‑го Управления был образован ещё ряд отделов.

23 мая 1969 года начальником 5‑го Управления КГБ при СМ СССР был назначен генерал-майор Филипп Денисович Бобков, опытный контрразведчик, обладавший поистине энциклопедическими знаниями всех нюансов жизни творческой интеллигенции. В 1946–1960 годах он служил в 1‑м отделе (антисоветское подполье) 5‑го (секретно-политического) Управления МГБ СССР, которое в марте 1953 года было преобразовано в 4‑е Управление МВД СССР и под тем же номером вошло в состав КГБ при СМ СССР, а затем было ликвидировано в годы шелепинской чистки. Так что, вновь создавая 5‑е Управление по борьбе с идеологической диверсией, Андропов не изобретал велосипеда, а брал за основу богатый опыт дохрущёвского периода советской госбезопасности.

Филипп Бобков родился 1 декабря 1925 года на Украине в русской семье. С начала 1930‑х годов семья проживала в Донбассе, в городе Макеевка. В октябре 1941 года, перед самым приходом немцев, Филипп вместе с отцом Денисом Никодимовичем покинули Донбасс и через Сталинград добрались до Перми, откуда отца направили в Кузбасс прорабом на строящийся завод. На этом же заводе начал работать и сын. Вскоре Филиппа избрали комсоргом завода, а затем перевели в горком комсомола – заведующим отделом, а затем вторым секретарём. Когда стали формироваться Сталинские сибирские добровольческие стрелковые дивизии, отец ушел на фронт в составе одной из них рядовым бронебойщиком. А осенью 1942 года, в возрасте 16 лет, приписав себе один год, в ту же дивизию, а затем и в один полк с отцом попадает и сын. В 1943 году Филипп Бобков был дважды ранен, сначала легко, а затем тяжело. Проведя восемь месяцев в Центральной клинической больнице им. Семашко, летом 1944 года он вернулся на фронт и продолжил воевать вместе с отцом, который был уже помощником начальника штаба полка. 13 июля 1944 года под городом Новоржевом на Псковщине отец погиб на глазах у сына, спасая знамя полка.

Филипп Бобков воевал еще почти год, в составе войск 2‑го Прибалтийского фронта участвовал в ликвидации Курляндской группировки немцев и завершил свой боевой путь гвардии старшиной 9 мая 1945 года в освобождённой Латвии, имея на груди орден Славы III степени и две медали «За Отвагу».

После войны Бобков был направлен на учёбу в Ленинградскую школу военной контрразведки Смерш. После её окончания он получает офицерское звание и 23 октября 1946 года впервые переступает порог здания на Лубянке, которое станет для него родным на ближайшие 45 лет. Плавно пройдя все ступени от помощника оперуполномоченного до начальника отдела, он в 1961 году становится заместителем начальника Второго главка, 15 августа 1967 года – первым заместителем вновь образованного 5‑го Управления, 23 мая 1969 года – начальником этого же управления, 16 февраля 1982 года – заместителем председателя, а 5 декабря 1985 года – первым заместителем председателя КГБ СССР.

И всё же одну большую ошибку в своих кадровых назначениях Андропов совершил. По мнению моего отца, Юрия Андреевича Ведяева, и ряда других ветеранов госбезопасности, мнению которых я, безусловно, доверяю, ошибка эта состот в том, что 16 июля 1970 года Юрий Владимирович Андропов освободил генерал-полковника Виталия Федотовича Никитченко от должности председателя КГБ при СМ Украинской ССР.

Вместо Никитченко, державшего в своих руках всю ситуацию с националистическим подпольем на Украине, новым председателем КГБ Украины был назначен Федорчук Виталий Васильевич, по национальности украинец, который родился 27 декабря 1918 года в селе Огиевка Сквирского уезда Киевской губернии (ныне Житомирской области). По своей чекистской специальности Федорчук был профессиональным особистом (военным контрразведчиком). Он начинал свою службу на Урале и в Забайкалье в 1939 году, в качестве заместителя начальника Особого отдела НКВД 82‑й мотострелковой дивизии в ноябре 1941 года сражался под Можайском, был тяжело ранен, после излечения с марта 1942 года был начальником Особого отдела НКВД 92‑й танковой бригады, с сентября 1943 года – заместителем начальника ОКР «Смерш» Ярославского, с 1944 года – Калининского гарнизонов. В феврале 1949 года Федорчук был назначен начальником отдела Управления особых отделов МГБ СССР по Московскому военному округу (МВО), в декабре 1950 года – на аналогичной должности по Центральной группе войск в Австрии, с июля 1955 года – заместителем начальника, с 1958 года – начальником Особого отдела КГБ по МВО. 19 февраля 1963 года генерал-майор Федорчук стал заместителем начальника, а 23 февраля 1966 года – начальником Управления особых отделов КГБ СССР по Группе советских войск в Германии (ГСВГ). На этой должности он пережил личную трагедию – самоубийство сына Евгения, который застрелился из табельного пистолета отца.

15 сентября 1967 года Андропов назначил Федорчука начальником 3‑го Управления (военная контрразведка) КГБ при СМ СССР, а 16 июля 1970 года – председателем КГБ при СМ Украинской ССР.

Не вызывает никакого сомнения тот факт, что Федорчука, как и Цинёва и Цвигуна, продвигал лично Брежнев. 26 мая 1982 года Брежнев назначил Федорчука на освободившееся после ухода Андропова в ЦК КПСС место председателя КГБ СССР. Но как только Андропов после смерти Брежнева стал Генеральным секретарём ЦК КПСС, он сразу же снял Федорчука с этой должности и отправил в МВД – хотя и министром. Федорчук воспринял это как личную обиду и до конца своей жизни высказывал в адрес Андропова клеветнические измышления.

Как бы то ни было, в 1970 году Брежнев и Андропов навязали Украине председателя, который никогда не был организатором сложной борьбы против бандеровцев и не понимал или не хотел понимать угрозы возрождающегося украинского национализма. Именно в 1970 году начинается путь во власть будущего первого президента Украины Леонида Кравчука, уроженца села Великий Житин Волынского воеводства, что близ Ровно на Западной Украине. В 1970 году он был назначен заведующим сектором, пересев затем в кресло инспектора, и далее первого заместителя заведующего отделом, заведующего отделом агитации и пропаганды, став затем заведующим идеологическим отделом и секретарём ЦК КП Украины. Однако чекистам должно было быть известно, что подлинную свою деятельность Кравчук начинал не в комсомоле, а в «сотне отважных юношей» ОУН – УПА.

По словам бывшего сотрудника Смерша Юрия Васильевича Тараскина, внедрённого в своё время в структуры ОУН – УПА, «призывом в УПА руководили коменданты мобилизационных отделов, в случае больших потерь в УПА по системе станичных передавались требования на мобилизацию нужного количества людей, за уклонение от призыва – расстрел. Особое внимание хочу уделить “сотне отважных юношей” и такой же “сотне отважных девушек” при отделе особого назначения. Это была настоящая кузница кадров ОУН – УПА. Вся молодежь делилась на три возрастные группы: 10–12 лет, 13–15 лет и 16–18 лет. У всех этих половозрастных групп были свои задачи, действия и спрос.

Самые младшие использовались как наблюдатели, разведчики и связные, более старшие – как диверсанты. Например, в “сотне отважных юношей” начинал свою трудовую деятельность в качестве разведчика будущий президент Украины Леонид Кравчук. О том, насколько это была серьезная организация, можно судить по тому, как они вели наблюдение за танковым резервом 1‑го Украинского фронта, стоявшим в Тучинском лесу в 1944 году, с последующим наведением на него немецкой авиации».

Из того же села Великий Житин, что и Кравчук, происходят ещё два человека, которые также сыграют зловещую роль в судьбах Украины: это первый патриарх Киевский и всей Украины Степан Скрипник и заместитель председателя партии УНА-УНСО, член центрального совета «Правого сектора» Николай Карпюк.

Скрипник родился в 1898 году, его мать была родной сестрой Симона Петлюры. Скрипник воевал в составе армии УНР против Красной армии, в 1920–1921 годах служил личным адъютантом Главного атамана УНР Симона Петлюры, с 1930 по 1939 год избирался депутатом польского сейма от украинского населения Волыни. Во время немецкой оккупации Скрипник возглавил марионеточный Украинский Совет доверия Волыни, в который вошёл также один из руководителей ОУН(б) Ростислав Березюк-Волошин, в будущем заместитель Главного командира УПА, командующий тыла УПА, генеральный секретарь внутренних дел УГВР. Скрипник был назначен также представителем Имперского министерства оккупированных восточных территорий при группе армий «Юг» и доверенным лицом немецкого оккупационного правительства по вопросам гражданского управления, с августа 1941 года издавал в Ровно – столице оккупированной Украины – нацистский журнал «Волынь». Вот что он писал в нём в 1942 году: «И сегодня освобождённые кровью и трудом немецкого воина из страшных оков 23‑летней московско-жидовской азиатской неволи, мы, украинцы, с гордо поднятым челом поворачиваем к новой Европе, к той Европе, которая появилась в гениальном видении Великого Европейца – Адольфа Гитлера. В такую Европу мы верим, такую Европу мы проповедуем, про такую Европу мы мечтали на протяжении 23 лет, за такую Европу пролито море самой ценной, украинской крови» (Скрипник С. Европа выступает в последний бой // Волынь. Ч. 34. 7 мая 1942). Как раз в это время, в начале мая 1942 года, он постригся в монахи, приняв имя Мстислав. С 1944 года он жил в Варшаве, затем – в Словакии и Германии, осенью 1947 года уехал в Канаду. 5 июня 1990 года в Киеве на I Соборе УАПЦ Мстислав был избран патриархом Киевским и всей Украины. В октябре 1990 года он вновь приехал на Украину, посетив Киев и Львов. 18 ноября 1990 года в Соборе святой Софии в Киеве состоялась его интронизация: Мстислав стал первым патриархом УАПЦ. После создания в 1992 году Украинской православной церкви Киевского патриархата этот матёрый нацист был провозглашён её предстоятелем с титулом патриарха. 2 июля 1992 года он нанёс официальный визит в Киев, где встретился со своим бывшим односельчанином, президентом Украины Леонидом Кравчуком.

Председателем КГБ Украинской ССР с мая 1987 по сентябрь 1991 года был генерал-лейтенант Николай Михайлович Голушко, который с начала 1970‑х годов работал в 5‑м Управлении КГБ СССР, с апреля 1983 по май 1984 года был заместителем начальника Управления, в задачу которого входила как раз борьба за идеологию и против национализма. Понятно, что Горбачёв и его ближайшее окружение, особенно курировавший вопросы идеологии в ЦК КПСС Яковлев, уже вовсю давили на КГБ, желая видеть в проявлениях оголтелого национализма в союзных республиках лишь демократизацию общественной жизни. Кстати, первым заместителем председателя КГБ СССР в то время был генерал армии Бобков, бессменный начальник и куратор 5‑го Управления. Я впоследствии спрашивал и Филиппа Денисовича, и Николая Михайловича, неужели они не могли воспрепятствовать возвращению нацистов во власть и перекрыть им кислород. Ответ был таков, что все решения принимались в ЦК, а они были всего лишь исполнителями. Короче говоря, «идти в последний смертный бой» никто не захотел.

Окрылённые успехом нацисты наглели. Они сбросили маски и начали открыто возрождать структуры ОУН – УПА. 30 июня 1990 года Юрием Шухевичем, сыном кровавого главаря УПА Романа Шухевича, была учреждена Украинская межпартийная ассамблея, переименованная в Украинскую национальную ассамблею (УНА). После начала ГКЧП членами УНА, которые служили в Советской армии, были созданы украинские военные формирования под названием Украинская народная самооборона (УНСО), явившиеся прямыми наследниками УПА. 18 ноября 2001 года главой УНА был избран Николай Карпюк – односельчанин первого президента Украины Леонида Кравчука и первого патриарха Киевского и всей Украины Степана Скрипника.

В декабре 2005 года произошло воссоединение сторонников Юрия Шухевича и Николая Карпюка. Председателем УНА-УНСО был избран Шухевич, а его заместителем – Карпюк. 22 марта 2014 года прошёл съезд ультраправого неонацистского движения «Правый сектор», которое было преобразовано в партию «Правый сектор» на базе УНА. Вместе с УНА-УНСО в «Правый сектор» также вошли Всеукраинская организация «Тризуб» имени Степана Бандеры, ОУН, Патриот Украины, Социал-национальная ассамблея и другие под девизом «Бог и Украина превыше всего». Руководителем «Правого сектора» был избран Дмитрий Ярош. Соответственно Карпюк стал «номером два». С началом АТО на территории Донбасса УНА-УНСО сформировала Добровольческий батальон УНСО, который затем вошёл в состав ВСУ. На территории военной базы в Гущинцах был создан учебный центр УНА-УНСО имени Евгена Коновальца, где проходят подготовку карательные батальоны территориальной обороны, комплектуемые военкоматами различных областей Украины.

12 марта 2014 года руководителем силового блока «Правого сектора» на востоке страны (в составе Харьковской, Донецкой, Полтавской и Луганской областей) был назначен Андрей Билецкий, выпущенный из СИЗО в начале марта 2014 года, а на Западной Украине – председатель Ровенской областной организации УНА-УНСО, председатель политсовета УНА-УНСО Александр Музычко (Сашко Белый), осуждённый в январе 2003 года на три с половиной года за разбой и вымогательство. Музычко принимал активное участие в Евромайдане (21 ноября 2013—22 февраля 2014 года) и формировании «Самообороны Майдана». 25 февраля 2014 года он пришёл с автоматом и ножом на заседание Ровенского областного совета. 7 марта 2014 года Следственным комитетом России в отношении Музычко было возбуждено уголовное дело по ч. 1 ст. 209 Уголовного кодекса России (создание устойчивой вооружённой группы (банды) в целях нападения на российских граждан и руководства ею). Музычко подозревался в убийствах и пытках российских военнослужащих в январе 1995 года во время Первой чеченской войны. В связи с этим он был объявлен Россией в международный розыск. В ночь на 25 марта 2014 года Музычко был убит в Ровно. Как заявил на брифинге в Киеве первый заместитель министра внутренних дел Украины Владимир Евдокимов, Музычко был смертельно ранен во время задержания после того, как стал стрелять в правоохранителей. Один из бывших руководителей Службы безопасности Украины (СБУ) сообщил «РИА Новости», что операция проводилась МВД совместно с СБУ под непосредственным руководством главы СБУ Валентина Наливайченко, и её целью было – не задержать, а «нейтрализовать Музычко, убрать его со сцены». По его словам, координатор «Правого сектора» своими действиями стал «компрометировать» новую власть.

Это даже смешно слышать – кого там компрометировать? Например, в отношении самого Наливайченко 19 декабря 2014 года Следственным комитетом России было возбуждено уголовное дело. Он подозревается в клевете, организации применения запрещённых средств и методов ведения войны, воспрепятствовании законной профессиональной деятельности журналиста и похищении человека.

Глава движения «Другая Украина», бывший лидер запрещённой на Украине партии «Оппозиционная платформа – За жизнь» Виктор Медведчук в интервью ТАСС, посвящённом десятой годовщине трагедии в одесском Доме профсоюзов, назвал имена организаторов трагедии в Одессе 2 мая 2014 года. Он обратил внимание, что сожжение людей в одесском Доме профсоюзов было спланированной акцией устрашения, разработанной киевским режимом во главе с тогдашним и.о. президента Украины Александром Турчиновым. По его словам, в подготовке теракта принимали участие бывшие глава МВД Арсен Аваков, глава СБУ Валентин Наливайченко и секретарь СНБО Андрей Парубий. К обсуждению привлекался также глава Днепропетровской областной государственной администрации Игорь Коломойский.

События в Одессе 2 мая 2014 года поражают своей жестокостью. «Вместе с коктейлями Молотова в окна забрасывали дымовые шашки, – рассказывал одессит Олег Музыка. – Дышать стало очень тяжело, видимость упала до нуля. Люди разбегались, большинство кинулись на верхние этажи. В суматохе я потерял брата, который прятался там со мной. Это был ад, всеобщая паника. Каким-то чудом удалось добраться до четвертого этажа. Это меня и спасло: там еще можно было хоть как-то дышать. Я видел, как выпрыгивали из окон, пытаясь спастись от пламени и удушливого дыма. Многие разбивались насмерть».

Садист Всеволод Гончаревский добивал обгоревших людей. Его одержимостью были поражены даже его подельники – ведь творить такое может только маньяк. Никакого наказания он не понёс и оказался в составе 59‑й отдельной мотопехотной бригады (в/ч А1619, п/п В4050), сформированной в декабре 2014 года. В сентябре 2015 года бригада в полном составе вышла в зону АТО и круглогодично, без ротаций вела боевые действия на территории Донецкой и Луганской областей. По мнению киевских властей, такие садисты, как Гончаревский, вполне подходят на роль карателей, ведь они способны пытать и убивать мирных жителей.

Женский бандеровский батальон был активно задействован в приготовлении коктейлей Молотова, в результате применения которых в Одессе 2 мая погибло, включая неопознанные трупы и пропавших без вести, 397 человек. «После сегодняшних событий, сотворенных по приказу Киева, – пишет один из очевидцев этих событий, – у меня как человека не осталось ни капли жалости к людям, поддерживающим майдан, к людям-гражданам Украины, которые сегодня в Одессе сожгли десятки человек, заживо, собственноручно, “коктейлями Молотова” в Доме Профсоюзов. В моем нутре кипит одна лишь ненависть, во мне посеяно зерно, которое будет передаваться из поколения в поколение, несущее дикую жажду мести, воцарения справедливости, в моей душе закопано семя, основной задачей которого будет являться гонение той части новосотворенной украинской нации, которая поддерживает незаконную власть, которая кричит без разбора ситуации, словно дикое животное, “Слава Украине”, которое избрало для себя идолом Бандеру».

О том, что «одесская Хатынь» готовилась заранее, рассказали представители «Антимайдана». Их руководители знали, что будет стычка с «ультрасами», которые приедут на футбольный матч «Черноморец» (Одесса) – «Металлист» (Харьков). Некоторые активисты «Правого сектора» и «Самообороны Майдана», собравшиеся в центре города на Соборной площади, были вооружены топорами, деревянными и металлическими палками, а также огнестрельным оружием. Нужно также учитывать, что в рядах «Антимайдана» было большое количество провокаторов, агентов СБУ и внедрённых праворадикалов. В общей сложности 2 мая 2014 года в Одессе собралось не менее 3 тыс. ультраправых.

В 15.30 начались первые стычки. Но видя превосходящие силы неонацистов, дружине «Антимайдана», или «Одесской дружине», численностью 300 спартанцев ничего не оставалось, как отойти и забаррикадироваться в переулке Вице-адмирала Жукова. Пробить ряды спартанцев «патриотам» Украины не удавалось, и они пошли на провокацию – на перекрёстке улиц Дерибасовской и Преображенской возле подземного перехода был застрелен Андрей Бирюков, 1978 года рождения, уроженец Одессы. Причем представителей «Антимайдана» в тот момент там не было – они все сосредоточились в переулке Вице-адмирала Жукова, между Дерибасовской и Греческой. Тут же появились девочки-нацистки, которые начали деловито разливать «коктейли Молотова» по бутылочкам из заранее привезённых на «футбольный» матч ингредиентов. Поскольку нападавшим не удавалось сломать строй Дружины, ими была предпринята попытка захвата пожарного автомобиля для последующего тарана. Обезумевшая толпа атаковала рядом расположенную пожарную часть и угнала один автомобиль. Был убит Николай Яворский, 1976 года рождения, работник ГСЧС Украины. Он скончался от огнестрельных ранений из дробовика в спину.

Через некоторое время большей части Дружины удалось прорваться через кольцо окружения, а оставшиеся отступили в торговый центр «Афина» и приготовились к отражению штурма. Но нападения не последовало – в этот момент уже горел Дом профсоюзов на Куликовом поле. Первоначально там на площади в импровизированном палаточном лагере находились также порядка 300 человек, которые начали сооружать баррикады, что было ошибкой. Позже к ним присоединилась часть Дружины, которой удалось вырваться с Греческой. В 18 часов 23 минуты началась атака «фанатов». Вытесненные с Куликова поля антимайдановцы скрылись в находившемся за лагерем Доме профсоюзов. В 18 часов 30 минут некоторые из «фанатов» надели противогазы, и начинается стрельба из огнестрельного оружия в сторону Дома профсоюзов. В 18 часов 37 минут они начинают закидывать «коктейлями Молотова» баррикаду возле входа в Дом профсоюзов, а затем и само здание. Нападавшие подожгли центральные двери здания, откуда огонь распространился в холл первого этажа, а потом пошёл вверх, вели стрельбу не только по окнам, но и по людям на поражение. Им удалось проникнуть внутрь здания с бокового входа, который им открыл один из внедрённых в «Антимайдан» провокаторов.

После этого началась бойня. Целые крылья этажей этого большого здания были залиты кровью, вместе с подвалом, который впоследствии долго вычищали и отмывали, а некоторые комнаты просто наглухо забетонировали. Были отмечены случаи каннибализма и других преступлений, в том числе сожжения людей заживо: это зафиксировали пожарные, прибывшие в 19 часов 12 минут и отмечавшие много больших и малых очагов возгорания. При этом под малыми очагами подразумеваются места сожжения живых людей в коридорах и кабинетах. Многих защитников Дома профсоюзов, когда они выпрыгивали из окон, добивали на земле. Стоявшие внизу бросались на упавших с битами или аплодировали каждому сорвавшему с карниза. После «одесской Хатыни» в словарь украинской мовы прочно вошло словосочетание «шашлык из колорадов».

Около полуночи харьковская «диаспора» правосеков в количестве 1500 человек организованно проследовала на вокзал, и набитый убийцами поезд отправился в город Харьков. Остальные остались зачищать следы своих преступлений в Одессе.

То, что акция была спланирована сверху, подтверждает рассказ американского врача: «1 мая нас подняли рано утром и офицер огласил список из двух частей. Всех нас разделили на две части и велели собрать свои вещи. Мы отъезжали на срочный вызов. Как потом стало известно – в Одессу. Мы выехали из Киева вечером и уже к ночи были в Одессе. Там были подготовлены заранее два передвижных комплекса для проведения операции в экстренных ситуациях. 2 мая всех подняли с утра и сказали, чтобы были готовы к приему органов. Наша группа на окраине должна была принимать боксы от первой группы из центра города и готовить боксы для длительной перевозки. В течение этого дня мы работали, как каторжные, под прицелами автоматов и крики военных. За один день мои глаза увидели столько органов, сколько я не видел за все время моего обучения хирургии. Откуда их привозили, и почему так много в один день? Мы не могли смотреть городские новости во время работы, но к вечеру кто-то из коллег сказал, что в городе идет бойня. И первая команда в центре города – “заготовители” – тоже спешили, потому что “живая” почка, вырезанная с живого человека, является куда более ценным материалом, чем вырезанная с мертвого. Кора головного мозга умирает за 3–4 минуты после смерти человека. Почки сохраняют жизнеспособность в течение 30 минут. Чем раньше их вырежут и законсервируют, тем лучше они подойдут для пересадки. В идеале – пока сердце донора еще бьется. Той охотой, что жестко навязывалась военными, и шло то самое – за “живыми” почками. Готовят операционное поле – смазывают зеленкой и йодом груди, живот, пах. Руки заводят вверх и связывают бинтом. Потом делают крестообразный разрез на животе донора и, далее по схеме изымают органы. После событий в Одессе я понял, что все не так, как нам обещали. Нам говорили, что мы работаем врачами в поле, а на деле оказалось, что не врачами, а патологоанатомами. Тогда, в Одессе, 2 мая, мы впервые услышали про какого-то важного для военных человека – Наливайченко. Во время загрузки в машину боксов с органами двое солдат уронили тележку, и офицер долго бил их ногами и кричал, что, если вы попортите хотя бы один бокс, я сам ваши почки подарю Наливайченко».

Зато западные СМИ – например, немецкая Deutsche Welle – услужливо объяснили добропорядочным бюргерам, что 2 мая в Одессу приехали мирные футбольные фанаты, которые вместе с мирными одесситами решили пройтись по городу в «Марше единства». В центре города на них набросились пророссийские провокаторы, последовали стычки с применением огнестрельного оружия с обеих сторон. Оттуда мирные евромайдановцы погнали провокаторов на Куликово поле, где те укрылись в Доме профсоюзов, потом сами себя подожгли, а мирные демонстранты их спасали…

4 мая 2014 года партия «Правый сектор» на своей официальной странице в интернете опубликовала заметку Евгения Трофименко, в которой события 2 мая 2014 года в Одессе были названы «светлой страницей нашей отечественной истории. В этот день, несмотря на усилия сотрудников МВД, небезразличная общественность ликвидировала шабаш путинских наёмников и рядовых дегенератов в Одессе. Пьяницы, наркоманы, другие люмпены, а также проплаченные российские активисты и засланные диверсанты позорно бежали от разгневанных украинских граждан».

Руководитель силового блока «Правого сектора» (Восток) украинец Андрей Билецкий по прозвищу «Белый вождь» родился в 1979 году в Харькове. В 2001 году он с отличием окончил исторический факультет Харьковского национального университета, защитив дипломную работу о деятельности УПА. В 2002 году он возглавил харьковский отряд организации «Тризуб» им. Степана Бандеры – силовое крыло Конгресса украинских националистов (КУН).

Главой КУН была избрана Ярослава (Слава) Стецько, урождённая Анна Музыка, жена Ярослава Стецько, первого заместителя руководителя ОУН(б) Степана Бандеры. Слава Стецько руководила женским отделом и отделом по делам молодёжи ОУН(б). Её муж Ярослав Стецько прибыл вместе с Бандерой 29 июня 1941 года во Львов, где на следующий день созвал Украинское национальное собрание, провозгласившее 30 июня 1941 года Украинское государство, которое будет вместе с Великой Германией устанавливать новый порядок по всему миру во главе с «вождем украинского народа Степаном Бандерой». Как они намеревались устанавливать «новый порядок», бандеровцы наглядно продемонстрировали в ходе последовавшей кровавой резни. Корман приводит в своей книге фотокопию обращения Бандеры, которое распространялось во Львове с 30 июня по 11 июля 1941 года в виде летучек и афиш: «Народ! Знай! Москва, Польша, мадьяры, жиды – то твои враги! Уничтожай их!» В другой интерпретации эта открытка звучала так: «Ляхов, жидов, коммунистов уничтожай без милосердия, не жалей врагов украинской народной революции!» После загадочной смерти Бандеры в 1959 году муж Ярославы Стецько возглавил ОУН(б), а сама она стала его заместителем. Когда муж в 1986 году умер в Мюнхене, ОУН(б) возглавила его жена Ярослава Стецько. Она приехала на Украину 30 июня 1991 года, после 47‑летнего отсутствия, на празднование 50‑летия «Акта провозглашения Украинского Государства» (Акт проголошення Української Держави), которое прошло во Львове. В том же году она переехала на Украину на постоянное место жительства, поставив своей целью «создание на основе ОУН(б) политической партии». 18 октября 1992 года такая партия была создана в Киеве и получила название «Конгресс украинских националистов» (КУН) с Ярославой Стецько во главе. С 1997 года Стецько являлась народным депутатом Украины. Будучи старейшей по возрасту, она открывала первое заседание вновь избранной Верховной Рады 14 мая 1998 года.

14 октября 1993 года в качестве силового крыла КУН был создан «Тризуб». В 1999 году он выделился в самостоятельную организацию во главе с «полковником» Дмитрием Ярошем. В 2002 году, как уже говорилось выше, его харьковский отряд возглавил Андрей Билецкий. В 2003 году он начал сотрудничать с харьковской ячейкой «Социал-национальной партии Украины» (СНПУ) – читай, национал-социальной (ныне ВО «Свобода», руководитель Олег Тягнибок), почти НСДАП Гитлера. 17 января 2006 года Билецкий официально зарегистрировал в Харьковском областном управлении юстиции новую военизированную праворадикальную организацию «Патриот Украины», членами которой стали участники харьковских отделений УНА-УНСО, «Тризуба» и СНПУ. После разрыва с ВО «Свобода» в 2007 году, «Патриот Украины» при участии региональных ультраправых групп («РіД», «СіЧ» в Одессе, «Українська Альтернатива» в Чернигове) создает политическую организацию под названием «Социал-Национальная ассамблея» (СНА), причём «Патриот Украины» входит в состав СНА и выполняет функции её силового крыла. Идеологией СНА стала открытая пропаганда национал-социализма – именно от названия этого движения Гитлера и происходит слово «нацизм». Лидер СНА Андрей Билецкий так охарактеризовал свою идею: «Основной мистической идеей Социал-Национализма является создание вместо кучи разрозненных индивидуумов, механически объединённых названием “украинцы” и наличием украинского паспорта, Национального сверхобщества – единого биологического организма, который будет складываться из Новых Людей – физически, интеллектуально и духовно развитых лиц. Из массы индивидуумов должна явиться Нация, а из слабого современного человека – Сверхчеловек».

Базовыми принципами социал-национализма Билецкого являются:

•  Социальность – «Мы не отметаем существования богатых (но не сверхбогачей), но отвергаем возможность существования бедных»;

•  Расовость – «Люди от природы рождаются с различными способностями и возможностями и поэтому большое счастье человека это когда он находит своё место в национальной иерархии и добросовестно выполняет свою жизненную задачу»;

•  Великодержавность – «Это вопрос, как ни странно, не столько политический, сколько биологический. Любой живой организм в природе стремится к расширению, размножению, увеличению. Этот закон универсален и для инфузории-туфельки, и для человека, и для нации-расы».

В ноябре 2013 года в ходе начавшегося в Киеве Евромайдана активисты организаций «Патриот Украины» и СНА вошли в «Правый сектор», а историк Олег Однороженко, главный идеолог «Патриота Украины» и СНА, вошёл в его политсовет.

По мнению расиста Однороженко, «ограничению и контролю будут подвергнуты все инородные этнорасовые группы, с их последующей депортацией на исторические родины. Исходя из того, что мы, Украинские социал-националисты, рассматриваем так называемые “человеческие расы” как отдельные биологические виды, а человеком разумным (Homo Sapiens), в биологическом смысле, считаем только Белую Европейскую, считаем своей прямой обязанностью исключить любые межрасовые (межвидовые) контакты, приводящие к межрасовому (межвидовому) смешению и, в конечном счете, – к вымиранию Белого Человека».

Это уже не просто интегральный национализм, рассматривающий нацию как органическое целое и требующий от каждого индивида подчиниться интересам нации, раствориться в ней. Это махровый фашизм, призывающий уничтожать другие нации во имя торжества избранных по принципу чистоты крови. Именно активисты СНА составили костяк батальона «Азов», в дальнейшем вошедшего в состав Нацгвардии Украины.

Образцом для «Азова» послужили карательные действия на территории Белоруссии и России украинских карательных полицейских батальонов «шуцманшафт» (нем. Schutzmannschaft) в годы Великой Отечественной войны, уничтожавших преимущественно мирное гражданское население в ходе этнических чисток под предлогом борьбы с партизанами. В данном случае, как и во многих других, борьба за «свободу» Украины отождествляется с истреблением других народов.

22 марта 1943 года украинские военнослужащие из 118‑го батальона шуцманшафта совместно с головорезами зондеркоманды СС «Дирлевангер» (SS-Sonderkommando Dirlewanger), которые тоже были украинцами, приняли участие в уничтожении жителей белорусской деревни Хатынь. Сначала жителей избивали и грабили, насилуя женщин. Затем тех, кто не успел спрятаться, согнали в деревянный сарай, закрыли двери, обложили соломой и подожгли с нескольких сторон. Через некоторое время дверь упала, и люди стали выбегать из охваченного огнём строения. Украинцы открыли по ним огонь на поражение из пулеметов, автоматов и винтовок. Погибло 149 белорусских крестьян, в том числе 75 детей. Всего за годы Великой Отечественной войны погибло от 2,5 до 3 и более млн жителей Белоруссии, т. е. не менее чем каждый третий.

В канун 80‑летия трагедии Хатыни стало известно, что её судьбу разделили еще 216 деревень Белоруссии (ранее считалось, что число сожжённых вместе с населением и невосстановленных белорусских деревень составляет 186). Ещё 433 белорусские деревни были уничтожены карателями вместе с жителями, но восстановлены после войны. Как рассказал заместитель руководителя следственной группы по расследованию уголовного дела о геноциде белорусского народа Сергей Шикунец, сейчас в Госархиве России работают три следователя генпрокуратуры республики. За два года расследования в историю Великой Отечественной войны внесено множество значимых поправок. Следственная группа установила более 1300 ранее неизвестных сельских населенных пунктов, которые пострадали в период немецко-фашистской оккупации от рук карателей.

Всего на территории республики пострадало не менее 10,5 тыс. деревень. И эта цифра будет расти, считают следователи. «Массив документов, с которым мы работаем, огромен. Результаты расследования свидетельствуют о том, что масштабы трагедии намного больше, чем предполагалось ранее. Например, до возбуждения уголовного дела по состоянию на апрель 2021 года считалось, что на территории БССР было организовано и функционировало 490 мест принудительного содержания населения. На сегодняшний день доказано, что их более 580. Нами установлено также более сотни мест массового уничтожения и захоронения мирных жителей», – подчеркнул сотрудник генпрокуратуры Беларуси.

Прямыми аналогами карательных батальонов шуцманшафта – так сказать, продолжателями их жуткой борьбы за «свободу» Украины, – являются украинские батальоны территориальной обороны (укр. батальйони територіальної оборони), сформированные из «патриотически настроенных граждан», т. е. нацистов, праворадикалов и уголовников. Так же, как и каратели шуцманшафта, они предназначены не для ведения боевых действий, а исключительно для борьбы с мирным населением, т. е. для полицейских и карательных функций в тылу ВСУ. Нередко назначение батальонов маскируется под строительные или фортификационные работы, охрану мостов и других коммуникаций. Но ведь и полк специального назначения абвера «Бранденбург-800» именовался как «800‑й строительно-учебный батальон» с небольшой добавкой «особого назначения». Он был создан на базе «промышленной самообороны» Верхней Силезии. «Это не было обычное армейское подразделение, – пишет профессор Масловский, – а специальное объединение диверсантов, карателей, башибузуков, сформированное из кондотьеров ненемецких национальностей, из тех стран, против которых гитлеровцы готовили агрессию. Так, 1‑й батальон, дислоцированный в Бранденбурге (именем которого и назван весь полк и дивизия специального назначения), был сформирован из представителей народностей Восточной Европы (в основном территорий СССР) и предназначен для войны на “восточном направлении” (к нему и был приписан батальон “Нахтигаль” для выучки в Нойгаммере и наступления на Львов)».

Следовательно, «Нахтигаль» и «Роланд» не были обычными военными формированиями, хотя на Украине их до сих пор называют «Дружинами украинских националистов» (ДУН). И уж тем более они не были «охранниками мостов». Евгений Побигущий («Рен»), командир специальбатальона «Роланд», а затем 201‑го батальон шуцманшафта, в своих воспоминаниях так и отмечает, что заданием отряда было «выискивать разработки советских частей и так обеспечивать тылы», т. е. ликвидировать партизанские базы и закладки с оружием и продовольствием. По его данным, за девять месяцев пребывания в Белоруссии «Украинский легион» (201‑й батальон шуцманшафта) уничтожил более 2000 советских партизан. «Безусловно, были частые бои против партизан, прочёсывание лесов, нападения на их места постоя, – пишет он. – Курень свое задание выполнил хорошо, как это говорил фон Бах (Эрих фон дем Бах-Зелевски, с июня 1941 года высший руководитель СС и полиции в Центральной России и Белоруссии, с ноября 1941 года обергруппенфюрер СС и генерал полиции, в октябре 1942 года был назначен “уполномоченным рейхсфюрера СС по борьбе с бандами”. – А.В.), заявив, что из всех 9 куреней, которые охраняли средние тылы Восточного фронта, наш курень выполнил задание лучше всего». Отметим, что заместителем Побигущего и командиром 1‑й роты 201‑го батальона шуцманшафта был Роман Шухевич, до этого командир специальбатальона «Нахтигаль», с 27 января 1944 года – Главный Командир УПА. В апреле 1943 года Побигущий вступил в только что сформированную украинскую дивизию СС «Галичина» и стал единственным украинцем, дослужившимся до командира полка в звании штурмбаннфюрера СС. Он был участником подавления Словацкого национального восстания осенью 1944 года, потом воевал в Югославии против партизан Иосипа Броз Тито. После войны Побегущий жил в Западной Германии, сотрудничал с ЦРУ и ОУН(б). Советский Союз безуспешно добивался экстрадиции этого нацистского преступника, а папа Павел VI присвоил ему титул командора ордена Святого Сильвестра.

А вот судьба замечательного украинского историка, профессора Виталия Ивановича Масловского оказалась трагичной. Он родился 7 июня 1935 года в селе Мощёная на Волыни, в 1960 году окончил исторический факультет Львовского университета, в 1968–1993 годах работал в львовском Институте общественных наук западноукраинского отделения Академии наук. По свидетельству современников, это был человек энциклопедических знаний в области истории и культуры Украины. Он прекрасно знал литературу, увлекался поэзией, хорошо разбирался в живописи, был глубоко интеллигентным человеком, гуманным, чутким, отзывчивым по отношению к людям. Виталий Иванович любил свой народ, язык, свою природу, своё село на Волыни, но был непримиримым противником тех, кто патриотизм и любовь к своей культуре подменяет человеконенавистничеством нацистов. С возвращением бандеровской власти для него наступили тяжёлые времена. За опубликованные им книги «Жовто-блакитна мафія» (Львов, 1975), «Зброя Ярослава Галана» (Львов, 1982), «Звинувачує земля» («Земля обвиняет», Москва, 1991) о преступлениях ОУН – УПА его уволили с работы. С тех пор в течение почти десяти лет Масловский оставался безработным, живя на небольшую пенсию. В его адрес поступали многочисленные угрозы расправы как через прессу, так и в личном общении. 26 октября 1999 года он был найден в бессознательном состоянии в подъезде своего дома во Львове. Смерть наступила 27 октября в результате черепно-мозговой травмы и перелома шейного участка позвоночника, вызванных падением в лестничный пролёт собственного дома. Как сообщила журналист Яна Амелина, по причине запугиваний и угроз жена Виталия Масловского отказалась от возбуждения уголовного дела и заявила, что он умер своей смертью. Сторонники профессора Масловского восприняли его смерть как политическое убийство, подобное убийству Ярослава Галана, и обратились к местным и центральным органам власти с требованием провести детальное расследование всех обстоятельств гибели учёного. Несмотря на это, предполагаемые убийцы Виталия Масловского так и не были найдены.

Вот это и есть «обыкновенный фашизм», или ОУН – УПА в действии. Среди тербатов à la «шума» (Schutzmannschaft) выделяются несколько элитных формирований нацистов, таких как 24‑й батальон территориальной обороны «Айдар» Луганской области, созданный в мае 2014 года из членов «Самообороны майдана» и «Правого сектора». Добровольцев отбирал лично комендант Евромайдана, руководитель «Самообороны Майдана», секретарь СНБО Украины Андрей Парубий. Финансирование батальона шло через председателя государственной администрации Днепропетровской области Игоря Коломойского. Задачами батальона являются патрулирование дорог Луганщины (пресловутая «охрана мостов»), операции по выводу (читай: депортации) гражданского населения, разведка (диверсии), корректировка огня, взятие под контроль населённых пунктов (зачистки) и иная карательная и диверсионно-террористическая деятельность.

Боевики «Айдара» многократно обвинялись в совершении различных преступлений, среди которых – грабежи, вымогательства, похищения людей, убийства и мародёрство. Причём обвинения в адрес «Айдара» выдвигались не только со стороны властей ЛНР и ДНР. Осенью 2014 года международная неправительственная организация Amnesty International опубликовала доклад, в котором говорилось, что бойцы батальона причастны к похищениям людей, неправомерным арестам, жестокому обращению, кражам, шантажу, вымогательству крупных сумм денег и, возможно, казням задержанных. Действовавшая в составе «Айдара» в качестве добровольца Герой Украины лётчица Надежда Савченко 17 июня 2014 года была захвачена в плен разведчиками легендарного луганского батальона «Заря», подчинявшегося лично министру обороны ЛНР, с 4 ноября 2014 года главе ЛНР Игорю Плотницкому. 19 июня была опубликована видеозапись её допроса, на котором она призналась в том, что убивала ополченцев и работала наводчицей. 9 июля 2014 года представитель Следственного комитета России (СКР) Владимир Маркин сообщил, что Управление по расследованию преступлений, связанных с применением запрещённых средств и методов ведения войны СКР предъявило Савченко обвинение в пособничестве в убийстве журналистов ВГТРК Игоря Корнелюка и Антона Волошина. По версии следствия, участвуя в боевых действиях в составе батальона «Айдар», она определила координаты группы журналистов и передала их украинским силовикам. В дальнейшем с использованием именно этих координат был произведён миномётный обстрел, вследствие которого погибли журналисты. 22 марта 2016 года суд приговорил Надежду Савченко к 22 годам лишения свободы. 25 мая 2016 года она была помилована указом Президента России Владимира Владимировича Путина.

7 августа 2014 года боевики «Айдара» на одном из блокпостов в городе Счастье задержали городского голову Луганска Сергея Кравченко, который был освобождён 18 августа. «Последние десять дней стали самыми тяжелыми и сложными в моей жизни», – приводит слова мэра городской совет Луганска. «Пока я не хочу даже вспоминать о подробностях моего незаконного задержания и противоправной изоляции от внешнего мира», – рассказал мэр.

Но самую зловещую «славу Украине» оставил по себе батальон «Азов». Оно и понятно – ведь «Азов» был сформирован в мае 2014 года на средства Игоря Коломойского на базе расистской «Социал-Национальной ассамблеи» (СНА) и её неонацистского силового крыла «Патриот Украины», а командиром «Азова» стал лидер этих организаций Андрей Билецкий.

Примерно половина азовцев имели татуировки с нацистской и скинхедской символикой: свастики, руны СС, гербы Третьего рейха и т. д. На знамени «Азова» – чёрный вольфсангель (нем. Wolfsangel, «волчий крюк»). Он первое время служил эмблемой НСДАП Гитлера, затем был тактическим знаком 2‑й танковой дивизии СС «Das Reich» и некоторых других частей СС и вермахта.

Здесь следует подчеркнуть, что присутствие в руководстве и в рядах неонацистов этнических евреев, таких как Зеленский, Коломойский и другие, а также еврейских добровольцев из Израиля ничуть не отменяет фашистской принадлежности украинских националистических формирований. С точки зрения мировой политической закулисы, «кто на троне, тот и царь». Главное, что они верой и правдой служат нацизму, а значит и Западу в его борьбе против России.

Что же касается пресловутой «чистоты крови», то в годы Второй мировой войны в войсках СС служило 400 тыс. граждан Германии и более 522 тыс. нацистов из других стран. Американский историк Брайен Марк Ригг (Bryan Mark Rigg), автор книги «Еврейские солдаты Гитлера: нерассказанная история нацистских расовых законов и людей еврейского происхождения в германской армии» (Hitler’s Jewish Soldiers: The Untold Story of Nazi Racial Laws and Men of Jewish Descent in the German Military, University Press of Kansas, 2002), взял около 400 интервью у ветеранов вермахта и Ваффен-СС, записал около 500 часов на видео, собрал около 3 тыс. фотографий и 30 тыс. страниц воспоминаний солдат и офицеров, воевавших за фюрера. Основываясь на этих материалах, Ригг заявил, что в рядах вермахта (включая войска СС) служило до 150 тыс. потомков евреев во втором и третьем поколении. Особенно это касалось «мишлингов» (полукровок), которые обычным порядком призывались в вермахт, люфтваффе и кригсмарине, нередко достигая генеральских чинов. Сотни из них были награждены Железными крестами. Двадцать солдат и офицеров еврейского происхождения были удостоены высшей военной награды Третьего рейха – Рыцарского креста Железного креста.

Майор вермахта Роберт Борхардт получил Рыцарский крест за танковый прорыв на Восточном фронте в августе 1941 года. Затем он воевал в составе Африканского корпуса Роммеля и попал в плен к англичанам под Эль-Аламейном. В 1946 году Борхардт вернулся в Германию, заявив своему еврейскому папаше: «Кто-то же должен отстраивать нашу страну». В 1983 году, незадолго до своей смерти, он рассказывал немецким школьникам: «Многие евреи и полуевреи, воевавшие за Германию во Вторую мировую, считали, что они должны честно защищать свой фатерлянд, служа в армии».

Полковник Вальтер Холландер, чья мать была еврейкой, получил личную грамоту Гитлера, в которой фюрер удостоверял арийство этого еврея. В годы войны Холландер был награждён Железным крестом 1‑го и 2‑го класса и редким знаком отличия – золотым Немецким крестом (Deutsches Kreuz in Gold) за храбрость на поле боя. В 1943 году он получил Рыцарский крест, когда его противотанковая бригада в одном бою уничтожила 21 танк Красной армии на Курской дуге.

А вот история 76‑летнего жителя ФРГ, стопроцентного еврея. В 1940 году ему удалось бежать из оккупированной Франции по поддельным документам. Под новым немецким именем его призвали в Ваффен-СС. «Если я служил в немецкой армии, а моя мать погибла в Освенциме, то кто я – жертва или один из преследователей? – вопрошал он. – Еврейская община отворачивается от таких, как я. Ведь наши истории противоречат всему, что привыкли считать Холокостом».

В январе 1944 года кадровый отдел вермахта подготовил секретный список 77 высокопоставленных офицеров и генералов, «смешанных с еврейской расой или женатых на еврейках». Все они имели личные удостоверения Гитлера о «немецкой крови». Среди перечисленных в списке подполковник Эрнст Блох, 1898 г.р., командир батальона 213‑й пехотной дивизии; майор Роберт Борхардт, 1912 г.р., командир разведывательного танкового батальона; полковник Гюнтер Брауне, 1888 г.р., помощник военного атташе в Испании; полковник Роберт Колли, 1898 г.р., командир 547‑го гренадёрского полка. Всего в списке 23 полковника, пять генерал-майоров, восемь генерал-лейтенантов и два полных генерала.

Классическим примером еврея в составе высшей элиты Третьего рейха является генерал-фельдмаршал люфтваффе Эрхард Мильх (Erhard Milch). Его отец Антон Мильх был аптекарем. В годы Первой мировой войны Эрхард Мильх служил в авиации, в августе 1918 года был произведён в гауптманы и закончил войну в должности командира 6‑й истребительной группы (Jagdgruppe 6). В 1928 году он стал главным исполнительным директором «Люфтганзы» и бесплатно предоставлял самолеты для нацистских бонз НСДАП, в том числе для Гитлера и Геринга. Когда нацисты захватили власть в Германии, и Геринг стал рейхсминистром авиации, он решил сделать Мильха своим статс-секретарём, чтобы тот занялся возрождением люфтваффе. Однако гестапо выяснило, что отец Мильха – еврей. Тогда в аппарате Геринга заявили, что мать Мильха Клара не вела половую жизнь со своим мужем-аптекарем Антоном. Её вызвали в Берлин и заставили оговорить себя и опозорить мужа – у нотариуса было оформлено заявление, что во время своего замужества Клара Мильх (урождённая Феттер) имела кровосмесительные отношения со своим дядей Карлом Брауэром, который и был фактическим отцом её детей. После этого за пять лет Мильх прошёл путь от полковника до генерал-полковника, стал фактически заместителем рейхсминистра авиации и сумел настолько поднять производственные показатели германской авиационной промышленности, что едва не подсидел самого Геринга. 4 мая 1945 года он был арестован англичанами в замке Зихерхаген на побережье Балтийского моря. На Нюрнбергском процессе его приговорили к пожизненному заключению, но в 1951 году срок сократили до 15 лет, а в 1954 году досрочно освободили. После этого один из создателей нацистского могущества в воздухе преспокойно трудился консультантом концернов «Фиат» и «Тиссен».

Настоящей землёй обетованной для нацистов стали после войны Канада и США, где, собственно, нацизм и зарождался ещё в XIX веке в виде ультраправой расистской террористической организации «Ку-клукс-клан» (Ku Klux Klan), отстаивавшей превосходство белых над чёрными. «Ку-клукс-клан» насчитывал до 2 млн членов и казнил до 130 тыс. человек только за их взгляды. Убийства отличались крайней жестокостью. Жертв вешали, топили, калечили.

Сотрудничество Оттавы с беглыми нацистами началось в 1950 году. Тогда правительство Великобритании обратилось к странам Британского Содружества с призывом принять для переселения 9 тыс. солдат 14‑й гренадерской дивизии СС «Галичина». Несмотря на то, что, согласно решениям Нюрнбергского трибунала, все без исключения участники эсэсовских формирований были признаны нацистскими преступниками, повинными в преступлениях против человечности, канадское правительство дало им зелёный свет. Более того, члены нацистских организаций и им сочувствующие из числа этнических украинцев активно сотрудничали с американскими, канадскими и британскими спецслужбами в холодной войне против СССР. Это обстоятельство сделало возможным формирование отдельной – и весьма заметной – украинской части канадского политического класса. Оттуда родом заместитель премьер-министра Трюдо – Христя Фриланд, недавний главком армии Канады Пол Винник, пять действующих членов палаты общин и один сенатор.

Таким образом, всё послевоенное развитие украинского национализма происходило под непосредственным контролем западных правительств и завершилось нацистским переворотом в Киеве в 2014 году. А недавно в нижней палате парламента Канады в присутствии премьер-министра Трюдо и президента Украины Зеленского состоялось чествование 98‑летнего ветерана дивизии СС «Галичина». Встретившей его высокопоставленной публике ветеран был представлен как «украинский партизан, воевавший против России». 19 декабря 2023 года Посольство России передало канадской стороне запрос Генеральной прокуратуры РФ о выдаче 98‑летнего украинского националиста Ярослава Хунки (Гуньки) и теперь ожидает ответа от Минюста Канады. «Мы передали в МИД Канады обращение Генеральной прокуратуры РФ о выдаче российской стороне Ярослава Хунки. В ноте указано, что Следственный комитет РФ возбудил против него уголовное дело по статье о действиях, направленных на полное уничтожение этнической группы. Говоря простыми словами, это геноцид», – сказал посол России в Оттаве Олег Степанов. Однако в Минюсте Канады сообщили, что не будут комментировать, получали ли они от Генпрокуратуры России запрос на выдачу Хунки. В ведомстве уточнили, что между Россией и Канадой договора об экстрадиции нет.

Продолжателем «лучших» нацистских традиций и стал украинский карательный батальон «Азов». Безусловно, это символ господствующего на Украине неонацизма и того, что Украина контролируется фашистами. Пресс-секретарь «Азова» Анна Сеник подтверждала, что основу батальона составляют активисты расистской Социал-национальной ассамблеи (СНА): «Лидер СНА Андрей Билецкий – командир батальона. Глава пресс-службы – зам. командира батальона Игорь Мосийчук, главный идеолог Олег Однороженко – зам. командира по воспитательной работе». В июле 2014 года Однороженко подтвердил наличие добровольцев из России, Франции, Италии, Беларуси, Канады, Швеции и Словении. По данным Русской службы Би-би-си, в штурме Мариуполя в 2014 году принимал участие Микаэль Скилт – активист неонацистской «Партии шведов». Известно также о другом шведе – Северине (Severin) из Гётеборга, открыто назвавшемся корреспонденту национал-социалистом.

Батальон был введён в Мариуполь в ночь с 7 на 8 мая 2014 года. Личный состав участвовал в арестах противников украинских властей, а затем занял здание городской администрации. Здесь напрашивается аналогия с действиями специальбатальона «Нахтигаль» в первые дни оккупации Львова, когда нахтигалевцы вместе с бранденбуржцами, фельджандармами и боевиками краевой экзекутивы ОУН(б) уничтожили во Львове от 3 до 4 тыс. человек, в основном советских активистов, русских, евреев и поляков. Аресты и убийства проходили по заранее подготовленным службой безопасности спискам – тогда СБ ОУН(б), сегодня – СБУ. Одновременно батальон взял под охрану ключевые точки города – электростанцию, вокзал, радиостанцию и другие объекты. 30 июня во Львов прибыла передовая походная группа ОУН(б) во главе с Ярославом Стецько, которая провозгласила создание «Украинского Государства, союзного Великой Германии, во главе с вождём Степаном Бандерой». Текст «Акта Провозглашения Украинского государства» был дважды зачитан в радиоэфире.

Как видим, совпадение практически полное. 23 мая командование батальона «Азов» выдвинуло ультиматум ополченцам ДНР, потребовав в течение 24 часов разобрать блокпосты вокруг городов Шахтёрск, Торез и Снежное, пообещав в противном случае провести «жёсткую зачистку». 12 июня боевиками батальона в центре Мариуполя были захвачены народный мэр Мариуполя Александр Фоменко (Компартия Украины), руководитель Комитета ДНР Мариуполя Николай Лисогор и активист ДНР Сергей Зимницкий. 13 июня боевики при поддержке украинских силовиков и бронетехники вошли в центр Мариуполя, контролируемый Народным ополчением Донбасса. В результате обе стороны понесли потери. Над административными зданиями Мариуполя были подняты украинские флаги.

Для нацистов всех мастей характерно презрительное отношение к людям, страдающим тяжёлыми недугами, особенно душевнобольным, что, по мнению представителей «нового порядка», является признаком расовой неполноценности. В отчёте управления верховного комиссара ООН описан случай группового изнасилования бойцами батальонов «Азов» и «Донбасс» умственно отсталого инвалида, что привело к значительному ухудшению состояния его здоровья и госпитализации в психиатрическую клинику. В опубликованном в 2016 году отчёте правозащитной организации Amnesty International приводятся подтверждённые случаи применения личным составом батальонов «Азов» и «Айдар» пыток, заключения под стражу беззащитных людей и других издевательств.

14 октября 2016 года состоялся учредительный съезд новой политической партии, созданной на основе «Азовского движения», которое включает в себя общественное объединение «Гражданский корпус “Азов”», ветеранов батальона «Азов», Нацгвардии Украины, участников Евромайдана. Руководителем политической партии был избран народный депутат Украины Андрей Билецкий. 22 февраля 2017 года партия совместно с ВО «Свобода», организацией «С14», «Восточным корпусом», «Правым сектором», КУН и ОУН провела в Киеве «Марш национального достоинства». Под избитые нацистские лозунги «Nicht Kapitulieren» и «Berlin bleibt deutsch» был предъявлен ультиматум правительству и подписан «Национальный манифест».

В ходе начавшейся 24 февраля 2022 года Специальной военной операции (СВО) батальон «Азов» оборонял металлургический комбинат «Азовсталь». 20 мая 2022 года, на 86‑й день обороны Мариуполя, остатки гарнизона прекратили сопротивление и сдались в плен российским войскам. В плен попало 2500 боевиков.

Казалось бы, на этой мажорной ноте можно было бы и закончить эту главу. И всё же не оставляет чувство грусти. Как всё это могло случиться – на нашей земле, которой ещё вчера мы гордились и пели:

Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навеки Великая Русь.

Да здравствует созданный волей народов,

Единый, могучий Советский Союз!

Как могло случиться, что этот могучий Союз рухнул, и бывшие братские народы снова, как в далёкую Гражданскую, бьются друг с другом насмерть, льётся кровь, содрогается земля, гибнут дети, плачут матери и жёны – и не видно этому горю ни конца, ни края.

На мой взгляд, ничего фатального в природе нашего Союза заложено не было, и все эти разговоры про порочное «устройство по национальному признаку» не более чем попытка переложить ответственность с больной головы на здоровую. Жизнь не раз испытывала Союз на прочность, и он неизменно выходил победителем в тяжелейших испытаниях. Болезнетворные микробы присутствуют всегда, но вот заболеет ли организм или нет, и насколько серьёзно он заболеет – это зависит от целого комплекса условий. Например, он может заболеть от переохлаждения в результате холодной войны. Что-то воспаляется, возникает очаг заболевания – и если не погасить его вовремя, то можно получить всё что угодно, вплоть до гангрены. Что, собственно, мы сегодня и имеем.

Но тогда нужно ответить как минимум на следующие вопросы. В чём природа инфекции, в какой момент её упустили, вовремя не пресекли. Ну и, как водится на Руси, кто виноват?

Ответ на первый вопрос очевиден – это бацилла расизма, и прилетела она, конечно, из-за океана. 24 декабря 1865 года шесть ветеранов армии конфедератов, раздосадованные поражением в Гражданской войне, создали тайную организацию, ставшую прообразом всех последующих расистских ультраправых организаций в мире. Она получила название «Ку-клукс-клан». Как впоследствии СС, «Ку-клукс-клан» был организован по территориальному принципу – штату соответствовало «королевство», во главе которого стоял «Великий дракон». У него был штаб из восьми «гидр» и «циклопов». Рядовых членов именовали «вампирами». «Ку-клукс-клан» широко использовал мистические культы и ритуальные факельные шествия, которые впоследствии послужили прототипом для нацистских маршей в Европе.

Если мы посмотрим теперь на движение, созданное Гитлером в Баварии – то оно как две капли воды повторяет «Ку-клукс-клан». В основе его лежит оккультное общество Туле, объявившее о существовании высшей «арийской» расы. Именно при активном участии членов общества Туле и была создана партия фюрера НСДАП, причём ключевую роль, как и в США, играли фронтовики, недовольные поражением в Первой мировой войне.

В результате этого поражения начался распад Австро-Венгрии. Воевавшие за неё представители славянских народов (украинцы, чехи, словаки, хорваты), привыкшие к ощущению избранности в составе крупнейшей католической империи, где они жили вместе с немцами и венграми, вдруг обнаружили себя внутри маленьких государств, где они вынуждены были соседствовать с «недочеловеками» (поляками, сербами, русскими, евреями). Сразу же появились тайные общества, которые возлагали вину за поражение на иноплеменников, «ударивших им ножом в спину». 13 ноября 1918 года в Галиции возникла Западно-Украинская народная республика (ЗУНР), из 5,4 млн населения которой было 60 % украинцев, 25 % поляков и 12 % евреев. Однако в столице Львове проживало всего 22 % украинцев, тогда как на долю поляков и евреев приходилось свыше 60 % жителей. Поэтому созданная в Кракове польская администрация намеревалась переехать во Львов и там провозгласить присоединение Галиции к возрождённой из небытия и рвавшейся к реваншу Польше. Началась польско-украинская война, в которой победу одержали поляки.

Основу украинских войск составляли украинские национальные части вооружённых сил Австро-Венгрии – полки украинских сечевых стрельцов. Это была австрийская военная элита, которая, как и партия Гитлера, была крайне недовольна поражением сначала в Первой мировой войне, а затем в польско-украинской и Гражданской войне. Поэтому в 1920 году бывшие «эсэсы» Коновалец и Мельник создали в Праге Украинскую военную организацию (УВО) – прообраз Организации украинских националистов (ОУН).

В 1923 году страны Антанты официально признали Галицию за Польшей. По разным данным, около 10 тыс. украинских чиновников – от учителей до работников железной дороги и почты – потеряли свои должности за отказ присягать на верность Польше. Все бывшие вояки были вынуждены встать на учет в полицию, а пленные украинцы были привлечены к уборке мусора во Львове. Польская власть сама толкнула украинцев к созданию массовой подпольной структуры. Уже через несколько лет появится молодое поколение подпольщиков, одним из которых будет Степан Бандера. Их библией станет «Націоналізм» (1926) Дмитро Донцова, который выйдет всего лишь год спустя после «Mein Kampf» (1925) Гитлера.

Согласно этой доктрине, во главе нации, понимаемой как биологический вид и, следовательно, ведущей, согласно Дарвину, непрерывную борьбу за своё существование, должен стоять особый слой «лучших людей», задачей которых является применение «творческого насилия» в отношении основной массы народа, а вражда наций между собой естественна и в итоге должна привести к победе «сильных» наций над «слабыми». Поэтому поборники самостийности всегда служили, а, точнее, выслуживались перед «сильными» мира сего – сначала перед немецкими нацистами, а позднее перед американскими империалистами и натовскими милитаристами, выполняя роль цепных псов и карателей по отношению ко всем неугодным, и прежде всего русским как противостоящей западным колонизаторам цивилизации.

После присоединения Западной Украины к Советскому Союзу и включению её в состав УССР в 1939 году националисты ОУН направили свою террористическую активность против советских органов власти, действуя теперь под руководством немецких спецслужб, готовившихся к нападению на СССР. Вот и задумаешься, а надо ли было присоединять Западную Украину – ведь мы получили своего рода Троянского коня.

В самом деле, население Украины никогда не жило так хорошо в материальном отношении, как при советской власти – об этом свидетельствуют высказывания арестованных националистов, которых привозили на экскурсию в Киев. Проводилась широкая политика украинизации, направленная на повышение статуса украинского языка и распространение украинской культуры. В ней даже принял участие теоретик украинской национально-территориальной автономии профессор Грушевский, бывший председатель Украинской Центральной Рады, ставший академиком АН СССР. Украинцы и знать не знали об украинских сепаратистах из Галиции до тех пор, пока те не оказались в составе Украины.

С другой стороны, распространение бандеровского движения на всю Украину обеспечили немцы, и это бы случилось независимо от того, присоединял бы СССР западные области или нет. После кровавых событий первых дней оккупации Львова вслед за наступающими немецкими войсками в центральные, восточные и южные районы Украины поехали Походные группы ОУН (Похідні групи ОУН), в задачу которых входило создание местных органов самоуправления, вспомогательной полиции и органов печати с целью пропаганды своих взглядов. И хотя гестапо относилось к деятельности оуновцев с подозрением и нередко арестовывало их активных функционеров, именно в этот период на всей территории Украины, включая Винницу, Житомир, Киев, Харьков, Полтаву, Днепропетровск, Херсон, Николаев и Одессу, а также на Донбассе и в Крыму было создано оуновское подполье. Начиная с 1943 года на базе него формировались территориальные структуры УПА.

Например, будущий Главный командир УПА Василь Кук был направлен для проведения организационной работы в восточные области Украины, возглавлял Южный краевой провод ОУН(б) с центром в Днепропетровске, а после убийства в 1942 году Дмитрия Мирона – и Киевский краевой провод ОУН(б). Кстати, полученный на востоке опыт заставил Кука крепко задуматься о смысле борьбы – внезапно оказалось, что идеи «интегрального национализма» и возрождения частной собственности поддержкой среди населения не пользуются. Поэтому в дальнейшем он акцентировал внимание на социальной составляющей, а национализм старательно маскировал.

После Второй мировой войны подпольные сети ОУН – УПА, изрядно потрёпанные в ходе контртеррористических операций НКВД и МГБ, получили второе дыхание за счёт активной поддержки со стороны американцев, которые решили использовать их как базу для подрывной деятельности против Советского Союза в ходе подготовки к Третьей мировой войне. Таким образом, бандеровское движение всегда напрямую зависело от степени поддержки Западом и никогда не выражало мнения всего украинского народа. Этот гибельный очаг заболевания успешно купировался советскими спецслужбами и мог бы быть ликвидирован полностью даже несмотря на необдуманные и провокационные действия Хрущёва, если бы не ряд роковых ошибок советского руководства.

Главной из них было смещение в 1970 году с поста председателя КГБ при СМ УССР генерал-полковника Виталия Федотовича Никитченко, который уверенно контролировал ситуацию на Украине и вынудил последнего Главного командира УПА генерал-хорунжего Василя Кука сложить оружие и признать советскую власть. Новый председатель Федорчук, который по службе не был связан с Украиной, начиная с 1939 года в противостоянии КГБ и украинских националистов сразу начал терять инициативу и сдавать завоёванные позиции. С этого момента осевшие на Украине после хрущёвской амнистии бандеровцы впервые облегчённо вздохнули и стали активно проникать во все сферы общественной жизни, что позволило им открыто заявить о себе с началом «перестройки», до которой оставалось каких-то пятнадцать лет.

«За годы службы мне приходилось встречаться и видеть стиль работы многих руководителей КГБ, МБ, ФСБ, – пишет в своих воспоминаниях мой отец. – Смею утверждать, что более умного, корректного, интеллигентного руководителя подобного ранга, чем В.Ф. Никитченко, я не знал. По масштабности мышления, по силе предвидения, да и по трагичности судьбы его можно сравнивать лишь с Ю.В. Андроповым, с которым он продолжительное время находился в отношениях хорошего взаимопонимания. Он верил в “звезду” Андропова, верил ему лично».

Когда генерал-полковник Никитченко вышел в отставку, по распоряжению Андропова за ним сохранили отдельный кабинет для продолжения исследований в области теории разведывательной борьбы. По инициативе Никитченко была создана группа «мозгового штурма» для обсуждения актуальных вопросов разведки и контрразведки, в которую вошёл и мой отец. «Виталий Федотович Никитченко во многих отношениях был человеком и руководителем будущего, – пишет он. – И еще мне хотелось сказать о супруге Виталия Федотовича – Елизавете Степановне. Она была гостеприимна и хлебосольна, создавая непринужденную домашнюю обстановку. Крайне приятно было наблюдать за их отношениями – отношениями любви и уважения друг к другу. Можно было лишь догадываться, что ей пришлось пережить за долгие годы совместной жизни в очень непростых условиях! Вскоре на семью Виталия Федотовича обрушилось большое горе. Из-за грубой врачебной ошибки в диагнозе умер младший сын. Через два года после этого в Киеве трагически погиб старший сын. Всё это надломило здоровье родителей. Они переехали в Киев. Последний раз я встречался с Виталием Федотовичем в 1990 году в Киеве в госпитале. Несмотря на тяжелую болезнь, он был полон оригинальных мыслей и планов на будущее, волновался за партию и страну, скучал от недостатка общения. Попрощались мы с ним со слезами. Поблагодарили друг друга и судьбу за то, что она сделала нас друзьями. Он передал привет всем сотрудникам Высшей школы. В 1992 году Виталия Федотовича не стало. Какой был человек!»

Василь Кук, последний Главный командир УПА, который когда-то просился к Виталию Федотовичу поговорить как «разведчик с разведчиком», с 1961 года работал старшим научным сотрудником в Центральном государственном историческом архиве, в 1964 году окончил историко-философский факультет Киевского государственного университета им. Т.Г. Шевченко, владел, помимо украинского и русского, ещё и польским, английским, немецким, греческим, старославянским и латынью. С 1969 года он работал на должности старшего научного сотрудника Института истории АН УССР, написал кандидатскую диссертацию на тему «Роль крестьянского пореформенного банка в проведении аграрной Столыпинской реформы на Украине», однако защитить её не успел и в июне 1972 года был уволен из института. Он с трудом устроился агентом в «Укрбытрекламу», где и трудился до выхода на пенсию в 1986 году.

В 1991 году мечта Кука осуществилась, Украина стала независимой. Он сразу окунулся в гущу общественно-политической жизни, возглавил научный отдел Всеукраинского братства ОУН и УПА, выступал с лекциями, сотрудничал с редакцией «Летописи УПА», опубликовал воспоминания о соратниках – Степане Бандере, Романе Шухевиче, Василии Галасе, Ярославе Старухе, Дмитрии Грицае, Дмитрии Мироне, Кирилле Осьмаке и других. Но с новой властью большого взаимопонимания у Кука так и не вышло, поскольку он отказался от предложенного ему звания Героя Украины. Ведь он мечтал об Украине «без поляков и без американцев»…

Умер последний главнокомандующий УПА 9 сентября 2007 года в Киеве и был похоронен в центре родного села Красное Золочевского района Львовской области Украины.

Георгий Захарович Санников, который на протяжении нескольких месяцев склонял Кука к сотрудничеству и утверждал, что между ними даже возникла определённая симпатия, впоследствии стал, как и Кук, разведчиком. В 1958 году он окончил Высшую разведывательную школу КГБ при СМ СССР в Москве и в качестве сотрудника ПГУ (внешняя разведка) КГБ при СМ СССР дважды выезжал в длительные командировки в Германию.

Я хорошо знал Георгия Захаровича с 1970‑х годов. Он тогда жил в одном из комитетских домов в конце Мосфильмовской улицы. В том же доме жил мой лучший друг ещё по пионерскому лагерю ХОЗУ КГБ «Лесная застава» Александр Громов, сейчас ветеран госбезопасности, полковник ФСО в отставке. Его сестра Ирина сейчас тоже в отставке, полковник ФСБ. Их отец Григорий Дмитриевич Громов был известным чекистом. Он, например, курировал знаменитого изобретателя и музыканта Льва Сергеевича Термена, разработавшего уникальное подслушивающее устройство «Златоуст» без элементов питания и электроники, вмонтированное в американский герб над столом посла США в Москве.

Григорий Дмитриевич Громов был большим другом Георгия Захаровича Санникова, который жил в доме напротив. Кстати, в этих же домах жило ещё немало замечательных чекистов, например, семья знаменитого разведчика-нелегала полковника Конона Трофимовича Молодого (сам Конон Трофимович умер в 1970 году), помощник председателя КГБ СССР генерал-лейтенант Игорь Витальевич Мищенко, начальник 1‑го (американского) отдела ПГУ КГБ СССР (1974–1979), главный резидент КГБ в Нью-Йорке (1979–1985) генерал-майор Владимир Михайлович Казаков и многие другие. И мы, их дети, конечно, дружили. Тогда было принято собираться за столом шумной компанией, и Санников всегда был душой общества. Зная мою страсть к немецкому языку, он часто при встрече обращался ко мне по-немецки, а за столом любил спрашивать: «Как будет по-немецки “украинский борщ”? А что такое “судак по-страссбургски”?» Причём отвечать нужно было сразу, не задумываясь. Но особенно доставалось мне из-за произношения. Георгий Захарович прекрасно знал саксонский диалект, а мне лучше давался баварский. Как он сам сказал в одном из интервью: «Разведчику нельзя работать в стране пребывания и при этом не любить ее. Причем любить искренне. Необходимо глубоко знать ее историю, культуру, философию. Нужен настоящий контакт со страной, с народом. Надо чувствовать, чем живут люди. И те, с помощью кого ты получаешь информацию, должны стать твоими друзьями. Без этого разведчик немыслим. И я полюбил Германию и люблю ее до сих пор. Мне очень нравились встречи с разными людьми, беседы, и даже наши яркие споры, к которым я тщательно готовился. Я наслаждался работой, купался в ней. И могу сказать, что добился неплохих результатов. Но я сам себе говорил: “Я согласен работать здесь сколько угодно долго, но умирать приеду на Родину”».

Георгий Захарович Санников ушёл из жизни 11 декабря 2022 года. В том же году не стало и моего отца. Но я счастлив, что мог прикоснуться к судьбе этих удивительно сильных, но в чём-то по-детски сентиментальных людей, закалённых в жестокой схватке с нацистами разных мастей и горячо любивших свою землю.

Очерк истории диверсионной разведки

Полночь пулями стучала,

Смерть в полуночи брела,

Пуля в лоб ему попала,

Пуля в грудь мою вошла.

Ночь звенела стременами,

Волочились повода,

И Меркурий плыл над нами —

Иностранная звезда.

Михаил Матусовский

Особое место в системе государственной безопасности занимает диверсионная разведка. Целью её, в отличие от внешнеполитической разведки, является не просто сбор информации о важных стратегических объектах и военно-политических деятелях противника, но проникновение на эти объекты с целью их саботажа и ликвидация ключевых фигур, центров принятия решений и объектов инфраструктуры противника. Выполнение поставленных задач возлагается на заранее подготовленные высокопрофессиональные разведывательно-диверсионные группы.

Разведывательно-диверсионная группа (РДГ) – подразделение специального назначения, используемое для разведки и диверсий в тылу противника во время войны и в особый период с целью дезорганизации тыловых учреждений, уничтожения или временного выведения из строя важнейших промышленных предприятий, военных объектов, транспортной и информационной инфраструктуры, а также сбора информации о противнике. Сотрудники РДГ проходят специальную подготовку по минно-взрывному делу, получают огневую, физическую, психологическую, парашютно-десантную, подводную, альпинистскую подготовку и способны действовать автономно на территории противника длительное время.

По своим методам диверсионная разведка является частью нелегальной разведки и опирается на созданный в недрах нелегальной разведки агентурный аппарат. В свою очередь, нелегальная разведка с момента своего создания 28 июня 1922 года активно использовала опыт вооружённого крыла подпольных революционных организаций, причем не только большевиков, но и эсеров.

Боевая организация партии эсеров совершила в начале XX века наибольшее количество терактов против высокопоставленных чиновников Российской империи, в том числе – убийства министров внутренних дел Дмитрия Сергеевича Сипягина и Вячеслава Константиновича фон Плеве, генерал-губернатора Москвы, командующего Московским военным округом великого князя Сергея Александровича, градоначальника Санкт-Петербурга Владимира Фёдоровича фон дер Лауница и многих других. Всего эсеры совершили 263 теракта, в результате которых погибли 2 министра, 33 генерал-губернатора, губернатора и вице-губернатора, 16 градоначальников, 7 адмиралов и генералов, 26 разоблаченных агентов полиции.

Большевики не разделяли методов индивидуального террора, однако опыт Боевой организации эсеров пригодился им при подготовке вооружённого восстания против монархии, поводом для которого послужил расстрел царскими войсками мирной демонстрации рабочих 9 января 1905 года. В результате «Кровавого воскресенья» было убито и ранено, по разным оценкам, от двух до четырёх тысяч человек. Как писал впоследствии Че Гевара, «насилие не является привилегией эксплуататоров, эксплуатируемые имеют такое же право на него, а в определенные моменты истории они ОБЯЗАНЫ прибегнуть к такому праву». Эту мысль воплотил в борьбу Леонид Борисович Красин – руководитель Боевой группы при ЦК РСДРП, который занимался доставкой оружия, созданием и обучением боевых дружин и организацией экспроприаций для финансирования революции 1905 года.

Красин происходил из дворянской семьи, его отец был главным полицейским чином Тюмени. Мой прадед Прокопий Степанович Опрокиднев учился вместе с Леонидом Борисовичем Красиным с 1881 по 1887 год в тюменском Александровском реальном училище. Оба они окончили училище с золотыми медалями. Летом 1904 года Красин, инженер от Бога, руководил модернизацией электростанции в Орехово-Зуево на фабрике Саввы Морозова, который давал Красину деньги на финансирование партии. На III съезде большевиков в Лондоне Красин был избран заместителем председателя съезда и вместе с Лениным, несмотря на их личное соперничество, провёл резолюцию об организации вооружённого восстания. После поражения Первой русской революции Красин уехал в 1908 году за границу и поступил на работу в фирму «Сименс» в Берлине. Вскоре его назначают заместителем директора её берлинского филиала. В 1912 году Красин становится директором московского филиала «Сименс» и получает разрешение вернуться в Россию. В 1913 году он становится генеральным представителем фирмы «Сименс» в России, оставаясь в этой должности и в годы Первой мировой войны. Деятельность Временного правительства и его свержение большевиками Красин воспринял отрицательно, но принял предложение Ленина войти в состав правительства и в ноябре 1918 года стал наркомом торговли и промышленности, а в 1923 году – первым наркомом внешней торговли СССР.

Боевые организации революционеров по своей форме легли в основу вновь создаваемых структур диверсионной разведки советских органов госбезопасности. Они обладали значительной автономностью, располагая отдельной кассой, собственными явками и конспиративными квартирами, разветвленной агентурной сетью, которая не проходила ни по каким кадровым учётам. Руководство партии в лице двух-трёх первых лиц лишь давало задания и устанавливало приблизительные сроки их выполнения. Поэтому вполне закономерно, что у истоков советской диверсионной разведки стоят Яков Блюмкин, Яков Серебрянский и Наум Эйтингон – все трое в прошлом эсеры.

Яков Серебрянский родился 9 декабря 1892 года в Минске в небогатой еврейской семье. Когда мальчику исполнилось шесть лет, его отцу удалось получить место приказчика на сахарном заводе, и материальное положение семьи улучшилось. Посещая городское училище, Яша, отличавшийся твёрдым характером и обострённым чувством справедливости, в 1907 году примкнул к эсерам-максималистам – левой группе эсеровского движения.

Союз социалистов-революционеров-максималистов (ССРМ), который был учреждён в октябре 1906 года в финском городе Турку, выступал за немедленное обобществление земель, фабрик и заводов и установление в России «трудовой республики». С помощью социалистической революции, направленной против буржуазно-помещичьего класса, предполагалось передать землю в коллективное управление сельских общин, а фабрики – в управление трудовых коллективов. Относительно роли Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов как органов власти полного единства не было. Зато было полное единство в области тактики – предпочтение отдавалось нелегальным, прежде всего террористическим методам борьбы, способным дезорганизовать правительственно-чиновничий аппарат и вызвать всеобщее восстание.

В мае 1909 года Яша, которому едва исполнилось 17 лет, был арестован полицией по подозрению в соучастии в убийстве начальника Минской тюрьмы и за «хранение переписки преступного содержания». В тюрьме он провёл год, после чего был выслан в Витебск и с апреля 1910 года работал электромонтёром на Витебской электростанции.

В августе 1912 года Яков Серебрянский был призван в армию и служил рядовым 122‑го Тамбовского полка в Харькове. После начала Первой мировой войны он воевал рядовым 105‑го Оренбургского полка, который в составе 27‑й пехотной дивизии 3‑го армейского корпуса 1‑й русской армии Северо-Западного фронта (командующий армией генерал от кавалерии Павел Карлович фон Ренненкампф) во время похода в Восточную Пруссию отличился в боях у Шталлупёнена 17 августа и при Гумбиннене 20 августа 1914 года. В бою у Шталлупёнена (нем. Gefecht bei Stallupönen) погиб командир полка полковник Комаров Пётр Дмитриевич. Последовавшее сражение при Гумбиннене (нем. Schlacht bei Gumbinnen) завершилось полной победой русских войск и отходом германских частей, которые бросали на поле боя убитых и раненых. Поражение при Гумбиннене создало реальную угрозу разгрома 8‑й германской армии. Однако германская Ставка приняла решение Восточную Пруссию не сдавать и перебросить в помощь 8‑й армии войска с Западного фронта, что впоследствии аукнулось немцам в битве на Марне и спасло Францию от разгрома. В ходе боёв Серебрянский был тяжело ранен и после длительного излечения в госпитале демобилизован из армии.

С февраля 1915 года Серебрянский работает электромонтёром на бакинских нефтепромыслах. После Февральской революции он становится членом Бакинского совета от партии эсеров, входит в Бакинский продовольственный комитет и избирается делегатом на 1‑й съезд Советов Северного Кавказа. Но под натиском наступления турецких и азербайджанских войск 31 июля 1918 года Бакинская Коммуна после 97 дней героической борьбы пала, и 4 августа 1918 года в Баку по приглашению Диктатуры Центрокаспия, состоявшей из правых эсеров, меньшевиков и дашнаков (армянских националистов из партии АРФ «Дашнакцутюн»), вошли английские войска из состава экспедиционного корпуса Dunsterforce генерал-майора Лионеля Денстервиля (Lionel Charles Dunsterville), описанного Редьярдом Киплингом в романе «Сталки и компания».

Денстервилю было поручено удерживать от турок имевший ключевое значение нефтяной порт Баку. Комиссары попытались уйти морем в Астрахань, но были остановлены военными судами Диктатуры Центрокаспия и позднее расстреляны в закаспийских песках. Однако надежды на то, что турки не решатся атаковать англичан, не оправдались: после битвы за Баку с турецко-азербайджанской Кавказской исламской армией англичане 14 сентября 1918 года оставили город и ушли в Персию. На следующий день в Баку вошла «Армия Ислама» под командованием Нури-паши.

Серебрянскому в ходе этих драматических событий удалось добраться до Персии. Здесь же в июне 1920 года появляется легендарный чекист Яков Блюмкин, убивший 6 июля 1918 года по поручению партии левых эсеров германского посла в Москве графа Вильгельма фон Мирбаха с целью сорвать «позорный», по их мнению, Брестский мир и продолжить войну против мирового капитала до победного конца. Подняв с такой же лёгкостью восстание против шахского правительства и стоявших за ним английских империалистов, Блюмкин после провозглашения Гилянской Советской республики смещает её главу Кучек-хана, опиравшегося на помещиков и духовенство, приводит к власти Эхсанулл-хана, которого поддержали местные «левые», создает Иранскую коммунистическую партию, становится членом её ЦК и военным комиссаром штаба Персидской Красной Армии в провинции Гилян. Он лично участвовал в боях и был ранен в ходе неудавшегося наступления на Тегеран. В 1921 году республика была переименована в Персидскую Советскую Социалистическую Республику, после чего была предпринята повторная попытка овладеть Тегераном, но вновь неудачно. После заключения советско-иранского договора советские войска начали покидать Гилян. За эту операцию Блюмкин был награждён орденом Красного Знамени. Там же, в Персии, он знакомится и привлекает к работе в Особом отделе Персидской Красной армии Якова Серебрянского – так же, как и он, эсера.

Вернувшись вместе с Блюмкиным в Москву, Серебрянский по его рекомендации в августе 1920 года становится сотрудником центрального аппарата ВЧК в Москве, однако уже через год, как значится в документах, он «демобилизуется из ВЧК и поступает в Электротехнический институт». 2 декабря 1921 года, проучившись всего несколько месяцев, Серебрянский был арестован на квартире своего старого товарища, правого эсера Давида Абезгауза, и четыре месяца провёл в тюрьме. 6 февраля 1922 года, по предложению Владимира Ильича Ленина IX съезду Советов, ВЧК была упразднена, а вместо неё было создано ГПУ при Народном комиссариате внутренних дел РСФСР. 29 марта 1922 года Коллегия при председателе ГПУ, рассмотрев дело Якова Серебрянского, освободила его из-под стражи, лишив, однако, права работать в политических, розыскных и судебных органах, а также в Наркомате иностранных дел.

Поскольку Серебрянский ещё в марте 1918 года был начальником отряда Бакинского Совета по охране продовольственных грузов на Владикавказской железной дороге, он устроился на работу заведующим канцелярией нефтетранспортного отдела Московского топливного комитета («Москвотопа»), но в 1923 году был арестован по подозрению во взяточничестве. Следствием, однако, выдвинутых против него обвинений подтверждено не было. Серебрянского освобождают на поруки, и в октябре 1923 года он поступает на работу в газету «Известия». Здесь он становится кандидатом в члены ВКП(б).

В ноябре 1923 года председатель ОГПУ СССР Феликс Эдмундович Дзержинский направляет Якова Блюмкина нелегальным резидентом внешней разведки ИНО ОГПУ СССР в Палестину. Блюмкин предлагает Серебрянскому поехать вместе с ним своим заместителем. В декабре 1923 года Яков Серебрянский был принят на должность особоуполномоченного закордонной части ИНО ОГПУ СССР и в том же месяце вместе с Блюмкиным выехал в город Яффу.

В июне 1924 года Блюмкина отзывают в Москву, и резидентом становится Серебрянский. Руководство ОГПУ в лице первого заместителя председателя ОГПУ Вячеслава Рудольфовича Менжинского, который одновременно являлся начальником Секретно-оперативного управления (СОУ), в состав которого входил иностранный отдел (ИНО), поставило перед новым резидентом задачу глубоко проникнуть в боевое сионистское движение, выступавшее против экспансии англичан на Ближнем Востоке, рвавшихся к иракской нефти и контролю над Суэцким каналом. За короткое время Серебрянскому удалось привлечь к сотрудничеству с советской разведкой большую группу эмигрантов из России, причем не только еврейских поселенцев, но и бывших белогвардейцев, которым было обещано получение советского гражданства. Среди них А.Н. Ананьев (И.К. Кауфман), Ю.И. Волков, Руперт Людвигович Эске (он же Иван Иванович Рачковский), Н.А. Захаров, Андрей Николаевич Турыжников и другие. Все они составили ядро боевой группы, ставшей впоследствии известной как «группа Яши».

Уже в начале 1925 года советская разведка доносила о новых агрессивных планах Англии по подготовке консолидированной Европы к войне против СССР. Так, в секретном письме французскому правительству от 2 марта 1925 года будущий премьер-министр Чемберлен прямо указывал на необходимость включения Германии в англо-французский блок, направленный против СССР.

Аналогичные планы вынашивались и в Германии. Среди их сторонников был генерал-майор Макс Гофман (Carl Adolf Maximilian Hoffmann), который на момент начала Первой мировой войны являлся начальником оперативного отдела штаба 8‑й германской армии в Восточной Пруссии и руководил разработкой плана сражения при Гумбиннене – именно там, где был тяжело ранен Яков Серебрянский. После поражения при Гумбиннене командующим 8‑й армией был назначен генерал Пауль фон Гинденбург (Paul Ludwig Hans Anton von Beneckendorff und von Hindenburg), а начальником штаба армии – генерал Эрих Людендорф (Erich Friedrich Wilhelm Ludendorff). Вместе с Людендорфом Гофман разрабатывал планы сражений при Танненберге и на Мазурских озёрах. В конце августа 1916 года Гофман был назначен начальником штаба Главнокомандующего Восточным фронтом Леопольда Баварского. В этом качестве Гофман представлял германское командование в ходе переговоров о Брестском мире и играл ключевую роль в оккупации Прибалтики, Украины и Белоруссии. 27 июня 1919 года Василий Шульгин цитировал в своей газете «Великая Россия» выдержки из интервью Гофмана британской газете Daily Mail, в котором тот откровенно признавался, что «Украина и другие государственные образования не более как эфемерное создание… В действительности Украина – это дело моих рук, а вовсе не творение сознательной воли русского народа. Никто другой, как я, создал Украину, чтобы иметь возможность заключить мир, хотя бы с одной частью России…».

Выйдя в 1920 году в отставку, Гофман вместе с немецким промышленником Арнольдом Рехбергом (Arnold Rechberg), владельцем калиевого концерна Wintershall AG (ныне крупнейшая немецкая газовая и нефтяная компания, подразделение BASF), разработал так называемый «план Гофмана», предусматривавший создание европейского блока против СССР. Рехберг, как и Гофман, был близок к генералу Людендорфу и консультировал его по экономическим вопросам. Именно Рехберг сыграл ключевую роль в приходе Гитлера к власти и входил в «круг друзей рейхсфюрера СС» (Freundeskreis Reichsführer SS).

Членом правления Wintershall AG был Гюнтер Квандт (Günther Quandt), в годы нацизма «фюрер военной экономики», основатель промышленной империи, в которую входили Deutsche Bank AG, Daimler-Benz AG, AEG (Allgemeine Elektrizitäts-Gesellschaft), VARTA (Accumulatoren-Fabrick A.G.) и другие финансово-промышленные группы. Квандт был первым мужем Магды Геббельс, а их сын Харальд Квандт (Harald Quandt), усыновлённый Геббельсом, вместе с братом Гербертом (Herbert Werner Quandt) унаследовал промышленную империю отца. Владея 46,7 % акций автомобильного гиганта BMW, братья стали самыми богатыми людьми ФРГ. Официально состояние семейства Квандтов сегодня оценивается в 31 млрд евро, большую часть из которого составляют их суммарные активы BMW – почти 26 млрд евро. Именно эти круги толкали и толкают объединённую Европу на восток к расширению «жизненного пространства» за счёт «неполноценных» народов, годящихся разве что в качестве бесплатной рабочей силы.

Как мы видим, к середине 1920‑х годов со всей очевидностью стали вырисовываться контуры новой мировой войны. Поэтому советским руководством было принято решение о создании нелегальных резидентур для глубокого проникновения на крупнейшие промышленные и военно-стратегические объекты противника с целью проведения диверсий и саботажа в случае начала военных действий. Для выполнения этой задачи Яков Серебрянский был направлен в 1926 году нелегальным резидентом в Бельгию. В феврале 1927 года он выезжал в Москву, где был принят в члены ВКП(б). Из Москвы он едет нелегальным резидентом в Париж, где остаётся до марта 1929 года.

После возвращения в Москву 1 апреля 1929 года Серебрянский был назначен начальником 1‑го отделения (нелегальная разведка) ИНО ОГПУ, оставаясь при этом руководителем Особой группы, именовавшейся в узком кругу «группой Яши». Теперь у него был личный кабинет на Лубянке, свой аппарат сотрудников Центра и сеть созданных им нелегальных резидентур за кордоном, включавших многочисленных глубоко законспирированных агентов. При этом «группа Яши» фактически являлась параллельной разведывательно-диверсионной сетью, независимой от руководства ИНО. Группа подчинялась лично председателю ОГПУ СССР Вячеславу Рудольфовичу Менжинскому, по инициативе которого и была создана. Уникальность ситуации заключалась в том, что Серебрянскому и его заместителю Науму Эйтингону было дано право вербовать агентов без согласования с Центром. Такого в истории разведки не было ни до, ни после.

«Изначально формирование оперативно-боевых групп ИНО, – пишет известный историк спецслужб, профессор Алексей Иванович Пожаров, – было связано с решением сугубо практических задач по противодействию деятельности заграничных антисоветских организаций и центров, сформированных на базе белой эмиграции. Физическая ликвидация лидеров политической оппозиции позволяла разрушать эти организации и нейтрализовать угрозы молодому советскому государству».

Агенты Русского общевоинского союза (РОВС), одной из ведущих белоэмигрантских организаций, насчитывавшей в своих рядах до 100 тыс. штыков, организовали в июне 1927 года в Ленинграде теракт, напав на членов партактива города в ходе заседания дискуссионного клуба на набережной реки Мойки. В результате один человек погиб и ещё 26 были ранены.

«Ответные меры советских спецслужб не заставили себя долго ждать, – пишет Пожаров. – Руководство партии большевиков поставило задачу ОГПУ ликвидировать и обезвредить закордонные антисоветские центры прежде всего прицельными ударами по руководителям этих организаций. По сути, за границей наблюдалось продолжение гражданской войны в её секретном, тайном формате. Именно в этих целях в ИНО ОГПУ была сформирована оперативно-боевая группа Якова Серебрянского – “группа Яши”, которая продемонстрировала свою эффективность и получила высокую оценку в ЦК ВКП(б)».

Летом 1929 года руководство ОГПУ вышло в ЦК с предложением о похищении и вывозе в Советский Союз председателя РОВС генерала Кутепова, развязавшего на территории СССР диверсионно-террористическую деятельность, в том числе с использованием химического оружия. Предложение было утверждено Сталиным. Руководство спецоперацией по «секретному изъятию генерала А. Кутепова» было поручено Серебрянскому.

В воскресенье 26 января 1930 года в Париже средь бела дня Кутепова втолкнули в автомобиль и сделали ему инъекцию морфия. Генерал исчез бесследно, вызвав среди части эмиграции панику из-за «всемогущества ГПУ». Спустя несколько дней обнаружился свидетель похищения генерала. Им оказался дворник из расположенной на улице Удино клиники, которого звали Огюст Стеймец. Он заявил полиции, что утром 26 января около 11 часов он увидел в окно клиники большой серо-зелёный автомобиль, возле которого стояли двое рослых мужчин в жёлтых пальто, а неподалеку от них – такси красного цвета. Тут же на углу находился полицейский. Когда Кутепов, приметы которого Стеймец описал довольно точно, поравнялся с серо-зелёным автомобилем, люди в жёлтых пальто схватили его и втолкнули в салон автомашины. В неё же как ни в чём не бывало сел и полицейский, который спокойно наблюдал эту картину. Автомобиль на большой скорости уехал в сторону бульвара Инвалидов. Вслед за ним отправилось и красное такси.

Серебрянский возвратился в Москву и 30 марта 1930 года был награждён орденом Красного Знамени. 20 июля того же года он был зачислен на особый учёт ОГПУ в связи с выездом за рубеж. Всего им было создано двадцать специальных нелегальных резидентур, которые могли выставить на особый период порядка 200 агентов-боевиков. 13 июня 1934 года, то есть через три дня после образования НКВД СССР, «группа Яши» была выделена из ИНО и напрямую подчинена наркому внутренних дел, получив название «Специальная группа особого назначения» (СГОН). При ней была организована школа разведчиков-нелегалов и диверсантов. Многие её выпускники в годы Великой Отечественной войны стали крупными специалистами по проведению диверсий в тылу врага.

29 ноября 1935 года Серебрянскому в числе 42 чекистов было присвоено звание старшего майора госбезопасности. По словам его сына, Анатолия Яковлевича Серебрянского, который 21 августа 2023 года отметил своё 90‑летие и с которым автор этих строк дружен уже много лет, нелегальную разведку ОГПУ – НКВД возглавил Эйтингон – тоже, кстати, в прошлом эсер, а отец сосредоточился на деятельности СГОН. Недаром в одном из фильмов говорится, что «Серебрянский не работал в разведке – он создавал её». И в первую очередь нелегальные сети за кордоном для организации диверсий на промышленных объектах на территории потенциального противника.

– А что представлял из себя учебный центр, который создал Ваш отец? – спросил я Анатолия Яковлевича.

– Об этом хорошо написано у Константина Константиновича Квашнина. Он был учеником отца из того самого набора 1937 года – первого и последнего. Туда брали людей с высшим образованием (Квашнина, например, взяли из аспирантуры Института связи) и обучали организации диверсий на крупных предприятиях потенциального противника. Для обучения привлекались ведущие специалисты из различных отраслей промышленности СССР, которые рассказывали, как минимальными средствами быстро нарушить работу того или иного промышленного объекта. Кроме того, их обучали хорошим манерам, этикету, иностранным языкам. То есть это была школа для нелегалов-диверсантов.

– Которые являлись в том числе и карающим мечом?

– Нет, «карающий меч» – это лишь одна их многих задач, стоящих перед СГОН. С точки зрения советской власти такие перебежчики как, например, бывшие сотрудники НКВД Порецкий (Рейсс) или Агабеков (Арутюнов), – это изменники, выдавшие многих советских нелегалов.

Резидент советской нелегальной разведки в Константинополе Георгий Агабеков сменил на этом посту Якова Блюмкина. В 1930 году Агабеков бежал во Францию. В августе 1937 года Агабеков бесследно исчез. Его труп так и не был найден.

4 сентября 1937 года на дороге из Лозанны в Пулли был обнаружен труп мужчины с чехословацким паспортом на имя Ганса Эберхарда. Это был Игнатий Рейсс, ликвидированный группой агентов НКВД под руководством Сергея Михайловича Шпигельглаза из «группы Яши». Исполнителями были болгарин Борис Афанасьев (Атанасов) и француз Роллан Людвигович Аббиа (он же Владимир Сергеевич Правдин, он же Франсуа Росси).

– Предатели, о которых ты сказал, должны были понести заслуженное наказание, – продолжает Анатолий Яковлевич Серебрянский. – Поэтому их ликвидацию я считаю правильной. При этом отмечу, что, несмотря на горы слухов и клеветы, в специальной литературе подробно описана только одна ликвидация СГОН – похищение генерала Кутепова. Об этой спецоперации я впервые услышал от мамы, которая в то время была рядом с отцом. Но к похищению генерала Миллера, ставшего после Кутепова руководителем РОВС, отец не имел отношения. Главное в работе СГОН лежало совсем в иной плоскости. Так, после начала гражданской войны в Испании «группа Яши» занималась нелегальной закупкой и поставкой оружия для интербригад. В ноябре 1936 года нелегалам СГОН с помощью агента Зборовского (оперативный псевдоним «Тюльпан»), внедрённого в окружение сына Троцкого, удалось захватить часть архива Международного секретариата троцкистов, весь архив Троцкого, а также старый и текущий архивы его сына. Несколько ящиков с документами были переправлены в Москву. Изъятием архива руководил лично Борис Афанасьев, о котором уже говорилось выше. В начале июня 1941 года Афанасьев был направлен в Германию с целью налаживания связей с рейхсляйтером Мартином Борманом. Как известно, Борман сумел ограничить власть Геббельса, Геринга и Гиммлера, умело сталкивая их с фюрером и между собой, что не позволило нацистам на завершающем этапе войны договориться с англичанами и американцами о создании нового фронта против Советского Союза. Кроме того, агенты глубокого залегания, внедрённые отцом в 1930‑е годы в США, впоследствии использовались для получения американских атомных секретов. Руководил ими Вилли Фишер, ученик отца, который был направлен на нелегальную работу в США в 1948 году и оставался там вплоть до своего разоблачения в 1957 году, когда он стал известен как Рудольф Абель. А в годы Великой Отечественной войны Серебрянский, Фишер, Зубов и Афанасьев были ближайшими соратниками Судоплатова, возглавлявшего всю зафронтовую диверсионную разведку.

Возвращаясь к истокам советской диверсионной разведки, необходимо сказать, что если Серебрянский был создателем «городской герильи» на службе пролетариата, то использование методов «крестьянской войны», также вошедших в копилку диверсионной разведки, ведёт нас в далёкий 1921 год в Белоруссию, где железные люди «от сохи» устроили полякам такую «активную разведку», что у оккупантов земля горела под ногами.

Один из руководителей «активной разведки», легендарный Кирилл Прокофьевич Орловский, родился 30 января 1895 года в белорусской деревне Мышковичи в семье крестьянина-середняка. В годы Первой мировой войны в звании унтер-офицера он командовал сапёрным взводом, а свой первый партизанский отряд в тылу у немцев создал в июне 1918 года по заданию Бобруйского подпольного комитета РКП(б).

В 1921 году по условиям Рижского договора обширные территории Западной Белоруссии отошли к Польше, которая проводила здесь политику полонизации и окатоличивания с целью подготовки дальнейшей польской экспансии на восток, к границам 1772 года, что означало бы включение всей Белоруссии в состав Польши. В ответ на эти поползновения «ляхов» Разведывательное управление (Разведупр) Штаба РККА приступило к «активной разведке». С этой целью в восточные воеводства Польши через специальные «окна» на границе перебрасывались диверсанты, которые громили польские полицейские участки, захватывали пассажирские поезда, пускали под откос грузовые составы, взрывали мосты, уничтожали жандармов, совершали налёты на тюрьмы и банки, призывали местных крестьян выступить против польских панов. Предполагалось, что отряды «активной разведки» станут ядром массового партизанского движения, которое в перспективе приведёт к народному восстанию и воссоединению Западной Белоруссии с Советским Союзом.

Среди наиболее известных командиров отрядов, общая численность которых достигала шести тысяч человек, были Кирилл Орловский (псевдоним Муха-Михальский), Василий Корж, Александр Рабцевич и Станислав Ваупшасов. Последний вспоминал: «Много славных боевых операций осуществил отряд моего друга Кирилла Орловского. В сентябре [1924 года] разведка доложила ему, что польская полиция получила приказ усиленно охранять железную дорогу на участке Пинск – Лунинец, потому что 24‑го числа здесь должен проехать в специальном поезде новый полесский воевода Довнарович. Орловский решил лично познакомиться с этим польским сатрапом. Он взял с собой 40 бойцов и устроил засаду у станции Ловчи. Поезд воеводы, как не раз практиковалось, был остановлен ложным сигналом красного флажка. Партизаны окружили состав, отцепили паровоз, взорвали пути, обезоружили охрану и пассажиров. Кроме Довнаровича, в поезде ехали комендант XIV округа полиции Менсович, епископ Лозинский и сенатор Вислоух. Кирилл Прокофьевич имел обстоятельную беседу с воеводой. Поняв, что перед ним партизаны, Довнарович изменился в лице. Как ни велика была шляхетская ненависть к повстанцам, а все паны, попав в подобные обстоятельства, непременно пугались и молили о пощаде. Новый воевода Полесья ничем не отличался от своих коллег и обратился к Орловскому с жалобной речью:

– Пан партизан, прошу учесть, что я приказал своим офицерам не оказывать сопротивления и сдать оружие. Сохраните мне жизнь, и я немедленно подам в отставку.

– Вы твердо решили, пан воевода?

– Да, да, пан командир! Слово польского дворянина.

– Подавайте! – сказал Орловский и велел бойцам проводить Довнаровича на станционный телеграф.

Воевода отправил телеграмму в Варшаву, вернулся в вагон-салон и предъявил Кириллу квитанцию.

– Но запомните, ясновельможный пан, – сказал Орловский, – если нарушите обещание, не сносить вам головы.

С этими словами Орловский покинул поезд. Партизаны забрали трофейное оружие, деньги, служебную корреспонденцию и скрылись в лесу.

Эта операция вызвала жестокие репрессии, но Кирилл Прокофьевич оставался неуловим».

В конце 1925 года «активная разведка» на территории Польши была прекращена, и вместо неё решением Политбюро ЦК РКП(б) создавались нелегальные сети ОГПУ СССР, которые «активны только на время военных действий. В мирное же время они изучают военные объекты, весь тыл противника, изучают людей, завязывают всюду связи и т. д., то есть подготовляются к деструктивной работе во время войны в тылу у противника».

С этого времени Орловский служит в органах госбезопасности БССР и учится в Коммунистическом университете национальных меньшинств Запада имени Мархлевского (среди его выпускников Иосип Броз Тито, Леопольд Треппер и другие знаменитые бойцы «тихого» фронта). В 1937 году Орловского как специалиста по диверсиям направляют в Испанию. По некоторым свидетельствам, именно с него Эрнест Хемингуэй писал образ Роберта Джордана в своем знаменитом романе «По ком звонит колокол».

Свои донесения Орловский подписывал псевдонимом «Стрик» (от англ. striker). Вот одно из них: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО 30 мая 1937 года я с группой в 10 человек испанцев и одним русским [Степан Грушко] перешел линию фронта и направился в глубокий тыл фашистов для диверсионной работы. С 30 мая по 20 июля с вышеупомянутой группой я прошел в тылу противника 750 км <…> Ночью на 3 июня взорван товарный поезд противника <…> В 10 часов вечера, 11 июня мною взорван пассажирский поезд на ж.д. линии Севилья – Касалья-де-ла-Сьерра… В это время я с группой находился в 300 метрах от поезда в лесу, и когда я узнал, что поезд оказался пассажирским, то настаивал быстро пойти к поезду и перебить хотя бы командный состав противника… 10 июля на дороге, идущей из Севильи в Бадахос, уничтожили 17 человек фашистов, 2 человека ранили и уничтожили 2 грузовика и одну машину легковую… 13 июля в 5 часов вечера в 15 километрах северо-восточнее города Эль-Реаль-де-ла-Хара (пров. Севилья), продвигаясь по горам, я наткнулся на 30 человек фашистов, сидящих в засаде, которые произвели на нас 2–3 залпа из винтовок, в результате которых наповал был убит мой помощник тов. Грушко Степан и один испанец Домингес тяжело ранен, который потом уже сам пристрелился. Я же, забежавши за большую горную скалу, тут же выпустил по фашистам 45 патронов из винтовки и бросил одну ручную гранату, что на фашистов подействовало настолько страшным, что дотемна они не поднимались, а как стемнело, убежали в город <…> Как мог выдержать я (Стрик) с надломленным позвоночником, ревматизмом в суставах ног и в возрасте 43‑х лет? <…> Большинство испанцев отказывалось от выполнения разработанных мною операций (из-за трусости), они слишком доверчиво относились ко всем встречающимся на пути испанцам, рассказывая им наш путь и наши цели, часть из них частяком засыпала на посту. Преодолел все это я благодаря неограниченной ненависти к врагам народа фашистам и любви к своему делу, к своей профессии. <…> Я не мог показать им своего опыта, тактики, метода и т. д. потому, что они по своей природе не хотят и не думают о том, что один хороший человек (агент) в тылу противника может принести пользы больше, чем целая бригада на фронте… 23 июля 1937 г. Стрик».

По словам его дочери Светланы Орловской, «папа вернулся из Испании сильно контуженный. Хромал, плохо слышал. Тогда ему врачи поставили диагноз и написали, что больше к военной службе он не годен».

В 1939–1940 годах Орловский работает проректором по хозяйственной части Чкаловского (Оренбургского) сельскохозяйственного института. Весной 1941 года его направляют по линии внешней разведки в Китай. В Синьцзяне под прикрытием должности завхоза геологического управления он организует побег из контрразведки резидента НКГБ и переправляет его в ватном тюке в СССР.

Когда началась Великая Отечественная война, Орловский пишет письмо наркому внутренних дел Лаврентию Павловичу Берии: «Прошу Вашего распоряжения направить меня в тыл немецко-фашистских войск для краснопартизанской и диверсионной работы… Мне приходилось нелегально десятки раз (если точно, то 70 раз. – А.В.) переходить линии фронтов и государственных границ и проводить десятки диверсионных боевых операций, громить противника, разрушать его коммуникации и вселять в них панику».

Долгожданный ответ из Центра пришёл 29 марта 1942 года. Орловский был направлен в распоряжение начальника 4‑го Управления НКВД СССР Павла Анатольевича Судоплатова, который поручил ему сформировать разведывательно-диверсионную группу «Соколы». В ночь на 26 октября 1942 года группа была выброшена на парашютах в Барановичской области Белоруссии. Орловский быстро восстановил здесь свои связи 1921–1925 годов. «Население Барановичской области снабжало нас продуктами питания, разведывательными данными и укрывало от врага, – писал он в 1951 году министру госбезопасности БССР Лаврентию Фомичу Цанаве. – После разгрома помещичьих имений все продукты и скот нами раздавались местному населению. Это облегчило вербовку связников, приходило значительное пополнение в наши ряды».

В ночь на 17 февраля 1943 года агентурный разведчик Василий Халецкий доложил, что в 11 часов утра в Машуковские леса на охоту на диких кабанов приедут генеральный комиссар Белоруссии Вильгельм Кубе, гаупткомиссар Барановичей Фридрих Фенц, заведующий белорусскими лесами Захариус и другие видные нацисты, причём вглубь леса они двинутся на подводах с большим количеством охраны и собак. Времени оставалось мало, большинство партизан были на задании, и Орловский лично возглавил группу из двенадцати человек. Им пришлось неподвижно пролежать в снегу около двенадцати часов. «Когда обоз приблизился на расстояние 10–15 метров, я дал сигнал к бою, – пишет Орловский. – Были убиты Фридрих Фенс, Захариус, 10 фашистских офицеров и 30 человек охраны (Как оказалось позднее, Кубе на охоту не приехал. – А.В.). В ходе боя мне удалось бросить под сани две связки тола по 800 граммов. Третья связка, которую намеревался бросить, взорвалась у меня в руках»…

Врач Виктор Алексеевич Лекомцев обычной ножовкой без анестезии ампутировал Орловскому правую руку по плечо и четыре пальца на левой руке. Наркоза не было: дали стакан самогона…

В августе Кирилл Прокофьевич вернулся в Москву к жене Наталье и дочкам Лидии и Светлане. В музее Кировска сохранились его краткие воспоминания: «Я пришел к себе домой и остановился перед дверью. За дверью были жена и дети. Я постучал в дверь ногой, потому что позвонить мне было нечем…»

20 сентября 1943 года Орловскому Кириллу Прокофьевичу было присвоено звание Героя Советского Союза. Любой на его месте решил бы наконец отдохнуть от трудов праведных – но только не Орловский. В письме лично Иосифу Виссарионовичу Сталину он просит разрешить ему возглавить колхоз в его родном селе и даёт обещание сделать его колхозом-миллионером:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Москва, Кремль, товарищу Сталину

ЗАЯВЛЕНИЕ

Дорогой товарищ Сталин!

Разрешите на несколько минут задержать Ваше внимание, высказать Вам свои мысли, чувства и стремления. Благодаря Народному комиссару государственной безопасности товарищу Меркулову и начальнику 4‑го Управления товарищу Судоплатову материально я живу очень хорошо. Морально – плохо. У меня имеется достаточно физических сил, опыта и знания для того, чтобы еще принести пользу в мирном труде. Если бы Правительство СССР отпустило кредит в размере 2.175 тысяч рублей в отоваренном выражении и 125 тысяч рублей в денежном выражении, то я бы на моей родине, в деревне Мышковичи Кировского р-на Могилевской области, в колхозе “Красный партизан” до 1950 года добился бы следующих показателей: 1. От ста фуражных коров (в 1950 г.) смогу достигнуть удоя молока не меньше восьми тысяч килограммов на каждую фуражную корову. 2. Сеять не меньше семидесяти гектаров льна и в 1950 г. получить не меньше 20 центнеров льноволокна с каждого гектара. 3. Сеять 160 гектаров зерновых культур (рожь, овес, ячмень) и в 1950 году получить не меньше 60 центнеров с каждого гектара. <…> По моему расчету, этот же колхоз в 1950 году может добиться валового дохода не менее трех миллионов рублей. Вышеупомянутую работу я выполню на славу нашей любимой Родины… хозяйство будет показательным для колхозников Белоруссии. Поэтому прошу Вашего указания, товарищ Сталин, о посылке меня на эту работу и предоставлении просимого мною кредита.

Герой Советского Союза,

подполковник государственной безопасности Орловский.

6 июля 1944 г.

г. Москва, Фрунзенская набережная,

дом № 10а, кв. 46, тел. Г‑6-60-46».

Сталин, прочитав письмо, дал распоряжение просьбу Орловского удовлетворить – он прекрасно понимал его, потому что сам был таким же. Орловский сдал государству престижную квартиру в Москве и уехал в разрушенную до основания белорусскую деревню. Валентина Кирилловна Рудакова, которая долгие годы была ему как дочь, вспоминает:

– Я рано осиротела, и моя родная тётя Татьяна Васильевна Белявская в 1946 году забрала меня к себе. За год до этого она вышла замуж за Кирилла Прокофьевича, к тому времени разведённого с первой женой Натальей. Я помню, как она приезжала один раз в Мышковичи. Тётка моя ей тогда сказала: «Я не против, оставайтесь и живите, если хотите». Наталья ответила: «Нет, вы живите с ним, я из Москвы сюда не поеду». Больше она не приезжала. А он самостоятельно ничего делать не мог. Ни одеться, ни раздеться, ведь одной руки не было, а на второй только культи от пальцев остались. В основном тётка за ним смотрела. Если уезжала куда-нибудь, то я одевала, раздевала и кормила Кирилла Прокофьевича. Когда вышла замуж, муж мой его в бане мыл. Человек беспомощным был практически, понимаете?

И тем не менее он выполнил взятые им перед Сталиным обязательства – его колхоз «Рассвет» стал первым колхозом в СССР, получившим после войны миллионную прибыль. В 1958 году Герою Советского Союза Кириллу Прокофьевичу Орловскому было присвоено звание Героя Социалистического Труда. Очевидцы рассказывают: «Закрома во дворах колхозников ломились от добра. Отстроил деревню, вымостил дорогу до райцентра и деревенскую улицу, построил клуб, школу-десятилетку. Не хватило денег – снял с книжки все свои сбережения – 200 тысяч – и вложил в школу. Платил стипендии студентам, готовя резерв кадров».

По словам Валентины Кирилловны, по характеру Орловский был человеком добрым, хотя и строгим. Если нужно, то и поругает, но отходчивый, не мстительный. Он был невысокого роста, носил галифе и хромовые сапоги. «Но такого сильного духом человека ещё поискать надо. Сам, конечно, работать не мог, только распоряжения отдавал своим заместителям и бригадирам. До разнарядки пробегал все поля, в четыре утра вставал каждый день. Люди старались, работали».

Гостей в доме председателя всегда было много. Приезжал и Пётр Миронович Машеров, тоже партизан, Герой Советского Союза, с апреля 1959 года – секретарь, с 1962 – второй секретарь, а с марта 1965 года – первый секретарь ЦК КП Белоруссии. «Дядя лежал, как обычно, во дворе на раскладушке. Слабый, болел, тяжело ему всё давалось. Пётр Миронович стал возле него, лежачего, на колени и говорит: “Что же вы, Кирилл Прокофьевич, в темноте лежите? На улице совсем света нет”. На следующий день загорелись фонари».

По рассказам очевидцев, однажды колхоз закупил племенных быков. Огромные, на них приехала посмотреть иностранная делегация. Кирилл Прокофьевич вошёл в загородку, а бык по кличке Варяг проломил клетку, поднял его на рога, а потом потоптал. Повезло, что председатель попал в канавку, а то бы бык его просто раздавил. Скотник Иван отогнал животное, но поздно. Этот случай сильно подорвал здоровье Кирилла Прокофьевича.

Как-то к нему приехала дочь Светлана. Было 13 января 1968 года. Как обычно, сели в обед за стол, он попросил своё обезболивающее, выпил, только притронулся к еде – и умер.

Сейчас бюст Кирилла Прокофьевича Орловского стоит в центре белорусских Мышковичей. У подножия два символа его судьбы – винтовка и плуг.

Белорусская земля, помимо Серебрянского и Орловского, дала ещё целый ряд замечательных разведчиков и диверсантов, и среди них Наум Эйтингон, непосредственный участник многих известных спецопераций органов госбезопасности. В истории разведки Эйтингон занимает как бы связующее положение между Серебрянским и Судоплатовым.

В 1975 году в письме на имя председателя КГБ СССР Юрия Владимировича Андропова сам Эйтингон писал: «К Вам обращается бывший работник органов государственной безопасности и бывший член КПСС с 1919 г. Эйтингон Н.И. <…> С 1925 г. почти до самого начала Отечественной войны я работал нелегально за рубежом в качестве резидента ИНО и вел разведывательную и активную работу в ряде стран Европы, Дальнего Востока, Ближнего Востока и в Латинской Америке. За это время не было почти ни одной крупной акции чекистских органов за границей, в которой я бы ни принимал того или иного участия, будь то в качестве организатора и исполнителя или консультанта и помощника, в частности, в 1938 г., по указанию Центра я выезжал из Испании, где в то время работал, во Францию, чтобы обеспечить безопасность отъезда в СССР, после блестящего личного выполнения задания тов. Судоплатова П.А.».

Под «блестящим личным выполнением» имеется в виду та самая коробка конфет, которая поставила точку в бренной жизни фюрера украинских нацистов Евгена Коновальца.

Наум Эйтингон родился 6 декабря 1899 года в местечке Шклов Могилёвской губернии Российской империи (ныне город Шклоў в Белоруссии) в небогатой, но весьма интеллигентной еврейской семье. Его отец Исаак Эйтингон был конторщиком на бумажной фабрике, а мать Евгения Гранат состояла в родстве с братьями Гранат, которые издавали крупнейшую русскую энциклопедию под названием «Энциклопедический словарь Гранат» (его 7‑е издание выходило с 1910 по 1948 год). В создании словаря принимали участие многие выдающиеся деятели науки и культуры. В 1915 году в 28‑м томе Владимир Ильич Ленин под псевдонимом В. Ильин опубликовал статью «Маркс» – краткий биографический очерк с изложением основ марксизма, а также библиографический обзор литературы по марксизму, напечатанный в приложении к этому же тому. Троюродный брат Наума Эйтингона – Макс Эйтингон был крупнейшим психоаналитиком, президентом Международной психоаналитической ассоциации (IPA), соратником и главным спонсором Зигмунда Фрейда. Дело в том, что отец Макса – Хаим Мордухович Эйтингон, который родился в 1857 году в Шклове, в 1893 году вместе с семьёй перебрался в Лейпциг и стал там мультимиллионером: его фирма Chaim Eitingon Aktiengesellschaft была лидером в мире мехо-пушного бизнеса. На средства отца Макс и спонсировал Фрейда. Кстати, жена Макса Эйтингона – актриса Малого театра и МХАТа Мирра Биренс была матерью главного конструктора советской атомной и водородной бомбы, трижды Героя Социалистического Труда, академика Юлия Борисовича Харитона.

Когда Науму исполнилось 12 лет, умер отец, и семья переехала в Могилёв к родным матери. Наум окончил семь классов Могилёвского коммерческого училища. В это время, с 8 августа 1915 года, в Могилёве находилась Ставка Верховного Главнокомандующего Русской армией. Сама Ставка и рабочий кабинет Николая II располагались в здании губернского правления, а квартира Николая II находилась в здании губернатора. Семья императора, кроме наследника Алексея, при Ставке жить не могла и размещалась в вагонах литерного поезда, стоявшего на отдельном пути в районе железнодорожного вокзала. В здании нынешнего краеведческого музея на втором этаже (сейчас отдел природы) состоялось прощание царя с высшими офицерами после его отречения от престола.

После Февральской революции 1917 года в Могилёве был создан Могилёвский Белорусский Совет. С марта Эйтингон работает инструктором отдела статистики Могилёвской городской управы, а затем – пенсионного отдела Могилёвского Белорусского Совета. В мае он вступает в партию левых эсеров.

В этот период в Ставке по-прежнему работали верховные главнокомандующие – Михаил Васильевич Алексеев, Алексей Алексеевич Брусилов, Лавр Георгиевич Корнилов и Николай Николаевич Духонин. После Октябрьской революции 1917 года Ставка становится центром объединения всех антибольшевистских сил во главе с эсерами. Прибывшие 19 ноября в Ставку представители Украинской Центральной Рады согласовали с генерал-лейтенантом Духониным при посредстве антибольшевистского Общеармейского комитета вопрос о переформировании фронтовых частей с целью образования украинской армии по этническому и территориальному признаку.

Первым декретом советской власти стал Декрет о мире, единогласно принятый 8 ноября 1917 года на Втором съезде Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. В нём советское рабоче-крестьянское правительство предложило «всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о “справедливом демократическом мире” – а именно, о “немедленном мире без аннексий и контрибуций”».

В ночь на 21 ноября Ленин, Сталин и Крыленко вызвали Духонина по телефону, потребовав от него немедленно вступить в мирные переговоры с австро-германским командованием. Духонин отказался, заявив, что такие переговоры может вести только центральное правительство, но не командующий армией. После этого ему объявили, что его снимают с поста главнокомандующего.

27 ноября Германия сообщила о своём согласии начать мирные переговоры с советским правительством. В тот же день Ленин обратился с нотой к правительствам Франции, Великобритании, Италии, США, Бельгии, Сербии, Румынии, Японии и Китая, предлагая им присоединиться к мирным переговорам: «1 декабря мы приступаем к мирным переговорам. Если союзные народы не пришлют своих представителей, мы будем вести с немцами переговоры одни». Ответа получено не было.

3 декабря в Могилёв прибыл новый главковерх Николай Васильевич Крыленко. Духонин был арестован и на автомобиле доставлен на железнодорожный вокзал, где его отвели в вагон Крыленко. Вскоре туда ворвались матросы, вывели Духонина на площадку, кто-то выстрелил ему в голову, а затем его добили штыками и прикладами.

В 1918 году Могилёв был оккупирован польскими легионерами, а затем немецкими войсками. Во время оккупации Эйтингон был рабочим цементного завода, где вступил в профсоюз. С ноября он работает в Могилёвском губернском продовольственном комитете на должности делопроизводителя 2‑го разряда. Отметим, что в том же 1918 году Яков Серебрянский, член Бакинского Совета от партии эсеров, входил в Бакинский продовольственный комитет.

20 марта 1919 года Эйтингон был направлен в распоряжение Бюро губернской рабочей кооперации. В период военного коммунизма он активно участвовал в продразвёрстках и подавлении кулацкого саботажа, а затем работал в тресте «Губпродукт».

26 апреля 1919 года из упразднённой Могилёвской губернии была образована Гомельская губерния в составе РСФСР с центром в Гомеле. Это решение было утверждено постановлением НКВД от 11 июля 1919 гола. В том же месяце Эйтингон был направлен в Москву на курсы при Всероссийском совете рабочих кооперативов. В октябре 1919 года он вступил в ряды РКП(б) и с декабря 1919 по май 1920 года служил в учреждениях Гомельского губпрофсоюза.

10 мая 1920 года Наум Эйтингон, выделявшийся своей образованностью, был направлен на работу в гомельскую ГубЧК, председателем которой с января 1920 года был Николай Львович Волленберг, 1892 года рождения, немец, уроженец города Динабург (нем. Dünaburg, ныне Даугавпилс), в прошлом матрос, участник Первой мировой войны с 1914 года, в ноябре 1917 года один из организаторов Красной гвардии в Белоруссии, участник Гражданской войны. 12 ноября 1921 года в Москве Оргбюро ЦК РКП(б) постановило назначить председателя Гомельской ГубЧК Волленберга председателем Башкирской ЧК с правом взять с собой лично отобранных сотрудников. С 1922 года Волленберг – начальник Отдела ГПУ – ОГПУ в Башкирской АССР. С 1926 года он в центральном аппарате ОГПУ, был помощником начальника Экономического управления (ЭКУ), с 1927 года – заместителем начальника Восточного отдела ОГПУ (позднее вошедшего в ИНО), с 1930 года – заместителем начальника ЭКУ. В 1933 году Волленберг был приглашен Артузовым на работу во внешнюю разведку и с 1933 года был резидентом ИНО ОГПУ в Иране, с 1934 года – резидентом НКВД СССР в Данциге под прикрытием должности вице-консула СССР (под фамилией Гроднев). В декабре 1937 года Волленберг, награждённый орденом Красного Знамени, двумя знаками «Почётный работник ВЧК – ГПУ», боевым оружием и золотым портсигаром, умер в Москве после тяжёлой болезни.

Именно поддержка и рекомендации Волленберга сыграли огромную роль в становлении Эйтингона как разведчика. На 15 января 1921 года он уже числился исполняющим обязанности заведующего секретно-оперативным отделом гомельской ГубЧК, с 28 февраля временно замещал председателя Волленберга. 20 марта губком РКП(б) утвердил Наума Эйтингона членом коллегии ГубЧК. Так в возрасте 21 года он стал вторым по значимости чекистом Гомельской губернии. Эйтингон активно участвовал в борьбе с бандитизмом, занимался ликвидацией бандформирований Булак-Булаховича, руководил разработкой и захватом начальника Минского укрепрайона Опперпута – соратника Савинкова, члена «Народного союза защиты Родины и свободы». В октябре 1921 года в бою у местечка Давыдовка Эйтингон был тяжело ранен в левую голень и в течение четырёх месяцев находился на излечении.

Успехи Эйтингона не остались незамеченными в Центре. Феликс Эдмундович Дзержинский, отметив волевые качества молодого чекиста, в марте 1922 года послал его в помощь Волленбергу на борьбу с бандитизмом в Башкирию членом коллегии Башкирского губотдела ГПУ. В мае 1923 года Эйтингон был вновь вызван в Москву. Он прибыл на Лубянку прямо к Железному Феликсу и получил новое назначение – в соседний кабинет.

Эйтингон становится уполномоченным, затем заместителем начальника отделения Восточного отдела ОГПУ (вскоре этот отдел возглавит Волленберг), одновременно, вслед за Блюмкиным, обучаясь на Восточном отделении Военной академии имени М.В. Фрунзе, где готовили дипломатов и разведчиков. В одно время с Эйтингоном здесь же учился и будущий Маршал Советского Союза Василий Иванович Чуйков. Окончив учёбу в середине 1925 года, Эйтингон был зачислен в октябре того же года в ИНО ОГПУ, после чего его направляют резидентом сначала в Шанхай, затем в Пекин под прикрытием должности консула, и с 1927 по 1929 год – в Харбин под прикрытием должности вице-консула.

Уже в годы хрущёвского лихолетья, находясь вместе с Судоплатовым во Владимирском централе по сфабрикованному «делу Берии», он напишет: «В 1925 г., перед отъездом на работу в Китай (это был мой первый выезд за кордон), я вместе с бывшим в то время начальником ИНО ОГПУ тов. Трилиссером был на приеме у тов. Дзержинского. После короткого объяснения обстановки в Китае и указаний, на что следует обратить особое внимание, он сказал: “Делайте всё, что полезно революции”. И я следовал всю жизнь этому напутствию и делал всегда то, что считал полезным и нужным советской власти и партии…»

Всю диверсионную работу в Китае возглавлял опытнейший боевик Христофор (Кристап) Салныньш (латыш. Kristaps Salniņš), резидент IV (разведывательного) Управления Штаба РККА. Советником по разведке в его группе агентов-боевиков, которая с 1927 года находилась на нелегальном положении, был болгарин Иван («Ванко») Винаров. Связной группы была жена Винарова – Г.П. Лебедева, шифровальщица советских представительств в Пекине и Харбине.

В Харбине по линии IV Управления Штаба РККА с 1926 года находился и Василий Иванович Чуйков, работая с нелегальных позиций под фамилией Карпов. «По роду своей деятельности я много ездил по стране, – пишет он в своей книге “Миссия в Китае”. – Я исколесил почти весь Северный и Южный Китай, научился довольно бегло говорить по-китайски». Этот факт использован в культовом советском художественном фильме «Офицеры».

В задачу советских резидентур в Китае входила военная помощь Коммунистической партии Китая (КПК), в том числе и поставками оружия, поскольку в 1927 году главнокомандующий Национально-революционной армией и президент Гоминьдана Чан Кайши, захвативший южные провинции Китая, совершил контрреволюционный переворот. В апреле 1927 года он устроил резню Красной гвардии в Шанхае, после чего произошёл окончательный разрыв между Гоминьданом (националистами) и КПК (коммунистами).

Правительство Китайской Республики в Пекине, противостоящее и тем, и другим, присвоило титул главнокомандующего Армией Умиротворения Страны и генералиссимуса сухопутных и морских сил Китайской Республики Чжан Цзолиню – бывшему бандиту, диктатору Северного Китая и Маньчжурии, опиравшемуся на японцев. Тот объявил своей целью «разгром красных ради спасения традиционных китайских ценностей и культуры». На стороне «северян» Чжан Цзолиня воевали белоэмигранты, в том числе русская дивизия бронепоездов под командой генерала Кострова. На стороне «южан» были советские военные советники, такие как Блюхер, Примаков и Бородин, помогавшие Чан Кайши вести «рельсовую войну» и совершать диверсии против белогвардейских бронепоездов. В июне 1928 года, когда «южане» создали непосредственную угрозу Пекину, Чжан Цзолинь решил покинуть Пекин и вернуться в Маньчжурию.

4 июня 1928 года поезд, в котором ехал Чжан Цзолинь, был взорван (так называемый «Хуангутуньский инцидент»). Взрыв долгое время считали делом рук японской разведки, однако историк спецслужб Александр Иванович Колпакиди опубликовал сведения из закрытых архивов, согласно которым ликвидация Чжан Цзолиня была проведена советской диверсионной разведкой. Непосредственным её организатором был Наум Эйтингон, который действовал совместно с резидентом IV Управления Штаба РККА Христофором Салныньшем.

27 мая 1929 года китайская полиция разгромила советское генконсульство в Харбине, арестовав 80 человек и захватив документацию. Чуйков кружным путём через Японию возвратился во Владивосток и был направлен в Хабаровск, где формировалась Особая Дальневосточная армия для отражения агрессии китайцев, поддерживаемых русскими белоэмигрантами и западными державами. «Нас, владеющих китайским языком и знающих обстановку в Китае, прикомандировали к штабу армии», – пишет Чуйков. Во время ликвидации конфликта на КВЖД он находился рядом с командующим армией Василием Константиновичем Блюхером и стал начальником 1‑го (разведывательного) Отдела штаба армии. Группа Салныньша и Винарова также принимала участие в разведывательно-диверсионных операциях против китайцев.

Во время гражданской войны в Испании бригадный комиссар Салныньш с июня 1937 по март 1938 года был советником 14‑го (партизанского) корпуса республиканских войск. 20 апреля 1938 года он был арестован в Москве и 14 марта 1939 года приговорён Военной коллегией Верховного суда СССР к расстрелу по обвинению в «участии в контрреволюционной, диверсионной, террористической и шпионской организации». 8 мая 1939 года приговор был приведён в исполнение.

Иван Винаров в 1941–1942 годах выполнял вместе с Эйтингоном особо важное задание в Турции, затем был командиром в составе интернационального полка ОМСБОН, который подчинялся Судоплатову, неоднократно выполнял задания в тылу врага, был советником Георгия Димитрова, с 1949 по 1964 год занимал должности помощника министра, затем министра путей сообщения и строительства, начальника Главного управления путей сообщения при Совете министров НРБ и в 1960 году стал генерал-лейтенантом Болгарской Народной армии.

Эйтингон после разгрома советского консульства в Харбине был отозван в Центр и в том же 1929 году оказался на турецких берегах в качестве резидента ОГПУ СССР вместо сбежавшего во Францию Георгия Агабекова, из-за предательства которого разведывательные сети, особенно в Греции, были практически полностью уничтожены. Восстановлением их под прикрытием должности атташе советского консульства и занялся Леонид Александрович Наумов – советский разведчик Наум Эйтингон.

В 1930 году он выходит на оперативный простор в качестве заместителя начальника Особой группы («группы Яши») при председателе ОГПУ и в этом качестве участвует 26 января 1930 года в Париже в похищении председателя РОВС генерала Кутепова. После командировок во Францию, а затем в Бельгию в ноябре 1931 – ноябре 1932 года Эйтингон 31 декабря, в канун нового, 1933 года, был назначен на место своего шефа Серебрянского начальником 1‑го отделения ИНО ОГПУ – то есть нелегальной разведки (Серебрянский целиком сосредоточился на руководстве Особой группой).

Теперь Эйтингона по праву можно было назвать «королём нелегалов». Немало поездивший по свету, он хорошо чувствовал, насколько человек может вписаться в ту или иную среду. Здесь он редко ошибался, и мог дать разведчику-нелегалу немало ценных советов, которые нередко спасали тому жизнь.

Следующая командировка у Эйтингона была в США, куда он выехал вместе с начальником Особой группы Яковом Серебрянским в 1933 году и оставался там до 1936 года, занимаясь внедрением глубоко законспирированных агентов, в том числе из среды польских евреев, на объекты военно-стратегического характера. Так закладывался фундамент разведывательных сетей, которые, существуя параллельно с легальными резидентурами, на многие годы обеспечили проникновение в государственные и научные центры США, в том числе и в «Манхэттенский проект».

В 1936 году Эйтингон под именем Леонида Александровича Котова прибывает в Испанию в качестве заместителя резидента НКВД СССР по партизанским операциям, включая диверсии на железных дорогах. Здесь он как заместитель советника при республиканском правительстве подружился с Эрнестом Хемингуэем, многими бойцами Интербригад, которых сплотила ненависть к фашизму. Под началом «генерала Котова» работал Морис Коэн, будущий связной Вильяма Фишера (Рудольфа Абеля) и Конона Трофимовича Молодого (полковника Лонсдейла).

К сожалению, в среде испанских коммунистов произошёл раскол на сторонников Сталина, Троцкого и Бухарина. Рабочая партия марксистского единства (ПОУМ), поддержавшая троцкистско-бухаринский блок, лидером которой был Андреу Нин, друг и секретарь Троцкого, по численности значительно превосходила Испанскую коммунистическую партию (КПИ), поддержавшую Сталина. Анархисты и троцкисты выступали против создания регулярной армии и «вертикали власти». 1 мая 1937 года ПОУМ снимает свои воинские части с фронта и 3 мая поднимает вооруженный мятеж в Барселоне. Три дня продолжались кровопролитные уличные бои. В конце концов ПОУМ была запрещена, а в июне все члены её руководства были арестованы Сегуридад – республиканской службой безопасности.

Одним из сотрудников Сегуридад был Хосе Окампо – советский нелегал Иосиф Ромуальдович Григулевич. Он родился 5 мая 1913 года в Вильно в семье литовских караимов (по другим данным, его мать была русской), в 1932 году был арестован польской дефензивой за коммунистическую агитацию, получил два года условно и по линии МОПР (Международная организация помощи борцам революции, которая оказывала помощь осужденным революционерам) выехал сначала в Париж, а затем в Аргентину. В 1936 году, когда над ним нависла угроза ареста, руководство Коммунистической партии Аргентины решило удовлетворить просьбу Григулевича об отправке его в Испанию.

Получив паспорт на имя Хосе Окампо, Григулевич отличился в боях под Гвадалахарой. После победы над итальянцами в Бриуэгской битве командование 12‑й интербригады устроило банкет, на котором присутствовали советники из СССР, Эрнест Хемингуэй, Илья Эренбург и Михаил Кольцов. Командир Пятого полка Энрике Листер представил командира роты Хосе Окампо советнику при республиканском правительстве по вопросам безопасности и резиденту НКВД в Испании Александру Орлову (настоящее имя Лейба Лейзерович Фельдбин, в СССР – Лев Лазаревич Никольский). Вскоре состоялась вербовочная беседа, и Григулевич, получив оперативный псевдоним «Юзик», был внедрён в Сигуридад, где ему была поручена разработка агентов «пятой колонны» и фалангистской агентуры.

3 мая 1937 года Григулевич под псевдонимом «Макс» во главе отряда боевиков из десяти человек срочно прибыл в столицу Каталонии, где началось восстание троцкистов, с задачей арестовать зачинщиков и ликвидировать их лидера Андреу Нина. 20 июня совместно с заместителем резидента НКВД СССР Леонидом Котовым (Наумом Эйтингоном) Григулевич провёл операцию «Николай», в результате которой Андреу Нин был похищен из тюрьмы и бесследно исчез – работали профессионалы.

После этого Эйтингон отправил Григулевича переводчиком на Международный конгресс писателей в защиту культуры, организованный в Валенсии, Барселоне и Париже по прямому указанию Сталина. В конгрессе принял участие Давид Альфаро Сикейрос, также служивший офицером под командованием Энрике Листера. Вскоре Григулевичу и Сикейросу под началом Эйтингона предстояло вместе участвовать в ликвидации Троцкого.

По мере того, как Сталин всё дальше отходил от идеи «мировой революции» и широким шагом двигался в направлении укрепления советской (российской) государственности, предательство апологетов глобализации «а ля Троцкий» и их бегство за кордон стали принимать лавинообразный характер. Они уходили целыми резидентурами и выступали на Западе с разоблачительными заявлениями, оплаченными тридцатью сребрениками.

13 июля 1938 года на Запад уходит резидент НКВД в Испании Александр Орлов (Фельдбин). Впоследствии он представил дело так, что якобы он опасался быть отозванным в Москву и подвергнуться репрессиям. Но на самом деле, когда он узнал, что его двоюродный брат и покровитель, комиссар госбезопасности 2‑го ранга (генерал-полковник) Зиновий Борухович Кацнельсон снят с поста заместителя начальника ГУЛАГа, Орлов похитил из сейфа советского консульства на Авенида дель Тибидабо в Барселоне 90,8 тыс. долларов (примерно 1,5 млн долларов по нынешнему курсу) и бежал через Францию в США вместе с женой, также сотрудницей резидентуры, и дочерью.

В начале апреля 1938 года Григулевич, прошедший спецподготовку разведчика-нелегала в Малаховке под Москвой и получивший оперативный псевдоним «Фелипе», прибыл на советском пароходе вместе со своим напарником испанцем Эмилио Санчесом («Марио») в Нью-Йорк. Там их встретил резидент ИНО Пётр Давидович Гутцайт, который действовал под прикрытием должности сотрудника полпредства СССР в Вашингтоне. Гутцайт переправил их через Санта-Фе в Мехико. Вскоре связь с резидентурой оборвалась – Гутцайт после бегства Орлова (Фельдбина) был отозван в Москву и арестован.

Предательство Орлова бросило подозрение и на Серебрянского, с которым они пересекались по работе. В 1932 году Орлов, как и Серебрянский, был командирован в США под прикрытием представителя «Льноэкспорта» для налаживания связей со своими еврейскими родственниками из Бобруйска. Эйтингон занимался тем же самым, однако он под подозрение не попал, поскольку выехал в США в 1933 году и оставался там до 1936 года, тогда как Орлов и Серебрянский были задержаны сразу по прибытии американскими властями и высланы из страны.

Осенью 1938 года Серебрянский был отозван из Парижа и 10 ноября вместе с женой арестован в Москве прямо у трапа самолета. Он содержался во внутренней тюрьме на Лубянке. При этом во время следствия, испытывая немалый стресс, он писал «Наставление для резидента по диверсии». Будучи подвергнутым «интенсивным методам допроса», Серебрянский был вынужден оговорить себя. В результате 4 октября 1940 года следователем следственной части ГУГБ НКВД СССР лейтенантом госбезопасности Перепелицей было составлено следующее обвинительное заключение:

«ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

10 ноября 1938 г. органами НКВД СССР был арестован подозреваемый в шпионской деятельности СЕРЕБРЯНСКИЙ Яков Исаакович.

Проведенным по делу следствием установлено, что СЕРЕБРЯНСКИЙ в прошлом активный эсер, дважды арестовывался органами ОГПУ и при содействии разоблаченных врагов народа проник в органы советской разведки.

В 1924 г., будучи в Палестине, был завербован эмигрантом ПОКРОВСКИМ для шпионской деятельности в пользу Англии.

В 1927 г. СЕРЕБРЯНСКИЙ по заданию английской разведки перебросил из Палестины в СССР группу шпионов-террористов в лице ТУРЫЖНИКОВА, ВОЛКОВА, АНАНЬЕВА, ЗАХАРОВА и ЭСКЕ, которых впоследствии в лаборатории спецгруппы ГУГБ подготовлял к диверсионной и террористической деятельности на территории СССР. Через ТУРЫЖНИКОВА СЕРЕБРЯНСКИЙ передавал английской разведке шпионские сведения о политическом и экономическом положении Советского Союза.

В 1933 г. СЕРЕБРЯНСКИЙ был завербован разоблаченным врагом народа ЯГОДОЙ в антисоветскую заговорщическую организацию, существующую в органах НКВД.

По заданию ЯГОДЫ СЕРЕБРЯНСКИЙ установил шпионскую связь с французской разведкой, которую информировал о деятельности советской разведки за кордоном, добывал сильнодействующие яды для совершения террористического акта над руководителями партии и советского правительства.

В предъявленном обвинении виновным себя признал».

7 июля 1941 года Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Серебрянского Я.И. к высшей мере наказания с конфискацией имущества, а его жену – к 10 годам лагерей «за недоносительство о враждебной деятельности мужа».

Шла Великая Отечественная война, а создатель отечественной диверсионной разведки ожидал в камере на Лубянке приведения приговора в исполнение…

Но Эйтингон продолжал действовать. В апреле 1939 года в Кремле было принято решение о проведении спецоперации «Утка» по ликвидации Троцкого. Куратором этой операции был назначен капитан госбезопасности Павел Анатольевич Судоплатов, новый заместитель начальника 5‑го отдела (внешняя разведка) ГУГБ НКВД СССР.

Павел Анатольевич Судоплатов родился в Мелитополе в 1907 году в бедной семье. Сам он отмечал свой день рождения 7 июля, что выглядит весьма символично – 07.07.07 – три семёрки, хотя и упоминал, что крестили его в русской православной церкви на День святых апостолов Петра и Павла, т. е. 12 июля по новому стилю. Отец его был украинцем, а мать Феодосия Терентьевна Палыга – молдаванкой из Тирасполя. В семье было пятеро детей: старшая сестра Надежда, старший брат Николай, Григорий, Павел и младший Константин. Отец часто менял работу, был и мельником, и пекарем, и поваром, а мать вела домашнее хозяйство. Никакой собственности в семье не было – снимали двухкомнатную квартиру в одноэтажном доме. В 1917 году отец умер от туберкулёза, на следующий год ушёл в Красную армию старший брат Николай, который стал чекистом и погиб в 1922 году при исполнении служебного долга.

Павел учился в городской школе, но хотел походить на старшего брата. Когда в город в марте 1919 года пришли красные, он стал добровольным помощником командира Мелитопольского рабочего отряда Игната Васильевича Булыги. А когда 26 июня отряд под натиском белых уходил из города вместе с отступающими частями 2‑й Украинской советской армии, в его рядах шагал и Павел Судоплатов, 12‑летний боец за счастье трудового народа.

В Никополе был сформирован 1‑й Мелитопольский рабоче-крестьянский полк, вскоре переименованный в 1‑й ударный. В роте, которой командовал Булыга, и начал свою службу в Красной армии Павел Судоплатов. К сожалению, полк вскоре был разгромлен казаками 3‑го Кубанского корпуса генерала Шкуро. Булыга погиб, а Павел попал в плен, откуда ему удалось бежать. Он добрался до Никополя и вступил теперь уже во 2‑й ударный полк, который вскоре был переброшен в Николаев, а оттуда – в Одессу, где вошёл в состав городского гарнизона. В начале августа Одесса была захвачена белыми. В это время Павел лежал в переполненной палате городской больницы с воспалением лёгких. Белые, искавшие в больнице раненых красноармейцев, не обратили на мальчика никакого внимания.

В первых числах сентября 1919 года Павел выписался из больницы. Чтобы как-то прожить, он беспризорничал и подрабатывал в порту. В начале 1920 года началось долгожданное наступление красных. 5 февраля Красная армия взяла Одессу в осаду. Конница Котовского вышла к городским окраинам, и к утру 8 февраля Одесса была освобождена. Кстати, Григорий Иванович Котовский, вся жизнь которого была связана с Молдавией и Одессой, человек удивительной судьбы и беспримерной храбрости, подлинный народный герой, прошедший путь от «неуловимого мстителя» и налётчика до командира кавалерийского корпуса и члена Реввоенсовета СССР, был левым эсером, и в РКП(б) вступил только в апреле 1920 года.

Именно 21 апреля 1920 года Симон Петлюра от лица Украинской Народной Республики (УНР) заключил договор с Польшей о совместных действиях против Красной армии. При этом УНР согласилась на установление границы между Польшей и Украиной по реке Збруч, тем самым признав вхождение Галиции и Волыни в состав Польши. Генерал-хорунжий армии УНР Юрий Тютюнник в своих воспоминаниях «С поляками против Украины» («З поляками проти України») пишет: «”Национальные герои” типа Петлюры и Ливицкого (президента УНР) торговали землями украинской нации, душами миллионов украинских рабочих и крестьян, торговали, скрываясь, как воры от народного глаза и никого не спрашивали. Они же себя считали призванными освобождать украинский народ. Вот и “освобождали”, отдавая Галичину и Волынь с Холмщиной под господство польского магната».

Союз с Петлюрой позволил полякам значительно улучшить свои стратегические позиции и развернуть наступление на Украине. 7 мая 1920 года поляки заняли Киев, затем – плацдармы на левом берегу Днепра. Однако в результате Киевской операции Красной армии во второй половине мая польские войска были вынуждены начать отступление в полосе от Полесья до Днестра. Затем в ходе Новоград-Волынской и Ровенской операций в июне – июле войска Юго-Западного фронта РККА нанесли поражение польским войскам и петлюровским отрядам и вышли на подступы к Люблину и Львову, но не смогли овладеть Львовом и в августе после поражения под Варшавой были вынуждены отступить.

Как раз накануне этих событий Павел Судоплатов был зачислен в роту связи 123‑й стрелковой бригады 41‑й дивизии 14‑й армии и отправился на советско-польский фронт. В мае-июне 1920 года его дивизия участвовала в боях против белополяков в районе среднего течения Днестра, а также в боях против войск УНР, во главе которых стоял генерал-хорунжий Тютюнник. В июле-августе дивизия, в которой сражался Судоплатов, участвовала в форсировании рек Збруч, Серет, Золотая и Гнилая Липа, в освобождении городов Трембовля, Чертков, Галич и Рогатин. Однако после поражения Красной армии под Варшавой 41‑й дивизии пришлось отступить в район Каменец-Подольского. В ноябре 1920 года она освобождала города Могилев-Подольский и Каменец-Подольский, 21 декабря была сведена в бригаду и влита в 44‑ю дивизию 12‑й армии, а в январе 1921 года вошла в состав Киевского военного округа.

18 марта 1921 года в Риге был подписан Рижский договор, завершивший советско-польскую войну. По этому договору к Польше отходили все территории Западной Украины и Западной Белоруссии, а также Западная Волынь, включая современную Волынскую область. 44‑я дивизия была передислоцирована в Житомир – столицу Волынской губернии.

В это время правительство УНР в эмиграции в лице Петлюры уже вело подготовку к вторжению на территорию УССР с целью организации «всенародного восстания против большевиков». В июле 1921 года во Львов прибывает полковник Евген Коновалец, руководитель созданной 3 августа 1920 года в Праге Украинской войсковой организации (УВО). Её ядро составляли офицеры Корпуса сечевых стрельцов (вооружённого формирования Директории УНР) и бывшие старшины Легиона украинских сечевых стрельцов (УСС) австро-венгерской армии, которые воевали в составе Галицкой армии ЗУНР. Здесь же, во Львове, был создан «Повстанческий штаб», который возглавил генерал-хорунжий армии УНР Юрий Тютюнник. Правительства Польши и Франции заверили Петлюру и Тютюнника, что в случае первых успехов повстанцев они готовы направить на Украину свои регулярные войска. Фактически речь шла о скрытой подготовке к вторжению Запада на территорию СССР.

Коновалец предложил Тютюннику помощь живой силой, а также разведывательной информацией о положении на советской территории, которой уже располагала разведывательная секция УВО. «Повстанческим штабом» были сформированы две группы общей численностью до 2 тыс. человек, вторгшиеся на территорию УССР. Начальник разведки УВО полковник Сечевых стрельцов (СС) Роман Кириллович Сушко и начальник штаба УВО полковник армии УНР Юрий Оттович Отмарштейн перешли границу в составе вторгшихся отрядов для организации разведывательно-диверсионной и террористической деятельности на территории УССР.

Однако чекисты знали об этих планах заранее. Важную роль при этом сыграл советский разведчик, чекист Сергей Тарасович Даниленко-Карин (Сергій Тарасович Даниленко-Карін). Он родился в 1898 году в селе Высокие Байраки Высокобуеракской волости Александрийского уезда Херсонской губернии Российской империи. Отец его имел до 70 десятин земли, конную молотилку, веялку и плуг, нанимал батраков и перепродавал скот. В 1911–1919 годах Сергей Даниленко, по национальности украинец, учился в коммерческом реальном училище в Елисаветграде (Кировограде). Во время учёбы он вступил в подпольный кружок левых эсеров. С 1919 года он воевал в Красной армии на бронепоезде «Смерть белым!», курсировавшим на линии Вознесенск – Помошная – Елисаветград. Заболев тифом, он попал в Знаменскую больницу, откуда его забрали родители. В Байраках Сергей организовал драматический кружок и любительский театр.

В январе 1921 года Даниленко получил предложение работать в органах ВЧК и был зачислен в кадры под фамилией «Карин». После успешного выполнения ряда заданий его направляют на работу в Киевскую ГубЧК. Здесь под именем Степана Черненко он поступает в Высший институт народного образования им. М.П. Драгоманова (ныне Киевский национальный университет им. Т.Г. Шевченко). Узнав от товарища по реальному училищу о существовании подпольной организации «Сечевых стрельцов» под крышей Киевской школы красных офицеров (Школы червоных старшин), Черненко с разрешения руководства ГПУ УССР вступает в организацию сечевиков и принимает участие в их ликвидации. Также при его участии были ликвидированы «Всеукраинский повстанческий комитет» (ЦУПКОМ) и Уманский повстанком.

Войдя в доверие к петлюровскому эмиссару атаману Николаю Новицкому, Черненко становится начальником связи оперативного района «Херсонщина» подпольной организации «Народная месть». Последняя подчинялась «Повстанческому штабу» Тютюнника во Львове. Тем самым появилась реальная возможность побывать «В стане врага» – именно так называется повесть Карина, опубликованная в 1968 году в сборнике воспоминаний советских чекистов «Особое задание».

«Атаман похвалялся, – пишет Карин, – что послан на Украину самим Петлюрой. По его словам, находившийся во Львове генеральный повстанческий штаб усиленно готовится к восстанию на Украине. Вся Украина поделена на оперативные районы, в каждом действуют представители штаба. Они собирают силы.

– Скоро Украина запылает! – объявил Новицкий своим “сподвижникам”.

Однажды Черненко выехал на очередную встречу с атаманом.

– Меня удивляет, что мой начальник связи до сих пор не поинтересовался, как налажена у пас связь с генеральным штабом во Львове.

Черненко ушам своим не поверил: неужели сейчас он узнает то, о чем безуспешно пытался узнать все это время?

Но ответил спокойно, с достоинством:

– Я считал, пане атамане, что в мою компетенцию входят только те связи, что идут от вас вниз, но никак не вверх.

– Резонно, – с удовлетворением сказал Новицкий. – Но сейчас настало время сообщить штабу, чем мы располагаем, и получить указания на дальнейшее. Сделать это надо без промедления, чтобы не опоздать с подготовкой восстания. Во Львов должен был поехать я сам, но мне сейчас пускаться в путь нельзя. Поедете вы, Степан. Надеюсь, согласны? – Он испытующе посмотрел на Черненко.

– Вряд ли я справлюсь с этим поручением, – неуверенно начал Черненко.

Он и впрямь был несколько огорошен открывшимися перед ним возможностями.

– Если я вам поручаю это, значит, считаю, что справитесь, – прервал его атаман. – А теперь поговорим о том, что вы доложите штабу. Подчеркните, что симпатии к большевикам рассеиваются как дым. Ситуация позволяет надеяться на полный успех восстания. Конечно, если оно будет всеобщим для всей Украины. Запомните пароль – 484».

Польскую границу предстояло переходить нелегально в местечке Корец на берегу речки Корчик в 63 км от Ровно.

«Ночь была на редкость теплая. – вспоминает Карин. – Ущербленная луна неярко освещала землю. Лежа на траве, Черненко видел причудливые очертания кустов полыни и круглые шары перекати-поля. Он напряженно всматривался в темноту. Там, где-то впереди, лежит вспаханное поле, за ним – целина и полоса озими. Днем нетрудно по известным ориентирам найти это место, но ночью…

Время тянулось медленно. Наконец где-то в стороне Пищева запели петухи. Пора! Черненко схватил торбу и, пригнувшись, побежал вперед, к границе.

Сделав несколько перебежек, заметил впереди двух солдат, бегущих ему навстречу с ружьями наперевес. Понял, что это польские пограничники.

– Стуй, стуй! – кричали поляки.

Черненко упал. Поляки навалились на него.

– Я украинський повстанец, розуме, пан? Розуме, пан? – несколько раз повторил Черненко.

…За письменным столом под портретом Пилсудского сидел пожилой польский офицер.

– Кто пан будет? – офицер с любопытством рассматривал Черненко.

– Я повстанец с Украины.

Офицер вопросительно взглянул на него.

– Пароль 484, – произнес Черненко.

Офицер открыл дверцу несгораемого шкафа и вынул толстую конторскую книгу. Полистав ее, он, видимо, нашел то, что нужно:

– Я направляю вас в жандармерию. Жандармерия отправит вас в Ровно в экспозитуру [низовой орган охранки панской Польши], а оттуда вы поедете во Львов.

…Остановились у большого красивого здания. В кабинете было трое военных: один, плотный, с холеным лицом и выдающимся вперед подбородком, сидел за большим письменным столом. Нетрудно было догадаться, что это и есть Юрко Тютюнник – начальник повстанческого штаба.

– Мне доложили ваше донесение, – начал Тютюнник. – Вы лучше скажите: может ли Новицкий со своей организацией поднять народ на восстание в порученном ему районе?

– Нет, не может, – решительно ответил Черненко.

– Почему?

– За нами никто не пойдет. Утром мы поднимем восстание, а к вечеру красные нас раздавят.

– Это если вы будете действовать изолированно. А если разгорится огонь восстания, скажем, на Волыни, перекинется на Киевщину, в соседние с вами уезды – Звенигородщину, Уманщину?

Черненко старался запомнить каждое слово петлюровца – ведь тот говорил о планах восстания».

Внезапно разговор принял совсем неожиданный оборот.

«Тютюнник пристально вглядывался в лицо чекиста и вдруг спросил:

– А как действует ЧК на Украине?

У Черненко перехватило дух. Неужели весь этот разговор был просто игрой в кошки-мышки и петлюровцам все о нем известно? Но он заставил себя ответить как ни в чем не бывало:

– Пане генерале, ЧК сильно свирепствует.

Тютюнник встал.

– Большевики, конечно, мастаки вести агитацию. Но единственное, перед чем можно у них преклоняться, – это ЧК. Здорово работают! Хамье, неучи стоят у власти, а такое умение! Дорого оно нам обходится. Вот… последние донесения с Правобережья… – И не договорил.

Черненко едва сдержался, чтобы не улыбнуться – молодцы чекисты, еще одно контрреволюционное гнездо раскрыли. Знал бы Тютюнник, перед кем он воздавал должное силе ЧК!»

В течение трёх недель Карин встречался с офицерами «Повстанческого штаба» и польской разведки, передавая им дезинформацию о якобы готовящихся антисоветских выступлениях. В действительности ничего подобного осенью 1921 года на Украине не было, поскольку ещё весной вместо продразвёрстки был введён продналог, и протестные настроения на селе поутихли. При этом ни контрразведка УНР, ни польская «дефензива» не раскрыли подлинной личности Черненко. Зато сам он получил информацию о планах наступления объединённых войск УНР и, вернувшись в Новоград-Волынский, передал её в Центр.

Согласно этим данным, все имеющиеся силы УНР были разделены на три группы, действовавшие на разных направлениях. Бессарабская группа, которой командовал земляк Даниленко-Карина генерал-хорунжий Андрей Гулый-Гуленко, была сформирована на румынской территории. Она должна была отвлечь на себя силы РККА и совершить рейд на Одессу, пополняясь добровольцами. Подольской группе, которой командовал Михаил Палий-Сидорянский, пришлось выступить ещё в конце октября, на полторы недели раньше срока. Это произошло под давлением поляков, которые пригрозили отправить всех обратно в лагеря для интернированных. Эта группа должна была также отвлечь внимание РККА и соединиться с Волынской группой в районе Радомышля.

Главной ударной силой петлюровцев была Волынская группа, которой командовал сам Тютюнник. 4 ноября 1921 года она перешла польско-советскую границу и двинулась в сторону Киева, однако через две недели после начала похода напоролась на мощную и хорошо вооружённую 9‑ю кавалерийскую дивизию Григория Ивановича Котовского и была наголову разгромлена.

Бой в районе села Малые Миньки возле местечка Базар в 50 верстах от города Овруч на Житомирщине 17 ноября 1921 года стал последним сражением между армией УНР и РККА. Потери петлюровцев составили более 400 убитыми, 537 были взяты в плен. Большинство из них предстали перед судом революционного трибунала по обвинению в бандитизме, 359 были приговорены к смертной казни и расстреляны 23 ноября в Базаре.

Самому Тютюннику вместе с офицерами своего штаба удалось спастись. В конце ноября остатки волынской группы пробрались обратно в Польшу. Вскоре Тютюнник окончательно разругался с Петлюрой и 17 июня 1923 года вместе со своим помощником Задунайским отправился на встречу с повстанцами «Высшей военной рады» на советско-польской границе на берегу Днестра, где и был арестован советскими пограничниками. По словам очевидцев, Тютюнник после ареста упал в обморок и отошёл от шока только спустя несколько часов. Вот как об этом пишет Карин.

«…Покидая Львов, Черненко был уверен, что никогда больше не встретится с Тютюнником. Но случилось иначе.

Зимой 1923 года он работал в центральном аппарате органов безопасности в Харькове. Вечером раздался телефонный звонок. председатель ГПУ УССР В.А. Балицкий сообщил Черненко, что Юрко Тютюнник решил еще раз попытать счастья и переправился через советско-польскую границу. Его целью было оживить выдохшееся националистическое движение, создать новые центры контрреволюции на Украине.

Едва ступив на советскую землю, Тютюнник оказался в руках чекистов.

– Не мешало бы вам повидаться со “старым знакомым”, – усмехнулся Балицкий.

Зайдя в комнату, Черненко сразу узнал Тютюнника. Он сидел, опустив голову.

– Не узнаете? – спросил Черненко.

– Нет, – произнес Тютюнник, не спуская глаз с Черненко.

– Помните, осенью 1921 года вы принимали меня в своем кабинете на Подзамче во Львове.

Тготюник порывисто встал.

– Вы чекист?

– Да.

– И были у меня во Львове?

– В качестве представителя атамана Новицкого.

– Нет, – повторил Тютюнник, – не помню.

– А у меня память лучше. Помню, как вы интересовались настроениями селян, рабочих, интеллигенции. А потом вы спросили: “А как работает ЧК на Украине?” Я ответил, и вы сказали: “Здорово работает!” Теперь, пане генерале, сами убедились в этом.

Тютюннику ничего не оставалось, как только подтвердить:

– Да, теперь я в этом убедился на собственном опыте».

На допросах Тютюнник согласился сотрудничать со следствием в обмен на свободу и был амнистирован. Несколько лет он преподавал «Тактику партизанской и противопартизанской борьбы» в харьковской Школе червоных старшин, снимался в фильмах Довженко, а также в фильме «П.К.П.» («Пилсудский купил Петлюру»), где сыграл самого себя – генерала Юрка Тютюнника, командующего «бандами, пролезшими через польскую границу, чтобы отбить Украину для поляков».

Несмотря на то, что Тютюнник внёс очень серьёзный раскол в ряды украинской эмиграции, поскольку его сотрудничество с советской властью означало полную «отмену» армии УНР и её окончательное исчезновение в польских лагерях, 12 февраля 1929 года он был арестован в Харькове по делу Украинской военной организации (УВО) и доставлен в Москву. 3 декабря 1929 года Коллегией ОГПУ СССР Юрию Тютюннику был вынесен смертный приговор, который был приведён в исполнение 20 октября 1930 года во внутренней тюрьме Лубянки.

Сергей Тарасович Даниленко-Карин, ставший по существу предтечей Павла Анатольевича Судоплатова, за успешное проведение операции был награждён золотыми часами. После этого он с 14 августа 1922 по 1927 год работал в центральном аппарате ГПУ и был уполномоченным СО СОЧ ГПУ УССР. В 1925 году он вступил в КП(б) У, а в 1928 году – в ВКП(б). В 1927 году «за успехи в служебной деятельности» по решению Коллегии ОГПУ СССР Карин был награждён именным пистолетом «маузер», а в 1932 году – нагрудным знаком «Почётный знак ВЧК – ГПУ».

К началу 1930‑х годов Сергей Тарасович работал во внешней разведке и занимал должность помощника начальника ИНО ГПУ УССР. В 1931 году он был направлен в длительную командировку за кордон с целью выявления в странах Европы руководителей антисоветских организаций, сотрудничающих с зарубежными спецслужбами. Свободно владея украинским, польским и чешским языками, с января 1931 по июль 1933 года он являлся помощником резидента ИНО ОГПУ в Праге Станислава Мартыновича Глинского и занимался разработкой «украинской контрреволюционной эмиграции».

В 1934 году при участии Карина была проведена операция «Капкан» (по другим данным, «Академия») по захвату двух эмиссаров РОВС, действовавших на территории СССР и готовивших теракты против советского руководства.

Со 2 мая 1934 по 9 января 1937 года Карин был помощником начальника ИНО ГУГБ НКВД СССР. 29 июля 1937 года его неожиданно переводят на должность начальника Управления пожарной охраны НКВД УССР, а 28 августа, спустя полтора месяца после этого назначения, арестовывают по распоряжению наркома внутренних дел СССР Ежова по ложному обвинению в контрреволюционной деятельности и шпионаже. Карин отсидел 26 месяцев в заключении, в том числе 11 месяцев в Лефортовской и Бутырской тюрьмах. Но после того, как 24 ноября 1938 года Ежов был снят, и на следующий день, 25 ноября 1938 года, новым наркомом внутренних дел СССР был назначен Лаврентий Павлович Берия, дело Карина было пересмотрено. 22 октября 1939 года все обвинения с него были сняты. Однако здоровье его было серьёзно подорвано туберкулёзом, и в 1940 году он вышел в отставку.

С началом Великой Отечественной войны Сергей Тарасович, несмотря на свою инвалидность, подал рапорт на имя наркома внутренних дел УССР с просьбой о возвращении на службу. В июле 1941 года он был включён в группу по организации партизанского движения на оккупированных врагом территориях Украины. В его задачу входила подготовка и засылка в тыл противника разведывательно-диверсионных групп.

В октябре 1941 года в районе Лисичанска, на берегу Северского Донца, в здании базы отдыха Ворошиловградского паровозостроительного завода Кариным была организована специальная разведшкола № 7 по подготовке подпольщиков. Позднее школу перевели в Ворошиловград, а оттуда – в Саратов. Среди его учеников выделяются радистка группы «Буря» Любовь Шевцова (Ворошиловград), разведчики группы «Днепр» Владимир Загоруйко и братья Сергей и Василий Левашовы (Красный Лиман), которые позже вошли в состав «Молодой гвардии».

В составе оперативной группы НКВД Сергей Тарасович Карин участвовал в Сталинградской битве, а затем в операции по освобождению Харькова. 16 февраля 1943 года он вошёл в город в составе передовой оперативно-войсковой группы. Однако ошибки советского командования позволили командующему немецкой группой армий «Юг» генерал-фельдмаршалу Эриху фон Манштейну (Fritz Erich Georg Eduard von Manstein) добиться остановки советского наступления и 18 марта вернуть под свой контроль и Харьков, и Белгород. Эта неудача Красной армии, явившаяся следствием грубых просчётов командования при планировании операций и недооценки сил противника, в результате чего пришлось оставить отбитые у немцев крупные города и отступить на 100–150 км, привела, по мнению крупнейшего историка спецслужб генерал-лейтенанта Александра Александровича Здановича, к необходимости принятия мер по укреплению военной контрразведки. 19 апреля 1943 года Сталин подписал Постановление Совета Народных Комиссаров СССР № 415—138сс о создании Главного управления контрразведки «Смерш» Народного комиссариата обороны СССР – новой мощной спецслужбы, подчинявшейся лично Сталину.

Готовя проект доклада наркома внутренних дел УССР Василия Тимофеевича Сергиенко от 3 апреля 1943 года, Карин также констатировал, что нелегальная разведка НКВД в период немецкой оккупации Харькова не справилась со своими задачами – не смогла своевременно выявить агентуру гестапо и украинских националистов. 9 апреля, находясь в Старобельске, он подготовил записку об опыте работы резидентур Харькова, в которой, исходя из того, что немцы при отступлении бросали своих пособников на произвол судьбы, предложил вербовать националистов в Киеве, Ровно и Львове ради их же спасения. В условиях реформирования советских спецслужб эту идею Карина поддержали. Он был восстановлен в кадрах НКГБ в звании подполковника и в ноябре 1943 года, сразу после освобождения Киева, был назначен заместителем начальника 4‑го Управления НКГБ УССР, отвечавшего за разведывательно-диверсионные операции на оккупированной территории Украины и агентурное проникновение в военные и административные органы оккупационных властей. Теперь его вышестоящей инстанцией был начальник 4‑го Управления НКГБ СССР комиссар госбезопасности 3‑го ранга Павел Анатольевич Судоплатов.

В начале 1945 года Карина назначают заместителем начальника 2‑го Управления (контрразведка) НКГБ УССР и руководителем Оперативной группы НКГБ УССР на Западной Украине. Этому назначению предшествовали события, связанные с началом операции «Перелом».

19 ноября 1944 года сотрудница Львовского музея украинского искусства Ярослава Музыка (кличка «Сова») встретилась с заместителем начальника Львовского облздрава Юлианом Кордюком (агент НКГБ, оперативный псевдоним «Гусев») и предложила ему стать посредником в переговорах между НКГБ и ОУН – УПА. По её словам, Екатерина Зарицкая («Монета»), личная связная Главного командира УПА Романа Шухевича, постоянно докладывала о больших потерях ОУН – УПА и необходимости передышки. 13 февраля 1945 года Карин встретился на квартире Ярославы Музыки с Богданой Свитлык-Литвиненко («Светлана»), которая от имени Центрального провода ОУН(б) вручила ему письмо с условиями переговоров. В частности, националисты требовали направить на встречу официального представителя власти. Было принято решение, что на встречу с бандитами вместе с Кариным под прикрытием сотрудника облисполкома Головко пойдёт заместитель начальника 2‑го отдела УНКГБ по Львовской области майор Александр Алексеевич Хорошун.

24 февраля Карин и Хорошун выехали на автомобиле из Львова в направлении Тернополя, однако вынуждены были вернуться, поскольку бандиты заподозрили присутствие усиленной охраны. 28 февраля они снова поехали по той же дороге. На 93‑м километре их остановили и на санях отвезли к схрону, предварительно завязав обоим глаза. Позже Карин выяснил, что их привезли на хутор Конюхи Козовского района Тернопольской области.

На встрече присутствовали представители бюро Центрального провода ОУН(б) – заместитель Шухевича, генерал-политвоспитатель УПА Дмитрий «Тарас» Майивский и начальник политотдела Главного военного штаба УПА Яков «Галина» Бусел, который до этого был заместителем командира УПА-Север. Василь Кук считал, что именно Бусел был подлинным идеологом УПА. В результате переговоров, которые продолжались пять часов, планировалось подписать предварительное соглашение о прекращении вооружённой борьбы ОУН – УПА против советских войск и добровольном сложении оружия. Развивая свою концепцию, Карин пытался убедить главарей ОУН – УПА, что после капитуляции немцы сдадут своих пособников и тогда их ждет незавидная участь. Он предлагал им сложить оружие на условиях гарантии жизни и свободы. Однако Майивский и Бусел заявили, что будут настаивать прежде всего на гарантиях «реального» суверенитета Украины. При этом они пообещали передать предложения советской стороны Шухевичу и выше. Шухевич направил курьера в Мюнхен с письмом Степану Бандере, однако, как выяснилось позже, тот раскрыл содержание письма властям Третьего рейха и тем самым демонстративно отказался от ведения переговоров с советской властью.

Вскоре Бандера созвал IV Великий сбор, на котором при поддержке Стецко вновь собирался утвердить свою главенствующую роль в ОУН. Представителями от «украинских земель» отправили Майивского и начальника штаба УПА генерал-хорунжего Дмитрия Грицая-Перебейноса, которые должны были повторно передать предложения советской стороны. Однако 19 декабря 1945 года при переходе чехословацко-немецкой границы они попали в засаду, устроенную чехословацкими пограничниками. После короткой схватки Майивский застрелился, а Грицай в тот же день повесился в камере пражской тюрьмы. Бусел погиб ещё раньше, 15 сентября, в селе Бышки Тернопольской области, что в 1,5 км от хутора Конюхи ниже по течению реки, когда ввязался в бой против сотрудников Козовского райотдела НКВД.

6 июля 1945 года Сергею Тарасовичу Даниленко-Карину было присвоено звание полковника. Он по-прежнему работал заместителем начальника контрразведки НКГБ – МГБ Украинской ССР, но в 1947 году вышел в отставку по состоянию здоровья, поскольку потерял зрение. Но он продолжал консультировать сотрудников госбезопасности Украины и участвовать в подготовке молодых кадров. Особенно его помощь потребовалась, когда 16 марта 1953 года министром внутренних дел Украины был назначен бывший заместитель начальника ГУКР «Смерш» генерал-лейтенант Павел Яковлевич Мешик, уроженец Конотопа. По его указанию была предпринята ещё одна попытка добиться разоружения ОУН – УПА. Были отстранены от должности 18 из 25 начальников областных УМВД, настаивавших на силовом решении конфликта. Были также отменены смертные приговоры членам ОУН – УПА и пересмотрены многие уголовные дела, а также свёрнуты войсковые операции. Карин участвовал по поручению Мешика в подготовке письма Главному командиру УПА Василю Куку с предложением о прекращении огня. Взамен Карин обещал широкие социальные гарантии всем вышедшим из подполья и защиту их гражданских прав. Однако после ареста Берии, Мешика и Судоплатова все мирные инициативы были забыты. Карин сам едва снова не угодил за решётку как пособник «врагов народа». Он окончательно ушёл из органов и посвятил себя написанию книг и статей, посвящённых истории украинской церкви и разоблачению украинского национализма.

Павел Анатольевич Судоплатов как внешне, так и по жизни очень похож на Сергея Тарасовича Даниленко-Карина, как в знаменитой песне на стихи Михаила Светлова:

Каховка, Каховка – родная винтовка —

Горячая пуля, лети!

Иркутск и Варшава, Орёл и Каховка —

Этапы большого пути.

Гремела атака, и пули звенели,

И ровно строчил пулемёт…

И девушка наша проходит в шинели,

Горящей Каховкой идёт…

Под солнцем горячим, под ночью слепою

Немало пришлось нам пройти.

Мы мирные люди, но наш бронепоезд

Стоит на запасном пути!

Ты помнишь, товарищ, как вместе сражались,

Как нас обнимала гроза?

Тогда нам обоим сквозь дым улыбались

Её голубые глаза…

Так вспомним же юность свою боевую,

Так выпьем за наши дела,

За нашу страну, за Каховку родную,

Где девушка наша жила…

Так же, как и в жизни Даниленко-Карина, переломным для Судоплатова стал 1921 год. Его 44‑я стрелковая дивизия была переброшена на Волынь, в город Житомир. Бандиты уже готовили здесь силы для синхронного удара из-за кордона и внутреннего мятежа, который они громко называли «всенародным восстанием против большевиков», хотя их главари банально продались полякам и отрабатывали свои тридцать сребреников.

При выполнении одного из контртеррористических мероприятий сотрудники Особого отдела дивизии попали в засаду, устроенную бандитами. В завязавшемся бою многие чекисты погибли. «В Особом отделе, понесшем тяжелые потери, – вспоминал Павел Анатольевич, – срочно потребовался телефонист, он же – шифровальщик. Так я был послан на работу в органы государственной безопасности. Это было началом моей службы в ВЧК».

Главной задачей Особого отдела дивизии в то время было оказание помощи местной ЧК в проникновении в бандитское подполье, которым из-за кордона руководили Петлюра и Коновалец. Чекистам удалось завязать диалог с руководителями подполья на местах и вступить с ними в переговоры. Павел Судоплатов, несмотря на свои 14 лет, выступал содержателем явочной квартиры, на которой проходили эти переговоры. «Опыт общения с главарями формирований украинских националистов, – пишет он в своих мемуарах, – помог мне в дальнейшем. На своей собственной шкуре испытал я, каково иметь дело с заговорами в подполье».

Война с бандформированиями Петлюры и Коновальца продолжалась почти два года и закончилась компромиссом: бандиты согласились разоружиться в обмен на амнистию. «Произошло это лишь после того, – пишет Судоплатов, – как кавалерийский отряд в две тысячи сабель, посланный Коновальцем в Житомир, был окружен частями Красной Армии и сдался (имеется в виду бой 17 ноября 1921 года в районе села Малые Миньки возле местечка Базар на Житомирщине. – А.В.). Банда Коновальца потерпела сокрушительное поражение. В этих боях погиб мой старший брат Николай, служивший в погранвойсках на польской границе. Я же подал рапорт о переводе в Мелитополь, чтобы быть поближе к семье и иметь возможность помогать ей».

По возвращении домой Судоплатов находился в основном на комсомольской работе. В феврале 1925 года окружком ЛКСМУ снова направил его на работу в органы ОГПУ. Он становится младшим оперативным сотрудником учётно-статистического отделения окружного отдела (ОО) ГПУ и отвечает за работу осведомителей в греческом, болгарском и немецком поселениях Мелитополя. За активную и плодотворную работу Судоплатов был награждён серебряными часами.

В 1927 году Судоплатова переводят в Харьков уполномоченным информационно-осведомительного отдела ГПУ УССР. Здесь, на службе, он познакомился со своей женой Эммой. Она родилась в Гомеле 1 мая 1905 года и окончила гомельскую женскую гимназию с золотой медалью. В 1922 году она стала секретарём-машинисткой у Менделя Марковича Хатаевича, ответственного секретаря Гомельского губернского комитета РКП(б). В 1923 году он получил назначение на такую же должность в Одессу и взял Эмму с собой. «Именно в Одессе Эмма и перешла в местное ГПУ, – пишет Судоплатов. – Ей поручили вести работу среди проживавших в городе немецких колонистов. Голубоглазая блондинка, она говорила на близком к немецкому идише и вполне могла сойти за немку».

После перевода в Харьков, столицу тогдашней Украины, Эмме как образованной и привлекательной женщине доверили работу осведомителя в среде украинской творческой интеллигенции – писателей и театральных деятелей – по линии Секретно-политического отдела (СПО).

Как пишет Судоплатов, рабочий день у чекистов начинался в десять часов утра и заканчивался в шесть вечера. После этого начинались встречи с осведомителями на явочных квартирах. Встречаться со своими осведомителями в дневное время было не положено. Было известно, что Сталин работает допоздна, и сотрудники ГПУ Украины работали в таком же режиме. Вот почему встречи с осведомителями проходили по вечерам и продолжались до одиннадцати вечера. Затем нужно было вернуться на службу и доложить начальству о полученных оперативных материалах.

В 1929 году СПО ГПУ Украины возглавил Израиль Моисеевич Леплевский – выходец из бедной еврейской семьи рабочего-табачника, в молодости член «Бунда». До этого в 1925–1929 годах он возглавлял Одесский окружной отдел ГПУ Украины и принимал Эмму на работу. В 1929–1931 годах он, не имея образования, стал начальником Секретно-оперативного управления (СОУ) ГПУ УССР и одновременно начальником Особого отдела (ОО) Украинского военного округа, а начальником СПО назначил Генриха Самойловича Люшкова – выходца из бедной еврейской семьи одесского портного. В 1931 году они оба вместе с председателем ГПУ Украины Всеволодом Аполлоновичем Балицким переезжают в Москву, где Балицкий становится заместителем председателя ОГПУ СССР, Леплевский – начальником ОО ОГПУ СССР, а Люшков – помощником начальника СОУ ОГПУ СССР, начальником которого был Генрих Григорьевич (Енох Гершенович) Ягода.

Как указывают в своей книге «1937. Большая чистка. НКВД против ЧК» (2009) Михаил Тумшис и Александр Папчинский, «при содействии Люшкова в Москву, в аппарат СПО перебрались и его коллеги по работе в ГПУ Украины – М.А. Каган и Э.К. Каганова. Эмма Карловна Каганова (настоящее имя Суламифь Соломоновна Кримкер) была хорошей знакомой Люшкова, он дал ей рекомендацию при вступлении в партию. Вместе с Кагановой в Москву переехал и ее муж, будущий начальник знаменитого 4‑го Управления НКВД – НКГБ П.А. Судоплатов. Он стал работать в 1‑м отделении ОК ОГПУ, под началом “украинца” Н.Л. Рубинштейна».

В феврале 1932 года в Отделе кадров центрального аппарата ОГПУ Судоплатов был назначен на должность старшего инспектора, курировавшего перемещения по службе и новые назначения в ИНО (внешняя разведка) ОГПУ. Его жена Эмма получила назначение в СПО ОГПУ. В её обязанности входила работа с сетью осведомителей в создаваемом Союзе писателей СССР (создан в 1934 году), а также в среде московской творческой интеллигенции.

Начальником ИНО с 1 августа 1931 года был легендарный чекист Артур Христианович Артузов, создатель и первый начальник советской контрразведки (КРО), с июля 1922 по ноябрь 1927 года руководивший знаменитой операцией «Трест», в ходе которой была скована разведывательно-подрывная деятельность белоэмигрантских объединений на территории СССР. Узнав, что Судоплатов родом с Украины, Артузов забрал его к себе и поручил ему работу по украинской эмиграции.

21 мая 1935 года Артузова сменил Слуцкий. Он предложил Судоплатову стать нелегалом и работать за кордоном. «И я согласился, – пишет Судоплатов. – После чего сразу приступил к интенсивному изучению немецкого языка – занятия проходили на явочной квартире пять раз в неделю. Опытные инструкторы обучали меня также приемам рукопашного боя и владению оружием. Исключительно полезными для меня были встречи с заместителем начальника Иностранного отдела ОГПУ – НКВД Шпигельглазом (член “группы Яши”. – А.В.). У него был большой опыт работы за границей в качестве нелегала – в Китае и Западной Европе». В апреле 1933 года Судоплатов становится оперуполномоченным 5‑го, затем 8‑го отделения ИНО, с октября 1933 года находится в резерве Отдела кадров ОГПУ в связи со специальной командировкой за кордон.

3 июня 1933 года на Берлинской конференции ОУН проводником Краевой экзекутивы ОУН на западноукраинских землях был назначен 24‑летний фанатик-националист и патологический садист Степан Бандера. При нём была введена систематическая идеологическая и политическая обработка членов ОУН, углублённая боевая подготовка и обучение методам конспирации и подпольной работы. «Эксы» ушли в прошлое, главный акцент был сделан на терактах. Там же на конференции под руководством Коновальца было принято решение о покушении на представителя СССР во Львове.

21 октября 1933 года 18‑летний студент Львовского университета Микола Лемик, явившийся по заданию Бандеры и Шухевича в Консульство СССР во Львове, чтобы убить советского консула, застрелил вместо него двумя выстрелами в голову и сердце секретаря консульства Андрея Майлова, сотрудника ИНО ОГПУ, работавшего во Львове под дипломатическим прикрытием. Андрей Майлов дружил с Павлом Судоплатовым, который в память о погибшем друге взял себе псевдоним «Андрей» и назвал одного из своих сыновей Андреем.

После трагического убийства Андрея Майлова председатель ОГПУ СССР Менжинский издал приказ о разработке плана действий по нейтрализации террористических акций украинских националистов, который в дальнейшем получил кодовое название операция «Ставка». Судоплатов в это время находился за кордоном. По возвращении в СССР с 1 июня 1934 года он числился оперуполномоченным ИНО ОГПУ СССР, а после создания 10 июля 1934 года НКВД СССР – оперуполномоченным 7‑го отделения ИНО ГУГБ НКВД СССР.

К этому времени Евген Коновалец захватил в ОУН неограниченную личную власть, установил обширные контакты с немецкой разведкой абвер и стал именовать себя на немецкий манер «вождём нации». Своему духовнику Андрею Шептицкому он писал: «Счастливое начало 1933 года создало условия, при которых наша освободительная акция набирает всё большие обороты и силы. Время проверило нашу дружбу и сотрудничество с немцами, а проверив, показало, что, несмотря на многократные соблазны примириться с поляками, мы выбрали единственно правильную ориентацию. Этим мы обязаны исключительно Вашему Превосходительству».

Любая операция по нейтрализации лидера террористической группировки, угрожающего самим фактом своего существования здоровью и безопасности мирного населения, предполагает наличие в его окружении внедрённого агента, способного скоординировать действия боевиков в отношении объекта или самостоятельно провести его ликвидацию. Таким агентом стал Василий Владимирович Хомяк (Лебедь). Он родился в 1899 году в Галиции, в годы Первой мировой войны служил в украинских формированиях австро-венгерской армии – так называемом Легионе украинских сечевых стрельцов, затем попал в русский плен и с 1915 по 1918 год находился вместе с будущим фюрером украинских националистов Евгеном Коновальцем в лагере для военнопленных под Царицыном.

Через неделю после Октябрьской революции, 13 ноября 1917 года по новому стилю, Центральная Рада руками бежавших из плена сечевиков захватила власть в Киеве и 20 ноября провозгласила Украинскую народную республику (УНР). В конце января – начале февраля 1918 года сечевики под командованием Петлюры и Коновальца жестоко подавили восстание рабочих завода «Арсенал» в Киеве и позднее участвовали в боях против Красной армии на подступах к городу, прикрывая отход Центральной Рады из Киева в Житомир. После того как в марте 1918 года Украина была оккупирована немецкими войсками, сечевикам была поручена охрана правительственных зданий и поддержание порядка в столице. 3 декабря был сформирован Осадный корпус сечевых стрельцов численностью до 20 тыс. штыков, и когда 19 декабря 1918 года власть перешла в руки Директории УНР во главе с Петлюрой, полковник Коновалец был произведён в казачьи атаманы. В начале 1919 года Коновалец возглавил дивизию сечевых стрельцов и в течение года командовал ей в боях против Красной армии и деникинских войск. Заместителем Коновальца был Василий Хомяк.

В 1920 году, после отступления отрядов армии УНР в Польшу, Хомяк был направлен Коновальцем на Украину для организации подпольной сети УВО. Там его и арестовали. «Выбор перед ним был простой: или работать на нас, или умереть», – пишет Судоплатов. Хомяку создали легенду, которая объясняла его широкие связи на Украине. Он якобы окончил специальные финансовые курсы в Харькове и работал там же в строительном тресте. Когда в 1930 году на Украине начались аресты, Хомяк по совету своего тестя скрылся из города и устроился с помощью знакомых моряков на советский корабль, на котором и прибыл в начале августа 1933 года в Бельгию.

Здесь Хомяк встретился с представителем ОУН в Бельгии Дмитрием Андриевским и при его поддержке получил документы на имя Найденко и Пригоды, по которым около года проживал в Брюсселе. Доверие членов ОУН к нему было полным: родом из Галичины, бывший старшина легиона УСС, затем – корпуса Сечевых стрельцов в Киеве (его узнали на двух фотографиях, опубликованных в книге «Золотые Ворота. История Корпуса Сечевых Стрельцов»). Служил под командованием Романа Сушко, который лично подтвердил эту информацию, и Ивана Андруха. Жаловался на тяготы советского режима в Украине и подтверждал некоторые факты, связанные с репрессиями, коллективизацией, голодомором (его воспоминания были опубликованы). Кроме того, Хомяк отличался умением построить дружеские эмоциональные отношения с разными людьми. «Его поведение со знакомыми приятное, – писал Андриевский. – Его любили и уважали украинцы, равно, как и иностранцы, с которыми он сталкивался при работе».

Хомяк пробыл за кордоном около года, сумев за это время вступить в контакты с руководителями абвера. От них он узнал, что Коновальца дважды принимал Адольф Гитлер и что во время одной из этих встреч фюрер предложил ему направить несколько своих сторонников в нацистскую партийную школу в Лейпциге.

В октябре 1934 года Хомяк, он же Лебедь, вернулся через Финляндию в Киев и там доложил своему руководству, что Коновалец рассматривает его как «своего человека» в Советской Украине, способного провести подготовительную работу для захвата националистами власти в Киеве в случае войны, и что аналогичные расчеты строит в отношении него абвер. Этим обстоятельством решили воспользоваться в Москве для того, чтобы внедрить в ОУН своего агента.

«Я ехал за границу как “племянник” Лебедя, – пишет Судоплатов, – якобы для помощи в его работе. Моя жена была переведена в Иностранный отдел НКВД для того, чтобы через нее я мог поддерживать связь с Центром. Лебедь не знал о том, что на нас работает еще один агент, Полуведько, главный представитель Коновальца в Финляндии. Он жил по фальшивому паспорту в Хельсинки, организуя контакты между украинскими националистами в изгнании и их подпольной организацией в Ленинграде».

Кондрат Никитович Полуведько, псевдоним «Тогобичний», родился 10 марта 1895 года в селе Боблов на Подольщине. В молодости он вступил в партию эсеров и в годы Гражданской войны получил определённую известность в петлюровских кругах. Затем он отошёл от политики, работал преподавателем немецкого языка, служил в системе Наркомата просвещения УССР, занимая в нём довольно высокое положение. Когда в начале 1930‑х годов украинские чекисты обратились к нему с предложением выехать за кордон для работы в среде украинских националистов, он согласился им помочь. Для него была разработана легенда, согласно которой он входил в одну из националистических групп, ликвидированных в начале 1930‑х годов, был осужден, отправлен на Соловки, однако сумел оттуда бежать и пробраться в Финляндию. Оказавшись в Хельсинки, «Тогобичный» присоединился к здешним оуновцам и вскоре завоевал их полное доверие.

В июле 1941 года, когда Красная армия отступила с территории Западной Украины, «Тогобичный» появился во Львове в качестве представителя ОУН-мельниковцев. Затем он перебрался в Житомир, а после гибели Николая Сциборского и Емельяна Сенныка объявился в оккупированном немцами Харькове, где устроился на работу у немцев ответственным секретарём городской управы. Используя своё служебное положение, он оказал большую помощь в снабжении советских военнопленных продуктами питания. Он помогал подпольным группам Мещанинова, Седова и Труфановой в освобождении более трёх тысяч военнопленных, доставая бланки удостоверений на передвижение по городу и за его пределами. В начале 1942 года Полуведько был арестован гестапо и погиб в тюрьме. Разоблачить его немцам помогли обнаруженные в архивах документы о том, что ещё до войны деньги на приобретение его квартиры были перечислены со счетов НКВД.

А вот судьба Василия Владимировича Хомяка-Лебедя сложилась иначе. В годы Великой Отечественной войны он командовал партизанским отрядом имени Богдана Хмельницкого, выросшим из спецотряда НКВД. После окончания войны Василий Владимирович продолжал служить в органах госбезопасности, в том числе и по линии внешней разведки. О своих боевых делах ветеран тайной войны рассказал в очерке, опубликованном в одном из сборников «Динамовцы в боях за Родину», редактором которого был Павел Анатольевич Судоплатов.

Ну а в 1935 году «дядька» Хомяк вёз своего «племянника» Павла Яценко (такое имя получил Судоплатов) на смотрины в Хельсинки. Здесь Хомяк передал «племянника» Кондрату Полуведько и сразу вернулся в Харьков. «Полуведько, ничего не знавший о моей истинной работе, – пишет Судоплатов, – регулярно посылал обо мне отчеты в НКВД через Зою Воскресенскую-Рыбкину, отвечавшую за связь с ним. На каком-то этапе Полуведько вообще предложил меня убрать, о чем сообщал в одном из своих донесений. После двух месяцев ожидания в Хельсинки прибыли связные от Коновальца – Грибивский (“Канцлер”) из Праги и Андриевский из Брюсселя».

Эмиссарам Коновальца молодой человек понравился. «Бывший комсомолец, разочаровавшийся в большевизме, лицо способное, по образованию – народный учитель», – так охарактеризовал его Андриевский. Это означало, что внедрение Судоплатова в ОУН прошло успешно. Он получил псевдоним «Приймак», а позднее – «Вельмут», «Норберт» и «Валюх». Было решено организовать его учёбу, чтобы использовать затем для создания подпольной сети ОУН на территории Советской Украины. «Приймак эвентуально мог бы остаться за границей, чтобы оглядеться, поучиться и ознакомиться с украинским национализмом, – писал Андриевский, – а по возвращении на Украину использовать приобретенные знания для национального труда».

22 января 1936 года Андриевский, Грибивский, Полуведько и «Приймак» отплыли пароходом в Стокгольм, а оттуда – в Германию. В Берлине Судоплатов встречался с Емельяном Сенныком, Орестом Чемеринским, Иваном Габрусевичем, Рико (Рихардом) Ярым, Михаилом Селешком, Богданом Кордюком и Владимиром Стахивым. В июне 1936 года он впервые встретился здесь же с Евгеном Коновальцем.

Если в Хельсинки с «Приймаком» проводили индивидуальные беседы, то в Берлине для «Норберта» были организованы «семинары», на которых члены ОУН обсуждали с ним ситуацию в Великой Украине. По воспоминаниям Чемеринского, «изображая ситуацию на СУЗ (Восточно-украинских землях. – А.В.), приводил Норберт для нас новую, но скоро воспринимаемую, как более-менее благоприятную, тенденцию: подчеркивал государственные моменты в настоящей действительности УССР, национальную надежность украинских коммунистов, защищал колхозный строй и твердил одновременно, что режим все же располагает очень важными силами, которые будут бороться до смерти. Ненавидел немцев, любой ценой хотел узнать, каково их истинное положение в Украине, подтверждал взгляд, что ни в коем случае нельзя допустить военной помощи от Германии на территории Украины, поскольку это и ненужно – местные силы настолько сильны, что не надо им помощи. УССР оторвется от СССР и провозгласит свою независимость».

В Берлине Судоплатов сообщает о несуществующей инициативной группе украинских патриотов, целью которых является провозглашение независимости УССР от СССР. Он говорит, что входит в эту структуру, и прибыл за границу, чтобы набраться опыта ведения подпольной деятельности. Увидев в этом благоприятные обстоятельства для развития собственной сети в Великой Украине, оуновцы не скрывали своей радости от подобной перспективы. «…Из-за Вас не только я, но через меня и через всех, кто Вас видел и говорил с Вами, весь наш актив укрепил себя в вере, что там, у Вас, в этом важнейшем секторе нашей действительности, люди живут, борются, стремятся к той самой цели, – писал Коновалец Судоплатову. – Из-за встречи с Вами в каждом из нас чувство Соборности не только укрепилось, но эта встреча дает импульс к новым успехам».

В сентябре Судоплатова послали на три месяца в партийную школу НСДАП в Лейпциг. Слушателей школы, естественно, интересовала его личность. Однако никаких проблем с его «легендой» не возникло.

«Мои беседы с Коновальцем становились между тем все серьезнее, – пишет он. – В его планы входила подготовка административных органов для ряда областей Украины, которые предполагалось освободить в ближайшем будущем, причем украинские националисты должны были выступать в союзе с немцами. Я узнал, что в их распоряжении уже имеются две бригады, в общей сложности около двух тысяч человек, которые предполагалось использовать в качестве полицейских сил в Галиции (части Западной Украины, входившей тогда в Польшу) и в Германии».

Оуновцы всячески пытались втянуть «Норберта» в борьбу за власть, которая шла между двумя их главными группировками: «стариков» и «молодёжи». Первых представляли Евген Коновалец и его заместитель Андрей Мельник, а «молодёжь» возглавляли Степан Бандера и Леонид Костарив. Узнав о плане смещения Коновальца, инициатором которого выступил Костарив, «Норберт» грамотно использует эту ситуацию для упрочнения своего положения в ОУН. «Когда я рассказал об этом Коновальцу, – вспоминает Судоплатов, – лицо его побледнело. Позже Костарев был уничтожен (бесследно исчез. – А.В.)».

Коновалец настолько привязался к Судоплатову, что предложил ему сопровождать его в инспекционной поездке в Париж и Вену с целью проверки положения дел в украинских эмигрантских кругах. Коновалец контролировал все финансы, поступающие от спецслужб Германии, Франции и США, что собственно и позволяло ему играть в ОУН роль «фюрера».

В Центре были осведомлены, что Коновалец и Судоплатов пробудут в Париже три недели, и решили воспользоваться этим для организации встречи с курьером. Разведчик не знал, кто именно прибудет на встречу, и можно только догадываться, какие эмоции он испытал, когда за столиком парижского кафе увидел… свою жену Эмму. Куда там знаменитому эпизоду из «Семнадцати мгновений весны» – жизнь давала примеры и покруче!

В один из дней Коновалец пригласил своего спутника посетить могилу Петлюры, которого Коновалец боготворил и называл «нашим знаменем и самым любимым вождем». Петлюра был убит в Париже 25 мая 1926 года Самуилом Шварцбурдом в знак мести за организацию еврейских погромов 1918–1920 годов на Украине, причём французский суд присяжных полностью оправдал убийцу. Судоплатов же терзался мыслью, что не смог купить цветов, которые по протоколу положено класть на могилу – у него на них просто не было денег. Вот что он пишет:

«Мы прошли через все кладбище и остановились перед скромным надгробием на могиле Петлюры. Коновалец перекрестился – я последовал его примеру. Некоторое время мы стояли молча, затем я вытащил из кармана носовой платок и завернул в него горсть земли с могилы.

– Что ты делаешь?! – воскликнул Коновалец.

– Эту землю с могилы Петлюры отвезу на Украину, – ответил я, – мы в его память посадим дерево и будем за ним ухаживать.

Коновалец был в восторге. Он обнял меня, поцеловал и горячо похвалил за прекрасную идею. В результате наша дружба и его доверие ко мне еще более укрепились».

В Вене Судоплатов отправился на заранее оговорённое место встречи, где застал своего куратора и наставника Петра Яковлевича Зубова, сотрудника «группы Яши».

Пётр Яковлевич Зубов родился 7 февраля 1898 года в Тифлисе, в 1917 году окончил железнодорожное училище, владел грузинским языком, с 1919 года был членом большевистской боевой дружины, в органах ВЧК с 1920 года, руководил мероприятиями по разгрому подпольных антисоветских центров, участвовал в ликвидации повстанческого штаба меньшевиков, был заместителем начальника секретного отдела Закавказского ГПУ. В 1928 году Зубов был направлен в резидентуру ОГПУ в Стамбуле, где работал под именем Петра Ивановича Гришина под прикрытием должности сотрудника консульского отдела Полномочного представительства СССР, но в июне 1930 года вместе с другими был выдан резидентом Георгием Агабековым, сбежавшим во Францию. В июле 1931 года Зубов прибыл в Париж, где внедрялся в круги грузинских белоэмигрантов, в том числе в ближайшее окружение лидера грузинских меньшевиков Ноя Жордания, поддерживавшего тесные связи с британской и французской разведками. Благодаря этому удалось предотвратить ряд терактов на Кавказе и покушение на Сталина. В 1937 году Зубов был направлен резидентом в Прагу для взаимодействия с заместителем начальника, с января 1939 года – начальником разведки чешского Генштаба полковником Франтишеком Моравцем. Большим успехом Моравца в этот период стала вербовка офицера абвера Пауля Тюммеля, известного как агент А-54.

В 1938 году президент Чехословакии Эдвард Бенеш обратился к Сталину с просьбой поддержать его действия по свержению правительства Стоядиновича в Белграде, которое проводило враждебную Праге политику. По указанию Сталина деньги сербским заговорщикам должен был передать Зубов. Он выехал в Белград и встретился с подобранными чешской разведкой участниками заговора, но убедился, что это были чистой воды авантюристы. Он отказался передать им 200 тыс. долларов США, выделенные Сталиным, и возвратился в Прагу. В Москву ушла соответствующая шифрованная телеграмма. Ознакомившись с ней, Сталин приказал отозвать Зубова в Москву и арестовать.

Осенью 1939 года после Освободительного похода РККА на территории Польши в руки НКВД попали польский Джеймс Бонд – бывший резидент польской «двуйки» в Берлине полковник Юрек Сосновский и богатый польский князь Януш Радзивилл, поддерживавший в предвоенное время контакты с Герингом. Оба они содержались во внутренней тюрьме на Лубянке. По предложению Судоплатова и с санкции Берии свободно владевшего немецким и французским языками Зубова перевели из Лефортово на Лубянку и поместили в одну камеру с полковником Сосновским. Зубов убедил поляка пойти на сотрудничество. После этого Зубова оформили как сокамерника князя Радзивилла, которого он также перевербовал. При этом Зубову разрешалось обедать и ужинать в кабинете Судоплатова и посещать, в сопровождении охраны, поликлинику НКВД.

В Вене Коновалец сводил Судоплатова в Венскую оперу, где их негласно сопровождал Зубов, а затем представил своим соратникам Роману Сушко, Олегу Кандыбе и Ярославу Барановскому, которых интересовала возможность взаимодействия с украинским подпольем на предмет терактов. Олег Кандыба («Ольжич») расспрашивал о возможности проведения «прямых акций» на Украине, но Судоплатов отрицал их целесообразность, ссылаясь на силу советских репрессивных органов. Кандыба и Барановский недоумевали по поводу нерешительности «Норберта», но отношения не прерывали. Судоплатов, по воспоминаниям Барановского, в дискуссиях отстаивал свои убеждения, но через некоторое время кардинально менял их и соглашался с мнением оппонентов из ОУН. Подобное поведение объяснили результатом работы идеологической машины СССР, которая якобы навязывала человеку штампы без их понимания. Таким образом, никто не заподозрил его в работе на ОГПУ: агент создавал образ человека, который пережил кризис своего мировоззрения и колеблется, стремясь овладеть новой для себя идеологией.

Вернувшись в Берлин, Судоплатов в течение нескольких месяцев участвовал в переговорах о возможном развертывании сил подполья на Украине в случае начала войны. Тем временем его «дядя» Хомяк прислал через Финляндию распоряжение о его возвращении на Украину, где появилась возможность устроиться радистом на советское судно, регулярно заходившее в иностранные порты, что давало возможность поддерживать постоянную связь между подпольем ОУН на Украине и штаб-квартирой в Европе. Коновальцу эта идея понравилась, и он согласился на отъезд «Норберта» в СССР.

В Финляндию Судоплатова сопровождал Роман Сушко, в прошлом начальник разведки УВО и полковник «эсэсов», которому Коновалец поручил лично переправить дорогого гостя через финскую границу. «Сушко привел меня туда, – пишет Судоплатов, – где, казалось, можно было безопасно перейти границу, проходившую здесь по болоту. Тем не менее, как только я приблизился к самой границе, меня перехватил финский пограничный патруль. Я был арестован и посажен в тюрьму в Хельсинки. Там меня допрашивали в течение месяца. Я объяснял им, что являюсь украинским националистом и стремлюсь возвратиться в Советский Союз, выполняя приказ своей организации. Весь этот месяц атмосфера в Центре была весьма напряженной, поскольку Зоя Рыбкина сообщила из Хельсинки о моем возвращении. Чтобы узнать, что со мной произошло, на границу выехали Зубов и Шпигельглаз. Все считали, что, скорее всего, меня ликвидировал Сушко».

В конце концов финны передали Судоплатова представителю ОУН Полуведько, который вывез его в Таллин и оттуда по фальшивому литовскому паспорту отправил в Ленинград.

Результаты длительной командировки старшего лейтенанта госбезопасности Павла Анатольевича Судоплатова в Западную Европу были доложены секретарю ЦК ВКП(б) Иосифу Виссарионовичу Сталину, а председатель ЦИК СССР Михаил Иванович Калинин вручил ему заслуженную награду – орден Красного Знамени. Кроме того, Судоплатова представили старшему майору госбезопасности Якову Серебрянскому, начальнику Спецгруппы особого назначения (СГОН) при наркоме внутренних дел – самостоятельного и, по словам Судоплатова, «в то время мне неизвестного Центра закордонной разведки органов безопасности».

В ноябре 1937 года Судоплатова вызвал сам нарком внутренних дел Николай Иванович Ежов и объявил, что они едут в Кремль, где их примет лично товарищ Сталин. Павел Анатольевич был буквально потрясён – он и представить себе не мог, что руководитель партии и народа захочет встретиться с рядовым оперативным работником. Сталин пожал ему руку и, улыбнувшись, заметил:

– Не волнуйтесь, молодой человек. Докладывайте основные факты. В нашем распоряжении только двадцать минут.

Из доклада следовало, что среди украинских политиков наибольшую угрозу для Советской Украины представлял лидер ОУН Евген Коновалец, поскольку он активно готовился к участию в войне против СССР на стороне немцев.

– Ваши предложения? – спросил Сталин. Ответа не последовало.

– Тогда через неделю, – предложил он, – представьте свои предложения.

Ровно через неделю в 23 часа в кабинете Сталина участь Коновальца была решена.

– Это не акт мести, – подчеркнул Сталин, – хотя Коновалец и является агентом германского фашизма. Наша цель – обезглавить движение украинского фашизма накануне войны и заставить этих бандитов уничтожать друг друга в борьбе за власть.

Узнав, что Коновалец очень любит шоколадные конфеты, Сталин предложил подумать над этим.

Сотрудник отдела оперативно-технических средств НКВД Александр Эрастович Тимашков получил задание изготовить взрывное устройство, внешне выглядевшее как коробка шоколадных конфет, расписанная в традиционном украинском стиле. Его принцип действия заключался в том, что устройство включалось после перевода коробки из вертикального положения в горизонтальное. Взрыв должен был произойти через полчаса, что давало возможность уйти до того, как заряд сработает.

Используя для прикрытия должность радиста на грузовом судне «Шилка», Судоплатов трижды встречался с Коновальцем в Антверпене, Роттердаме и Гавре, приучая его к экстренным незапланированным вызовам. В начале февраля 1938 года в Роттердаме Судоплатову даже удалось настоять на разговоре с полковником тет-а-тет, без Барановского, который обычно сопровождал своего патрона. Они до позднего вечера гуляли по городу, и Судоплатов рассказал Коновальцу, что берлинская группа (Габрусевич, Ярый и Чемеринский) готовит против него заговор и предлагает «Норберту» встать на их сторону. Они хотят сместить вождя и заменить его Ярым. Барановский потом вспоминал, что этот разговор очень смутил Коновальца и одновременно в очередной раз усилил его доверие к «Норберту».

Отправляясь весной 1938 года на очередную встречу, Судоплатов по пути проверил работу сети нелегалов из «группы Яши» в Норвегии, в задачу которых входила подготовка диверсий на морских судах Германии и Японии. Возглавлял эту сеть Эрнст Волльвебер, известный узкому кругу людей Серебрянского под псевдонимом «Антон».

Эрнст Волльвебер (Ernst Wollweber) родился 29 октября 1898 года в городе Мюнден недалеко от Ганновера в семье плотника. В тринадцать лет он оставил школу и устроился работать докером в Гамбурге, а в 1916 году поступил помощником кочегара в кайзерлихмарине – Военно-морские силы Германской империи. 29 октября 1918 года он первым на флоте поднял Красный флаг на линкоре «Гельголанд», что послужило сигналом к началу революции в Германии, приведшей к падению монархии.

«На улицах было ужасно темно. Даже телеги часто останавливались. Матросы орали песни и горланили, чтобы им уступили дорогу. Рабочие проявляли особый энтузиазм в приветствии молодого человека небольшого роста и атлетического сложения, одетого в синий комбинезон. Вместо ответов на приветствия, парень размахивал над головой винтовкой: это был тот помощник кочегара, который первым на флоте поднял красное знамя. Его звали Эрнст Волльвебер». Такими словами в 1941 году немецкий эмигрант в США Рихард Кребс, он же Ян Вальтин, описал в своей книге «Из ночи» свою первую встречу с руководителем подпольной организации, внедрённой в портах и доках всего мира.

Когда в 1921 году Волльвебера пригласили в Москву, он с группой товарищей по партии завербовался матросом на траулер, а когда судно вышло в море, они захватили его, арестовали капитана и взяли курс на Мурманск. Оттуда Волльвебер приехал в Москву, где был принят председателем Исполкома Коминтерна Зиновьевым, а затем председателем Совета Народных Комиссаров СССР Лениным. В общей сложности Волльвебер провёл в СССР около двух лет, пройдя подготовку для будущей нелегальной работы.

Когда 30 января 1933 года Гитлер захватил власть, большинство лидеров Компартии были либо арестованы, либо покинули Германию. Волльвебер, напротив, еще несколько месяцев колесил по стране, освобождая, где возможно, товарищей и организуя Сопротивление, которому предстояло действовать в подполье многие годы.

В свои 35 лет Волльвебер был умным, дерзким и беспощадным вожаком подполья – именно так его характеризует исследователь «советского шпионажа» Дэвид Даллин. Волльвебер никогда не выступал на митингах и не писал для прессы. Он был груб, много пил и являлся настоящим нелегалом. По некоторым воспоминаниям, он производил впечатление человека, который никогда не спешит, человека, который не знает страха, которого ничто не может удивить и который лишён всяких иллюзий.

В мае 1933 года Волльвебер переехал в Копенгаген и возглавил там руководство «Интернационала моряков и портовых рабочих» (ISH) в эмиграции. Впервые на след некой подпольной организации гестапо вышло ещё в конце 1933 года, когда морская полиция в Роттердаме арестовала агента Волльвебера, пытавшегося пронести на борт мешок динамита. А когда в следующем году в Тарентском заливе на дно пошло итальянское судно «Фельче», а затем вблизи Роттердама было потоплено японское судно «Tazima Maru», шедшее из Роттердама на Дальний Восток, уже никто не сомневался, что это дело рук Волльвебера и его людей.

В начале 1934 года «Антон» был вызван в Москву, откуда вернулся с новым заданием. По поручению начальника СГОН старшего майора госбезопасности Серебрянского он начал формирование диверсионной организации «Союз моряков», известной также как «Лига Волльвебера». Эта структура должна была действовать автономно от внешней разведки НКВД СССР и разведки Коминтерна, которые не пользовались особым доверием Сталина, и уж тем более не быть связанной с Компартией Германии.

«Лига Волльвебера» финансировалась из специальных фондов правительства СССР и состояла из тщательно подобранных людей, в основном немцев, датчан, норвежцев и шведов. Волльвебер быстро построил серию комфортабельных, хорошо оборудованных международных клубов моряков, которые были разбросаны по всем портам от Западной Европы до Северной и Южной Америки. С помощью дешёвой выпивки и ещё более дешёвых женщин здесь завязывались необходимые знакомства и вербовались агенты. В дальних комнатах и подвалах этих заведений, раскинувшихся от Роттердама до Рио, были скрыты конспиративные квартиры. Все они служили почтовыми ящиками, куда агенты «сбрасывали» информацию для последующей передачи в штаб-квартиру «Антона» в Осло. Все личные контакты были сведены до минимума. «Пистолет мы носили в правом кармане, специально увеличив его, чтобы, в случае опасности, стрелять, не вынимая оружия из кармана», – вспоминал Волльвебер.

После начала гражданской войны в Испании перед Волльвебером была поставлена задача осуществлять саботаж военных грузов, направлявшихся режиму Франко через север Швеции и Норвегию. Объектами диверсий стали немецкие, итальянские и японские суда. Помимо взрывов на судах осуществлялись и другие мероприятия: подсыпался песок в смазочные материалы, особенно в подшипники гребных винтов, выводились из строя компасы и секстаны, заливали уголь водой или нефтью, в результате чего в угольных ямах возникали пожары, подпиливали цепи руля, в моторы, помпы и иные устройства насыпался цемент с водой.

Диверсанты Волльвебера повреждали суда при выходе из порта или, что ещё лучше, стоящие в сухом доке. По возможности они разнообразили свои оперативные методы: бутылки и ящики, начинённые взрывчаткой, взрывающиеся карандаши, ручки, игрушки и даже брикеты угля. Обычно заряд динамита помещался в трюме между грузами, а взрыватель устанавливался так, чтобы взрыв произошел в открытом море. Например, взрывы прогремели на датском «Вестплейн», японском «Каси Мару», немецком «Клаус Беге», румынской «Бессарабии», польском «Стефане Батории» и других судах.

Информацию о планах морских перевозок Волльвебер получал из Гамбурга от доктора Михаэлиса. В 1937 году группа Михаэлиса была арестована гестапо и двенадцать её участников были казнены. Однако сведения из Германии продолжали поступать вплоть до начала Второй мировой войны. Доказательством тому служит взрыв в открытом море немецкого военно-транспортного судна «Марион», перевозившего две тысячи солдат вермахта. Спастись удалось лишь считаным единицам.

В меморандуме от 10 июня 1941 года начальник Главного управления имперской безопасности (РСХА) Рейнхард Гейдрих докладывал о группе Волльвебера рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру: «Следующие случаи саботажа следует отнести на счет группы коммунистических террористов, которая действует по всей Европе: 16 германских судов, 3 итальянских судна, 2 японских судна. Два лучших судна из перечисленных полностью разрушены. Преступники сначала пытались уничтожать суда огнем, но так как пожар не всегда приводил к полному уничтожению, то они перешли к взрывам… Их главные опорные пункты находятся в портах Гамбурга, Бремена, Данцига, Роттердама, Амстердама, Копенгагена, Осло, Ревеля и Риги. Коммунистические саботажные группы сформированы в Голландии, Бельгии и Франции, они работают под началом голландского коммуниста Йозефа Римбертуса Скаапа, главы Интерклуба в Роттердаме. Под его непосредственным началом работает бывший глава “Рот Фронта” в Гамбурге Карл Баргштедт, который ведает техническим обеспечением операций. Взрывчатые вещества для этих целей доставляются из северной Скандинавии под видом минералов… Одним из наиболее важных доставщиков взрывчатых веществ является голландец Виллем ван Вресвийк… Расследования полиции привели к аресту двадцати четырех коммунистических террористов, среди них руководители голландской террористической группы Ахилл Бегин и бельгийской Альфонс Фиктельс. Скаап был арестован датской полицией первого августа 1940 года в Копенгагене… Волльвебер создал также опорные пункты на балтийских островах Даго и Эзель. Находящиеся там его люди должны приступить к активным действиям в случае начала войны между Германией и Советским Союзом, а также, если эти острова будут оккупированы германскими войсками. Саботаж должен быть направлен против баз подводных лодок, аэродромов и нефтехранилищ».

Сам «Антон» был арестован в мае 1940 года в Швеции по наводке гестапо. Однако шведские ветви «Лиги Волльвебера», начавшие работать еще в 1938 году, продолжили действовать, несмотря на оккупацию немцами Дании и Норвегии. Взрывчатка для диверсий поступала со складов шведских горных предприятий. В августе 1941 года была предпринята неудачная попытка подорвать финское судно «Фигге» в шведском порту. Последовали аресты, и вскоре вся организация была раскрыта. Однако многим удалось уйти.

Сразу после ареста Волльвебера германские власти стали добиваться его выдачи. Однако поскольку на суде он получил три года, шведы согласились на экстрадицию только после того, как закончится срок его заключения. Но это не входило в планы советской разведки. В конце 1941 года в Швецию в качестве резидента НКВД прибыл Борис Аркадьевич Рыбкин («Кин»), а также его жена и заместитель Зоя Ивановна Воскресенская-Рыбкина, которая в начале Великой Отечественной войны входила в состав Особой группы при наркоме внутренних дел Лаврентии Павловиче Берии и под руководством начальника группы Павла Анатольевича Судоплатова занималась засылкой первых разведывательно-диверсионных групп в тыл противника. Рыбкин добился разрешения на свидание с «Антоном» и посоветовал ему «признаться» в шпионской деятельности на территории Швеции. «Об остальном мы позаботимся сами», – добавил «Кин». Последовав этому совету, «Антон» признался, что занимался в Швеции шпионажем в пользу советской разведки. Пока началось новое следствие, в Москве были оформлены документы на предоставление ему советского гражданства. Посольство СССР в Швеции заявило, что Волльвебер является советским гражданином и за некие должностные преступления должен предстать перед советским судом. В ноябре 1944 года он был освобождён из шведской тюрьмы и доставлен в аэропорт Стокгольма, где сел на борт советского самолёта.

В 1946 году Волльвебер вернулся в Германию, в советскую зону оккупации. Вначале он получил должность в генеральной дирекции судоходства, но уже в 1950 году был назначен статс-секретарём министерства транспорта ГДР. В действительности же он никогда не уходил из мира спецслужб и подпольных организаций. После создания НАТО в 1949 году он с 1950 по 1953 год по поручению Судоплатова, Серебрянского и Эйтингона занимался воссозданием нелегальных агентурных сетей «Лиги Волльвебера». После июньских событий 1953 года в Берлине Волльвебер был назначен руководителем госбезопасности и в ранге статс-секретаря в кратчайшие сроки навёл на территории ГДР порядок, вскрывая и пресекая подрывную работу западногерманской «Организации Гелена», ядро которой состояло из бывших сотрудников абвера, СС, СД и гестапо.

По словам Судоплатова, весной 1938 года под началом «Антона» находилась группа поляков, которые обладали опытом работы на шахтах со взрывчаткой. «Волльвебер почти не говорил по-польски, однако мой западноукраинский диалект был вполне достаточен для общения с нашими людьми. С группой из пяти польских агентов мы встретились в норвежском порту Берген. Я заслушал отчет об операции на польском грузовом судне “Стефан Баторий”, следовавшем в Испанию с партией стратегических материалов для Франко. До места своего назначения оно так и не дошло, затонув в Северном море после возникшего в его трюме пожара в результате взрыва подложенной нашими людьми бомбы. Волльвебер произвел на меня сильное впечатление. Немецкий коммунист, он служил в Германии на флоте, возглавлял восстание моряков против кайзера в 1918 году. После окончания войны Волльвебер некоторое время возглавлял министерство госбезопасности ГДР. В 1958 году в связи с конфликтом, который возник у него с Хрущевым, Ульбрихт сместил Волльвебера с занимаемого поста. А произошло следующее. Волльвебер рассказал Серову, тогдашнему председателю КГБ, о разногласиях среди руководства ГДР, считая их проявлением прозападных настроений, противоречивших линии международного коммунистического движения. Серов сообщил об этом разговоре Хрущеву. А тот на обеде, сопровождавшемся обильной выпивкой, сказал Ульбрихту:

– Почему вы держите министра госбезопасности, который сообщает нам об идеологических разногласиях внутри вашей партии? Это же продолжение традиции Берии и Меркулова, с которыми Волльвебер встречался в сороковых годах, когда приезжал в Москву.

Ульбрихт понял, что следует делать, и немедленно уволил Волльвебера за “антипартийное поведение”. Он умер, будучи в опале, в 60‑х годах».

Прежде чем сойти на берег в Роттердаме, Судоплатов сказал капитану, что, если он не вернётся к 16 часам, судно должно сняться с якоря и выйти в море. Сопровождавший Судоплатова Тимашков снарядил взрывное устройство и остался на борту.

«23 мая 1938 года после прошедшего дождя погода была теплой и солнечной. Время без десяти двенадцать. Прогуливаясь по переулку возле ресторана “Атланта”, я увидел сидящего за столиком у окна Коновальца, ожидавшего моего прихода. На сей раз он был один. Я вошел в ресторан, подсел к нему, и после непродолжительного разговора мы условились снова встретиться в центре Роттердама в 17.00. Я вручил ему подарок, коробку шоколадных конфет, и сказал, что мне сейчас надо возвращаться на судно. Уходя, я положил коробку на столик рядом с ним. Мы пожали друг другу руки, и я вышел, сдерживая свое инстинктивное желание тут же броситься бежать», – так Судоплатов описал в своих мемуарах встречу с лидером украинских националистов. Встречу, ставшую для Коновальца последней в его бренной жизни. Коновальца буквально разорвало на куски, когда, выйдя из ресторана, он остановился посмотреть на ближайшую витрину.

В этот момент Павел Анатольевич выходил из небольшого магазинчика одежды в соседнем переулке в новой шляпе и гороховом плаще в точном соответствии с инструкциями, полученными в Москве вместе с фальшивым чехословацким паспортом и изрядной суммой денег в американской валюте от опытнейшего боевика, вышедшего, как Эйтингон и Зубов, из «группы Яши». Звали этого человека Соломон Мовшевич-Менделевич Шпигельглаз. Однако, несмотря на все меры конспирации, официант из ресторана позднее смог описать внешность посетителя, подсевшего к Коновальцу: сросшиеся тяжёлые брови, зачёсанные вверх тёмные волосы, тёмно-карий цвет глаз и странный акцент – они объяснялись на немецком языке. Тот факт, что убитый является Коновальцем, полиция узнала от прибывшего два часа спустя после взрыва Барановского. На опознании тела он упал перед ним на колени и только повторял: «Мой фюрер!» Барановский вылетел самолётом из Вены, как только узнал о встрече в Роттердаме. Но когда он прибыл, лидер украинских националистов был уже мёртв.

Барановскому было известно, что шеф встречается с курьером-радистом с советского судна. Однако осмотр экипажей советских судов, стоявших в порту Роттердама, ничего не дал: «Шилка», капитан которой имел чёткие инструкции, отчалила в тот же день, не дожидаясь возвращения своего «радиста».

Тем временем, добравшись до железнодорожного вокзала, Судоплатов сел на первый же поезд до Парижа, и к вечеру добрался до французской столицы. Не останавливаясь в отеле, чтобы не проходить регистрацию и не светить голландские штемпели в паспорте, он побродил по городу, сходил в кино, посетил парикмахерскую и в 10 часов утра встретился на заранее условленной станции метро с сотрудником парижской резидентуры НКВД – это был Иван Иванович Агаянц. В Москву ушла телеграмма: «Подарок вручен. Посылка сейчас в Париже, а шина автомобиля, на котором я путешествовал, лопнула, пока я ходил по магазинам».

Преемником Коновальца стал Андрей Мельник, женатый на Софии Федак, сестре жены Коновальца. Такое положение не устраивало Степана Бандеру, представлявшего, в противовес эмигрантам, радикально настроенную «революционную молодёжь», выпущенную из польских тюрем после нападения Германии на Польшу. 10 февраля 1940 года собравшиеся в Кракове двадцать семь проводников Краевой экзекутивы ОУН единогласно признали своим лидером Степана Бандеру. Объявив себя законным наследником Коновальца на посту главы организации, Бандера сформировал новый руководящий орган ОУН – Революционный Провод (РП). В него вошли ближайшие единомышленники Бандеры: Ярослав Стецько, Степан Ленкавский, Микола Лебедь, Роман Шухевич и Василь Охримович. Тогда же было принято решение о создании собственной службы безопасности СБ ОУН(б), которую возглавил Микола Лебедь. Именно она в дальнейшем взяла на себя слежку за лидерами мельниковцев и приведение в исполнение выносимых им смертных приговоров.

Формальным поводом для создания РП ОУН стало «неудовлетворительное руководство и отказ от националистических методов работы». Претензии были оформлены в виде «Акта от 10 февраля 1940 года». Бандера и его сторонники объявили Мельника неспособным возглавлять «национальную борьбу за независимость Украины», обвинив его в потворстве провокаторам, медлительности и неумении использовать ситуацию для ведения активной борьбы против СССР. При этом из всех участников I Конгресса ОУН 1929 года к Бандере примкнули двое – Степан Ленкавский и, собственно, инициатор и спонсор раскола Рихард Ярый, как выяснилось позднее, агент двух разведок: германской и советской.

Пока оуновцы делили власть, в Москве решалась судьба следующего раскольника, только теперь уже в международном рабочем движении – Льва Давидовича Бронштейна (Троцкого). В конце апреля 1939 года Судоплатов снова был вызван к «Хозяину».

«Вход в здание Кремля, где работал Сталин, был мне знаком по прошлым встречам с ним, – вспоминает Павел Анатольевич. – Нас с Берией пропустил тот же офицер охраны, который дежурил и тогда, когда меня приводил сюда Ежов. Поскребышев ввел нас в кабинет Сталина и затем бесшумно закрыл за нами дверь. При нашем появлении Сталин поднялся из-за стола. Стоя посередине кабинета, мы обменялись рукопожатиями, и он жестом пригласил нас сесть за длинный стол, покрытый зеленым сукном. Все в кабинете выглядело так же, как в прошлый раз, когда я здесь был. Но сам Сталин казался другим: внимательным, спокойным и сосредоточенным.

– Троцкий, или как вы его именуете в ваших делах, “Старик”, должен быть устранен в течение года, прежде чем разразится неминуемая война. Без устранения Троцкого, как показывает испанский опыт, мы не можем быть уверены, в случае нападения империалистов на Советский Союз, в поддержке наших союзников по международному коммунистическому движению. Им будет очень трудно выполнить свой интернациональный долг по дестабилизации тылов противника, развернуть партизанскую войну.

Мне надлежало возглавить группу боевиков для проведения операции по ликвидации Троцкого, находившегося в это время в изгнании в Мексике. Я попросил разрешения привлечь к делу ветеранов диверсионных операций в гражданской войне в Испании.

– Вам будет оказана любая помощь и поддержка. Докладывайте непосредственно товарищу Берии и никому больше, но помните, вся ответственность за выполнение этой акции лежит на вас.

Аудиенция закончилась, мы попрощались и вышли из кабинета. После встречи со Сталиным я был немедленно назначен заместителем начальника разведки. Мне был выделен кабинет на седьмом этаже главного здания Лубянки под номером 755 – когда-то его занимал Шпигельглаз».

В это время Шпигельглаз находился во внутренней тюрьме Лубянки. Он был арестован 2 ноября 1938 года по обвинению в «сотрудничестве с иностранными разведками и участии в троцкистском заговоре в органах НКВД».

В этом месте принято слезливо заводить разговор о «расстрельной» разведке в соответствии с установками 6‑томной «Истории российской внешней разведки» (первое издание 2006 года) и излагать чёрный миф о том, как «великие нелегалы» были уничтожены «кровавым» Берией. Но, как говорил в фильме «Профессия – следователь» (1982) Георгий Бурков, «давайте не будем нервничать и во всём спокойно разберёмся».

Соломон Мовшевич-Менделевич Шпигельглаз был сотрудником ВЧК – ГПУ – ОГПУ с 1918 года, с 1926 года участником «группы Яши», помощником начальника ИНО ОГПУ, с 1936 года заместителем начальника ИНО НКВД, где руководил всеми так называемыми «литерными» операциями в отношении предателей, изменников, перебежчиков и разоблачённых агентов, среди которых Георгий Агабеков, Игнатий Рейсс, Лев Троцкий, генерал Миллер, генерал Скоблин, Иван Солоневич, Евген Коновалец, Рудольф Клемент. По работе Шпигельглаз был хорошо знаком с резидентом НКВД в Испании Александром Орловым (настоящее имя Лейба Лейзерович Фельдбин). В июле 1938 года Орлов получил приказ прибыть 14 июля на советское судно «Свирь» в порту Антверпена для встречи со Шпигельглазом, назначенным после смерти Слуцкого врид (временно исполняющим должность) начальника ИНО ГУГБ НКВД СССР. На встречу Орлов не явился, а вместо этого похитил 90,8 тыс. долларов (более 1,5 млн долларов в нынешних ценах) из оперативных средств НКВД и вместе с женой и дочерью бежал во Францию, откуда перебрался в США. Вскоре после прибытия в Нью-Йорк 13 августа 1938 года он отправил письмо Троцкому, в котором предупреждал его о возможном покушении. Иначе говоря, Шпигельглаз провалил операцию по изъятию изменника Орлова и дал тому уйти, да ещё и предупредить Троцкого.

Но разве сам Шпигельглаз не говорил сотрудникам, что в случае провала необходимо поступать по-мужски? Вот что пишет Судоплатов о подготовке ликвидации Коновальца: «Шпигельглаз сопроводил меня в кабинет Ежова, который лично захотел принять меня перед отъездом. Когда мы вышли от него, Шпигельглаз сказал:

– Тебе надлежит в случае провала операции и угрозы захвата противником действовать как настоящему мужчине, чтобы ни при каких условиях не попасть в руки полиции.

Фактически это был приказ умереть. Имелось в виду, что я должен буду воспользоваться пистолетом “Вальтер”, который он мне дал».

Так что не рой другому яму… Как сказано в легенде, однажды некий крестьянин решил выкопать в поле яму, чтобы отомстить за обиду пастуху. Копал ночью и думал, как пастух упадёт туда, переломает себе ноги или даже умрёт там. Либо в яму упадёт его овца. Так копал, мечтая о мести, и не замечал, как яма становилась всё глубже и глубже. Очнулся, когда встало солнце. И тут понял, что выкопал такую глубокую яму, что не может из неё вылезти.

Поэтому народная мудрость гласит: прежде, чем даже мысленно рыть яму другому, подумай, что ты сам в неё попадёшь. Но прежде тебе придётся выпачкать свои руки…

Таким образом, на момент начала операции «Утка» Шпигельглаз, Серебрянский и Зубов находились во внутренней тюрьме на Лубянке. В это время в Москву возвращается Эйтингон, назначенный вместо сбежавшего Орлова резидентом НКВД в Испании. После поражения республиканского правительства в феврале 1939 года он организовал эвакуацию советских специалистов и добровольцев и некоторое время руководил испанской агентурной сетью НКВД из Франции.

«Когда появился Эйтингон, – пишет Судоплатов, – я рассказал о замысле операции в Мексике. Ему отводилась в ней ведущая роль. Он согласился без малейших колебаний. Эйтингон был идеальной фигурой для того, чтобы возглавить специальную нелегальную резидентуру в США и Мексике. Подобраться к Троцкому можно было только через нашу агентуру, осевшую в Мексике после окончания войны в Испании. Никто лучше его не знал этих людей. Работая вместе, мы стали близкими друзьями. Приказ о ликвидации Троцкого не удивил ни его, ни меня: уже больше десяти лет ОГПУ – НКВД вели против Троцкого и его организации настоящую войну».

Согласно первоначальному плану, организатором нападения на виллу Троцкого был Григулевич. В его распоряжении имелась группа боевиков знаменитого мексиканского художника, полковника республиканской армии Хосе Давида Альфаро Сикейроса (José David Alfaro Siqueiros). За домом Троцкого была установлена круглосуточная слежка, в ней участвовали мексиканские комсомольцы и партийные активисты. По приказу из Москвы после завершения операции Григулевич должен был вернуться в Аргентину и создать там нелегальный разведцентр, работающий во всех сопредельных странах, включая Бразилию.

Около 4 часов утра 24 мая 1940 года двадцать человек – все ветераны гражданской войны в Испании, воевавшие на стороне республиканцев – ворвались на виллу, где проживал Троцкий. В течение десяти минут они расстреливали спальню Троцкого, который, однако, вместе с женой оказался в «мёртвой зоне» на полу. Григулевич срочно покинул Мексику и, по некоторым данным, принял участие в ликвидации высокопоставленного перебежчика ИНО НКВД Вальтера Кривицкого (Самуила Гинзберга), который погиб при загадочных обстоятельствах 10 февраля 1941 года в Вашингтоне. Об этом Григулевич впоследствии рассказал своему другу и ученику генерал-лейтенанту внешней разведки КГБ СССР Николаю Сергеевичу Леонову.

В ходе дальнейших агентурно-оперативных мероприятий по делу «Утка» внедрённый в окружение Троцкого агент НКВД Рамон Меркадер, который родился в Барселоне в богатой семье железнодорожного магната-каталонца, был одним из руководителей коммунистической молодежной организации в Барселоне и в воинском звании майора участвовал в боях под Гвадалахарой, ранним утром 20 августа 1940 года нанёс Троцкому на вилле в Койокане удар ледорубом по голове. Эйтингон, как было условлено, дожидался Меркадера снаружи виллы в своей машине с работающим двигателем. Однако в момент удара Троцкий повернулся и был только ранен. Он громко закричал, зовя на помощь. Ворвавшиеся в комнату охранники сбили Меркадера с ног. Поняв, что тому не уйти, Эйтингон был вынужден уехать. Троцкий умер на следующий день, а Эйтингон покинул Мексику, добрался до Кубы и только спустя шесть месяцев оказался в Москве.

На выполнение операции «Утка» ушло два года. Сталин высоко оценил заслуги всех участников операции и поддержал предложение Лаврентия Павловича Берии о их награждении высшими орденами Советского Союза. Отмечая награды 17 июня 1941 года в номере гостиницы «Москва», Эйтингон сказал Судоплатову: «То, что происходит на границе, не провокация, а война».

«В тот же день, – пишет в своих мемуарах Судоплатов, – Берия, вызвав меня к себе, отдал приказ об организации особой группы из числа сотрудников разведки в его непосредственном подчинении. Она должна была осуществлять разведывательно-диверсионные акции в случае войны».

По предложению Судоплатова его заместителем был назначен Эйтингон, имевший опыт боевых действий в Испании и ставший связующим звеном между Особой группой и военным командованием. Кроме того, Судоплатов обратился к Берии с предложением вернуть из мест заключения и вынужденной отставки чекистов, имевших большой опыт диверсионной и партизанской работы, таких как Серебрянский, Зубов, Медведев, Мордвинов, Золотарь, Фишер (Абель) и другие.

Особая группа при наркоме внутренних дел СССР Лаврентии Павловиче Берии была оформлена приказом НКВД № 00882 от 5 июля 1941 года. Приказом НКВД № 001435 от 3 октября 1941 года она была преобразована во 2‑й отдел НКВД СССР, а приказом НКВД № 00145 от 18 января 1942 года – в 4‑е Управление НКВД СССР. Все эти структуры неизменно возглавлял майор, с 8 августа 1941 года – старший майор госбезопасности (в этот день Иосиф Виссарионович Сталин был назначен Верховным Главнокомандующим Вооружёнными силами СССР), с 14 февраля 1943 года – комиссар госбезопасности 3‑го ранга Павел Анатольевич Судоплатов. Помимо диверсионных операций в тылу врага, на него были возложены задачи по организации партизанской войны, создание нелегальных агентурных сетей на оккупированной территории и руководство радиоиграми с немецкой разведкой с целью дезинформации противника.

26 июня на московском стадионе «Динамо» началось формирование войск Особой группы, которые 2 октября 1941 года были сведены в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН) – спецназ госбезопасности. ОМСБОН напрямую подчинили вышеупомянутому 2‑му Отделу НКВД СССР, а 18 января 1942 года – 4‑му Управлению НКВД СССР.

Войска Особой группы укомплектовывались слушателями Высшей школы НКВД СССР, Ростовской и Горьковской межкраевых школ НКВД СССР, сотрудниками органов госбезопасности, лучшими советскими спортсменами и студентами московских вузов. Костяк командного состава составляли преподаватели и слушатели Высшей школы НКВД СССР и Высшей пограничной школы НКВД СССР.

В ОМСБОН зачислялись только добровольцы, и среди них более 800 спортсменов – весь цвет советского спорта. Это рекордсмены и чемпионы СССР в беге на длинные дистанции, одни из первых заслуженных мастеров спорта СССР братья Серафим и Георгий Знаменские; один из первых мастеров спорта СССР, чемпион СССР по скоростному бегу на коньках Анатолий Капчинский; абсолютный чемпион СССР по боксу Николай Королёв; известные боксёры Сергей Щербаков и Игорь Миклашевский; 8‑кратный чемпион СССР по классической борьбе, преподаватель борьбы и рукопашного боя Государственного центрального ордена Ленина института физической культуры имени И.В. Сталина (ГЦОЛИФК), заслуженный мастер спорта Григорий Дмитриевич Пыльнов; 7‑кратный чемпион СССР, первый заслуженный мастер спорта СССР по академической гребле Александр Максимович Долгушин; 3‑кратная чемпионка СССР по лыжным гонкам, заслуженный мастер спорта Любовь Алексеевна Кулакова; заслуженный мастер спорта Николай Иванович Шатов, первым из советских тяжелоатлетов побивший мировой рекорд; заслуженный мастер спорта по альпинизму Евгений Михайлович Абалаков, совершивший в 1933 году первовосхождение на высочайшую вершину Советского Союза – пик Сталина (7495 м); его друг, мастер спорта по альпинизму Евгений Иванович Иванов; мастер спорта по прыжкам в воду, призёр 1‑й Всесоюзной спартакиады Георгий Георгиевич Мазуров и многие другие выдающиеся спортсмены. В бригаду вошли 350 студентов и преподавателей ГЦОЛИФК им. И.В. Сталина, студенты Московских историко-архивного, кожевенного, горного, станко-инструментального, медицинского институтов, Московского института философии, литературы и истории имени Н.Г. Чернышевского (МИФЛИ).

Например, командиром отряда специального назначения «Особые» был назначен пограничник, старший лейтенант Михаил Константинович Бажанов. Отряду предстояло действовать в треугольнике Орша – Витебск – Смоленск и с марта 1942 года нарушать железнодорожные и автомобильные перевозки противника на московском направлении. Отряд состоял из 37 человек, преимущественно спортсменов. Среди них москвич, член общества «Динамо» Сергей Семёнович Щербаков, который в 1939 году занял третье место на чемпионате СССР по боксу, а в 1940 году был уже вторым; рекордсмен страны Иван Мокропуло, участник лыжного перехода Москва – Выборг, когда 892 километра прошли со средней скоростью 101 км в сутки; будущий многократный чемпион страны по лыжным гонкам Иван Рогожин (адъютант командира), недавний студент ГЦОЛИФК, помощник командира и будущий Герой Советского Союза боксёр Борис Галушкин; один из сильнейших лыжников ГЦОЛИФК Михаил Кириллович Лобов; известный футболист Георгий Иванов; заслуженный мастер спорта СССР по тяжелой атлетике, рекордсмен СССР, чемпион мира в рывке Владимир Крылов и его друг, первый в СССР мировой рекордсмен, тяжёлоатлет Николай Шатов; чемпион Москвы по штыковому бою, мастер спорта по фехтованию Сергей Сергеевич Корнилов и другие спортсмены. Это была самая настоящая диверсионная сборная! Можно только представить себе, какого шороха она наделала в тылу у фрицев.

Уже к началу осени 1942 года в тыл врага было заброшено 58 таких отрядов. Многие из них превращались затем в крупные партизанские соединения. За время войны было сформировано 212 отрядов и групп общей численностью 7316 человек. Общие итоги боевых действий ОМСБОН поражают всякое воображение – ни одно соединение Красной армии не имело таких успехов. Было пущено под откос 1415 вражеских эшелонов с живой силой и техникой, уничтожено 1232 паровоза, взорвано 335 железнодорожных и шоссейных мостов, выведено из строя 92,2 км рельсов и около 700 км телефонного кабеля. Было проведено 1084 боевых столкновения с противником, разгромлено 122 гарнизона, жандармских и полицейских управления, комендатур и штабов. В открытом бою и в результате диверсионных актов было уничтожено 136 тыс. солдат и офицеров противника. Было ликвидировано 87 высших чиновников оккупационных властей, 2045 фашистских агентов и пособников врага. 25 омсбоновцев стали Героями Советского Союза и ещё двое – Героями России.

Формированием парашютно-десантного подразделения в составе ОМСБОН занималась Муза Малиновская, рекордсменка мира по прыжкам с парашютом. Через некоторое время она была вызвана в кабинет Эйтингона на Лубянку и была буквально поражена организаторскими способностями сидящего за столом майора госбезопасности. Постоянно звонил телефон – их на приставном столике стояло пять или шесть. Хозяин кабинета безошибочно снимал нужную трубку и разговаривал по-английски. Снимал другую – разговаривал по-испански, третью – по-французски…

Вскоре они вместе с Эйтингоном выезжают в Турцию для проведения акции в отношении немецкого посла фон Папена, который настойчиво пытался вовлечь Турцию в войну против СССР на стороне Германии. 24 февраля 1942 года в 10 часов утра на главной улице Анкары прогремел взрыв, в результате которого в 18 метрах от германского посла и его жены был буквально разорван на куски несущий взрывное устройство человек. На месте взрыва удалось обнаружить лишь висевший на дереве ботинок. По отметке на его подошве полиция вышла на гостиницу, а оттуда – на советское генконсульство, которое было немедленно оцеплено. Двое из его сотрудников были арестованы и предстали перед судом. Другие участники операции разными путями покидали Турцию. Во второй группе выехала и Муза Малиновская. С Эйтингоном они вновь увиделись лишь через полгода и стали мужем и женой. 25 октября 1943 года Муза родила ему сына, которого назвали тем же именем, под которым был известен его отец – Леонид. Главный специалист НКВД по взрывным устройствам Александр Тимашков, изготовивший, в частности, знаменитую «коробку конфет» для Коновальца, принёс счастливым родителям самодельную погремушку, а участник операции «Монастырь» Михаил Маклярский подарил детское одеяло (после войны он напишет сценарий к знаменитому фильму «Подвиг разведчика»).

Структура 4‑го Управления НКВД – НКГБ СССР была выстроена по функциональному и географическому принципу и поэтому многократно видоизменялась в ходе войны. На 20 мая 1942 года штатная численность управления составляла 113 человек, а его структура согласно приказу НКВД № 001124 от 1 июня 1942 года имела следующий вид:

 секретариат,

 1‑й отдел (оккупированные территории Белорусской, Литовской, Латвийской, Эстонской, Карело-Финской ССР, Ленинградской, Мурманской и Архангельской областей),

 2‑й отдел (Закавказье, Дальний Восток, Московская, Смоленская, Тульская и Калининская области),

 3‑й отдел (оккупированные территории Украинской, Молдавской ССР, Краснодарского края, Курской, Орловской, Ростовской и Воронежской областей),

 4‑й отдел (взрывное дело, подготовка взрывников),

 5‑й отдел (разработка средств террора и диверсий),

 Информационно-учётное отделение.

Начальником управления был старший майор госбезопасности, с 14 февраля 1943 года комиссар госбезопасности 3‑го ранга (что соответствовало армейскому званию генерал-лейтенанта) Павел Анатольевич Судоплатов. Его заместителями были:

– Наумов Леонид Александрович, он же Эйтингон Наум Исаакович, майор ГБ, с 13 августа 1941 г. старший майор ГБ, с 14 февраля 1943 г. комиссар ГБ (что соответствовало званию генерал-майора),

– Мельников Николай Дмитриевич, майор ГБ, с 30 сентября 1941 г. старший майор ГБ, с 14 февраля 1943 г. комиссар ГБ,

– Какучая Варлам Алексеевич, майор ГБ, с 14 февраля 1943 г. комиссар ГБ.

Помощником Судоплатова с 3 октября 1941 до 18 января 1942 г., т. е. ещё во 2‑м отделе НКВД СССР, был старший лейтенант ГБ, с 11 октября 1941 г. капитан ГБ Константин Михайлович Кукин, член «группы Яши», который в 30‑е годы занимался физической ликвидацией японских диверсионных групп в Забайкалье. После образования 4‑го Управления НКВД СССР Кукин продолжил работу в нём заместителем начальника 1‑го отдела вплоть до 16 июня 1942 г., после чего был переведён в 1‑е Управление (внешняя разведка) НКВД СССР и с апреля 1943 по июнь 1947 г. был резидентом НКГБ – МГБ СССР в Лондоне.

Во 2‑м отделе НКВД СССР, т. е. с 3 октября 1941 по 18 января 1942 г., у Судоплатова был ещё один заместитель, капитан ГБ Лев Петрович Василевский, который с апреля 1937 г. руководил линией «Д» (диверсии) резидентуры НКВД в Мадриде, был награждён медалью «За боевые заслуги» № 1 (учреждена 17 октября 1938 г.), с мая 1939 по февраль 1941 г. был резидентом НКВД в Париже под прикрытием должности генерального консула СССР во Франции, участвовал в операции «Утка» по ликвидации Льва Троцкого, за что был награждён орденом Красного Знамени, с февраля 1943 по январь 1945 г. был резидентом НКВД – НКГБ в Мехико, с 27 сентября 1945 до 27 июня 1946 г. был заместителем начальника отдела «С» НКВД – НКГБ – МГБ СССР (координация разведработы по атомной проблеме), начальником которого был Павел Анатольевич Судоплатов.

Отметим, что с 18 января по 1 июня 1942 года 1‑й, 2‑й и 3‑й отделы 4‑го Управления НКВД СССР составляли единый 2‑й отдел (диверсионная работа на территориях СССР, оккупированных и угрожаемых противником) этого Управления (не путать со 2‑м отделом – предшественником 4‑го Управления НКВД СССР). Начальником 2‑го отдела 4‑го Управления НКВД СССР был майор ГБ Виктор Александрович Дроздов, заместителями которого были капитан ГБ Лев Ильич Сташко и капитан ГБ Михаил Борисович Маклярский.

Начальником 2‑го (украинского) отделения 2‑го отдела (до 1 июня 1942 года) был капитан ГБ Анатолий Семёнович Вотоловский, а его заместителем – лейтенант ГБ Саул Львович Окунь. Ещё одним сотрудником отделения был сержант ГБ (что соответствовало званию армейского лейтенанта) Фёдор Иванович Бакин. Вот это были те люди, которые за несколько месяцев сделали из простого уральского парня по имени Николай Иванович Кузнецов (оперативный псевдоним «Колонист») лучшего нелегала-диверсанта Второй мировой войны, Героя Советского Союза, который действовал в оккупированных Ровно и Львове под видом немецкого офицера Пауля Зиберта (оперативный псевдоним «Пух») в составе отряда специального назначения «Победители» под командованием полковника Дмитрия Николаевича Медведева.

Подготовка Кузнецова началась с полугодичного курса унтер-офицера вермахта под руководством сержанта ГБ Бакина. Обладая феноменальной памятью и великолепным знанием немецкого языка, Кузнецов легко проглатывал все тонкости уставных и неуставных взаимоотношений офицеров «тысячелетнего рейха». Для него подобрали подлинный комплект документов обер-лейтенанта, уроженца Восточной Пруссии Пауля Зиберта. На основе этих документов лейтенант ГБ Окунь разработал следующую легенду.

Пауль Вильгельм Зиберт родился 20 июня 1911 года в родовом поместье Шлобиттен (польск. Słobity) графа Рихарда цу Дона-Шлобиттена, потомка старинного графского рода Дона (Dohna). Отец Пауля служил в поместье помощником управляющего, а мать была прислугой. С началом Первой мировой войны отец был призван в армию и погиб в 1915 году. После его гибели граф Дона взял на себя заботу о семье, оплатил обучение Пауля в училище и назначил его на должность отца – помощником управляющего. В 1936 году Пауль был призван в армию, окончил двухмесячные курсы ефрейторов в Кёнигсберге и за отличную учебу был аттестован унтер-офицером. Согласно ходатайству графа Дона, имевшего генеральский чин, молодого унтера переводят в резерв, и граф назначает его своим торговым агентом. В августе 1939 года Пауль Зиберт был зачислен в 230‑й полк 76‑й пехотной дивизии, сформированной из числа прусских резервистов. В ходе французской кампании фельдфебель Пауль Зиберт отличился 14 мая 1940 года при форсировании Мааса и штурме Вердена, за что был награжден Железным крестом 2‑го класса и произведен в лейтенанты. 23 июня он был контужен и ранен разрывом гранаты. После госпиталя он был награжден нагрудным знаком «За ранение» (чёрным), уволен из армии по состоянию здоровья и вернулся в поместье Шлобиттен. С началом восточной кампании Пауля Зиберта вновь призывают, производят в обер-лейтенанты и направляют в отдел комплектования. Начальник этого отдела мог задержать выздоравливающего офицера в своем распоряжении на срок до девяти месяцев. В случае обер-лейтенанта Зиберта было решено, что его назначат на должность уполномоченного хозяйственно-экономического отдела по использованию и доставке материальных ресурсов на оккупированной местности СССР в интересах германской армии. Район, обозначенный в его командировочном удостоверении, проходил по маршруту Чернигов – Киев – Овруч – Дубно – Ровно. Таким образом, он мог находиться в Ровно – столице рейхскомиссариата Украина – не на постоянной основе, а временно бывать там по служебным делам. Необходимые документы, в том числе свидетельство о награждении Железным крестом 1‑го класса, были изготовлены сотрудником НКВД СССР Павлом Георгиевичем Громушкиным. Фотография Кузнецова в форме обер-лейтенанта была отпечатана на трофейной немецкой фотобумаге, приклеена немецким фотоклеем, все записи в документах делались только немецкими чернилами, для оттисков печатей употребляли немецкую мастику. Для окончательного усвоения воинских отношений среди офицеров вермахта, изучения употребляемого ими фронтового жаргона и многих тонкостей, связанных с пребыванием в окопах, «Пух» был помещён в красногорский лагерь НКВД № 27 под Москвой для немецких военнопленных. В этом лагере пленные немецкие офицеры носили форму со знаками различия, им разрешалось иметь при себе награды и личные вещи.

24 августа 1942 года «Пух» под именем Николай Грачёв был выброшен с парашютом над территорией Западной Украины в районе дислокации отряда специального назначения «Победители» под командованием полковника Медведева. 7 февраля 1943 года «Пух», устроив вместе с группой партизан засаду на шоссе Ровно – Киев, захватил немецкий бронированный «опель». Находившийся в нём зондерфюрер граф Гаан был убит, а двое других офицеров взяты в плен. В портфеле одного из них была обнаружена карта, по которой удалось установить, что в 8 км от Винницы построен бункер Гитлера «Вервольф» (Werwolf). Имея задание ликвидировать рейхскомиссара Украины Эриха Коха (Erich Koch), «Пух» завязал дружеские отношения с его личным адъютантом и добился аудиенции у «эрцгерцога Эриха», которая была назначена на 31 мая. «Пух» положил пистолет в карман кителя, однако в ходе аудиенции каждое его движение контролировалось охраной и собаками, и стрелять было бесполезно. И здесь произошло невероятное. Узнав, что сидящий напротив офицер родом из Восточной Пруссии, Кох, который одновременно являлся гауляйтером и обер-президентом Восточной Пруссии, припомнил, что еще задолго до войны приезжал в поместье Шлобиттен на охоту и видел там светловолосого юношу – служащего графа Дона. Это так расположило его к сидящему напротив фронтовику, что Кох проговорился о предстоящем летнем наступлении под Курском. Информация тут же ушла в Центр.

Осенью 1943 года «Пух» попытался убить постоянного заместителя Эриха Коха, начальника II Главного управления (администрация) рейхскомиссариата «Украина» Пауля Даргеля (Paul Dargel). 20 сентября «Пух» по ошибке вместо Даргеля прямо на улице застрелил руководителя главного финансового управления рейхскомиссариата «Украина» доктора Ганса Геля (Hans Höll) и гебитскомиссара города Ровно Адольфа Винтера (Adolf Winter). 30 сентября он попытался убить Даргеля противотанковой гранатой. В результате взрыва Даргель потерял обе ноги и был вывезен в Берлин. После этого было принято решение организовать похищение командира «восточных батальонов» (Osttruppe zur besonderen Verwendung 740), уроженца Кёнигсберга генерал-майора Макса Ильгена (Max Ilgen). Помощь «Пуху» в этом оказала Лидия Ивановна Лисовская, в прошлом балерина и жена польского офицера, исключительной красоты блондинка, завербованная НКВД еще в 1939 году (псевдонимы «Веселовская» и «Лик»). Её двоюродная сестра Мария Микота (псевдоним «Майя»), также обладавшая весьма привлекательной внешностью, была агентом СД (псевдоним «17»). По заданию шефа СД и с ведома Медведева сёстры организовали бордель для немецких офицеров в квартире Лисовской на улице Легионов, где вместе принимали офицеров и чиновников, чтобы информировать своего шефа о настроениях и разговорах в офицерской среде. Всё услышанное они передавали партизанам. «Пух», который, по данным Медведева, установил с Лисовской близкие отношения, оставался для неё немецким офицером Паулем Зибертом. Когда он открылся перед ней, назвав пароль «привет от Попова», она только неподвижно сидела, обхватив голову руками. Потом встала, грустно вздохнула и, не проронив ни слова, молча вышла. Именно тогда начальник медсанчасти отряда «Победители» Альберт Вениаминович Цессарский услышал от «Пуха» загадочную фразу: «Разведка – нечеловеческое дело, она калечит душу»…

По приказу «Пуха» Лисовская приняла предложение генерал-майора Ильгена стать его экономкой. 15 ноября «Пух» и трое его спутников (Николай Струтинский, Мечислав Стефаньский и Ян Каминский) похитили Ильгена из его дома вместе с шофером Эриха Коха – Паулем Гранау и расстреляли их на одном из хуторов близ Ровно. На следующий день, 16 ноября, «Пух» провел свою последнюю ликвидацию в Ровно, застрелив прямо в здании суда президента Верховного немецкого суда на Украине, уроженца Кёнигсберга оберфюрера СА Альфреда Функа (Alfred Funk).

В январе 1944 года «Пух» получил приказ Медведева отправиться во Львов вслед за отступающими немецкими войсками. Вместе с «Пухом» туда выехали Иван Белов и Ян Каминский. Там же оказалась и Лидия Лисовская. 9 февраля «Пух» застрелил вице-губернатора Галиции, шефа правительства дистрикта Галиция доктора Отто Бауэра (Otto Bauer) и начальника канцелярии президиума правительства дистрикта Галиция, советника юстиции доктора Генриха Шнайдера (Heinrich Schneider). Свою последнюю акцию «Пух» совершил 12 февраля в 18 км от Львова. При проверке документов у села Куровичи им был убит майор полевой жандармерии Кантер.

9 марта 1944 года, пробираясь к линии фронта, в селе Боратин в 10 км от города Броды «Пух» с товарищами зашли в дом Степана Васильевича Голубовича, где столкнулись с боевиками группы УПА «Черногоры». В ходе завязавшейся перестрелки Каминский и Белов были убиты, а Кузнецов подорвал себя гранатой. 26 октября того же года Лидия Лисовская и Мария Микота погибли при невыясненных обстоятельствах. Они были застрелены неизвестными лицами в советской военной форме, когда ехали на грузовой военной автомашине на вручение им орденов Отечественной войны в Киев, причем у Лисовской было удостоверение Управления НКГБ УССР по Ровенской области.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 ноября 1944 года «за образцовое выполнение специальных заданий в тылу противника и проявленные при этом отвагу и геройство» Николаю Ивановичу Кузнецову было присвоено высокое звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» (посмертно). Представление подписал начальник 4‑го Управления НКГБ СССР Павел Анатольевич Судоплатов. Этим же указом звание Героя Советского Союза было присвоено целому ряду сотрудников спецподразделений госбезопасности, действовавших в тылу врага, и среди них командиру отряда «Победители» Дмитрию Николаевичу Медведеву.

Как заявил знаменитый французский физик, лауреат Нобелевской премии Фредерик Жолио-Кюри (Jean Frédéric Joliot-Curie): «Если бы меня спросили, кого я считаю самой сильной и привлекательной личностью среди плеяды борцов против фашизма, я бы без колебаний ответил: Николая Ивановича Кузнецова, великого гуманиста, уничтожавшего тех, кто хотел уничтожить человечество».

Помимо нелегальной резидентуры Николая Кузнецова в Ровно, аналогичные нелегальные резидентуры были созданы 4‑м Управлением НКВД – НКГБ СССР во всех крупнейших городах оккупированной Украины. Среди них выделяются резидентура Максима (Ивана Даниловича Кудри) в Киеве, резидентура «Маршрутники» Корнева (Виктора Александровича Лягина) в Николаеве и резидентура «Форт» Бадаева (Владимира Александровича Молодцова) в Одессе. Всем им посмертно было присвоено звание Героев Советского Союза.

Капитан госбезопасности Виктор Александрович Лягин появился в Николаеве с документами на имя инженера-судостроителя Виктора Александровича Корнева за десять дней до того, как 16 августа 1941 года туда вошли немцы. Он остановился на улице Черноморская на квартире у Эмилии Иосифовны Дуккарт, этнической немки, среди родственников которой был даже один барон. Вначале Эмилия Иосифовна хотела эвакуироваться вместе с дочерью Магдой Ивановной Дуккарт. Они уже собирали чемоданы – и вдруг её вызвали в НКВД и попросили остаться: «Придёт человек и будет жить у вас на квартире. Сделайте так, чтобы ему было комфортно». Она была членом партии и всё поняла.

Вместе с дочерью они переехали в большой особняк, который до революции принадлежал её прадеду. Магда, пианистка и красавица, стала гражданской женой Корнева. А когда в город входили немцы, он распахнул окна и попросил Магду сыграть музыку Вагнера. Это сразу привлекло внимание немецких офицеров, они зашли в дом, где случайно нашлось шампанское… Подняли бокалы за победу германского оружия, за барона фон Дуккарта! С тех пор в доме Дуккартов, которым немцы вернули всё конфискованное большевиками имущество, часто бывали генерал Штром, старший следователь полиции безопасности и СД Николаева Ганс Ролинг, контр-адмирал Карл фон Бодеккер (Karl Friedrich Georg von Bodecker) – шеф всего германского судостроения в оккупированном Причерноморье. Вскоре Магда начинает работать у Бодеккера переводчицей и способствует тому, чтобы её муж, инженер Корнев, стал его советником. «Корнев – это клад, – говорил фон Бодеккер. – Пусть он не чистокровный немец – но он всё-таки немец, у другого народа не может быть такого талантливого представителя… В Николаеве Корнев – самый эрудированный специалист-кораблестроитель»… В итоге вся германская судостроительная программа на Чёрном море фактически была сорвана. Например, при ремонте железобетонного плавучего дока в гавани Николаева Корневу удалось внести в чертежи такие нюансы, что док через некоторое время плавно опрокинулся и ушёл на дно.

Костяк резидентуры Лягина составляли выпускники ленинградской школы наружного наблюдения НКВД – девять человек, все по национальности украинцы. Их направили в Николаев в составе разведывательно-диверсионной группы «Маршрутники». 22 ноября 1941 года они нанесли первый крупный удар, взорвав военный склад и автобазу, расположенную в парке имени Петровского. 16 декабря был сожжён немецкий склад с зимним обмундированием – его забросали бутылками с горючей жидкостью.

Заместитель Лягина по имени Александр Сидорчук, у которого семья осталась в Киеве, поселился у местной немки по имени Адель (Галина) Келем, которая его полюбила. С её помощью он устроился кочегаром на Ингульский аэродром. 10 марта 1942 года город потряс мощный взрыв. Аэродром взлетел на воздух вместе с ангарами и самолётами – сработали магнитные мины замедленного действия. Как докладывал Павел Анатольевич Судоплатов, эта операция стоила врагу 24 самолёта. А согласно справке от 4 апреля 1967 года, подготовленной Управлением КГБ при СМ УССР по Николаевской области, в результате взрыва было уничтожено 27 самолётов, 25 авиамоторов, большое количество ГСМ и целый ряд сооружений. После войны жители Николаева установили на месте аэродрома (ныне – парк Победы) памятный камень с надписью: «На этом месте 10 марта 1942 года чекист-разведчик Александр Сидорчук совершил одну из самых значительных диверсий против немецких оккупантов».

30 сентября 1942 года все действующие в городе подпольные группы были объединены в единую сеть «Николаевский центр», насчитывавшую несколько сот человек. А вскоре немецкие пеленгаторы начали перехватывать донесения с подписью «КЭН» – это был оперативный псевдоним Лягина. Провал произошёл из-за предательства Марии Любченко, врача местной туберкулёзной больницы. Корнев был арестован 5 февраля 1943 года прямо на улице, по пути домой. Пытки были страшные: ломали руки и ноги, выжигали на спине пятиконечные звезды, сдирали кожу и обнажали ребра так, чтобы было видно, как бьётся сердце… Но Корнев молчал. Наступило 17 июля 1943 года. «Сегодня вас расстреляют», – сказал ему Ролинг, глядя на кровавую маску, в которую палачи превратили красивое лицо Лягина. И вдруг тот заговорил: «Лучше повесьте на площади, как вешали всех, кто до конца боролся против фашизма». Ролинг даже подпрыгнул от неожиданности: «Скажи, КЭН – ты?! И я помогу тебе!» Но больше ничего не услышал…

Указом Президиума Верховного Совета СССР «О присвоении звания Героя Советского Союза работникам Народного комиссариата государственной безопасности СССР» от 5 ноября 1944 года «за образцовое выполнение специальных заданий в тылу противника и проявленные при этом отвагу и геройство» Виктору Александровичу Лягину было присвоено высокое звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» (посмертно).

Магда с матерью после ареста мужа долго добивалась его освобождения, ходила в гестапо – и в конце концов заболела туберкулёзом. Её отправили на лечение в Германию, где она в 1945 году пришла вместе с матерью в советскую комендатуру и сказала, что она жена разведчика Корнева. Их привезли в Москву и поместили в следственную тюрьму по делу «Николаевского центра». В 1952 году Магда скончалась в больнице. И лишь в 1966 году она, как и её мать, была награждена медалями «За боевые заслуги», «Партизану Великой Отечественной войны» и «За освобождение Николаева».

В начале 1991 года Павла Анатольевича Судоплатова спросили, почему одни отряды ОМСБОН направлялись за линию фронта с перспективой их разрастания в партизанские соединения, а другие выполняли специальные задачи, оставаясь количественно неизменными. По словам Павла Анатольевича, наиболее крупных партизанских соединений 4‑го Управления НКВД – НКГБ СССР было десять. Четыре из них возглавляли опытные командиры, имевшие опыт партизанской борьбы в условиях гражданской войны, в том числе в Испании. Это Станислав Алексеевич Ваупшасов, Кирилл Прокофьевич Орловский, Николай Архипович Прокопюк и Александр Маркович Рабцевич. Усиленные заместителями по контрразведке, они могли оперативно разобраться в людях и группах, которые хотели примкнуть к их отрядам. Это же можно сказать о Дмитрии Николаевиче Медведеве, имевшем положительную и многогранную практику по ликвидации банд и бандподполья. Также ещё до прихода в ОМСБОН были хорошо обстреляны и имели большой опыт работы с людьми Виктор Александрович Карасёв, Евгений Иванович Мирковский, Михаил Сидорович Прудников, Валентин Леонидович Неклюдов, Пётр Григорьевич Лопатин. У всех названных командиров, которые стали Героями Советского Союза, была хорошо поставлена контрразведывательная и фильтрационная работа. Да и сами командиры примкнувших отрядов не всегда, а лишь в части, их касающейся, знали о месте дислокации и оперативных подробностях головного и других отрядов. Всё это способствовало разрастанию отрядов в крупные партизанские соединения. Другое дело разведывательно-диверсионные группы особого назначения. Практика показала, что для выполнения спецопераций в тылу противника требуются хорошо подготовленные и оснащенные чрезвычайно мобильные группы, способные действовать автономно. Они готовились из спортсменов и молодых людей, обладающих специальными знаниями и особыми способностями. Некоторые группы направлялись за кордон из Центра, а другие создавались на месте на базе партизанских бригад. К первым относились, например, группы «Артур» Золотаря, «Гром» Озмителя, «Богатыри» Шихова и другие, а ко вторым – «Буря» Михайлашева, «Быстрый» Бычка, «Западные» Ботяна и другие.

Главной отличительной чертой разведки госбезопасности, включая сюда и внешнюю разведку (1‑е Управление НКВД – НКГБ), и диверсионную разведку (4‑е Управление НКВД – НКГБ), является то, что её объектами выступают политические органы, политические партии и отдельные политические фигуры противника. Это могут быть и военные объекты, если они влияют на политическую ситуацию в целом. При этом если внешняя разведка нацелена на получение информации и оценку этих объектов с точки зрения исходящих от них угроз, то целью диверсионной разведки является проникновение на эти объекты и их ликвидация. Только в случае полной нейтрализации объекта задача агентов-диверсантов может считаться выполненной.

Примером успешного решения этой задачи является ликвидация 22 сентября 1943 года в Минске генерального комиссара генерального округа «Белорутения» (Weißruthenien) группенфюрера СС Вильгельма Кубе (Wilhelm Richard Paul Kube). Этот выходец из Силезии был зоологическим нацистом и патологическим садистом, антисемитом и русофобом. В 1927 году он вступил в НСДАП (партбилет № 71 682), 2 января 1928 года был назначен гауляйтером Остмарка и при перерегистрации получил партбилет № 66 (для сравнения, рейхскомиссар Украины Эрих Кох занимал десятую строчку в партийной иерархии нацистов). Но по своей жестокости и кровожадности Кубе был чемпионом. Его назначение на должность генерального комиссара генерального округа «Белорутения», входившего в состав рейхскомиссариата «Остланд», ознаменовалось казнью 2278 заключённых минского гетто. 2 марта 1942 года во время обыска в минском гетто немцы и их подручные схватили группу детей и бросили их в глубокий ров. Среди прибывших на место офицеров СС был и Вильгельм Кубе, одетый в безупречно чистый и отглаженный мундир. Он бросал сладости кричащим от страха детям. После этого все они были погребены заживо – ров засыпали землёй. Кубе вообще собирался очистить Минск от населения и заменить его немецкими поселенцами, дав городу новое название – Асгард. На площадях соорудили виселицы для казней коммунистов, военнопленных и евреев. И эти орудия смерти никогда не пустовали. Всего в Минске и его окрестностях нацисты уничтожили около 400 тыс. советских граждан.

Согласно новейшим данным, рассекреченным ФСБ России, операция советских органов госбезопасности по ликвидации главного палача Белоруссии носила кодовое наименование «Драматург». Эта информация была опубликована к 100‑летию со дня рождения Героя Советского Союза Надежды Викторовны Троян. Название операции было выбрано не случайно и говорит о том, что советские спецслужбы внимательно отслеживали всю информацию в отношении главарей оккупационного режима. Как выяснилось, Кубе ещё до Первой мировой войны, по окончании Берлинского университета, некоторое время пробовал себя на стезе драматургии. Так что операция была разыграна как по нотам.

Получив санкцию Москвы, партизанские отряды, действовавшие в районе Минска, приступили к «охоте на гауляйтера». Однако 17 февраля 1943 года Кубе сам собирался поохотиться в Машуковских лесах на диких кабанов. Узнав об этом, командир разведывательно-диверсионной группы НКВД «Соколы» Кирилл Орловский устроил на него засаду. В результате были убиты гаупткомиссар Барановичей Фридрих Фенц, заведующий белорусскими лесами Захариус, 10 немецких офицеров и 30 человек охраны, но сам Кубе на охоту не приехал. 22 июля 1943 года в одном из минских театров была взорвана бомба, в результате чего погибло 70 и было ранено до 110 немецких солдат и офицеров. Однако Кубе покинул здание буквально за несколько минут до взрыва. 6 сентября 1943 года в офицерской столовой удалось заминировать зал: в результате взрыва погибли 36 высокопоставленных офицеров вермахта, но сам Кубе по какой-то причине на банкете отсутствовал. Наконец, один из подпольщиков проник на приём к Кубе, но своим поведением вызвал подозрение охраны. При попытке задержать подпольщика он открыл стрельбу и был убит в перестрелке.

Надежда Викторовна Троян (Надзея Віктараўна Траян) родилась 24 октября 1921 года в городе Дрисса Витебской губернии на территории нынешней Белоруссии. После окончания средней школы она поступила в Первый Московский медицинский институт, в 1940 году перевелась в Минский медицинский институт, где её и застало начало Великой Отечественной войны. Оказавшись в оккупации, в июне 1942 года она вошла в контакт и стала связной действовавшего в Минской области отряда специального назначения «Бывалые» 4‑го Управления НКВД СССР, которым командовал капитан госбезопасности Пётр Григорьевич Лопатин – мастер виртуозного «съёма» и «ликвидации» высокопоставленных чиновников оккупационных властей и офицеров вермахта. Его стиль в «тайной войне» – нестандартность идей и отсутствие шаблонов при разработке операций. Противник никогда не знал, кто будет следующей мишенью.

Первоначально отряд «Бывалые» в количестве 22 человек был переброшен через линию фронта и в середине марта 1942 года забазировался в районе места своей постоянной дислокации – около озера Палик в Борисовском районе Минской области. Лопатин и большинство его бойцов входили в состав самого первого отряда НКВД (разведывательно-диверсионной резидентуры № 4/70 войск Особой группы НКВД СССР) под командованием полковника Дмитрия Николаевича Медведева, который был направлен в тыл немцев 24 августа 1941 года и назывался «Митя». Вот что рассказал автору этих строк Анатолий Яковлевич Серебрянский: «В декабре 1941 года отец, возвращённый в органы НКВД, вызвал нас в Москву. Мы с мамой поселились в гостинице “Москва”, как сейчас помню, в номере 646 – окна выходили прямо на нынешнюю Думу. Через два номера от нас жил полковник Дмитрий Медведев со своим адъютантом Николаем Королёвым, абсолютным чемпионом СССР по боксу. Их разведывательно-диверсионный отряд “Митя” как раз вернулся после своего рейда по Брянщине и Смоленщине. Потом Медведев командовал заброшенным в 1942 году на Западную Украину отрядом специального назначения “Победители”, в составе которого под видом немецкого офицера действовал Николай Иванович Кузнецов».

К маю 1942 года на базе отряда «Бывалые» сформировался партизанский отряд, а к августу 1942 года по численности и по структуре это формирование выросло в партизанскую бригаду «Дяди Коли», объединив партизанские отряды имени Сталина, имени Чапаева и «Коммунар», действовавшие на Борисовщине.

В апреле 1943 года с самолёта в районе озера Палик для выполнения особых задач в расположение партизанской бригады «Дяди Коли» была выброшена зафронтовая спецгруппа 4‑го Управления НКВД «Артур» в составе десяти человек под командованием старшего лейтенанта госбезопасности Ивана Фёдоровича Золотаря, который стал заместителем Петра Григорьевича Лопатина по разведке. Летом того же года Надежда Троян (оперативный псевдоним «Канская») получила задание Лопатина и Золотаря возглавить подпольную резидентуру в Минске. Её задачей был поиск и вербовка патриотически настроенных граждан, имевших подходы к немецкой оккупационной администрации во главе с Кубе с целью его физической ликвидации.

8 августа 1943 года «Канская» вышла на некую Галину – интересную молодую женщину, которая работала горничной в трёхэтажном особняке в Минске по адресу Theaterstraße 27, где Кубе проживал вместе с семьёй. Как удалось установить партизанам, этой женщиной была Елена Григорьевна Мазаник (Алена Рыгораўна Мазанік), которая родилась 4 апреля 1914 года на хуторе близ деревни Поддегтярная Минской губернии Российской империи. В 1931 году она поступила на работу официанткой в столовую Совнаркома БССР и вышла замуж за Болеслава Антоновича Тарлецкого, шофёра и работника НКВД. В 1935 году у неё родился сын Женя, умерший через полтора года. После рождения ребёнка Елена перешла работать в дом отдыха Совнаркома. По некоторым данным, в 1939 году она перенесла преждевременные роды. Ребёнка спасти не удалось. В этом же году Елена перешла на работу в столовую ЦК Компартии Белоруссии. После прихода немцев под именем Галина она устроилась уборщицей в одну из немецких частей, потом работала официанткой на фабрике-кухне и в казино для немецких офицеров, где её и приметил адъютант Кубе. По его протекции в начале июня 1943 года она была принята на работу в дом Кубе. Надежда Троян сумела убедить «Галину» принять участие в смертельно опасной для неё операции. Впоследствии Елена Григорьевна вспоминала: «Надя сразу сказала, что она из партизанского отряда и пришла предложить мне убить Кубе».

Окончательный инструктаж «Галины» и передачу ей мины замедленного действия, которую изготовил специально для неё начальник Отдела технического обеспечения НКВД СССР Александр Тимашков, осуществила другая подпольщица – Мария Борисовна Осипова (оперативные псевдонимы «Ганна Чёрная», «Цапля»). Она родилась 27 декабря 1908 года в усадьбе Серковец Могилёвской губернии Российской империи, с 13 лет работала на стекольном заводе в посёлке Дретунь, была председателем районной пионерской организации. В 1928 году Мария вступила в ВКП(б), в 1940 году окончила Минский юридический институт, причём во время учёбы была секретарём партийного комитета института, и после его окончания была направлена на работу в Верховный суд Белорусской ССР. После оккупации Минска немецкими захватчиками Мария Осипова под именем «Ганна Чёрная» организовала одну из первых подпольных групп в общежитии юридического института. В конце 1941 года с ней установил связь Минский подпольный горком КП(б) Б. С этого времени Осипова становится резидентом партизанской бригады «Дяди Димы» и отряда специального назначения НКВД «Местные», которым командовал подполковник Станислав Алексеевич Ваупшасов (оперативный псевдоним «Градов»).

20 сентября 1943 года партизаны «Дяди Димы» уложили на дно корзины магнитную мину с часовым механизмом, а сверху насыпали брусники. Успешно доставив корзину в Минск, Мария Осипова достала из неё мину и принесла её в сумочке на квартиру «Галины». Как впоследствии вспоминала Елена Мазаник, «в четверг во второй половине дня Мария Осипова пришла ко мне домой, как будто случайно узнав о том, что я хочу продать туфли, и сразу начала громко торговаться о цене. Я требовала за туфли 200 марок, Мария предлагала сначала 100, потом 120, а в это время показывала мне, как надо заводить часовой механизм мины и как подкладывать ее между пружинами матраца, даже подложили мину в мой матрац и обе посидели, поерзали на ней, проверяя, не выпирает ли она каким-нибудь из своих углов. Но все было хорошо. И “покупательница”, расплатившись за туфли, не спеша покинула квартиру… После полуночи я достала мину и в два часа поставила ее на боевой взвод: дело сделано, ровно через сутки произойдет взрыв».

Утром 21 сентября «Галина» опустила мину в сумочку и сверху прикрыла расшитым носовым платком. Охранники Кубе, стоявшие на входе, не стали обыскивать хорошо знакомую им горничную – правда, они обратили внимание на платок, которым была обёрнута мина, но удовлетворились словами «Галины», которая сказала, что несёт платок в подарок супруге Кубе Аните. Переодевшись, «Галина» подвязала мину под платье. Через некоторое время она отпросилась у Аниты уйти с работы – под предлогом острой зубной боли.

Примерно в 10 часов утра Кубе уехал, ушли в школу его старшие дети, а через некоторое время ушла в магазин с младшим ребёнком и Анита. Пользуясь случаем, «Галина» проникла в спальню Кубе на втором этаже. На то, чтобы заложить магнитную мину между пружинами матраца, ушло не более двух-трёх минут. И вдруг она услышала торопливые шаги в коридоре, а вслед за ними увидела перекошенное от ярости лицо офицера, застывшего в дверном проёме.

– Ты, русская свинья! – заметался немец по комнате, заглядывая под кровать, под подушку, в гардероб. – Ты как посмела сюда войти?!

– Но мне фрау велела заштопать вот эти штанишки! – сказала обиженно «Галина». – Я просто искала нитки и…

– Вон! – затопал он. – Вон отсюда!

Елена выскочила из спальни и, громко крикнув так, чтобы слышал офицер наверху: «Ухожу к зубному врачу!», прошла мимо часовых у ворот особняка.

Кубе вернулся домой вскоре после полуночи, когда наступило 22 сентября. А через двадцать минут, ровно в 00.40, произошёл взрыв. Кубе был убит на месте. Находившаяся рядом его беременная жена Анита не пострадала.

12 октября 1943 года Елену Мазаник, Марию Осипову и Надежду Троян на самолёте доставили в Москву. 29 октября 1943 года им было присвоено звание Героя Советского Союза – за всю войну этого звания удостоились всего 87 женщин. Командир отряда «Артур» 4‑го Управления НКГБ СССР Иван Фёдорович Золотарь за участие в операции «Драматург» в тот же день был награждён орденом Ленина.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 15 августа 1944 года за образцовое выполнение заданий командования в тылу врага и проявленные мужество и героизм в боях с немецко-фашистскими захватчиками капитану Лопатину Петру Григорьевичу присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» (№ 3981).

В минском микрорайоне Копище на жилом доме № 1 по улице Лопатина установлена памятная доска, надпись на которой гласит: «Улица названа именем Героя Советского Союза, чекиста Лопатина Петра Григорьевича 1907–1974 гг. Возглавляемая им бригада “Дяди Коли” из числа партизанских отрядов и спецгрупп органов государственной безопасности сражалась против немецко-фашистских оккупантов в годы Великой Отечественной войны».

15 мая 1945 года было создано Особое бюро (террор и диверсии) при наркоме внутренних дел СССР Генеральном комиссаре ГБ, с 9 июля 1945 года Маршале Советского Союза Лаврентии Павловиче Берии. 29 декабря 1945 года наркомом внутренних дел вместо него был назначен генерал-полковник Сергей Никифорович Круглов. Вслед за этим приказом НКГБ – НКВД № 0013/0031 от 9 января 1946 года Особое бюро при наркоме было передано из НКВД в НКГБ. Наркомом государственной безопасности являлся генерал армии Всеволод Николаевич Меркулов. При этом 4‑е Управление НКГБ СССР продолжало существовать и было расформировано только 9 октября 1946 года. Начальником и Особого бюро, и 4‑го Управления был генерал-лейтенант Судоплатов, а его заместителем – генерал-майор Эйтингон.

15 марта 1946 года согласно Закону СССР «О преобразовании Совета Народных Комиссаров СССР в Совет Министров СССР» все народные комиссариаты были переименованы в министерства, соответственно НКГБ СССР стал Министерством государственной безопасности (МГБ) СССР. 7 мая 1946 года министром государственной безопасности СССР вместо генерала армии Всеволода Николаевича Меркулова был назначен начальник ГУКР «Смерш» генерал-полковник Виктор Семёнович Абакумов.

В ноябре 1946 года на основании решения Политбюро ЦК ВКП(б) П51/IV от 4 мая 1946 года Особое бюро при министре госбезопасности СССР было преобразовано в Службу «ДР» (диверсионная работа против военных баз США, а затем и иных стран НАТО, в Европе). Начальником Службы оставался Судоплатов, а его заместителем, помимо Эйтингона, в мае 1947 года был назначен полковник Борис Аркадьевич Рыбкин.

Старший сын Судоплатова Андрей вспоминает: «Собирались всегда на даче, в узком кругу родных отца и матери. Приезжали близкие друзья: семьи Рыбкиных – Зоя Ивановна, Борис Аркадьевич – и Зубовых – Анна Васильевна и Петр Яковлевич. Дружба с этими людьми у моих родителей действительно была до конца их жизни искренняя и крепкая, испытанная временем. Так могли дружить, представлял я себе, только люди мужественные, смелые, солдаты “невидимого” фронта – разведчики».

6 сентября 1947 года супруги Рыбкины впервые за 12 лет отправились в отпуск в Карловы Вары – вместе с ними выехал Александр Эрастович Тимашков. Путешествие неожиданно прервала телеграмма из Москвы. Зое Ивановне предлагалось немедленно вернуться домой, а Борису Аркадьевичу прибыть в Баден, близ Вены, и там дожидаться дальнейших указаний.

«28‑го утром меня вызвали к Эйтингону, – пишет Зоя Ивановна Воскресенская-Рыбкина. – “Борис звонит по “ВЧ” – было первой мыслью. Но когда я вошла в кабинет Эйтингона, то увидела, что трубки всех телефонов лежат на месте, на рычагах. Затем я увидела жену Судоплатова – Эмму Карловну Каганову. Она работала преподавателем в Высшей школе МВД в Варсонофьевском переулке. Я заметила ее удрученный вид и спросила: “Ты чего такая кислая?” Она ответила: “У Толюшки (сына) коклюш”. “Борис звонил?” – спросила я Эйтингона. Он затянулся сигаретой и сказал: “Ты баба мужественная”. Меня покоробило обращение на “ты” и слово “баба”. “Борис Аркадьевич звонил?” – снова спросила я. “Борис погиб”, – мрачно произнес Эйтингон. До моего сознания это не дошло. “Совсем погиб? Вы шутите!” – “Борис Рыбкин погиб вчера под Прагой в автомобильной катастрофе”. И все равно это не укладывалось в сознании, скользило мимо. “Как погиб?” – спросила я. “Сейчас выясняем. Поезжай домой. Эмма Карловна проводит тебя”».

2 декабря 1947 года утром Зою Ивановну привезли на Лубянку в клуб имени Дзержинского, где был установлен гроб с телом её мужа. Когда она решила поправить розу, надвинувшуюся на его щёку, и сдвинула её, то за правым ухом она увидела зияющую чёрную рану. По мнению Зои Ивановны, это было пулевое отверстие…

Здесь следует отметить такой факт. Буквально через месяц после этих событий, в январе 1948 года, Павел Анатольевич Судоплатов выезжал вместе с Петром Яковлевичем Зубовым по заданию Сталина и Молотова в Прагу. Учитывая тесные связи Петра Яковлевича с президентом Чехословакии Эвардом Бенешем в предвоенные годы, на него была возложена задача убедить Бенеша покинуть пост президента и передать власть лидеру Коммунистической партии Чехословакии Клементу Готвальду. В противном случае может быть организована утечка компромата о негативных обстоятельствах бегства Бенеша из страны в 1938 году. После встречи с Зубовым Бенеш исчез из Праги и 7 июня 1948 года подал в отставку. 14 июня Национальная ассамблея избрала президентом республики Клемента Готвальда. Вскоре после этого, 3 сентября 1948 года, Эдвард Бенеш умер. Ему было 64 года.

Но это ещё не всё. В 1952 году умирает полковник Зубов. Ему было 54 года. 12 марта 1953 года Клемент Готвальд возвращается из Москвы с похорон Сталина, жалуясь на простуду. Через два дня он умирает от разрыва аорты. Ему было 56 лет.

В октябре 1949 года около 4 утра в квартире Судоплатова раздался телефонный звонок. В трубке послышался требовательный и как всегда уверенный голос министра госбезопасности Абакумова:

– В десять будьте готовы для выполнения срочного задания. Вылет из Внукова.

В аэропорту Судоплатова уже ждал генерал-лейтенант Селивановский, заместитель Абакумова. Он, как и Судоплатов, был на чекистской работе с 1921 года, во время Великой Отечественной войны был начальником ОО НКВД Сталинградского фронта, затем в качестве заместителя начальника ГУКР «Смерш» руководил заброской агентуры и диверсионных групп в немецкий тыл. Он рассказал, что во Львове бандеровцы зарубили известного украинского писателя-антифашиста Ярослава Галана, нанеся ему одиннадцать ударов топором прямо в его рабочем кабинете. Сталин потребовал срочно разыскать главарей оуновского подполья на Западной Украине и ликвидировать их.

Во Львове чекисты сразу же попали на партактив, который проводил первый секретарь ЦК КП(б) У Никита Хрущёв. Не понимая существа вопроса и опасаясь гнева Сталина, он потребовал ввести для жителей Западной Украины паспортные ограничения и мобилизовать молодежь на работу в Донбасс. Обсуждалась также возможность проведения общевойсковой операции.

Понимая некомпетентность Хрущёва, Сталин снимает его с поста первого секретаря и на его место назначает 18 декабря 1949 года Леонида Георгиевича Мельникова, который сразу же поднимает местные партийные и общественные организации, ставя перед ними задачу убедить население пойти на компромисс с советской властью и не участвовать в бойне. Этим путём удаётся выйти на некоторых родственников влиятельных участников оуновского подполья. Одним из таких ценных агентов стала «Полина», которая добровольно явилась в УМГБ по Львовской области с повинной. Поставив условием освобождение своего брата, она предложила чекистам помощь в задержании доверенного лица Романа Шухевича – Дарины Гусяк по кличке «Нюся».

Оперативную группу во Львове возглавил лично начальник Управления «2‑Н» (борьба с националистическим подпольем) МГБ УССР, заместитель министра госбезопасности УССР генерал-майор Виктор Александрович Дроздов, подчинённый Судоплатова по Особой группе – 4‑му Управлению НКВД СССР. 3 марта 1950 года «Нюся» была арестована. Как сообщает генерал Дроздов в «Справке о ликвидации руководителя оуновского подполья в Западных областях УССР – Шухевича Р.И.» от 17 марта 1950 года, «при ней были выявлены пистолет ТТ, ампула с ядом, которую она пыталась проглотить. Во время активного допроса 3 и 4 марта с. г. “Нюся” отказалась указать место, где прячется Шухевич, и отвлекала внимание оперативных работников на территорию, где Шухевича не было. В связи с этим была разработана и проведена сложная агентурная комбинация, в результате которой стало известно, что в селе Белогорща Брюховецкого района, расположенного в предместье Львова, скрывается Шухевич и его ближайшая помощница Дидык Галина».

Операция по захвату Шухевича была утверждена генералами Судоплатовым и Дроздовым. 5 марта 1950 года в 8.30 утра во время проверки дома, где, предположительно, находились Шухевич и Дидык, из-за деревянной перегородки на лестнице были произведены выстрелы. В это время по лестнице поднимались начальник отдела «2‑Н» УМГБ по Львовской области полковник Виктор Иванович Фокин и начальник отделения Управления «2‑Н» МГБ УССР майор Ревенко. В возникшей перестрелке майор Ревенко был убит. В этот момент из укрытия выскочил бандит с пистолетом и гранатой и бросился вниз по ступенькам, налетев на Фокина. Подбежавший сержант Полищук, который стоял во дворе, выпустил по бандиту автоматную очередь, оказавшуюся смертельной.

Труп был предъявлен для опознания сыну Шухевича Юрию, бывшей сожительнице Шухевича Екатерине Зарицкой по кличке «Монета» и бывшему хозяйственному референту Центрального провода ОУН(б) по имени Зиновий Благий. «Все они сразу и без всяких колебаний опознали в трупе Шухевича», – говорится в совершенно секретной Записке, подписанной генерал-лейтенантом Судоплатовым и генерал-майором Дроздовым и направленной в тот же день по ВЧ министру государственной безопасности СССР генерал-полковнику Виктору Семёновичу Абакумову.

9 сентября 1950 года решением Политбюро П77/31 °Cлужба «ДР» была разделена на Бюро № 1 (спецоперации за рубежом) и Бюро № 2 (спецоперации внутри страны) МГБ СССР. Начальником Бюро № 1 был назначен генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов, а начальником Бюро № 2 – генерал-майор Виктор Александрович Дроздов.

Заместителем Судоплатова по-прежнему был генерал Эйтингон. Мы давно дружим с его сыном Леонидом и дочерью, которая родилась в 1947 году и была названа так же, как и мама – Музой. Как они вспоминают, в октябре 1951 года за отцом пришли – он как раз вернулся из Прибалтики, где руководил операцией по уничтожению бандформирований «лесных братьев». Жену спросили:

– Дача есть?

– Нет, – ответила она.

– А машина?

– Тоже нет, – прозвучал ответ.

Пришельцы осмотрели комнату и с удивлением обнаружили на многих вещах инвентарные бирки: «Вот так генерал…» Они пожали плечами, забрали охотничье ружьё, еще какие-то мелочи и ушли, довольно пренебрежительно взглянув на детей.

Оказалось, что 11 июля 1951 года было принято постановление ЦК ВКП(б) «О неблагополучном положении дел в МГБ», и уже на следующий день был арестован министр госбезопасности Абакумов. Ему вменялось, на основании доноса, состряпанного старшим следователем Следственной части по особо важным делам МГБ подполковником Рюминым, государственная измена, сионистский заговор в МГБ и попытки воспрепятствовать разработке «дела врачей». В данном случае Эйтингон, что называется, попал «под раздачу». Однако его вскоре выпустят, а Рюмина расстреляют.

4 декабря 1952 года было принято постановление ЦК КПСС «О положении в МГБ», в котором содержатся вполне объективные упрёки в адрес МГБ, вскрывшиеся за истёкшее с момента ареста Абакумова время. В нём, в частности, говорилось: «Министерство государственной безопасности допустило грубейшие извращения в постановке разведывательной работы, фактически отказавшись от осуществления диверсий против военно-стратегических объектов стран американо-английского блока и исключив из методов борьбы с врагами такое важное средство, как террор, в то время как иностранные разведки, особенно американская и английская, совершают диверсионные и террористические акты против Советского Союза. Многие чекисты прикрываются при этом гнилыми вредными рассуждениями о якобы несовместимости с марксизмом-ленинизмом диверсий и террора против классовых врагов. Эти горе-чекисты скатились с позиций революционного марксизма-ленинизма на позиции буржуазного либерализма и пацифизма, забыли, что с озверевшим классовым врагом нельзя бороться в белых перчатках, оставаться “чистенькими”, не применяя активных наступательных средств борьбы в интересах социалистического государства, забыли указания Ленина о том, что классовая борьба – это жестокая борьба, а не пустая болтовня, не понимают той простой истины, что нельзя МГБ представлять без диверсий, проводимых им в лагере врага».

После смерти Сталина и с назначением Лаврентия Павловича Берии министром вновь созданного по типу НКВД министерства внутренних дел (МВД) приведённая выше формулировка, которая кстати сохраняет свою актуальность и для нашего XXI века, стала активно претворяться в жизнь. В системе МВД приказом № 00318 от 30 мая 1953 года был создан на правах самостоятельного управления 9‑й отдел (террор и диверсии за рубежом). Структура его выглядела следующим образом:

• секретариат,

• 1‑е отделение (выполнение специальных заданий по США),

• 2‑е отделение (по Латинской Америке),

• 3‑е отделение (по Англии, Канаде, Южно-Африканскому Союзу, Австралии, Новой Зеландии, Ирландии),

• 4‑е отделение (по Германии и Австрии),

• 5‑е отделение (по Финляндии и Скандинавским странам),

• 6‑е отделение (по Франции, Бельгии, Голландии, Швейцарии),

• 7‑е отделение (по Италии, Испании, Португалии, Югославии, Греции),

• 8‑е отделение (по Ирану, Афганистану, Турции),

• 9‑е отделение (по Египту, Саудовской Аравии, Израилю, Ливану, Сирии, Ираку),

• 10‑е отделение (по Японии, Индонезии, Филиппинам, Индокитаю, Индии),

• 11‑е отделение (материально-техническое и хозяйственное обеспечение).

Начальником отдела был назначен генерал-лейтенант Судоплатов, а его заместителем – генерал-майор Эйтингон, который был освобождён из тюрьмы по личному распоряжению Берии. К работе по воссозданию мощной отечественной диверсионной структуры, которая была бы в состоянии противодействовать устремлениям западных спецслужб и нарушить функционирование баз НАТО, окруживших Советский Союз плотным кольцом, были привлечены многие соратники Судоплатова и Эйтингона по совместной деятельности в годы войны в составе Особой группы и 4‑го Управления НКВД СССР, которые по разным причинам оказались не у дел или были уволены со службы.

Одним из первых, кого Судоплатов вернул на службу и ходатайствовал перед руководством о присвоении ему звания полковника, был Борис Мануилович Афанасьев, зарекомендовавший себя в 30–40‑е годы как блестящий и исключительно надёжный нелегал-диверсант. Начальником 6‑го отделения 9‑го отдела МВД СССР стал уволенный ещё в 1948 году полковник Лев Петрович Василевский. Вернулся на службу и был принят в 9‑й отдел подполковник Семён Маркович Семёнов, один из главных действующих лиц «атомного шпионажа», уволенный из органов в 1952 году без права на пенсию. Также вернулись на службу «патриарх нелегальной разведки» полковник Яков Исаакович Серебрянский и участница «атомного шпионажа» подполковник Елизавета Юльевна Зарубина. Её муж, генерал-майор Василий Михвйлович Зарубин, был оформлен как оперативный работник 1‑й категории негласного штата 9‑го отдела МВД СССР.

Всё рухнуло, когда 26 июня 1953 года в Кремле произошёл государственный переворот. В тот же день, судя по всему, был убит Лаврентий Павлович Берия. Началась расправа над сотрудниками госбезопасности. В результате пострадало 64 генерала, которые были расстреляны, осуждены на длительные сроки заключения или уволены из органов «по фактам дискредитации».

21 августа 1953 года генерал-лейтенант Судоплатов был арестован в собственном кабинете на Лубянке как «пособник Берии» по обвинению в заговоре. За ним последовали его соратники.

По воспоминаниям Леонида Эйтингона и Музы Малиновской, их отец генерал Эйтингон сидел на кухне и пил чай. Когда раздался звонок в дверь, он сразу понял, что за ним пришли. Он лишь сказал вошедшим: «Оружие под подушкой», – встал, оделся и вышел.

Суд состоялся только в 1957 году. Эйтингона, арестованного в 1951 году и «ошибочно и преступно» выпущенного Берией в 1953 году, приговорили к 12 годам лишения свободы. «Вы судите меня как “человека Берии”, – сказал он в своём последнем слове. – Но я не его человек. Если я чей-то, тогда считайте меня “человеком Дзержинского”. Но если быть более точным, то я человек Партии. Я выполнял её задания. И государственные. И с вами я о них говорить не буду».

Судоплатов в списке арестованных по «делу Берии» числился под номером восемь – семь предшествующих были расстреляны. «Мы спустились вниз с седьмого этажа во внутреннюю тюрьму, находившуюся в подвале Лубянки, – вспоминает он. – Без соблюдения формальностей я заполнил регистрационную карточку и был заперт в тюремной камере как заключенный под номером восемь». Особая инструкция гласила: «Необходимо сохранение в секрете самого факта содержания номерных заключённых. Сохранение в секрете их имён, фамилий, прошлого».

После этого «№ 8» доставили в Бутырскую тюрьму и снова поместили в одиночную камеру. Первый допрос состоялся в тот же день поздно вечером. «Допрашивали меня Руденко и полковник юстиции Цареградский, – пишет Судоплатов. – Руденко грубым тоном объявил мне, что я арестован как активный участник заговора Берии, целью которого был захват власти, что я доверенное лицо и сообщник Берии в тайных сделках с иностранными державами против интересов Советского государства, что я организовал ряд террористических актов против личных врагов Берии и планировал теракты против руководителей Советского государства».

Судоплатова ждал неминуемый расстрел – слишком опасным и нежелательным свидетелем он был. Его спасло приобретённое годами умение находить выход из любой ситуации. Колоссальный опыт борьбы за выживание, накопленный с 12‑летнего возраста в условиях постоянной борьбы и смертельного риска. В своё время Шпигельглаз учил, что нелегалам, пойманным с поличным и не имеющим возможности отрицать свою вину, надо постепенно переставать отвечать на вопросы и постепенно переставать есть, каждый день выбрасывая часть еды в парашу. Через пару недель наступает прострация, ступор – затем полный отказ от пищи.

Легендарный Камо (Тер-Петросян), попав в Берлин и спасая свою жизнь, искусно симулировал сумасшествие и нечувствительность к боли, чем озадачил лучших врачей Европы. Как рассказывал Камо молодым чекистам, наиболее ответственный момент наступает тогда, когда делают спинномозговую пункцию, чтобы проверить болевую реакцию пациента и вывести его из ступора. Если удаётся выдержать страшную боль, любая комиссия психиатров подтвердит, что заключённый не может подвергаться допросам или предстать перед судом.

К концу осени Судоплатов стал терять силы и перестал отвечать на вопросы, которые задавал следователь Цареградский. Вскоре в камере появилась женщина-врач, и заключённого на носилках доставили в больничный блок. Через несколько дней ему сделали пункцию – боль была ужасной, но он выдержал и не закричал.

Через полгода Судоплатова внезапно погрузили на поезд и отправили в «Кресты» – печально известный с царских времён следственный изолятор в Ленинграде, одно крыло которого было превращено в психиатрическую больницу. «В “Крестах” я стал инвалидом, – пишет Судоплатов. – Там мне второй раз сделали спинномозговую пункцию и серьезно повредили позвоночник. Я потерял сознание, и лишь внутривенное питание вернуло меня к жизни».

Проведя в ступоре почти пять лет, в апреле 1958 года Павел Анатольевич меняет тактику своего поведения и возвращается к своему нормальному состоянию. Это произошло благодаря «весточкам» со свободы, которые облекались в форму газетных обёрток книг в руках приставленной к нему медсестры, которую, используя свои связи в мире спецслужб, перевербовала его жена Эмма Карловна, чем и спасла мужу жизнь. Его снова доставили в Бутырку, очередной раз подвергли допросам и наконец состоялся «советский суд – самый справедливый суд в мире». Он получил 15 лет тюрьмы по статье 58—1 п. «б» УК РСФСР «за активное пособничество “изменнику Родины Берия” в подготовке государственного переворота, производство “опытов над людьми”, “похищения” и многочисленные “убийства”». Срок бывший глава советской зафронтовой разведки, один из тех, кто в тяжелейших схватках с врагом ковал нашу Победу, отбывал во Владимирском централе вместе со своим заместителем, другом и соратником Эйтингоном. Через три камеры от них сидел Василий, сын Иосифа Сталина. Нацистских преступников и их украинских пособников Хрущёв к тому времени уже выпустил.

Даже находясь во Владимирском централе, отвергнутые и забытые, Судоплатов и Эйтингон продолжали мыслить по государственному и как могли участвовали в жизни страны. Всё произошедшее с ними они расценивали как роковую ошибку. При этом они оставались профессионалами своего дела. Узнав о том, что в США идёт формирование войск специального назначения «зелёные береты», они написали в ЦК о необходимости использования опыта ОМСБОН для противодействия этим подразделениям. И к этим рекомендациям прислушались.

В 1960 году в Мексике из тюрьмы вышел Рамон Меркадер. В Москве ему вручили медаль «Золотая Звезда» Героя Советского Союза. Вместе с Долорес Ибаррури он тут же стал добиваться освобождения Судоплатова и Эйтингона, но безрезультатно.

Эйтингона освободили лишь в марте 1964 года. Ему удалось устроиться на работу в издательство «Международные отношения» переводчиком, а затем редактором. В свободное время он часто гулял с детьми по Москве, читал им наизусть стихи Пушкина, Есенина, Блока. Брал он детей и на встречи с Рамоном Меркадером и Вильямом Фишером (Рудольфом Абелем) – это были счастливые для него минуты.

Однако годы, проведенные в заточении во Владимирском централе, сделали свое дело. В 1976 году его доставили в реанимационное отделение госпиталя КГБ СССР на Пехотной. Требовалось прямое переливание крови. Подходящей оказалась только кровь сына. Леонид согласился без колебаний, а отец дал согласие лишь после того, как врачи заверили его, что здоровью сына ничто не угрожает. Выйдя после операции и сев за руль, Леонид потерял сознание… Но он и сегодня счастлив, что подарил отцу ещё несколько лет жизни. Эйтингон умер в 1981 году, так и не дождавшись своей реабилитации.

Судоплатов вышел на свободу 21 августа 1968 года, ровно через 15 лет после своего ареста. В тюрьме он перенёс три инфаркта, ослеп на один глаз и получил инвалидность 2‑й группы. Все последующие годы он боролся за возвращение честного имени – и своего, и Эйтингона. В конце концов Павлу Анатольевичу удалось добиться реабилитации и для себя, и для Эйтингона, но лишь в 1992 году. А ещё через четыре года лучшего нелегала-диверсанта XX века не стало.

Мы уже писали в предыдущей главе, каким репрессиям со стороны хрущёвского режима подверглись чекисты. Тем более не избежал их никто из близкого окружения Павла Анатольевича Судоплатова. 31 июля 1953 года полковник Лев Петрович Василевский был уволен из МВД «по фактам дискредитации». Подполковник Семён Маркович Семёнов, выпускник Массачусетского технологического института, создавший в США целую разведывательную сеть и первым установивший локацию «Манхэттенского проекта», в августе 1953 года был вышвырнут из органов без пенсии и с трудом нашёл место кочегара на текстильной фабрике. Легендарная разведчица Зоя Ивановна Воскресенская-Рыбкина только попыталась выступить в защиту Судоплатова и уже на следующий день была уволена из органов госбезопасности. Её отправили добирать пенсионный стаж на лейтенантскую должность начальника спецчасти Воркутинского исправительно-трудового лагеря, так что уже на четвёртый день пребывания в экстремальных условиях Заполярья у неё случился тяжелейший сердечный приступ. В августе 1953 года был уволен с должности начальника 2‑го отдела МВД Литовской ССР, назначенный на неё в мае, Герой Советского Союза полковник Станислав Алексеевич Ваупшасов. Заместитель начальника 4‑го Управления НКВД СССР генерал-майор Варлам Алексеевич Какучая, один из героев обороны Кавказа, поднявший на защиту кавказских перевалов всё население горной Сванетии, нарком госбезопасности Северо-Осетинской АССР, руководивший спецоперацией по ликвидации главаря прогерманского подполья Хасана Исраилова, был арестован 5 июля 1953 года и 17 июля 1956 года приговорён военным трибуналом Закавказского военного округа к 15 годам лишения свободы, которые отсидел в мордовских лагерях от звонка до звонка. Ближайший соратник Судоплатова по 4‑му Управлению НКВД СССР и ликвидации ОУН – УПА генерал-майор Виктор Александрович Дроздов, в 1944–1945 годах нарком внутренних дел Чечено-Ингушской АССР, участвовавший вместе с Какучая в ликвидации чеченского Бандеры Хасана Исраилова, был уволен из МВД СССР 28 сентября 1953 года. Нарком внутренних дел Белорусской ССР генерал-лейтенант Лаврентий Фомич Цанава, с 1951 года заместитель министра госбезопасности СССР, 15 февраля 1952 года был уволен по инициативе заговорщиков против Берии, которые готовили смещение Берии ещё до смерти Сталина и планировали выбить из Цанава нужные показания. Обвиняемый по статьям 58—1 п. «б» (как и Судоплатов) и 58—2 УК РСФСР Лаврентий Цанава умер в Бутырской тюрьме 12 октября 1955 года. За свою чекистскую жизнь он был тяжело ранен не менее двадцати раз, в том числе тяжело ранен и контужен в 1941 году на Западном фронте. Среди его наград были четыре ордена Ленина, пять орденов Красного Знамени, орден Суворова I степени и два ордена Кутузова I степени. В 1949 году в Белоруссии вышел двухтомник Лаврентия Цанава «Всенародная партизанская война в Белоруссии против фашистских захватчиков. Зарождение и развитие партизанского движения», который был изъят и уничтожен в 1953 году по решению Главлита.

Реквиемом сталинской диверсионной разведке и приговором хрущёвским партократам звучит рассказ, который я услышал от Анатолия Яковлевича Серебрянского. В мае 1953 года его отец, уже много лет находившийся на пенсии, был снова приглашён генералом Судоплатовым на работу в 9‑й отдел вновь образованного МВД СССР. Полина Натановна, супруга Якова Исааковича Серебрянского, была против решения мужа вернуться на службу. Но для него в этом была вся его жизнь, и он не смог отказаться. Предчувствия Полины Натановны подтвердились. Вслед за арестом Берии последовали аресты его сотрудников. Им были предъявлены абсурдные обвинения в «измене Родине». Серебрянский был арестован вместе с женой 8 октября 1953 года. «Для меня, – рассказывает Анатолий Яковлевич, – это было неожиданно. Я пришёл из института, у нас какие-то люди копаются, в книгах роются. Спрашиваю: “Что случилось, где родители?” Мне отвечают: “Родители арестованы”. Затем они опечатали две комнаты из трёх – одну мне оставили. Но я думаю, что родители догадывались о предстоящем аресте. Единственный раз в жизни я увидел маму плачущей, когда стало известно об аресте Судоплатова и Эйтингона…»

Яков Исаакович Серебрянский умер 30 марта 1956 года в Бутырской тюрьме на допросе у следователя Военной прокуратуры генерал-майора юридической службы П.К. Цареградского. За три года его заключения следователи так и не смогли доказать его вины и поэтому не нашли ничего лучшего, как оставить в силе обвинение в шпионаже, предъявленное ему 4 октября 1940 года.

– Как Вы узнали о смерти отца?

– Меня пригласили в Военную коллегию Верховного суда и сказали: «Ваш отец умер». Какое-то время я приходил в себя. «А вы знаете, что он был эсером?» – «Знаю». – На меня недоуменно посмотрели: «Так вот, у него было много грехов против советской власти, он был эсером. Ставим вас в известность». Где захоронен – сведений нет. Маму освободили раньше, также не найдя доказательств её вины. При этом как имеющую судимость (по обвинениям 1938 года) её выслали за 100 км от Москвы. Затем ей разрешили вернуться в Москву, и она уже здесь добивалась реабилитации – и своей, и отца…

Среди сотрудников «группы Яши» был и ныне легендарный Вильям Генрихович Фишер, более известный как Рудольф Иванович Абель. «Он был очень близок к отцу, – говорит Анатолий Яковлевич, – был его подчинённым, и отец к нему очень хорошо относился. Фишер попал в группу отца ещё до войны. Явно об этом нигде не пишут, поскольку принадлежность к “группе Яши” была глубоко засекречена, но отдельная информация всё же иногда просачивается. Например, как писал Судоплатов, большую школу боевой подготовки в составе “группы Яши” в Китае прошел Константин Михайлович Кукин (“Игорь”). Опытнейший разведчик, впоследствии резидент в Англии, у которого на связи была “Кембриджская пятерка”, он в свое время был начальником отделения “группы Яши”». В 1947 году в связи с реорганизацией внешней разведки полковник Кукин был назначен по совместительству Чрезвычайным и Полномочным послом СССР в Англии. А что касается Фишера, то известно, что он был уволен из органов в 1938 году после бегства Орлова. А когда отец в 1941 году вернулся на службу, он первым делом разыскал Фишера и снова взял его к себе в группу. Их отношения базировались на высоком взаимном уважении. Живший в то время в одной квартире с Вильямом Фишером и Рудольфом Абелем (именем которого Фишер воспользовался после своего ареста в Нью-Йорке) Кирилл Хенкин в своих воспоминаниях пишет, что Вилли и Рудольф относились к Серебрянскому с большим уважением, между собой называли его «Старик» и считали своим учителем.

– А когда Фишер узнал о смерти Якова Исааковича?

– Видимо, сразу после своего возвращения из американской тюрьмы. Летом 1962 года он позвонил мне и пригласил к себе на дачу в Челюскинскую. Относительно судьбы отца он уже был в курсе дела. Расспрашивал обо мне, где учусь, чем интересуюсь, нуждаюсь ли в чём-нибудь.

Следует сказать, что ни Серебрянский, ни Судоплатов, ни Эйтингон на своей работе миллионов не заработали. В описи изъятого при аресте Серебрянского имущества, поместившейся на одной страничке, значится: «Костюм мужской – 1; кальсоны мужские – 2; и т. д.». У него не было ни собственной дачи, ни машины, ни драгоценностей – несмотря на то, что во Франции он в качестве прикрытия был владельцем фабрики по производству искусственного жемчуга, а занимаясь закупкой оружия для республиканской Испании, возил при себе чемоданы денег. Но он считал, что лично не имеет к этим деньгам никакого отношения. Это была особая когорта советских разведчиков – бессребреники, кристально чистые и преданные своему делу люди.

Эти традиции, во многом утраченные в годы «хрущёвской оттепели», стали возрождаться после того, как председателем КГБ при СМ СССР был назначен Юрий Владимирович Андропов. При поддержке Андропова началась подготовка действующего резерва КГБ на случай ведения партизанской войны. Для этого понадобились учебники, среди которых оказалось и пособие, написанное Яковом Серебрянским в тюрьме на Лубянке в ожидании приговора. Ознакомившись с ним, Андропов заинтересовался судьбой Серебрянского, и в мае 1971 года решение Военной коллегии Верховного суда СССР было пересмотрено. Яков Серебрянский был посмертно реабилитирован по всем статьям предъявленных ему ранее обвинений. Тогда же была полностью реабилитирована и Полина Серебрянская. В апреле 1996 года Яков Серебрянский был восстановлен в правах на изъятые при аресте награды.

Долгое время для их сына Анатолия Яковлевича Серебрянского оставался нерешённым вопрос о восстановлении родителей в партии, из которой они были исключены после ареста. В его домашнем архиве хранится письмо, направленное из Центрального архива КГБ СССР в Контрольно-ревизионную комиссию МГК КПСС от 26.10.1989 за № 10/А-4241 следующего содержания: «По просьбе т. Гончарова В.П. (инструктор МГК) сообщаем, что данных о нарушениях социалистической законности бывшим сотрудником госбезопасности Серебрянским Я.И., 1892 года рождения, в архивных материалах не имеется. Приказом председателя КГБ при СМ СССР от 7 сентября 1977 года за высокие заслуги в деле обеспечения безопасности нашей Родины Серебрянский Я.И. в числе других чекистов был занесен на Мемориальную доску Кабинета чекистской славы. Зам. начальника архива В.К. Виноградов».

В ноябре 1989 года Яков и Полина Серебрянские были посмертно восстановлены в партии.

Сейчас Кабинет чекистской славы, расположенный в Ясенево, называется Музеем Службы внешней разведки Российской Федерации, и имя Якова Серебрянского значится на Мемориальной доске в первой десятке самых выдающихся разведчиков советской эпохи.

После обрушившихся на голову представителей отечественной диверсионной разведки репрессий встал вопрос о том, как вообще сохранить бесценный опыт спецподразделений госбезопасности, таких как ОМСБОН, накопленный в годы войны в тылу врага. Ведь ситуация в мире, неприкрытое стремление Запада переломить соотношение сил в свою пользу и добиться полного доминирования на международной арене говорили о том, что любую разумную стратегию рвзведывательной борьбы в современных условиях следует подчинить правилу: «Хочешь мира – готовься к войне».

Правопреемником 9‑го отдела (террор и диверсии за рубежом) генерала Судоплатова стал созданный приказом № 00601 от 31 июля 1953 года 12‑й отдел (прямые действия – диверсии, саботаж) 2‑го Главного управления МВД СССР, который в июле 1954 года сменил свой номер на 13‑й при ПГУ КГБ при СМ СССР. Именно так – дважды «при», т. е. после создания КГБ диверсионную разведку попытались отодвинуть на второй план, если вообще не убрать.

Начальником 13‑го отдела был назначен Герой Советского Союза, полковник Евгений Иванович Мирковский. Он родился 31 января 1904 года в Минске, по национальности белорус, в органах госбезопасности с апреля 1926 года, до 1940 года служил в Пограничных войсках ОГПУ – НКВД, с апреля 1941 года – командир роты Отдельной мотострелковой дивизии особого назначения (ОМСДОН) им. Ф.Э. Дзержинского НКВД СССР, с июля 1941 года – командир отряда войск Особой группы при наркоме внутренних дел Берии, затем командир роты ОМСБОН НКВД СССР, участник обороны Москвы, с марта 1942 года – командир разведывательно-диверсионной группы «Ходоки», состоявшей исключительно из спортсменов, преодолевавших на лыжах за сутки до 100 км, за что немцы окрестили их «Белыми призраками». Постепенно группа из 16 бойцов переросла в партизанский отряд имени Ф.Э. Дзержинского, действовавший на территории оккупированной Украины. В 1942 году отряд прошёл по тылам врага более 3 тыс. км, в июне 1943 года в Житомире взорвал центральный телеграф, типографию газеты оккупантов «Голос Волыни» и гебитскомиссариат, причём гебитскомиссар был тяжело ранен, а его заместитель убит. В июле 1943 года были взорваны электростанция и водопровод, нефтесклад, склады с амуницией, продовольствием и техникой, многократно повреждался телеграфный кабель секретной связи Берлин – Киев. Всего с 15 марта 1942 по 20 августа 1944 года отряд уничтожил около 2 тыс. солдат и офицеров противника, пустил под откос 48 эшелонов, взорвал 3 бронепоезда, 10 железнодорожных и шоссейных мостов и сбил 2 самолёта. С 15 мая 1945 года Мирковский был сотрудником Особого бюро при наркоме внутренних дел – министре госбезопасности СССР, участвовал в ликвидации подполья ОУН – УПА, действуя под прикрытием отряда украинских националистов. С ноября 1946 года Евгений Иванович был заместителем начальника отдела Службы «ДР» и затем до марта 1953 года – начальником отдела Бюро № 1. Но уже в 1955 году Мирковский был уволен в запас, формально из-за предательства высокопоставленного сотрудника разведки Петра Дерябина, в 1954 году в Вене перешедшего на сторону американцев, но скорее всего это было только поводом разделаться ещё с одним приближённым Судоплатова, к тому же Героем Советского Союза.

На место Мирковского в апреле 1955 года был назначен полковник, с 1956 года генерал-майор Владимир Иванович Вертипорох. Он родился 8 января 1915 года в Бердянске Запорожской губернии, украинец, в 1938 году окончил Московский химико-технологический институт, с ноября 1938 года оперуполномоченный Главного экономического управления (ГЭУ) НКВД СССР, в октябре – ноябре 1939 года занимался работой с агентурой среди польских военнопленных в Осташковском лагере, с началом Великой Отечественной войны был направлен на работу в Особую группу при наркоме внутренних дел Берии, занимался организацией подполья в тылу противника, выезжал в Гомель и Киев, в дальнейшем работал по линии внешней разведки: в 1942–1947 годах – резидент НКВД – НКГБ – МГБ в Мешхеде (Иран), с 1948 по март 1953 года – резидент в Тель-Авиве (Израиль), затем начальник 4‑го отдела (страны Востока: Турция, Иран, Афганистан, Египет, арабские страны, Эфиопия, Япония, Индия, Пакистан, Бирма, Таиланд, Филиппины, Индонезия) ВГУ МВД СССР – ПГУ КГБ при СМ СССР, в июле 1954 – апреле 1955 года – и.о. заместителя начальника ПГУ КГБ при СМ СССР, затем до 1957 года – начальник 13‑го отдела при ПГУ, после чего был направлен представителем КГБ в Китай. К сожалению, Владимир Иванович умер в Китае в январе 1960 года в возрасте 45 лет.

С 23 марта 1957 по январь 1961 года начальником 13‑го отдела был полковник, с 18 февраля 1958 года генерал-майор Иван Анисимович Фадейкин. Он родился 11 сентября 1917 года в селе Монастырское Беднодемьянского района Пензенской области, в 1939 году окончил Куйбышевский коммунистический институт журналистики им. В.М. Молотова и был призван в РККА, в 1941 году ушёл на фронт, был заместителем начальника политотдела 352‑й стрелковой дивизии, в возрасте 25 лет командовал 94‑м (16.08.1943—18.10.1943), затем 98‑м (18.10.1943—31.08.1944) гвардейским стрелковым полком 30‑й гвардейской стрелковой дивизии, которая сражалась под Ржевом и Ельней, на Псковщине, форсировала Западную Двину, 15 октября 1944 года в составе 2‑го Прибалтийского фронта освободила Ригу, за что ей было присвоено почётное наименование Рижской. В свои 27 лет подполковник Фадейкин командовал этой дивизией с 6 ноября 1944 по 16 февраля 1945 года, был трижды ранен, после войны окончил Военную академию им. М.В. Фрунзе, с октября 1949 года служил в органах госбезопасности, в октябре 1950 года был направлен в Германию, с 1 июля 1952 года – и.о. начальника отдела «Б-1» (разведка и внешняя контрразведка в ФРГ) аппарата Уполномоченного МГБ в Германии, с 9 июня 1953 года – Уполномоченный МВД в Германии, с 18 июля 1953 года – заместитель Уполномоченного МВД в Германии по разведке, с марта 1954 года – заместитель Уполномоченного КГБ в Германии, с ноября 1954 до 23 марта 1957 года был начальником 3‑го (немецкого) отдела ПГУ КГБ при СМ СССР. В январе 1961 года Фадейкин был назначен 1‑м заместителем начальника, 19 февраля 1963 года – начальником 3‑го Управления (военная контрразведка) КГБ при СМ СССР, с 10 декабря 1964 года генерал-лейтенант, с 23 февраля 1966 по 12 марта 1974 года – Уполномоченный КГБ по координации и связи с МГБ ГДР. В октябре 1979 года Иван Анисимович умер на рабочем месте в возрасте 62 лет.

После Фадейкина с 1961 по 1965 год 13‑й отдел возглавлял генерал-майор Борис Николаевич Родин, очень опытный разведчик, работавший с 1937 года в Разведупре РККА, с 1939 по 1944 год – в резидентуре ГРУ в США, с ноября 1947 по январь 1953 года под фамилией Коровин был резидентом КИ – МГБ в Лондоне, курировал «Кембриджскую пятёрку», с 1954 по 1956 год – начальником 2‑го (английского) отдела ПГУ КГБ при СМ СССР, с 1956 по 1961 год – вновь резидентом КГБ в Лондоне.

В 1965–1966 годах начальником 13‑го отдела был генерал-майор Борис Семёнович Иванов, в 1955–1959 и 1962–1964 годах резидент КГБ в Нью-Йорке, в 1966–1969 годах – заместитель начальника ПГУ КГБ при СМ СССР по Западному полушарию, одновременно в мае – ноябре 1968 года – заместитель начальника оперативной группы КГБ в Чехословакии, в 1969–1979 годах – 1‑й заместитель начальника ПГУ КГБ СССР, с 15 декабря 1972 года – генерал-лейтенант, с 17 марта 1979 по 1982 год – начальник Особой группы КГБ СССР в Афганистане.

В октябре 1966 года 13‑й отдел при ПГУ был преобразован в отдел «В» ПГУ КГБ при СМ СССР. Такое наименование отдела (литера «В») связано с тем, что первым его начальником с 1966 по сентябрь 1970 года был фронтовик, полковник, с 1977 года – генерал-майор Виктор Михайлович Владимиров, с 7 октября 1970 по 18 сентября 1971 и в 1977–1984 годах резидент КГБ в Хельсинки (Финляндия).

После Владимирова начальником отдела «В» с 4 марта 1971 по 7 января 1976 года был полковник Николай Павлович Гусев, фронтовик, в военной контрразведке с ноября 1941 года: старший оперуполномоченный и начальник отделения ОО НКВД по Московскому ВО, с апреля 1943 года – заместитель начальника и начальник отделения ГУКР «Смерш», с 13 сентября 1950 года – министр госбезопасности Карело-Финской ССР, с 16 марта 1953 года – министр внутренних дел Карело-Финской ССР, с 26 марта 1954 года – председатель КГБ при СМ Карело-Финской ССР (с 7 августа 1956 года – Карельской АССР), с 18 мая 1957 года – начальник УКГБ по Куйбышевской области, с июля 1961 года – заместитель представителя, представитель КГБ при внешнеполитической разведке КНР, с октября 1964 года – начальник 9‑го отдела ПГУ (англоязычные страны Африки), с 20 октября 1966 года – начальник 6‑го отдела (Китай) ПГУ КГБ при СМ СССР, с 22 июня 1967 по 4 марта 1971 года – начальник Школы № 101 – Краснознамённого института (КИ) КГБ при СМ СССР (ныне Академия внешней разведки).

Приказом КГБ № 0046 от 12 апреля 1976 года на базе отдела «В» был создан 8‑й отдел (террор и диверсии, разведка иностранных подразделений специального назначения) Управления «С» (нелегальная разведка) ПГУ КГБ СССР. Его начальником был назначен генерал-майор Владимир Григорьевич Красовский, до 1972 года – начальник 9‑го отдела ПГУ (англоязычные страны Африки) КГБ при СМ СССР, а заместителем начальника – полковник Александр Иванович Лазаренко, в прошлом начальник разведки воздушно-десантных войск.

Александр Иванович Лазаренко родился 4 апреля 1922 года в Спасском районе Приморского края на Дальнем Востоке, с 1940 года служил в Красной армии, окончил Омское пехотное училище, воевал на Калининском фронте, командовал стрелковым взводом, ротой и батальоном, с 1942 года, в возрасте 20 лет – начальник разведки стрелковой дивизии, с 1943 года – слушатель Высшей разведывательной школы Генштаба, после её окончания в 1944 году работал в аппарате военного атташе при Посольстве СССР в Аргентине, с 1949 года был начальником разведки 37‑го воздушно-десантного корпуса, затем заместителем начальника и начальником оперативного отдела штаба воздушно-десантной дивизии, командиром 217‑го гвардейского парашютно-десантного полка, с 1959 по 1961 год являлся начальником разведки ВДВ, с 1961 года – заместителем начальника 13‑го отдела при ПГУ КГБ при СМ СССР, с 1966 года – отдела «В» ПГУ КГБ при СМ СССР, в ходе операции «Дунай» в 1968 году лично участвовал в захвате руководства Чехословакии, разрабатывал операцию по ликвидации террористов отца и сына Бразинскасов, угнавших в 1970 году в Турцию самолет «Аэрофлота» Ан-24.

В июле 1980 года полковник Лазаренко Александр Иванович, с 7 ноября 1980 года – генерал-майор, убыл в Афганистан в качестве командира отряда «Каскад», сформированного постановлением ЦК КПСС и СМ СССР № 615–200 от 18 июля 1980 года. Вместо него заместителем начальника 8‑го отдела был назначен полковник Иван Павлович Евтодьев, который вместе с начальником Управления «С» (нелегальная разведка) ПГУ КГБ СССР генерал-майором Юрием Ивановичем Дроздовым непосредственно занимался созданием группы специального назначения «Вымпел».

Для самого Ивана Павловича Евтодьева путь в органы госбезопасности начинался в далёком 1941 году, когда он в 17 лет участвовал в знаменитой Керченской десантной операции, воевал в Крыму, был ранен и после излечения направлен в Пограничные войска НКВД СССР, оборонял Кавказ, освобождал Крым, боролся с бандами «лесных братьев» в лесах Прибалтики, окончил Военный институт иностранных языков и волею судьбы оказался на Лубянке в кабинете генерала Судоплатова. Первые годы работы в Бюро № 1 МГБ СССР непосредственным начальником Евтодьева был Герой Советского Союза Евгений Иванович Мирковский. Мы, конечно, много раз беседовали с Иваном Павловичем о его службе в этом легендарном подразделении, но особенно ему запомнился самый первый день.

– С самой первой встречи Судоплатов произвел на меня глубочайшее впечатление, – рассказывает он. – Я хорошо помню, как он сказал: «Я в штатском – Вы в форме. Мне понравилось, как Вы вошли, как Вы держитесь. У Вас хорошая осанка. Только знаете – надо чуть помягче. Чтобы, когда Вы будете в штатском, никто не почувствовал в Вас военного. Пусть оно сохранится – но помягче»… И затем: «Вы лейтенант – я генерал-лейтенант. Но у нас принято обращаться по имени-отчеству. Но на всякий случай всё же не забывайте, что я генерал». Судоплатов действительно был генералом не по должности, а по жизни. Он мог расположить к себе, и я испытывал внутренний комфорт. Причём, в отличие от других, он в ходе разговора не ставил барьеров, не отталкивал. У меня даже иногда возникала мысль, а не владел ли он гипнозом. Когда он ставил задачу – тебе хотелось её выполнить! И какой-то внутренний чёртик тебя дёргал: «Да, это надо – это хорошо, это здорово!» Я не знаю, как на других – но на меня он оказывал влияние. Я его чувствовал – какую-то энергетику, что-то передавалось.

– А Вам самому не предлагали нелегальную работу?

– В 1953 году, перед арестом Судоплатова, Мирковский спрашивал меня у нас дома: «Иван, а сам бы ты пошёл на нелегалку?» Я говорю: «Да». – «Серьёзно подумал?» – «Я давно уже думал. Сам не напрашивался. Но если скажут, что надо – отказа не будет». – «Договорились, я подумаю. С документацией будут проблемы, но я подумаю». А потом Мирковского уволили – и к этому вопросу больше никто не возвращался. Но взысканий у меня не было, замечаний по работе тоже не было. Ляпов в работе я не допускал.

– Иван Павлович, а кто ещё из ветеранов 4‑го Управления НКВД работал в Бюро № 1, когда Вы туда пришли?

– Из тех, с кем я общался, это Алексахин Павел Гаврилович, Балакин Александр Дмитриевич, Ботян Алексей Николаевич, Бакин Фёдор Иванович и Филимонов Михаил Иванович. Все они начинали или в Особой группе при наркоме внутренних дел, или в 4‑м Управлении НКВД, но в любом случае у Судоплатова, забрасывались в тыл к немцам в составе спецгрупп ОМСБОН. Более того, Филимонов в ходе одной из операций попал в плен, и немцы вывели его с группой бойцов на расстрел. Но ему посчастливилось упасть на мгновение раньше, чем раздались выстрелы. Так он и лежал среди убитых, пока его не подобрали местные жители. Ботяна ты хорошо знаешь. Это очень результативный диверсант, которого после войны Эйтингон направил нелегалом в Чехословакию, а меня в Австрию. Мы оба с Ботяном знали чешский и немецкий язык, и нас обоих за границей курировал Евгений Иванович Мирковский. Фёдора Ивановича Бакина ты тоже знаешь, он в 4‑м Управлении занимался подготовкой Николая Ивановича Кузнецова к заброске в немецкий тыл под видом офицера вермахта. Александр Дмитриевич Балакин был другом Вильяма Генриховича Фишера (Абеля), он вместе с ним участвовал в операциях «Монастырь» и «Березино», за которые Судоплатов и Эйтингон были награждены орденами Суворова. Однажды Балакин позвонил мне и сказал, что зайдёт ко мне в кабинет вместе с Вилли. А я и не знал, что Вилли – это Вильям Фишер, пока они не пришли. Причём они были на «ты», как старые друзья. Кстати, именно Филимонов привёл в отдел Александра Ивановича Лазаренко, он называл его Сашкой. Лазаренко был десантник, и очень понравился Филимонову во время каких-то учений. Так Лазаренко и работал у нас с 1961 года. Павел Гаврилович Алексахин лично знал Семёна Кузьмича Цвигуна, который во время войны тоже начинал в 4‑м Управлении у Судоплатова. Когда Цвигун стал первым заместителем председателя КГБ Андропова, Алексахин мог позвонить ему по каким-то важным вопросам и всегда находил поддержку.

– Алексахин Павел Гаврилович человек легендарный. В составе группы специального назначения «Дубровцы», в которую кроме него входил Воробьёв Иван Михайлович, летом 1942 года он был заброшен в глубокий тыл к немцам – в оккупированный Орёл. Оба они были сотрудниками Управления НКВД по Орловской области – Алексахин 1912 года рождения и Воробьёв 1918 года рождения. С 11 июня по 9 августа 1942 года «Дубровцы» собрали информацию о силах противника, его расположении, оккупационном режиме. Была также получена ценнейшая информация, повлиявшая на успех Красной армии в Сталинградской битве и обороне Кавказа. Успешно выполнив задание, в сентябре 1942 года группа возвратилась в центр. Я хорошо знаком с внучкой Павла Гавриловича – Натальей Юрьевной. Она дочь средней из его дочерей – Натальи Павловны. У него ещё две дочери – старшая Ольга Павловна и младшая Лариса Павловна. Кстати, супруга Павла Гавриловича – Валентина Августиновна является родной сестрой жены Евгения Ивановича Мирковского, которую звали Софьей Августиновной Мирковской. Поэтому Алексахин и Мирковский дружили семьями. Ещё одним их другом был Алексей Николаевич Ботян. В 1947 году он был направлен на нелегальную работу в Чехословакию, где окончил Высшую промышленную моторостроительную школу и был переведён на урановые рудники в Яхимов, в районе Карловых Вар. На конспиративную встречу с нелегалом сюда прибыл Евгений Иванович Мирковский, привез деньги и инструкции. Вскоре, выполняя одно из заданий Мирковского, Ботян встретился со своей будущей женой Галиной Владимировной – урождённой Геленой Гинцель и обратился к шефу с просьбой разрешить жениться на чешке. Мирковский ответил: «Женись! Но имей в виду: если надо будет её бросить – бросишь». Дело в том, что Чехия для Ботяна была промежуточной страной пребывания – его готовили для переброски в США или Канаду. Но этим планам не суждено было сбыться. Всё резко изменилось после того, как к власти пришел Хрущёв. После ареста Судоплатова и Эйтингона без всяких на то объяснений в начале 1955 года Ботяна отзывают в Москву и увольняют из органов: «Езжай к себе в Белоруссию, картошку выращивать». На что Ботян ответил: «Я защищал Москву. Дайте мне жилплощадь в Москве, и пошли вы к чёртовой матери!» С помощью друзей он устроился метрдотелем в ресторан «Прага» – помогло свободное знание чешского, польского и немецкого языков. Как рассказывает Наталья, внучка Алексахина: «В этот момент наш дед подставил плечо, приютил его и его семью (у него уже была дочь Ирина). Дед с семьёй вчетвером в одной комнате, Ботян со своей семьёй – в другой».

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ. Указ Президиума Верховного Совета СССР № 219/221 от 5 ноября 1944 года О награждении орденами и медалями работников органов Народного комиссариата государственной безопасности СССР: «За образцовое выполнение специальных заданий в тылу противника и проявленные при этом отвагу и мужество наградить орденом Ленина: … 16. Филоненко Михаил Иванович, старший лейтенант ГБ … орденом Красного Знамени: … 10. Волков Николай Варсонофьевич, капитан ГБ … орденом Суворова 2‑й степени: 1. Судоплатов Павел Анатольевич, комиссар ГБ 3‑го ранга 2. Эйтингон Наум Исаакович, комиссар ГБ орденом Отечественной войны 1‑й степени: … 75. Сташко Лев Ильич, подполковник ГБ … орденом Отечественной войны 2‑й степени: 1. Алексахин Павел Гаврилович, старший лейтенант ГБ 32. Гудимович Пётр Ильич, майор ГБ 47. Золотарь Иван Фёдорович, майор ГБ 87. Маклярский Исидор Борисович, подполковник ГБ 123. Рыбкин Борис Аркадьевич, полковник ГБ 127. Сильвановский Николай Николаевич [комиссар ГБ 3‑го ранга] … орденом Красной Звезды: 1. Абель Рудольф Иоганович, майор ГБ 69. Зубов Пётр Яковлевич, полковник ГБ 75. Карин-Даниленко Сергей Тарасович, подполковник ГБ 200. Святогоров Александр Пантелеймонович, старший лейтенант ГБ … медалью «За отвагу»: … 73. Щорс Игорь Александрович, майор ГБ … медалью «За боевые заслуги»: … 12. Камаева Анна Федоровна, капитан ГБ».

– Иван Павлович, в начале 1970‑х годов Вы работали в Бонне офицером безопасности Посольства СССР в ФРГ. Как вышло, что Вы снова вернулись в свой отдел?

– После Бонна я четыре года работал в центральном аппарате, затем пять лет в Представительстве КГБ при МГБ ГДР, в том числе парторгом, после чего вернулся в Москву и по инициативе начальника Управления «С» (нелегальная разведка) ПГУ КГБ СССР, генерал-лейтенанта Вадима Алексеевича Кирпиченко был назначен на должность заместителя начальника 8‑го отдела – того самого отдела, который когда-то назывался 13‑м и который был создан на базе Бюро № 1 Судоплатова. Именно в нём я и начинал свою службу в разведке. Но теперь мне было поручено решение других задач. После Кирпиченко Управление «С» возглавил Юрий Иванович Дроздов. Начинался Афганистан. В этот период я исполнял не только свои функции, но и функции второго заместителя, который уехал в Афганистан, а также функции отсутствующего начальника отдела. Работать за троих одному было непросто. Но мне очень хорошо помогал Юрий Иванович, многое брал на себя. Мы с ним иногда не соглашались, но отношения у нас были прекрасные, в том числе, когда создавалась группа специального назначения «Вымпел».

– Приходилось ли Вам потом встречаться с Павлом Анатольевичем Судоплатовым?

– Да, и не раз. Особенно запомнилась первая встреча после его освобождения. Это было в клубе Дзержинского. Один товарищ подходит ко мне со словами: «Палыч, П.А. пришёл! Вон там в вестибюле его окружили». Иду туда, пробиваюсь плечом через кольцо. Действительно, стоит Павел Анатольевич. Сильно изменился. Вдруг он повернулся и посмотрел на меня. Я говорю: «Здравствуйте, Павел Анатольевич!» – «Здравствуйте! Узнаю, узнаю. Вы пришли к нам в 1951‑м? И мы Вас сразу отправили – забыл куда». Я говорю: «Точно, в Австрию!» – «А в опере венской были?» Я хотел было сказать, что опера тогда была разрушена. Но, видимо, он сам вспомнил, и ему стало неловко. Тут сын его Анатолий плечом толкает меня: «Не надо, чтобы он вспоминал»…

А вот нам ничего забывать нельзя – чтобы быть злее к врагам. И добрее к своим. А не наоборот, как нам долгое время пытались внушить либералы, демократы, диссиденты и прочая нечисть, поднятая со дна жизни мутьевыми потоками «горбатой перестройки».

По мнению Ивана Павловича Евтодьева, к середине 1960‑х годов руководство КГБ, в том числе и благодаря советам находящихся во Владимирском централе Судоплатова и Эйтингона, пришло к выводу, что слабым местом в вопросах ведения партизанских действий в тылу противника, несмотря на наличие в составе КГБ кадрированной Отдельной бригады особого назначения (ОБОН), является подготовка руководителей и заместителей руководителей групп специального назначения. Инициаторами создания специальных курсов для их подготовки явились Иван Анисимович Фадейкин и сменившие его Борис Николаевич Родин, Борис Семёнович Иванов и Виктор Михайлович Владимиров. Идея развивалась, находила сторонников среди начальников других отделов, потом была донесена и до руководства КГБ при СМ СССР. После создания КУОС непосредственное отношение к этим курсам, помимо Александра Ивановича Лазаренко, имели сотрудники 8‑го отдела Михаил Иванович Филимонов, Алексей Николаевич Ботян, Алексей Константинович Поляков, Владимир Владимирович Богданович и Анатолий Александрович Волгин.

Формированию Курсов усовершенствования офицерского состава (КУОС) предшествовало создание в 1966 году при факультете № 1 Высшей школы КГБ внештатного спецкурса по подготовке командиров оперативно-разведывательных групп внешней разведки для действий в особый период, рассчитанного на пять месяцев. Начальником спецкурса был назначен фронтовик майор Харитон Игнатьевич Болотов.

Родился Харитон Игнатьевич Болотов 10 октября 1919 года в деревне Ново-Ильинка Ачинского района Красноярского края. Он окончил десять классов средней школы № 37 города Красноярска, поступил в Томский индустриальный институт и в 1939 году был призван на военную службу в ряды РККА. Службу он проходил в Забайкалье, в батальоне связи. 18 июня 1941 года дивизия, в которой служил Болотов, была переброшена на западную границу СССР. После начала войны он попал на Юго-Западный фронт, где сражался до января 1942 года, когда был тяжело ранен осколком снаряда. После этого до июня 1942 года он находился на излечении в госпитале в Кисловодске. Затем Болотова направляют на Северо-Кавказский фронт, в город Грозный, в состав 30‑й стрелковой дивизии войск НКВД СССР по охране железных дорог. В период обороны Северного Кавказа отдельные части и подразделения дивизии принимали участие в боевых действиях на передовой, участвовали в охране тыла Северо-Кавказского и Закавказского фронтов, в ликвидации разведывательно-диверсионных групп противника, боролись с политическим и уголовным бандитизмом. В марте 1944 года Болотов был направлен на учёбу в Москву. Победу он праздновал на Красной площади. После войны Харитон Игнатьевич служил в Пограничных войсках МГБ – КГБ СССР в Молдавии и Закавказье, прошёл все ступени до начальника разведотдела пограничного отряда. Как ас пограничной разведки Болотов окончательно сформировался на преподавательской работе в Московском пограничном военном училище КГБ при СМ СССР (которое с 16 апреля 1966 года стало называться Московское высшее пограничное командное училище КГБ при СМ СССР). Харитона Игнатьевича всегда отличали высокий профессионализм, дисциплинированность, выдержка, хладнокровие, исполнительность, умение работать с людьми. Видимо, эти и другие качества Харитона Игнатьевича Болотова убедили руководство КГБ при СМ СССР назначить его на должность начальника Спецкурса при Высшей школе КГБ и в оперативном подчинении ПГУ (внешняя разведка) КГБ при СМ СССР.

При этом руководство внешней разведки предупредило его, что первые наборы слушателей Спецкурса будут носить экспериментальный характер. Вскоре ближайшие помощники Болотова: полковник Александр Александрович Арфанов с кафедры оперативно-тактической подготовки и полковник Григорий Иванович Бояринов с кафедры тактики и оперативного искусства пограничных и внутренних войск доложили Харитону Игнатьевичу Болотову проекты основных документов по организации учебного процесса на Спецкурсе. Болотов их внимательно изучил, внёс некоторые поправки и доложил их руководству ПГУ. Там их рассмотрели, дополнили рядом положений и утвердили. Особенно ценные предложения внесли начальник отдела «В» ПГУ КГБ при СМ СССР генерал-майор Виктор Михайлович Владимиров и помощник начальника полковник Борис Иванович Пономарёв.

Через некоторое время прибыл первый набор слушателей, и Спецкурс стартовал. Поначалу не всё ладилось: то со стрельбищем возникали накладки, то полигонные занятия срывались, то лекторы из Москвы задерживались (занятия проходили в подмосковном Голицыно). Но постепенно, по мере сплочения коллектива и устранения отдельных нестыковок, всё становилось на свои места, и Спецкурс уверенно обретал характер специального учебного подразделения. Это позволило стабилизировать учебный процесс и даже наладить систему полевых занятий, завершающихся комплексным оперативным учением.

Первый выпуск был удачным (всего их было четыре). Он вселил в руководство курсов и преподавателей уверенность в правильности избранного направления подготовки обучаемых: агентурно-оперативная и диверсионная работа в тылу противника и полевая выучка слушателей.

Как отмечал профессор Высшей школы КГБ, писатель, фронтовик, полковник Анатолий Исаакович Цветков, со временем Болотов стал всё больше доверять Бояринову и поручать ему ответственные задания. Например, в 1968 году Бояринову было поручено возглавить при Спецкурсе сборы оперативных групп органов безопасности для действий на территории Чехословакии в период ввода туда войск стран Варшавского договора. Боевая обкатка в горячих точках за рубежом позволила вскрыть недостатки, связанные прежде всего с несогласованностью различных видов подготовки, уязвимостью используемых прикрытий и легенд, дефицитом средств связи, шаблонностью каналов переброски, дефицитом знаний местных языков и другими моментами.

Уроки Чехословакии, а также ряд других событий ускорили создание спецфакультета на базе Высшей школы КГБ, возрождавшего подготовку командного состава спецназа госбезопасности. 19 марта 1969 года было подписано постановление Совета Министров СССР о создании новой сверхсекретной воинской части – КУОС (в/ч 93526). Объект располагался в подмосковной Балашихе, на 25‑м километре Горьковского шоссе, остановка «ДорНИИ». Это была старая территория легендарной Школы особого назначения (ШОН) ГУГБ НКВД СССР, первым начальником которой в 1938 году был лейтенант госбезопасности Владимир Харитонович Шармазанашвили. С 1950 по 1960 год ШОН возглавлял генерал-майор Вячеслав Васильевич Гриднев – с июля 1941 года начальник штаба войск Особой группы при наркоме внутренних дел (со 2 октября 1941 года соответственно ОМСБОН), с ноября 1941 по август 1942 года – командир 1‑го мотострелкового полка ОМСБОН, затем командир ОМСБОН НКВД СССР. Выпускниками ШОН были многие выдающиеся деятели внешней разведки, такие как Павел Михайлович Фитин, Виктор Александрович Лягин, Александр Семёнович Феклисов, Борис Яковлевич Наливайко и многие другие.

Первым начальником КУОС стал фронтовик полковник Григорий Иванович Бояринов. Он буквально жил курсами, лично выстраивал весь учебный процесс и постоянно находился в гуще событий. А поскольку среди слушателей были представители всех других подразделений КГБ, то его в органах знали почти все. И не просто знали, а шли за ним – как это показала его последняя атака в Кабуле 27 декабря 1979 года.

Григорий Иванович Бояринов родился 15 ноября 1922 года в селе Сукромля Смоленской области на самой границе с Брянщиной. Мы давно дружим с его сыном Андреем, от которого я узнал много интересных подробностей из жизни Григория Ивановича. Бояриновы жили в этих былинных местах с давних пор, несколько столетий, и были смолокурами. Дед Андрея – Иван Лукьянович был участником Первой мировой войны, имел крест за храбрость, в Гражданскую воевал у Будённого, затем стал председателем колхоза. В начале 1930‑х годов семья переехала на Украину, в село Кирпичное под Мелитополем. «Но в Сукромле родственники оставались, и отец возил меня туда, – рассказывает Андрей. – Кстати, это неплохо характеризует его стиль жизни. С нами был Александр Иванович Долматов, который на КУОС преподавал физподготовку. По воспоминаниям слушателей, он превращал мускулы в железо, приучал не бояться мордобоя. Учил метать в цель ножи и топоры, пользоваться подручными средствами в рукопашном бою с более сильным противником и драться одновременно с шестью партнёрами. Этот вариант схватки так и прозвали: “Долматовская шестёрка”. Приезжаем вечером – но Григорий Иванович в деревню не пошёл, начал наблюдение. Поставили палатку в километре, достали ружьё, я пошёл за грибами. А рядом река – появились какие-то рыбаки. Подошли, завязался разговор. Узнав, что мы Бояриновы, бросили удочки и пулей в деревню. Через считаные минуты навстречу уже бежит толпа, в том числе и родственники. Вот в этом весь Григорий Иванович – сделать каждое событие в жизни основательно, так, чтобы оно врезалось в память».

Переехав на Украину, Гриша Бояринов сначала один, а потом с братом Мишей ходил в райцентр Акимовку за восемь километров в школу, и столько же обратно. И так каждый день несколько лет. Но в итоге в аттестате были только «пятерки» и одна «тройка» – по украинскому языку. В 1940 году Григория Бояринова призвали в Красную Армию и в июле 1941 года, после окончания Свердловского военного пехотного училища, он попал на Северо-Западный фронт, севернее Пскова. Первый свой бой 19‑летний младший лейтенант Бояринов принял в августе в должности командира миномётного взвода 1016‑го стрелкового полка 288‑й стрелковой дивизии. Осенью он уже командовал ротой, поднимал бойцов в контратаки, лично уничтожил гранатой немецкий танк и в конце 1941 года был представлен к ордену Красного Знамени. После этого он был тяжело ранен, о чем свидетельствует глубокий шрам над правой бровью, в начале 1942 года находился на излечении, а затем был инструктором фронтовой школы снайперов. С этого момента сведения о нём из архивов Минобороны исчезают. По словам Андрея Бояринова – и этого нет в официальной биографии, – отца в школе снайперов присмотрели сотрудники 4‑го Управления НКВД, начальником которого был Павел Анатольевич Судоплатов. Командовал отрядом специального назначения Шалва Ясонович Чедия. В свое время в Закавказье он был одним из соратников Лаврентия Павловича Берии. Как и в отряде полковника Медведева «Победители» Николай Кузнецов, так же и у Чедии был профессиональный разведчик, свободно владевший немецким языком и обладавший яркой внешностью – высокий шатен Виктор Шумский. «После войны все трое – Шалва, Виктор и отец, – вспоминает Андрей Бояринов, – крепко дружили, любили разыграть друг друга, тем более что Шумский работал в театре. Помню, однажды мы встречались в зоопарке, и Чедия, который жил в Риге, опаздывал – и в этот момент в громкоговорителях послышалось объявление: “Мальчик Шалва, тебя ожидают у вольера со слоном”. Шумский и Чедия были на похоронах отца. То, что я от них слышал – партизанская база располагалась в районе Вышнего Волочка. Моя мама, Валентина Сергеевна, пришла в этот отряд в 1943 году врачом. Существует статья в газете Северо-Западного фронта, в которой говорится, что отряд под командованием Бояринова совершил рейд в тыл врага и уничтожил штаб итальянской дивизии. С этим связан еще один случай, который произошел уже в 1970‑е годы. Группа КУОС приезжает в город Электросталь на комбинат для отработки вывода из строя промышленного объекта. Собрали совещание в актовом зале, и куратор от КГБ объявляет, что сейчас выступит начальник цеха. На сцену поднимается, прихрамывая, человек, смотрит на отца, а тот – на него. Отец говорит: “Володя!”, – и слышит в ответ: “Гриша!” – И они бросаются друг к другу, обнимаются и плачут, прямо на глазах у онемевших преподавателей и слушателей КУОС. Оказалось, что это Владимир Иванович Лактионов, которого зимой 1942 года отец, который в тот момент замещал Чедию, отправил разведать подходы к итальянскому штабу. Когда задание было выполнено, маршрут проложен, весь отряд выдвинулся выполнять боевую задачу. И вдруг – минное поле, которое противник установил в последние часы. А операция уже согласована с командованием, о невыполнении и речи нет. Отец дает команду Володе: “Ты разведывал, тебе и отвечать – я ничего сделать не могу. Давай, вперед!” Володя пополз первым, остальные за ним. Он практически уже миновал поле, как вдруг – взрыв, сильно повреждена нога. Володю транспортируют в тыл, и с тех пор они ничего не знали друг о друге до тех пор, пока не встретились в Электростали. Володя – Герой Социалистического Труда, начальник цеха, а Гриша – полковник КГБ, начальник КУОС. Вот такая судьба».

В 1943 году Бояринова переводят в войска НКВД по охране тыла. Теперь он – пограничник, начальник резервной заставы. На его счету поиск и ликвидация фашистских агентов и разведывательно-диверсионных групп, рейды в тыл противника с целью захвата и обезвреживания наиболее опасных диверсантов и предателей. Здесь потребовалось не только воинское мастерство, но и умение быстро устанавливать контакты с местным населением, приобретать из его числа надежных помощников. Иначе говоря, постигать азы чекистской науки.

В начале 1944 года началось формирование пограничных частей вновь создаваемого Северо-Западного пограничного округа. В это время в семье Бояриновых появился первенец – сын Игорь. Григорий Иванович получил назначение на должность командира заставы на полуострове Порккала в Финляндии, где была создана советская военно-морская база, а затем был назначен начальником штаба 106‑го (Таллинского) пограничного отряда. Главной его задачей была охрана морского участка государственной границы от прорыва «лесных братьев» из Эстонии в Финляндию. Подобные случаи участились, когда Финский залив замёрз. При этом нарушители использовали специальные сани (подкури), позволяющие очень быстро передвигаться по льду. Однажды в холодный зимний день капитан Бояринов вышел с контрольными функциями в наряд с молодым бойцом. Передвигаясь на лыжах, они внезапно увидели на снегу следы, ведущие в сторону залива. Григорий Иванович отправил солдата на погранзаставу, а сам бросился преследовать нарушителей, сбросив полушубок. Вскоре с заставы прилетел легкомоторный самолёт, который обнаружил вооруженных людей и приземлился рядом с Бояриновым на лёд. Тот, не раздумывая, взобрался на крыло и прицепился к кабине ремнём. Через несколько минут лётчик снова посадил самолёт на лёд с некоторым опережением на пути следования нарушителей и улетел докладывать обстановку. Григорий Иванович дождался их в торосах, выскочил вперёд и громко скомандовал: «Стой! Бросай оружие!» Сработал эффект неожиданности, и нарушители, побросав оружие, подняли руки. Он вынул затворы, а оружие вернул – сняв при этом с одного из нарушителей полушубок, а с другого – валенки. Когда подоспела помощь на аэросанях, Григорий Иванович конвоировал группу по направлению к берегу. Этот случай вошёл в историю советских погранвойск как первый пример взаимодействия пограничного наряда и авиации при задержании нарушителей.

В 1953 году Григорий Иванович с отличием окончил Военный институт МГБ СССР, где он был старостой группы и учился вместе с майором Владимиром Николаевичем Андриановым, впоследствии генерал-майором, преподавателем Высшей школы КГБ, с 1976 по 1985 год заместителем начальника Управления кадров КГБ СССР. Андрианов также станет одним из инициаторов создания КУОС.

После окончания Военного института Григорий Иванович Бояринов был оставлен в нём преподавателем. Легендарный диверсант, «дедушка спецназа» полковник Илья Григорьевич Старинов предложил ему тему диссертации по тактике партизанских действий в современной войне, и с сентября 1956 года Григорий Иванович Бояринов – адъюнкт Военной академии им. М.В. Фрунзе. Ему только 34 года, а он уже полковник.

Диссертационный совет по достоинству оценил научный труд Бояринова и единодушно проголосовал за присуждение ему ученой степени кандидата военных наук. Газета «Фрунзевец» 14 ноября 1959 года писала: «Работа полковника Бояринова – это результат глубокого исследования, базирующегося на большом историческом и документальном материале, личном опыте диссертанта. В нем обобщается многосторонний опыт героической борьбы партизанских формирований в тылах немецко-фашистских захватчиков в период Великой Отечественной войны. Особый интерес и целостность работы заключается в том, что это первый труд в области научного анализа методов формирования партизанских отрядов, принципов их организации, решаемых ими задач, методов их выполнения, средств, использующихся ими при ведении разведывательно-диверсионных и боевых действий, методов организации взаимодействия с регулярными войсками».

Военный институт, в котором преподавал Бояринов, был создан 30 ноября 1923 года в Москве как Высшая пограничная школа ОГПУ, переименованная 28 июля 1934 года в Высшую школу войск НКВД. В 1930–1940‑е годы её окончили тысячи командиров погранвойск. Среди них были практически все представители командного состава погранвойск, многие крупные руководители госбезопасности 1940–1950‑х годов. Преподавателем тактики конницы в школе работал Григорий Григорьевич Соколов, впоследствии генерал-лейтенант, начальник Главного управления пограничных войск НКВД СССР. В коллективе школы начинал свой путь генерал-полковник Сергей Саввич Бельченко, в 1957–1959 годах заместитель председателя КГБ при СМ СССР. После войны школа была реорганизована в Военный институт МВД СССР. В 1949–1953 годах, после возвращения погранвойск в систему госбезопасности, главное учебное заведение погранвойск именовалось Военным институтом МГБ СССР, а с марта 1957 года – Военным институтом КГБ при СМ СССР. В 1960 году по инициативе Хрущёва было произведено масштабное сокращение численности погранвойск, в связи с чем Военный ордена Ленина Краснознамённый институт КГБ при СМ СССР имени Ф.Э. Дзержинского был расформирован, а преподаватели и слушатели переданы на вновь созданный военный факультет Высшей школы КГБ (ныне Академия ФСБ России), позднее переименованный в факультет пограничных войск.

В какой-то степени данное обстоятельство сыграло положительную роль с точки зрения объединения опыта и концентрации усилий по формированию структуры диверсионного профиля на базе Высшей школы КГБ. Именно из Военного института пришли в Высшую школу В.Н. Андрианов, А.А. Арфанов, Г.И. Бояринов, И.И. Москвичев, А.В. Рыжиков, А.И. Цветков и другие сотрудники, которые стояли у истоков создания КУОС.

С точки зрения научного сопровождения данной проблематики начали активно проводиться научно-исследовательские работы. Одна из первых кандидатских диссертаций, которая была защищена в 1964 году в диссертационном совете Высшей школы КГБ, давала научное обоснование необходимости создания КУОС. Речь идёт о диссертации Коровина Василия Владимировича «Деятельность оперативных групп органов госбезопасности в тылу противника в годы Великой Отечественной войны и использование их опыта в будущей войне».

Под влиянием этих тенденций в 1965 году началось восстановление системы кадровой подготовки резерва командного состава партизан и разведчиков-диверсантов. К сожалению, к этому времени учебная, материальная и иная базы для этого практически отсутствовали. Многие ветераны НКВД – МГБ, которые могли бы передать свой бесценный опыт, оказались не у дел. Приходилось начинать всё сначала.

Возглавивший КУОС в 1969 году Григорий Иванович Бояринов продолжил работу по совершенствованию программ обучения слушателей. При этом активно использовались наработки ПГУ КГБ при СМ СССР, о которых выше рассказывал Иван Павлович Евтодьев. Срок обучения был продлён до семи месяцев. Была введена горная подготовка. Серьёзнейшее внимание было уделено повышению физической готовности слушателей. Шлифовались стрелковая, минно-взрывная и тактическая подготовки. Значительно обновился преподавательский состав, который сумел установить паритетные, а в ряде случаев и товарищеские отношения со слушателями. Значительное внимание уделялось установлению между слушателями атмосферы взаимного доверия и понимания. Всё это исключительно положительно сказалось при выполнении боевых задач группами специального назначения «Зенит», «Каскад» и «Омега» в Афганистане в 1979–1984 годах. Эти группы, как впоследствии и ГСН «Вымпел», были в основном или в значительной степени укомплектованы выпускниками КУОС.

Как вспоминает Андрей Бояринов, родившийся в 1956 году, отец приступил к работе в Высшей школе КГБ в 1961 году. «Каждое утро мы вместе с папой шли пешком до станции метро “Автозаводская”, – рассказывает он автору этих строк, – выходили на “Маяковской”, где он отводил меня в детский сад КГБ на углу улицы Горького (ныне Тверская) и Фучика, а сам шёл пешком до здания Высшей школы КГБ на Ленинградке. Мама работала врачом в 101‑й разведшколе, а после выхода в отставку – сначала районным терапевтом, а потом заместителем заведующего райздравотделом Пролетарского района. И именно маме райздравотдел выделил в 1966 году отдельную квартиру на Симоновском валу, где мы жили до 1978 года. В 1969 году папа стал начальником КУОС в Балашихе. Он вставал в 5 утра и шёл пешком 5 км до платформы “Серп и молот”, куда приезжал автобус. А обратно из Балашихи его привозил “газик”. И так до 1978 года – таковы были будни начальника сверхсекретного объекта самого крутого спецназа в мире. Ходил он всегда в форме – сначала лётной, потом ВДВ. Огромную роль занимала физическая подготовка. Меня он с 6 лет приучал к лыжам. Зимой через воскресенье мы садились на трамвай и ехали в Зюзино. Естественно, что перед этим мы, по всем правилам, с лампой и мастикой готовили лыжи. На лыжне он ставил меня вперед, а когда я начинал уставать, то обгонял, чтобы я тянулся за ним. Когда я совсем отставал, уже где-то в районе Ясенево, он останавливался, доставал рюкзачок с чаем и сальцем. А когда на обратном пути я снова уставал, папа вынимал веревку и брал меня на буксир. Память и знание местности у него были феноменальные. Меня дома он тоже тренировал – вечером за ужином развернет политическую карту мира, и просит проложить маршрут из Аддис-Абебы на Камчатку, рассказать, какие страны и города проезжаешь, что там произрастает, какие водятся животные. То есть нужно было готовиться, искать в книжках. Поэтому я уже в школе знал больше, чем написано в учебнике географии. Вообще вся эта плеяда людей, которые были вокруг отца, были крайне увлечёнными и интересными людьми. Я ведь бывал на “объекте”, мы даже жили там летом, ходил в офицерскую столовую, на стрельбище. Каждый из них был лучшим в своём деле. Старинов, например, мог изготовить взрывчатку из тумбочки – пойти в магазин, купить сахар с марганцовкой – и готово. Физической подготовкой кроме Долматова занимался Борис Ионович Васюков – ученик Харлампиева, создателя самбо, неоднократный чемпион СССР, лучший из лучших. По просьбе отца он показал мне азы самбо. И это мне помогло – в 8‑м классе я записался в секцию самбо на стадионе “Динамо”, где занимался два года, а затем продолжил в МВТУ имени Баумана. Впоследствии мне это пригодилось в жизни. Вот такие люди были вокруг отца. Мы поднимали тост за его здоровье и 27 декабря 1979 года, когда праздновали день рождения мамы, а отец был уже в Кабуле. Когда мы прощались 24 декабря, он сказал мне: “Учти, что бы ни случилось – мама на тебе”… Поздравляя её, мы не могли знать, что именно в эти минуты отец шёл в свою последнюю атаку во дворце Амина. Через два дня, когда уже началась подготовка к Новому году, брат Игорь приехал ко мне в МВТУ и привёз печальное известие о том, что отец погиб. Маме мы рассказали об этом вместе. Жизнь для неё по существу закончилась – отец был её смыслом, их связывали глубокие отношения. “Золотую Звезду” Героя Советского Союза нам домой привёз Крючков Владимир Александрович, начальник ПГУ КГБ СССР. Юрий Иванович Дроздов, начальник Управления “С” (нелегальная разведка) ПГУ КГБ СССР, стоял рядом. Вручая награду маме, Крючков сказал: “Валентина Сергеевна, как Вы посмотрите на то, если мы Вашего младшего заберем к себе?” Она посмотрела на меня. Что я мог ответить после гибели отца? Только одно: “Сочту за честь!” Но в 1991 году Крючков оказался в тюрьме, КГБ не стало, появилась СВР – но уже при президенте, а президент – Ельцин, который в 1993‑м в пьяном угаре и под диктовку американцев ликвидировал КУОС, созданный моим отцом, вкупе с 8‑м отделом, а “Вымпел” передал милиции. Одним росчерком пера…»

Леонид Михайлович Смоляр, президент Фонда содействия ветеранам спецназа госбезопасности «КУОС – Вымпел» им. Героя Советского Союза Г.И. Бояринова – ныне, к сожалению, тоже уже покойный, не раз указывал, что «полковник Атака» во время своего последнего штурма не смог оставить своих воспитанников одних. Ведь ни у кого из них ещё не было боевого опыта. Это было психологическое преодоление самих себя, это был стресс, это была экстремальная ситуация, это был настоящий бой. Поэтому хотя бы хоть чуть-чуть, но его присутствие должно было помочь где-то что-то устранить, что-то подправить. Это подвиг человека, который дорожил своими людьми, отвечал за них. Оставить своих учеников в этом бою он не мог. Он оказался среди всех, и погиб он тоже как герой, выскочив из здания, чтобы просить о поддержке. Это был крик души – мусульманский батальон ГРУ не должен был участвовать в штурме, он должен был прикрывать. И они откликнулись – отряд из пяти молодых ребят пришёл на помощь спецгруппе КГБ «Зенит», сформированной из преподавателей и слушателей КУОС. Потому что перед ними был личный пример воина Григория Ивановича Бояринова. Об этом необходимо помнить.

3 июля 1979 года президент США Джимми Картер подписал указ о начале тайной операции ЦРУ «Циклон» по массированной подготовке и заброске на территорию дружественного СССР Афганистана т. н. «моджахедов», т. е. вооружённых до зубов исламских террористов. В тот же день с аэродрома Чкаловский двумя самолётами – на личном Ту‑134 председателя КГБ СССР Юрия Владимировича Андропова и Ил‑76 – стартовала и приземлилась в Ташкенте ГСН «Зенит» в составе 38 человек, откуда она 5 июля прибыла в Кабул. Основу группы составляли выпускники КУОС 1979 года, которые как раз завершали подготовку и находились на пике своей физической и морально-психологической формы. В состав группы включили специально вызванных «куосовцев» из предыдущих выпусков со знанием фарси (дари), а также нескольких преподавателей. Каждый из «зенитовцев» был не только хорошо подготовлен физически, но и умел практически всё: стрелять из стрелкового оружия любых систем, прыгать с парашютом, ориентироваться на местности, работать с различными типами мин, а при необходимости и самостоятельно изготавливать взрывные устройства. Он также знал азбуку Морзе, мог работать ключом на радиостанциях разных типов, владел приёмами рукопашного боя, был готов работать как в составе группы, так и в индивидуальном режиме. Возглавлял группу фронтовик, начальник КУОС полковник Григорий Иванович Бояринов. Группа прибыла под видом резервистов запаса пограничных войск для охраны посольства – в странной форме песочного цвета без каких-либо знаков различия, но с оружием. Ежедневно в Управление «С» (нелегальная разведка) ПГУ КГБ СССР уходили шифровки с информацией «Зенита» о ситуации в Афганистане и её оценкой. Соответственно в Кремле стали получать тревожные сообщения об активности исламских бандформирований на афганской территории у советской границы. «Части афганской армии переходили на сторону моджахедов или находились под их влиянием», – рассказал автору этих строк ветеран внешней разведки полковник Лев Иванович Корольков, в то время преподаватель КУОС.

По мнению Королькова, операция «Байкал-79» по смене политического режима в Афганистане, проведённая 27 декабря 1979 года спецподразделениями КГБ «Зенит» и «Гром», была абсолютно неизбежна. «Она даже, я бы сказал, запоздала, – считает он. – Это был последний день – через несколько дней там практически не осталось бы лиц, поддерживающих нас. И получилось бы, что мы напали на дружественную страну (решение Политбюро ЦК КПСС о вводе советских войск в Афганистан было принято 12 декабря 1979 года. – А.В.). Армия подчинялась Якубу, который был женат на сестре Амина и абсолютно предан ему».

Корольков был старшим виллы № 2 в Кабуле, где базировалось 80 % личного состава ГСН «Зенит». Точнее, это уже был «Зенит-2», поскольку прибывшие 5 июля 1979 года «зенитовцы» решали другие задачи. «Кроме дворца Амина на нас было еще 17 объектов, – вспоминает Лев Иванович. – Я координировал действия зенитовских групп. Первоначально мы занимались обеспечением безопасности советской колонии, которая насчитывала более тысячи человек. Я находился там с начала сентября 1979 года. Задача на штурм объектов была поставлена примерно за неделю до 27 декабря. На вилле мы жили в одной комнате с Яковом Семеновым. Потом он убыл в Баграм сколачивать группу на штурм дворца Амина, а вместо него поселился прибывший Григорий Иванович Бояринов».

Мой отец Ведяев Юрий Андреевич, который был руководителем Якова Семенова по линии Высшей школы КГБ, в своих воспоминаниях пишет: «С Яковом мы познакомились около 30 лет назад. Он служил на объекте “Балашиха”, на кафедре Григория Ивановича Бояринова. <…> “Балашиха” – это объект, где готовились еще кадры для войны в Испании, проходили подготовку диверсанты из группы Павла Анатольевича Судоплатова и Ильи Григорьевича Старинова, в том числе легендарный разведчик Николай Иванович Кузнецов. Не зря говорят, что “Балашиха” – школа, где готовили “Штирлицев”. Это был объект Высшей школы КГБ СССР, и я по работе там бывал. Яков Фёдорович отвечает всем высоким требованиям спецназа: смелостью, отменным здоровьем, способностью быстро анализировать обстановку, самостоятельно принимать правильные решения и воплощать их в жизнь. Он способный аналитик от природы. Я.Ф. Семёнов командовал передовым отрядом при штурме дворца Амина (“Тадж-Бек”) в Кабуле 27 декабря 1979 года, проявив при этом мужество и героизм. Об этом хорошо написано в книге начальника Управления “С” КГБ СССР генерал-майора Юрия Ивановича Дроздова “Вымысел исключён (записки начальника нелегальной разведки)”. Насколько мне известно, за мужество и героизм, проявленные в этой операции, Яков Фёдорович Семенов был представлен к званию Героя Советского Союза. Но награжден был орденом Боевого Красного Знамени. Среди его наград и самая престижная медаль времен Великой Отечественной войны – “За отвагу”, а также именное оружие».

Я тоже был очень хорошо знаком с Яковом Фёдоровичем ещё с 1970‑х годов. Спустя много лет он лично поддержал моё желание рассказать об истории советских органов госбезопасности. Мы много дискутировали с ним относительно личности Юрия Владимировича Андропова, поскольку Яков Фёдорович родился 8 февраля 1939 года в Карелии. В 1962 году он окончил Петрозаводский государственный университет, в 1967 году Высшую школу КГБ и служил в УКГБ по Карельской АССР, был чемпионом Карелии по лыжам и призёром по спортивному ориентированию. С 1974 года после окончания КУОС он учился в аспирантуре и после её окончания преподавал специальную тактику в Высшей школе КГБ.

Яков Фёдорович Семенов отличался необычайной добротой, простотой, открытостью и порядочностью. Он всегда готов был прийти на помощь. Побывавшие с ним в бою и различных переделках знали, что у этого коренастого, немногословного карела, истинно северного человека – дублёная кожа, что скроен он был из особо крепкого материала, который не брали ни пуля, ни штык. Его так и называли «Карельский Рембо». Но против тромба и он не устоял…

19 декабря 1979 года в Кабул прилетел генерал-майор Юрий Иванович Дроздов, только что назначенный начальником Управления «С» ПГУ КГБ СССР. «Отношение Юрия Ивановича ко мне в целом я считаю добрым, – пишет Яков Фёдорович Семенов в своей книге “Жизнь без черновика. Воспоминания полковника КГБ СССР”. – Вспоминается случай, когда мы оба уже были уволены со службы. Я пришел к Юрию Ивановичу, и он подарил мне свою книгу “Нужная работа” и подписал: “Уважаемому Якову Фёдоровичу Семёнову – одному из самых первых афганцев-каскадёров, которому автор обязан многим, с признательностью и большой благодарностью”. Тёплые слова, но меня поразило другое, а именно то, что он спросил меня, не нуждаюсь ли я в деньгах. Я поблагодарил и отказался, хотя именно в тот момент испытывал определенные материальные трудности».

Дворец «Тадж-Бек» располагался на высоком, поросшем густым кустарником, крутом холме, куда вела одна-единственная дорога, охраняемая круглосуточно, и, чтобы попасть к парадному подъезду на машине, надо было проехать круг по серпантину. С торца к зданию вела узкая лестница. С этой же стороны был оборудован ДОТ с крупнокалиберным пулемётом. В самом дворце постоянно находилось около двухсот гвардейцев.

20 декабря из Баграма в Кабул был переброшен «мусульманский батальон» ГРУ, которым командовал капитан Хабиб Таджибаевич Халбаев. Батальон вошёл в бригаду по охране дворца, что существенно облегчило подготовку к запланированному штурму. 23 декабря в Кабул прибыла ГСН «Гром» из состава группы «А» («Альфа») 5‑го отдела 7‑го Управления КГБ СССР, которой командовал майор Михаил Михайлович Романов. Согласно плану, «Гром» выдвигался и уходил влево на серпантин, «Зенит» шёл следом и атаковал дворец с торца. Затем группы соединялись у фасада и начинали зачистку помещения с целью найти Амина. «Мусульманский батальон» ГРУ участия в зачистке дворца не принимал.

Как пишет Яков Фёдорович, «день 27 декабря 1979 года начался буднично, но в 15.00 Ю.И. Дроздов вызвал меня и Михаила Романова и устно поставил задачу на штурм дворца. Слова генерала были простые, не было киношных “слушай команду” и тому подобное. Приказ выглядел как просьба: “Ребята, не подведите!” Он знал, что посылает нас на верную смерть, кто-то уже не вернётся с задания. Никаких карт, планов, бумаг – только слова, слова. Мы доложили план действий, который Дроздов одобрил. Он сказал, что в экипаж 4‑го БТРа “Зенита” был включен Григорий Иванович Бояринов. Я сразу же спросил у Юрия Ивановича: “Что, Григорий Иванович – мой начальник? Как поступать, если он начнет вмешиваться в наш план действий?”

– Действуй по своему плану и не реагируй ни на чьи указания.

Средства связи в группе отсутствовали, а для связи с руководителем операции Борисом Семёновичем Ивановым только у меня была рация “уоки-токи” (которая в то время была дефицитом).

Итак, готовность номер один. Выпили по граммульке положенные фронтовые, с трудом добытые в посольстве. По совету фронтовика Бояринова не закусывали, так как любые ранения на сытый желудок переносятся сложнее. Мы в боевых машинах, в бронежилетах, касках, без документов, в афганской форме и со славянскими лицами готовы идти вперед!..

…Когда по броне застучали пули от ДШК, стало ясно: игры кончились, началась война. В первой машине мы успели проскочить живыми. Второй БТР был подожжен. Погиб Борис Суворов, почти все ребята были ранены. Оказавшись перед дворцом, мы должны были спуститься из машин и постараться проникнуть во дворец через главный вход, а затем рассредоточиться в разные стороны…

Безусловно, мне повезло, настоящий ангел-хранитель оберегал меня! Спускаясь из БТР, я хотел укрыться за дворцовой лестницей. Я видел этот направленный на меня и стрелявший по мне пулемет. Знаете, видеть пули тяжелого пулемета, направленные в вас с расстояния 100 метров, и увернуться – это редкость…

Наконец, “Шилка” подавила афганский пулемет, и мы бросились к входу в здание. Наверху лоб в лоб сталкиваюсь с Мишей Романовым и Эвальдом Козловым. Без слов, стреляя на ходу, бежим к центральному входу и врываемся на первый этаж. К этому моменту наши ряды уже значительно поредели. Увидел среди офицеров Бояринова (он погибнет через несколько минут), успел ему улыбнуться и, действуя как некий заведенный механизм, бросаюсь наверх, на второй этаж. Потом выяснилось, что к тому моменту Миша Романов уже был контужен и не двигался».

За Яковом Семеновым на второй этаж устремляются потерявшие своего командира «громовцы» – Эвальд Козлов, Сергей Голов, Виктор Карпухин, Саша Плюснин и Виктор Анисимов. Всего наверх пробились шесть человек из 52, начавших штурм. Бросок гранаты прямо по коридору, автоматная очередь, перебежка, и снова: граната, очередь, перебежка…

«Из одной комнаты неожиданно раздался женский крик: “Амин! Амин!” (как оказалось, жена Амина с детьми)… Все стало ясно. Я доложил по рации: “Главный – конец…” С начала штурма прошло 43 минуты».

Вторым по значимости объектом операции «Байкал-79» был Генштаб, в котором находился начальник Генштаба полковник Мухаммед Якуб. Туда была направлена группа из состава «Зенита» под командованием майора Валерия Витальевича Розина – очень спокойного, вдумчивого офицера из Управления КГБ по Кемеровской области. Кроме него, в группу входило тринадцать «зенитовцев», два пограничника и Абду-л-Вакиль, один из лидеров фракции «Парчам» Народно-демократической партии Афганистана. Якуб, видимо, получил какую-то информацию и значительно усилил охрану Генштаба. Поэтому была разработана легенда визита к нему командира прибывшей 103‑й воздушно-десантной дивизии генерал-майора Ивана Фёдоровича Рябченко. О том, что произошло дальше, автору этих строк рассказали участники этих событий ветераны ГСН «Зенит» Юрий Борисович Климов (тогда он представлял Управление КГБ по Новосибирской области) и Валерий Яковлевич Кудрик (Управление КГБ по Читинской области).

По их словам, 27 декабря около 18 часов началось выдвижение к Генштабу в свите генерала Рябченко. «Мы прошли в фойе, влево и вправо уходили коридоры, а вверх шла лестница, – рассказывает Кудрик. – Мы начали осторожно рассредоточиваться по своим точкам. Я и Володя Стремилов из Алтайского управления КГБ прошли вправо и остановились напротив узла связи – там тоже было два вооруженных охранника. Часть ребят ушла влево, а на второй этаж поднялись Юра Климов и Володя Румянцев из Сахалинского управления КГБ».

Как уточняет Юрий Борисович Климов, «нашей целью была приёмная начальника Генштаба. Валерий Розин в составе свиты прошёл в кабинет Якуба. У Розина и у меня был бесшумный пистолет ПСС».

Согласно плану операции, через 15 минут после её начала должны были подойти десантники и оказать «зенитовцам» помощь.

В ходе переговоров с Якубом в 19.30 в городе раздался сильный взрыв – это Борис Плешкунов, ученик «дедушки спецназа» Ильи Григорьевича Старинова, взорвал колодец связи, что послужило сигналом к началу операции. «Я сразу ударил автоматом ближайшего охранника и забрал у него автомат, – продолжает свой рассказ Кудрик. – Второй метнулся внутрь узла, откуда выскакивали операторы и хватались за оружие. Нам ничего не оставалось, как открыть по ним огонь на поражение. Когда всё было кончено, мы со Стремиловым дали еще несколько очередей по оборудованию, чтобы исключить возможность связи с расположенными в 300 метрах казармами. Там стоял полк охраны».

К этому моменту стрельба шла уже по всему зданию, в том числе и наверху. Пятнадцать минут прошло – но десантников не было. «Нас предупредили, что помощник Якуба – зверь, руки по локоть в крови, его нужно нейтрализовать, – вспоминает Климов. – У него на столе лежало оружие. Поэтому я сразу из бесшумного пистолета не целясь навскидку выстрелил. Сразу чётко попал ему в голову, и он упал. Но убийцами мы не были – там ещё находился врач-индус. Стрелять в него мы не стали. Хотя нас учили – свидетелей не оставлять. Крикнули ему: “Ложись!”, – он упал и закрыл голову руками. Так и лежал до самого конца. Тем временем внизу шла стрельба. И вдруг снаружи из коридора через дверь по нам ударили из автомата. Слава Богу, что мы стояли не напротив двери. Мы сразу бросились на пол и лежали, пока выстрелы через дверь не прекратились. Оказалось, что это Васильев и Ирванев положили в коридоре часовых, и часть пуль ушла в нашу сторону. Ирванев сам из Омска, мы почти земляки. Потом он признался: “Это я вас чуть не положил”»…

В самом кабинете, когда началась стрельба, Якуб сразу бросился к столу за автоматом. В завязавшейся рукопашной схватке он был ранен, но смог выскочить в примыкающие покои, где он нередко оставался ночевать. Потом туда прошёл Абду-л-Вакиль, в 1980–1984 годах – министр финансов ДРА, в 1986–1992 – министр иностранных дел, член Политбюро ЦК НДПА. Он что-то сказал Якубу на пушту и несколько раз выстрелил в него из пистолета.

«В этот момент из дальнего коридора афганцы предприняли попытку вернуть узел связи, – рассказывает Кудрик. – Мы стояли в главном коридоре, и Стремилову пуля попадает в живот. А у него за пояс был заткнут пистолет – пуля ударяет прямо в пистолет и застревает в магазине. Сейчас этот искорёженный пистолет находится в музее Управления ФСБ по Алтайскому краю. Вдруг погас свет – мы прижались к полу у входа и залегли. Стреляли уже на любое движение трассирующими пулями, которые застревали в стенах и несколько секунд светились, что давало возможность оценить обстановку».

Прошло уже 45 минут, а десантников всё нет. Вдруг раздался лязг гусениц, «зенитовцы» радостно вскочили – а десантники открыли по ним огонь из крупнокалиберного пулемёта. Сам Рябченко в это время сидел в кресле за столом Якуба. Но связи у него со своими подчинёнными не было. А те увидели людей в незнакомой форме и открыли по ним огонь. И только когда услышали в ответ русский мат, сообразили, что это свои. После этого началась зачистка кабинетов: автоматная очередь, граната, перебежка. Так продолжалось ещё около трёх часов, до полуночи. В некоторых помещениях отстреливались. Потом всех пленных привели на второй этаж и связали.

И лишь вернувшись на базу, все поняли, насколько рисковали. Ведь любой срыв, афганцы поднимают армию – и там бы и десантники ничего не сделали. Кругом горы, до границы далеко. Даже до Баграма, где стояли самолёты. Никто бы не вернулся.

Из шестнадцати участников операции восемь получили ордена, а восемь – просто медали. Розин получил орден Красного Знамени, Климов – орден Красной Звезды. Конечно, в распределении наград была определённая несправедливость. Весь акцент был сделан на штурме дворца Амина. Но и там командиру группы «Зенит» Якову Семенову дали только орден Красного Знамени. Трое стали Героями Советского Союза, один из них, Григорий Иванович Бояринов – посмертно.

Ещё до дня своей гибели Григорий Иванович успел направить начальнику Высшей ордена Октябрьской революции Краснознамённой школы КГБ СССР им. Ф.Э. Дзержинского генерал-лейтенанту Рагозину Аркадию Павловичу рапорт следующего содержания:

«Мною на вакантную должность заместителя начальника спецкурсов (он же замначальника кафедры) подобран подполковник Глотов Василий Степанович, помощник начальника 8‑го отдела Управления “С” ПГУ, 1926 года рождения, член КПСС, образование высшее, в органах КГБ с 1943 года. <…> При выполнении личным составом КУОС в июле-августе с. г. специального задания был назначен заместителем командира спецотряда (имеется ввиду “Зенит-1”. – А.В.). К выполнению этих обязанностей относился добросовестно… Среди личного состава пользовался уважением и деловым авторитетом. Считаю, что по уровню подготовки и опыту работы тов. Глотов В.С. с обязанностями замначальника спецкурсов справится. Согласие тов. Глотова В.С. имеется. Вопрос о его назначении на эту должность с руководством Управления “С” ПГУ согласован. Ходатайствую о назначении подполковника Глотова Василия Степановича заместителем начальника спецкурсов (он же замначальника кафедры).

Начальник КУОС при ВКШ КГБ СССР

кандидат военных наук полковник Бояринов Г.И.

«…» сентября 1979 года

(назначен приказом № 5 от 8 января 1980 года)».

4 января 1980 года на похоронах Григория Ивановича Бояринова на Кузьминском кладбище Москвы начальник Высшей школы КГБ генерал-лейтенант Рагозин объявил Глотову о его переводе по службе из 8‑го отдела на КУОС при Высшей школе КГБ СССР. При этом Василию Степановичу предстояло, помимо должности заместителя начальника кафедры, одновременно исполнять обязанности начальника КУОС и его заместителя по учебной работе.

Василий Степанович Глотов родился 3 марта 1926 года в селе Нижняя Матрёнка Усманского уезда Воронежской губернии (ныне Липецкой области) в многодетной крестьянской семье. «В 40‑м году я окончил семь классов, – рассказывает он, – но дальнейшей учёбы не вышло: фронт подошёл близко, и район готовился к эвакуации. В 43‑м окончил 8‑й класс, а 10 декабря был призван на военную службу». Его направили на курсы связистов, а в июле 1944 года – в 167‑й стрелковый полк войск НКВД на должность старшего радиста. В 1945 году Василий Глотов поступил на отделение радиоспецсвязи Саратовского военного училища войск НКВД, в составе курсантов которого участвовал в боевых операциях против бандформирований ОУН – УПА на территории Волынской области УССР. «В октябре 1947 года принял участие в операции на Волыни, – рассказывает Василий Степанович, – руководил выставлением засад с целью ликвидации бандеровцев. За участие в боевых операциях против вооружённых формирований Организации украинских националистов награждён медалью».

После окончания училища в 1948 году Василий Глотов находился в войсках Главного управления специальной службы при ЦК ВКП(б), проходил службу в полку специальной связи ГСВГ, а в 1952 году был переведён в Москву. С октября 1958 года он служил в 8‑м Главном управлении (шифровально-дешифровальная служба и радиоэлектронная разведка) КГБ при СМ СССР, а с января 1962 года – в ПГУ (внешняя разведка) КГБ при СМ СССР. В 1970‑е годы Василий Степанович был помощником начальника 8‑го отдела Управления «С» (нелегальная разведка) ПГУ КГБ СССР, а в 1979 году – заместителем командира по политической части группы специального назначения «Зенит-1», участвовал в подготовке штурма дворца Амина. В апреле 1980 года подполковник Глотов в соответствии с приказом министра связи № 124‑П был награждён нагрудным знаком «Почётный радист». 21 июля 1980 года ему было присвоено воинское звание полковника, а 5 ноября того же года в соответствии с приказом председателя КГБ СССР № 0665 Василий Степанович Глотов был награждён нагрудным знаком «Почётный сотрудник госбезопасности».

Эти награды свидетельствуют о той огромной работе, которую Василий Степанович проделал в новой должности начальника КУОС в первой половине 1980 года. В этот период первоочередной задачей было возобновление учебного процесса с учётом опыта, полученного в Афганистане. «Преподаватели возвращались из командировки, – пишет Василий Степанович. – 8‑й отдел направлял на подготовку отобранных им кандидатов из числа оперативных работников территориальных органов и подразделений центрального аппарата КГБ СССР».

Занятия на КУОС проводились в лекционном зале и кинозале, в специально оборудованных классах тактики, топографии, огневой подготовки, минно-взрывного дела, в спортзале, спортгородке и на полосе препятствий, в тире, на инженерном полигоне и на местности в радиусе до 50 километров от расположения курсов. Для воздушно-десантной и горно-альпинистской подготовки учебная группа выезжала на базу Тульской дивизии ВДВ и в горный учебный центр Закавказского военного округа.

«Учебная программа нацеливала на подготовку кадровых сотрудников органов госбезопасности к действиям в глубоком тылу противника во главе небольших по численности разведывательно-диверсионных групп (РДГ), – продолжает Глотов. – Большое внимание уделялось изучению и практической отработке тактики партизанских действий, вопросам базирования и обеспечения жизнедеятельности на различных театрах военных действий. Совершенствовалась контрразведывательная подготовка в плане изучения различных вариантов обеспечения безопасности действий группы в условиях активной деятельности контрпартизанских сил противника. Значительная часть учебного времени отводилась разведывательной подготовке: изучались способы ведения войсковой и агентурной разведки, добывания сведений в интересах РДГ и центра».

В июне 1980 года на должность начальника КУОС был назначен Герой Советского Союза Эвальд Григорьевич Козлов. Он родился 23 июня 1938 года в Куйбышеве в семье военнослужащего, сменил за время учёбы в связи с постоянными переводами отца по службе десять школ (в Австрии, Венгрии, Грузии, Азербайджане, Армении и Туркмении), 10‑й класс окончил в Баку в 1956 году и в том же году поступил в Каспийское высшее военно-морское Краснознамённое училище им. С.М. Кирова, затем был переведён в Высшее военно-морское инженерное ордена Ленина училище им. Ф.Э. Дзержинского в Ленинграде. С 1960 года Козлов проходил службу на Северном флоте, с 1961 – в Краснознамённой Каспийской флотилии командиром штурманской боевой части, с 1963 года – помощником командира, с 1965 по 1968 год – командиром тральщика. В 1970 году он окончил Военно-дипломатическую академию и был направлен на работу в органы КГБ при СМ СССР, служил в отделе «В» ПГУ, а с 1972 года преподавал на КУОС. 27 декабря 1979 года в составе ГСН «Зенит» Козлов участвовал в штурме дворца Амина «Тадж-Бек» в Кабуле и, как сказано в наградных документах, «в числе первых семерых спецназовцев с боем ворвался в эту казавшуюся неприступной крепость с многочисленной охраной», был ранен в ногу, но продолжил бой, приняв командование одной из групп штурмующих.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 28 апреля 1980 года «за мужество и героизм, проявленные при выполнении воинского долга капитану 2‑го ранга Козлову Эвальду Григорьевичу присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали “Золотая Звезда”».

31 декабря 1979 года начальник Управления «С» ПГУ КГБ СССР Юрий Иванович Дроздов, докладывая председателю КГБ СССР Юрию Владимировичу Андропову о результатах проведённой в Кабуле спецоперации, предложил, с учётом полученного опыта, создать в системе нелегальной разведки КГБ СССР специальное подразделение с теми же функциями, но уже на постоянной основе. После долгих согласований 25 июля 1981 года вышло закрытое постановление ЦК КПСС и СМ СССР № 719–204, на основании которого приказом КГБ № 00147 от 19 августа 1981 года был создан Отдельный учебный центр (ОУЦ) в подчинении 8‑му отделу Управления «С» ПГУ КГБ СССР. Неофициально ОУЦ именовался ГСН «Вымпел». Он дислоцировался в Балашихе Московской области (в/ч 35690) и формировался за счёт штатной численности ОБОН. Его назначением было проведение спецопераций за пределами страны в особый (угрожаемый) период. Приказы о проведении таких операций мог отдавать только председатель КГБ СССР.

Предшественником «Вымпела» считается нештатная группа специального назначения «Зенит», сформированная в 1979 году на базе КУОС для выполнения спецмероприятий в Афганистане. В отличие от неё ГСН «Вымпел» был кадровым подразделением со штатной численностью 1500 человек. В структуру ОУЦ входили штаб, четыре оперативно-боевых отдела, каждый из которых специализировался на одном из регионов (соответственно Европа, Азия, Африка или Америка), и служба материально-технического снабжения. Однако первый состав «Вымпела» насчитывал лишь от 100 до 200 человек. Это связано с тем, что полный цикл подготовки одного нелегала-диверсанта составлял около пяти лет при стоимости 100 тыс. рублей. Поэтому полной боеспособности «Вымпел» достиг только к 1990 году.

По словам Юрия Ивановича Дроздова, «Вымпел» можно назвать «разведкой особого назначения». Брали туда, как и в ОМСБОН, только добровольцев. Их имена никогда и нигде не назывались. Награды они получали при закрытых дверях. Их жизнь была тайной даже для родных. Большое внимание уделялось психологической подготовке. Например, некоторые сотрудники «Вымпела» нелегально проходили «стажировку» в подразделениях специального назначения НАТО, все знали не менее двух языков, многие имели по два-три высших образования – но при этом, как отмечал Юрий Иванович, тренировки, скажем, по рукопашному бою для всех без исключения шли не на мягком ковре, а на асфальте. «Использовали специальные патроны, позволяющие превращать в мощное средство поражения обычные предметы: авторучки, зонты, трости. Умели изготовить взрывчатку из средств бытовой химии. Знали, каких пауков можно есть, а каких нельзя». Но главное, что отличало бойцов «Вымпела» – это взаимопомощь и выручка, а в случае необходимости – способность преодолеть себя, перейти черту и погибнуть, что достигалось уникальной системой обучения и подготовки.

По своим задачам (диверсии на военных и промышленных объектах противника, создание глубоких агентурных сетей, захват и вывоз обладающих ценной информацией лиц, освобождение заложников, ликвидация угрожающих государству деятелей противника, а также изменников и предателей, инициация повстанческих движений и партизанских действий и т. д.), а также по принадлежности к нелегальной разведке и подчинённости лично председателю КГБ группа «Вымпел» была во многом похожа на «группу Яши» при председателе ОГПУ, на СГОН и на Особую группу при наркоме внутренних дел Лаврентии Павловиче Берии. Начальником первых двух был Яков Серебрянский, а последней – Павел Анатольевич Судоплатов. Так что преемственность здесь полная. Другое дело, что со времён «группы Яши» существенно выросли технические возможности нелегальной разведки, появились новые виды оружия, шпионской техники, систем связи и цифровой обработки информации. Но принципы работы «разведки особого назначения» остались неизменными.

Первым командиром «Вымпела» был назначен Герой Советского Союза капитан 1‑го ранга Эвальд Григорьевич Козлов (отсюда, собственно, и само название «Вымпел» по аналогии с вымпелом, который поднимается на мачте корабля для обозначения командира на борту), занимавший до этого должность начальника КУОС. Его заместителем стал разведчик-нелегал полковник Евгений Александрович Савинцев. Он родился 26 февраля 1925 года в Томске, к началу Великой Отечественной войны окончил восемь классов школы в Новосибирске. В 1942 году Савинцев был призван в Красную армию и направлен в 10‑ю Ленинградскую специальную артиллерийскую школу, которую окончил в 1944 году. Затем он учился в Киевском ордена Ленина Краснознамённом артиллерийском училище имени С.М. Кирова. В 1945 году Савинцев был направлен в 1‑ю Московскую школу Главного управления контрразведки «Смерш» (2‑й Кабельный переулок, д. 4/6), которую окончил в 1946 году, получив звание младшего лейтенанта. В том же году, уже в звании старшего лейтенанта, Савинцев был направлен на Западную Украину в Тернопольскую область для борьбы против ОУН(б). В течение трёх лет он участвовал в оперативно-боевых операциях по ликвидации бандформирований украинских националистов, а после встречи с Павлом Анатольевичем Судоплатовым и личной беседы с ним о достигнутых результатах в борьбе против ОУН – УПА в 1949 году был переведён в Службу «ДР» (террор и диверсии) МГБ СССР, начальником которой был генерал-лейтенант Судоплатов. Впоследствии Савинцев до 1988 года работал в системе внешней разведки, много лет провёл на нелегальной работе в Западной Германии, свободно владел австрийским вариантом немецкого языка.

В 1981 году Савинцеву было фактически поручено формирование группы «Вымпел». Для этого он обобщил весь имеющийся на тот момент опыт создания аналогичных структур по всему миру, начиная от 4‑го Управления НКВД СССР и спецназа ОМСБОН Павла Анатольевича Судоплатова и вплоть до американской «Дельты» и западногерманской GSG-9. В результате, по некоторым сведениям, на учениях в 1984 году группа из состава «Вымпела» захватила руководство КГБ Латвийской ССР в Риге.

Начальником КУОС вместо Эвальда Григорьевича Козлова, который стал командиром «Вымпела», был назначен кандидат технических наук полковник Пётр Иванович Нищев, ученик «дедушки спецназа» Ильи Григорьевича Старинова.

Пётр Иванович Нищев родился 26 февраля 1938 года в городе Рассказово Тамбовской области в семье командира рабоче-крестьянской милиции НКВД СССР. В 1962 году он с отличием окончил Харьковский автомобильно-дорожный институт и в следующем году был направлен на работу в органы госбезопасности, окончил Высшую школу КГБ и проходил трёхмесячную стажировку в ГДР. С 1965 года Нищев служил в контрразведывательных подразделениях Управления КГБ УССР по Ивано-Франковской области. После окончания в 1967 году пятимесячного Спецкурса (начальник майор Болотов Харитон Игнатьевич) при факультете № 1 Высшей школы КГБ Нищев был направлен для дальнейшего прохождения службы в Управление «С» (нелегальная разведка) ПГУ КГБ при СМ СССР. С 1970 по 1974 год Пётр Иванович обучался в аспирантуре при Краснознамённом институте (КИ) КГБ при СМ СССР (ныне Академия внешней разведки). Его научным руководителем был «диверсант № 1» профессор Илья Григорьевич Старинов, а научным консультантом являлся заместитель начальника Отдела «В» ПГУ КГБ при СМ СССР Александр Иванович Лазаренко. В 1973 году Нищев проходил стажировку в Сибирском отделении (СО) АН СССР в лаборатории основателя Академгородка вице-президента АН СССР академика Михаила Алексеевича Лаврентьева, где занимался изучением кумулятивного эффекта боеприпасов. С 1974 года Нищев преподавал на КУОС, был старшим преподавателем по специальной инженерной и минно-подрывной подготовке и начальником кафедры специальных дисциплин. В 1978 году он защитил диссертацию на соискание учёной степени кандидат технических наук в МВТУ им. Н.Э. Баумана. В 1979 году Нищев участвовал в спецоперации «Байкал-79» в Афганистане, где возглавлял оперативную группу в составе ГСН «Зенит». Вернувшись из Афганистана, Нищев некоторое время являлся начальником кафедры спецдисциплин Высших курсов КГБ СССР в Ташкенте.

С 1981 по 1983 год Пётр Иванович Нищев был начальником КУОС. В этот период он вместе с руководством 8‑го отдела Управления «С» ПГУ КГБ СССР и начальником ОУЦ (ГСН «Вымпел») Эвальдом Григорьевичем Козловым принимал непосредственное участие в формировании спецподразделений КГБ СССР «Каскад» и «Омега» для оперативно-боевой работы в Афганистане.

Отряд специального назначения «Каскад» был сформирован постановлением ЦК КПСС и СМ СССР № 615–200 от 18 июля 1980 года. В него вошли бойцы Краснодарского и Алма-Атинского полков и Ташкентского батальона ОБОН, бывшие бойцы ГСН «Зенит» и выпускники КУОС. Задачи и функции отряда были определены приказом председателя КГБ СССР № 00100 от 22 июля 1980 года. Они включали оказание помощи афганцам в создании органов безопасности на местах, организацию агентурно-оперативной работы против бандформирований моджахедов и проведение специальных мероприятий против наиболее агрессивных противников существующей народной демократии и Советского Союза.

Всего в Афганистане до марта 1983 года сменилось четыре состава отряда: «Каскад-1» (июль 1980 – январь 1981) численностью около 1 тыс. человек; «Каскад-2» (январь – июнь 1981); «Каскад-3» (июнь 1981 – апрель 1982) численностью 775 человек и «Каскад-4» (апрель 1982 – март 1983 года) численностью 128 человек.

Структурно отряд состоял из штаба и восьми боевых групп (команд) – «Урал» (Кабул), «Кавказ» (Кандагар), «Карпаты» (Герат), «Карпаты-1» (Шинданд), «Тибет» (Джелалабад), «Север-1» (Мазари-Шариф), «Север-2» (Кундуз) и «Алтай» (Газни).

Командиром отряда «Каскад» первых трёх составов был полковник, с 7 ноября 1980 года генерал-майор Александр Иванович Лазаренко. Команды отряда, как правило, придавались 4‑м батальонам в составе полков 5‑й гвардейской и, возможно, 108‑й мотострелковой дивизий 40‑й армии. С декабря 1980 по август 1982 года 5‑й гвардейской мотострелковой дивизией командовал полковник Борис Всеволодович Громов, с 1989 года – генерал-полковник, последний командующий 40‑й армией.

Командиром отряда «Каскад-4» – он же 1‑й оперативно-боевой отдел ОУЦ (ГСН «Вымпел») – 15 апреля 1982 года был назначен заместитель командира ОУЦ (ГСН «Вымпел») полковник Евгений Александрович Савинцев. После своего назначения он убыл в командировку в Афганистан сроком на один год.

В марте 1983 года «Каскад-4» был заменён отрядом «Омега» (Учебный центр по Афганистану), который был сформирован на базе ОУЦ и находился в Афганистане до апреля 1984 года. Командиром отряда «Омега» был полковник Валентин Иванович Кикоть, а заместителем командира – полковник Владимир Владимирович Богданович. Отряд состоял из штаба и девяти групп. Восемь групп находились в провинциях Афганистана аналогично командам отрядов «Каскад». В их задачи входила в основном советническая деятельность в спецподразделениях Службы государственной безопасности (ХАД) Афганистана. Штаб отряда и 9‑я группа, которая предназначалась для проведения спецопераций по освобождению советских военнослужащих, находящихся в плену у моджахедов, были размещены на вилле представительства КГБ в Кабуле.

В 1985 году начальником ОУЦ – командиром ГСН «Вымпел» был назначен контр-адмирал Владимир Александрович Хмелёв. Он родился 16 ноября 1926 года в Ивановской области, в 1943 году поступил в Тихоокеанское высшее военно-морское училище (ТОВВМУ) во Владивостоке, принимал участие в войне с Японией. После окончания училища в 1948 году Хмелёв служил на эсминце «Внушительный», командовал артиллерийской башней, с 1951 года был командиром БЧ-2 (артиллерийской) эсминца «Стремительный». В 1952 году он был направлен отделом контрразведки флота на Высшие специальные офицерские курсы ТОВВМУ, после окончания которых был зачислен в Военно-дипломатическую академию. С 1956 года Хмелёв работал в ПГУ (внешняя разведка) КГБ при СМ СССР. В 1968 году он выезжал в командировку в Японию, работал в резидентуре КГБ в Токио. После возвращения в 1973 году Владимир Александрович Хмелёв последовательно занимал должности секретаря парткома Управления «С» (нелегальная разведка) ПГУ КГБ при СМ СССР, секретаря парткома ПГУ КГБ при СМ СССР (1977–1980) и начальника 7‑го отдела (Таиланд, Индонезия, Япония, Малайзия, Сингапур, Филиппины) ПГУ (1980–1985), начальника ОУЦ (1985 – январь 1991).

Основной Кузницей оперативного состава спецподразделений госбезопасности, включая группы «Вымпел» и «Омега», по-прежнему был КУОС. Начиная с 1983 года его начальником на протяжении десяти лет был полковник Сергей Александрович Голов. Он родился 6 июля 1941 года в семье командира пограничных войск, преподавателя Саратовского военного училища пограничных и внутренних войск НКВД СССР, учился в том же училище, где преподавал отец, но на медицинском факультете, получил первый разряд по самбо. После этого Сергей Голов окончил Государственный центральный ордена Ленина институт физической культуры (ГЦОЛИФК) и с 1969 года работал в 5‑м отделе (военно-физическая подготовка) Управления кадров КГБ при СМ СССР, в отделении врачебного контроля и лечебной физкультуры Центральной поликлиники КГБ. «Как-то меня вызывают: заболел первый заместитель председателя КГБ СССР Семён Кузьмич Цвигун, – рассказывает Сергей Александрович, – ему сделана операция, необходимо восстановление, занятия физкультурой, но он никого к себе не допускает, кроме сотрудников комитета. Я стал к нему приезжать – по вечерам, после изнурительных тренировок, после дежурств, в выходные… Делал массаж, показывал упражнения. Цвигун привык ко мне, расположился и однажды спросил, о какой работе я мечтаю. Я ответил: “Об оперативно-боевой”. Так, по рекомендации высокого чиновника, я в 1974 году попал в Группу “А” – ту, что потом стали называть “Альфой”».

Группа «А» («Антитеррор»), которую также называли «группой Андропова» и группой «Альфа», была создана приказом № 0089 / ОВ («особой важности») от 29 июля 1974 года по инициативе председателя КГБ СССР Юрия Владимировича Андропова в 5‑м отделе (охрана дипломатических представительств) 7‑го Управления КГБ при СМ СССР. Первоначально Группа «А» насчитывала 30 человек. Костяк её составляли офицеры среднего звена – от старшего лейтенанта до майора. Главные критерии отбора: абсолютная выносливость, умение хладнокровно мыслить и действовать – даже под пулями. В числе трёх первых сотрудников, вторым после заместителя командира Роберта Петровича Ивона, в группу был принят Сергей Александрович Голов. Как сообщили о нём из отдела кадров: «Врач, мастер спорта по самбо, физически развит, окончил медицинский институт, Институт физкультуры и Высшую школу КГБ СССР».

Особое внимание в группе «А» обращали на физическую и специальную подготовку. До автоматизма отрабатывали способы нейтрализации террористов в захваченном самолёте. Все без исключения прыгали с парашютом, осваивали программу боевых пловцов. Могли управлять автомобилями любых типов, вести огонь из танков, БМП, БТР, учились поражать цели с первого выстрела, первой же очередью, – днём и ночью, на ходу, на звук, по вспышкам, на предельной дальности.

28 марта 1979 года в Москве в здании американского посольства житель Херсона Власенко Ю.М. пришёл в 14.30 в консульский отдел в сопровождении второго секретаря посольства Роберта Прингла, установленного разведчика, расстегнул куртку и, держа руку на взрывном устройстве, стал кричать, что взорвёт всех, если ему не предоставят деньги и самолёт для вылета за границу. Посол США в Москве Малкольм «Мэк» Тун (Malcolm “Mac” Toon) связался с МИД СССР, а там, в свою очередь, обратились в КГБ СССР. В 15.35 к зданию посольства подъехали сотрудники Группы «А» во главе с командиром группы Геннадием Николаевичем Зайцевым и его заместителем Робертом Петровичем Ивоном, всего около двадцати человек, среди них Михаил Михайлович Романов, Сергей Александрович Голов и ещё ряд сотрудников. Пять человек вместе с Ивоном попытались вступить с террористом в переговоры, однако сами оказались в заложниках, поскольку он выглядел невменяемым и держал руку на взрывном устройстве. При этом Голов, остававшийся в соседнем помещении, получил приказ ранить террориста из бесшумного пистолета ПБ (6П9) с глушителем. В 20.47 Голов произвёл в террориста два выстрела с расстояния 7—10 метров, попав ему в кисть и плечо, однако тот успел произвести взрыв. Взрывное устройство сработало, в посольстве начался пожар, а Власенко умер в машине скорой помощи.

27 декабря 1979 года Сергей Александрович Голов участвовал в штурме дворца Амина (операция «Шторм 333») в качестве командира подгруппы ГСН «Гром», сформированной из состава Группы «А» 7‑го Управления КГБ СССР. Вот что сам он рассказал об этом в своём интервью 2020 года газете «Московская правда»: «Нас распределили по пяти экипажам БТР, я руководил одним из них. Двинулись под обстрелом. На подступах к дворцу среди наших было уже много раненых, погиб Геннадий Зудин. Мы вошли в здание, осматривая каждую комнату, встретили группу Григория Бояринова – они прорывались вперед, но все были ранены, включая Григория. Вместе мы взорвали узел связи, чтобы лишить афганцев возможности сообщаться. Я дошел до второго этажа (на третьем был Амин), метнул гранату, она покатилась обратно к нам, успел метнуть вторую и накрыл собой ребят – Эвальд Козлов был без бронежилета, Яков Семенов в легком бронежилете… Идти дальше мне запретил командир “Грома” Михаил Романов, приказав заниматься ранеными. Я оказал помощь Валере Емышеву, помог уложить агонизировавшего Бояринова в машину…»

В ходе штурма майор Голов получил одно пулевое и семь осколочных ранений. За героизм и мужество он был представлен к званию Героя Советского Союза, но в итоге был награждён только орденом Ленина. «Раненые, мы лежали на морозной земле, пережидая обстрел, – вспоминает он, – в результате я “заработал” двустороннее воспаление легких. Руки-ноги посечены, два осколка проникли под бронежилет и застряли под левой лопаткой… Потом, уже в Москве, в Институте Склифосовского, мне сказали: осколки попали в нервно-сосудистое сплетение и инкапсулировались, лучше их не трогать. Так и живу с ними…»

В 1983 году Сергей Александрович Голов был назначен начальником КУОС. Как признался он сам, «это был самый интересный этап моей биографии. Перед КУОС ставили задачу обучить подразделение боевой и интеллектуальной разведки “Вымпел”, подготовить командиров групп – на особый период, чтобы не повторилась ситуация 1941 года, когда ощущалась острая нехватка в квалифицированном командном составе». На этом посту в полной мере раскрылось умение Сергея Александровича сплотить чекистский коллектив и повести его за собой. Дело требовало правильного решения оперативных и боевых задач, привития слушателям навыков выживания в экстремальных условиях, умения действовать в любой точке земного шара в «автономе», в жёстких хронометрических рамках. Для этого нужен был не только энтузиазм, но и глубокие знания, умения и навыки. Все это сочеталось в Сергее Александровиче – «рыцаре без страха и упрека». Он не признавал кабинетной работы и всегда был рядом с куосовцами: на практических занятиях, тренировках, учениях и манёврах

В эти годы под руководством полковника Голова продолжилась ротация кадров с соблюдением преемственности. Это коснулось огневой, инженерной, тактической, радиоподготовки и рукопашного боя. Впервые были включены в учебный процесс компьютеры. Языковая подготовка не стала проблемой. Знание любого языка обеспечивала кафедра иностранных языков Краснознамённого института им. Ю.В. Андропова КГБ СССР (ныне Краснознамённая Академия внешней разведки имени Ю.В. Андропова). Улучшилась материально-техническая база КУОС, что позволило сделать оборудование классов доступным и насыщенным. Стало возможным использование аудио- и видеозаписи партизан и разведчиков ОМСБОН. Были проведены встречи с легендарными людьми. Среди них генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов и покоритель Северного полюса на лыжах заслуженный мастер спорта Владимир Семенович Чуков.

Наряду с использованием известных сценариев учений, отработанных на предыдущих потоках, была начата разработка новых направлений, касающихся проведения операций в подземных сооружениях, а также в задымлённом, заводнённом помещении с преодолением препятствий в темноте. При этом большую работу проделали специалисты психологической лаборатории. Большой вклад в психологическую подготовку куосовцев внесла супруга Сергея Александровича – Маина Петровна. Она сопровождала слушателей на учениях, наблюдала за их поведением и вносила коррективы по ходу действий. Её выводы, по словам мужа, «помогали нам оценивать возможности человеческого организма». Маина Петровна выявляла у каждого из слушателей возможные страхи, комплексы, любую неуверенность. Потом она погружала их в проблемные для их психики ситуации – и блоки снимались. Лишившись страхов, они могли абсолютно трезво и рационально действовать во внештатных ситуациях.

После командировки на Кубу в учебном процессе стал активно использоваться опыт кубинского спецназа. Продолжились командировки слушателей в связи с горной и парашютно-десантной подготовкой. Были внедрены новые методики, связанные с вопросами базирования и выживания.

Очень интересно об этом периоде рассказывает ветеран «Вымпела» полковник Валерий Юрьевич Киселёв, в настоящее время секретарь Союза писателей России, с которым автора этих строк связывают давние деловые и дружеские отношения. «В Гавану прилетели 16 человек, – пишет он. – Две группы по семь офицеров и два руководителя из 8‑го отдела Управления “С” (нелегальная разведка). Вышли из самолета. Жара. В тени градусов 35».

Первая неделя выглядела сплошным раем: океан, пальмы, подводная охота, кабаре «Тропикана» с полуобнажёнными девушками – для советских людей 1985 года это было сплошной экзотикой. Однако дальше начались суровые будни. Как пишет Валерий Юрьевич, в учебном лагере кубинского спецназа им сообщили, что они будут тренироваться на «тропе Че Гевары» – той самой, где Че со своим отрядом готовился к партизанским действиям в Боливии. «Эта тропа, – читаем дальше, – представляет собой маршрут по холмам вокруг расположенного в центре лагеря. Холм высотой 250–300 метров с уклоном 30–45 градусов. Наверху небольшое плато диаметром метров 15–20, затем спуск вниз. По периметру лагеря семь таких холмов, вся тропа длиной 7,5 км. Но это еще не все. На всем протяжении тропы мины-ловушки, растяжки, различные препятствия, все другие “прелести” спецопераций. Форма одежды – одни трусы (шорты) и без обуви. Для полного удовольствия каждому вымпеловцу выдали металлическую болванку весом в полпуда (килограммов восемь), отдаленно напоминающую автомат Калашникова. <…> В придачу подсумок с имитацией мин, который выдавался тоже для веса и вешался на пояс. Когда мы прошли “тропу Че Гевары” первый раз, в лагерь вернулись “мертвыми”. А как хорошо все начиналось… “Тропикана”, ром, сигары, океан, рыбалка…

Нас учили проходить минные заграждения, разминировать руками и вслепую различные типы мин. Проходить заграждения из колючей проволоки. Снимать часовых, проникать к складам, аэродромам, казармам, топливным терминалам и многому другому. Все это – вперемежку с “тропой Че Гевары”, физической подготовкой и отработкой различных способов передвижения. Одно только перемещение в согнутом положении чего стоит!.. Даже после 15 минут в таком положении начинают болеть все мышцы. А нас заставляли ходить так часами.

Идти в таком положении нужно абсолютно синхронно всей группе. Идущий первым ощупывает ногами землю перед собой, чтобы обнаружить мины и растяжки. Передвижение идет след в след. Известно, что человеческий глаз воспринимает только быстрое движение. На медленное движение никто не обращает внимания. Поэтому двигаться в таком положении нужно очень медленно и плавно, чтобы мгновенно замереть, если взлетит осветительная ракета. Боец практически сливается с окружающей средой. Сколько нужно тренироваться, чтобы в совершенстве освоить такой способ передвижения!

Или ночные занятия по передвижению ползком. По 10–12 часов подряд. Смысл такого передвижения в том, что группа из 4–5 человек должна проникнуть на охраняемый объект, например, в казармы, где находится батальон противника, и уничтожить его. Это может быть любой объект – топливный терминал, аэродром или склады боеприпасов. Группа движется очень медленно, преодолевая минные заграждения или специальные шумовые препятствия: сухие листья, маты из тростника, соломы, обломки шифера. Заграждения из колючей проволоки.

Движение всей группы абсолютно синхронно и бесшумно. Ведущий находит мины, в полной темноте проверяет их на неизвлекаемость или на ловушки, снимает растяжки, убирает их с прохода или обозначает их расположение. Пока ведущий разбирается с очередным «сюрпризом», вся группа лежит неподвижно. А в это время по ним бегают муравьи и другие насекомые, которые выискивают место, где бы побольнее укусить.

Предупрежденная охрана объекта внимательно следит за всей обстановкой и время от времени пускает осветительные ракеты. Вся группа намазана маскирующим составом из трав или грязи. Оружие тоже обработано, чтобы не давало бликов. Из одежды на каждом только трусы».

Кубинцы предоставили самых лучших преподавателей из разных спецшкол. Одна группа ОУЦ обучалась на Кубе три месяца. Потом их вернули в Союз. Вторая же группа осталась учиться ещё на три месяца. Кубинских инструкторов при этом не убавилось. По всем спецдисциплинам настоящие асы своего дела.

Кубинские спецназовцы – одни из лучших специалистов по организации засад и похищениям людей. Всему этому они обучали и наших офицеров.

«Нас провозили по маршруту и давали установку, как по нему будет двигаться объект, – рассказывает Валерий Юрьевич. – Каждому из нас ставилась отдельная задача. Одному – разработать план похищения, другому – ликвидацию, третьему – еще что-то, и так далее. <…> После защиты плана операции мы отрабатывали его на практике в городе.

Объект был реальным. Это был преподаватель разведшколы, который не знал нас в лицо, но он был предупрежден, что по нему идет работа. У кубинцев это обычная практика. Каждый из преподавателей может в любой момент отправиться на войну. Если он замечает вокруг себя что-то необычное, он обязан немедленно доложить руководству.

Приходилось маскироваться. Кубинцы преподают свою тактику очень подробно и частями. Они заставляли думать всех. <…> Учили нас думать на местности. Главный смысл таких учений в том, что неожиданных вопросов и ситуаций при проведении специальных операций быть не должно по определению. Все должно быть продумано заранее».

После окончания всех видов подготовки вымпеловцам устроили специальное комплексное учение для проверки полученных навыков. На этот экзамен из Союза прилетел генерал-майор Александр Иванович Лазаренко. Присутствовал и Рауль Кастро. Экзамен был сдан на отлично, и все остались довольны: офицеры ОУЦ – полученными навыками, Рауль Кастро – своими спецназовцами, а Лазаренко вообще не скрывал удивления от того, что увидел.

В 1993 году в связи с известными событиями КУОС расформировали, а последний начальник КУОС полковник Голов вынужден был уйти в запас.

Оценивая последствия этого деяния, обычно приписываемого Ельцину, предшественник Сергея Александровича Голова – полковник Пётр Иванович Нищев в своём интервью «Независимой газете» в 2005 году сказал:

– Упреждающая контртеррористическая работа должна вестись не усилиями армии и военного спецназа, а агентурно-оперативным путём – с использованием спецназа, личный состав которого обучен выполнению такого рода задач. <…> Вся ответственность при этом ложится на это спецподразделение, а кадровая подготовка и воспитание сотрудников становятся основными направлениями.

– За какой срок можно создать такую агентурную сеть, чтобы она функционировала?

– История органов безопасности знает такого профессионала нелегальной разведки, как Эйтингон. В своё время он создавал нелегальные резидентуры во Франции и США за 1,5–2 месяца. Но тогда были другие условия (1932–1937 годы). Всё зависит от того, как относится государство к этой проблеме, каково настроение народных масс, среди которых ведётся эта работа, и, наконец, от качественного состава оперработников, накопленного опыта.

– Можно ли использовать, например, опыт КУОС, которым Вы в своё время руководили?

– Использовать можно, но нужен и личный опыт. После развала СССР, конечно, не без «подсказки» со стороны США, не только упразднили КУОС, но и дали указание уничтожить все его архивы. Всё сожгли. А там были и опыт, и методики, и обширная уникальная специализированная библиотека, причём с огромным фондом литературы на иностранных языках…

Но если уж невозможно восстановить этот бесценный опыт, то давайте хотя бы назовём имена тех, кто его создавал.

Как пишет Василий Степанович Глотов, в разное время на КУОС трудились: А.Ю. Абрамов, А.А. Арфанов, Б.Ф. Баранов, Х.И. Болотов, Г.И. Бояринов, А.И. Бражников, Ф.С. Быстряков, В.М. Васильченко, Б.И. Васюков, А.А. Глазырина, В.С. Глотов, А.А. Говоров, С.А. Голов, Н.Н. Демченко, А.И. Долматов, В.Т. Домрачев, А.А. Драга, А.С. Евглевский, И.Г. Заливакин, Н.А. Зубков, Н.Н. Кекшоев, Э.Г. Козлов, С.С. Конокотов, Л.И. Корольков, А.Д. Кулаков, М.С. Майский, А.А. Набоков, П.И. Нищев, В.Н. Овсянников, М.Л. Оканов, М. Пантелеев, Б.А. Плешкунов, М.В. Ромакин, В.П. Рябов, В.М. Саньков, Я.Ф. Семенов, А.А. Соловьев, И.Г. Старинов, Е.В. Ткаченко, И.В. Туляков, А.Н. Харин и ряд других офицеров, прапорщиков и вольнонаёмных служащих.

ГИМН КУОС

Бой затих у взорванного моста,

ГСН растаяла во мгле.

Зам по «Д», не терпящий удобства,

Умирает на сырой земле.

Жаркая нерусская погода

Застывает на его губах,

Звёзды неродного небосвода

Угасают в голубых глазах.

Умирает он, не веря в сказки,

Сжав в руках разбитый пулемёт,

И к нему в набедренной повязке

Вражеский наёмник подойдёт.

Подойдёт, посмотрит, удивится,

Вскинет пистолет, прищурив глаз,

Скажет: «Много съел я бледнолицых,

Русских буду кушать в первый раз…»

А в России зацвела гречиха,

Там не бродит дикий папуас.

Есть в России город Балашиха,

Есть там ресторанчик «Бычий глаз».

По субботам и по воскресеньям

Люди в ресторан идут гурьбой.

Среди них идут, держа равненье,

Парни с удивительной судьбой.

Узнают их по короткой стрижке

По беретам типа «балахон».

Их в округе местные мальчишки

Называют «дяденька шпион».

Если где-то гром далёкий грянет,

В неизвестность улетят они.

Пусть им вечным памятником станет

Проходная возле «ДорНИИ»…

Что же произошло с разведкой особого назначения? По мнению Юрия Ивановича Дроздова, именно враги заставили руководство нашей страны ликвидировать 8‑й отдел Управления «С» вместе со всеми его структурными подразделениями, которые создавались в своё время как легендарный ОМСБОН Павла Анатольевича Судоплатова, как «умная сила», а затем получили второе рождение в виде КУОС и группы «Вымпел». Вокруг нашей страны находилось пять сотен баз агрессивных блоков. Именно против этих баз и была направлена отечественная диверсионная разведка. Так как же американцам было не настоять на её уничтожении? Вот это и было главным мотивом – а вовсе не лояльность или нелояльность во время событий у Белого дома. И те, кто сделал это под диктовку американцев, – это и есть самые главные враги нашего народа.

19 марта 2024 года КУОС исполнилось 55 лет. В связи с этим событием друзья и соратники Валерия Юрьевича Киселёва получили от него такое письмо:

«Боевые товарищи,

братья по службе в ГСН “Вымпел”!

Обращаюсь к вам с благоговейным трепетом в день нашего дня рождения. Вы дороги мне все вместе и каждый в отдельности, потому что связанные нити памяти давно уже превратились в стальные канаты и не отпустят каждого из нас до смерти… именно от этого я счастлив!

Я горжусь этой связью.

Передаю вам привет и пожелание процветания нашему сообществу из зоны СВО. Я в Соледаре в подразделении “Редут”. Наша бригада “Волки” ведет оборонительные бои и сдерживает фашистов успешно и имеет успех в уничтожении врага. Нас, куосовцев, здесь трое. Каждый стоит десятерых (как и завещали наши учителя).

•  В процессе формирования нашего батальона мы прошли разные руки (муки) чиновников и в Волгограде, и в Москве, и в Донецке, и даже в Магадане! По состоянию к службе мы были и как добровольцы, и как контрактники. Рассматривали нас и в Министерстве обороны, и в Росгвардии…

Единственными понимающими, по моему мнению, происходящее стали только командиры “Редута”.

•  В этой войне сила оружия важна. Но победит сила русского духа и опыт старшего поколения, совместимый с задором молодых. Невозможно по-другому! Война началась, и она – народная!

Поэтому обращаясь к вам, взрослому поколению – ветеранам “Вымпела”, говорю: “Мы ждем вас!” Место найдется каждому! Бригада огромная и очень эффективно сражается. Но и в сражениях сегодня важна не только физическая сила, но требуется и интеллект, и ум, и знания опытного воина.

Кто, если не вы?

Вместе мы были в молодости – вместе есть потребность быть и сражаться сейчас!

Волки формируют свою стаю! Не важно, кто против. Важно, кто рядом! Вместе мы – сила!

С праздником, братья!

Победа будет за русским духом! За нами!»

Рыцари контршпионажа

И во веки веков, и во все времена

Трус, предатель – всегда презираем,

Враг есть враг, и война

всё равно есть война,

И темница тесна,

и свобода одна —

И всегда на неё уповаем.

Владимир Высоцкий

Концепция национальной безопасности любого государства предполагает защиту своих национальных интересов от внешних и внутренних угроз. И чем последовательнее то или иное государство проводит в своей политике независимую линию, чем больше оно заботится о своих национальных интересах, тем сильнее становится вмешательство в его внутренние дела со стороны правящих кругов империалистических стран и их агрессивных блоков. Ярким тому примером является Советский Союз, против которого была развязана Третья мировая война, лукаво именуемая «холодной». Причина этой агрессии Запада проста – уже самим фактом своего существования первое в мире социалистическое государство бросало вызов западной гегемонии и показывало всему миру пример свободного альтернативного развития, основанного на совершенно ином способе производства и на иных духовно-исторических и культурных ценностях.

Для борьбы с неугодными режимами Запад использует все средства, начиная от экономических санкций и шпионажа во всех его формах и заканчивая тайными операциями, включая сюда организацию повстанческих движений и цветных революций, гибридными войнами и открытым военным вмешательством, как это было в Югославии, Ираке, Афганистане, Сирии и других странах. Собственно говоря, и Украина прошла через ряд цветных революций, вооружённый фашистский мятеж при прямой поддержке Запада и была превращена в плацдарм НАТО для развязывания военной агрессии против России.

Впервые вооружённой интервенции со стороны Запада молодое Советское государство, издавшее 8 ноября 1917 года Декрет о мире, подверглось уже 18 февраля 1918 года. За неделю до этого, 9 февраля, Германия и Австро-Венгрия подписали мирный договор с выскочившей как чёрт из табакерки Центральной Радой, не контролировавшей ситуацию на Украине. По этому договору Украина признавалась германским протекторатом и обязывалась в срок до 31 июля поставить Германии и Австро-Венгрии 1 млн тонн зерна, 400 млн яиц, 50 тыс. тонн мяса рогатого скота, сало, сахар, пеньку, марганцевую руду и другое сырьё в обмен на военную помощь, которую УНР запросила у Германии и Австро-Венгрии уже через три дня.

Для Советской России это был настоящий удар в спину. 18 февраля немецкие и австро-венгерские войска начали крупномасштабное наступление по всему фронту от Балтийского моря до Карпат. 19 февраля были взяты Луцк и Ровно, 21 февраля – Минск и Новоград-Волынский, 24 февраля – Житомир. Вскоре был захвачен Псков, 28 февраля немцы вышли к Нарве, которая была взята 4 марта. Немцы находились уже всего в 170 км от Петрограда, вынуждая советское правительство эвакуировать свою столицу в Москву. 2 марта немцы вошли в Киев, 13 марта войска УНР и австро-венгры захватили Одессу, 5 апреля немцы взяли под свой контроль Екатеринослав (Днепропетровск), а через 3 дня – Харьков. В апреле армия УНР оккупировала Донбасс. В том же месяце войска УНР совместно с германской армией захватили Крым. Таким образом, была захвачена вся Украина и даже некоторые территории за её пределами, включая Ростов-на-Дону.

В этих условиях большевики были вынуждены пойти на кабальный для себя Брестский мир, против которого выступали левые эсеры и левые коммунисты, в том числе и Феликс Эдмундович Дзержинский, который к тому времени возглавлял Всероссийскую чрезвычайную комиссию (ВЧК) по борьбе с контрреволюцией и саботажем при Совете Народных Комиссаров РСФСР.

Следует отметить, что ни функции разведки, ни контрразведки на ВЧК не возлагались. По сравнению с другими угрозами для новой власти шпионаж был далеко не на первом месте. Однако постепенно приходило понимание того, что враждебная деятельность контрреволюционных организаций и акции саботажа со стороны чиновников могут инспирироваться, финансироваться и даже непосредственно организовываться зарубежными спецслужбами. Но для борьбы против них нужны были профессиональные контрразведчики, которых у Дзержинского на тот момент просто не было.

В начале января 1918 года на Гороховую, 2 в Петрограде пришёл некий Шевара и предложил председателю ВЧК Дзержинскому свои услуги по созданию контрразведывательной службы. Оказалось, что в качестве секретного агента Шевару завербовал начальник разведывательного отделения штаба Варшавского военного округа Генерального штаба полковник, с 1915 года генерал-майор Николай Степанович Батюшин, известный ас секретных служб царской России. В период Первой мировой войны Шевара занимался подготовкой и заброской русской агентуры в немецкий тыл, неоднократно сам выполнял рискованные задания за линией фронта. В начале 1917 года Батюшин возглавил комиссию по борьбе со шпионажем при штабе Северного фронта. Шеваре была поручена борьба против немецкого шпионажа. Дзержинского это заинтересовало, и, согласно обнаруженным в Центральном оперативном архиве ФСБ документам, не позднее 13 января 1918 года «Контрразведывательное бюро ВЧК» (КРБ) начало свою работу.

Как пишет президент Общества изучения истории отечественных спецслужб генерал-лейтенант Александр Александрович Зданович, уже в январе КРБ располагало штатом не менее 35 человек. Именно столько удостоверений на право ношения оружия выдал Шеваре лично Дзержинский. Двадцать пять агентов КРБ имели специальные удостоверения без указания должности, что было необходимо в целях конспирации. Шевара предложил развернуть агентурные сети в обеих столицах, создать аппарат наружного наблюдения и направить агентов в Германию, Польшу и на оккупированные немцами территории. Он предпринял попытку выйти на немецкую агентуру через прогермански настроенных монархистов, в частности, с помощью доктора тибетской медицины Бадмаева, крестника императора Александра III, близкого в своё время к Распутину и семье Николая II.

Карьера Шевары и тем самым первая попытка создания контрразведки ВЧК оборвалась самым неожиданным образом. Зданович пишет, что для проведения операции в Петрограде, когда ВЧК уже переехала в Москву, Шеваре был придан отряд матросов во главе с неким Поляковым. Тот почему-то заподозрил Шевару в контрреволюционном заговоре и в Москву Дзержинскому ушла телеграмма: «Шевара нас продал, факты налицо, жду экстренного разрешения принять самые суровые крайние меры, как к нему, так и к его приспешникам и старым охранникам… Он желает меня убить… Ваш Поляков». Шевара был ликвидирован якобы при попытке к бегству. Поляков позднее рассказывал, что раненного в голову Шевару добили сорока винтовочными выстрелами в упор.

К этому времени чекисты столкнулись с целым рядом подпольных монархических и чисто офицерских организаций, однозначно ориентированных на Германию. Немецкие штыки для них являлись наиболее подходящей силой, способной восстановить «порядок и спокойствие» в бывшей империи. Как заявил в радиообращении к немецким солдатам главнокомандующий Восточным фронтом Леопольд Баварский: «Исторической задачей Германии издавна было: установить плотину против сил, угрожавших с Востока… Теперь с Востока угрожает новая опасность: моральная инфекция. Теперешняя больная Россия старается заразить своей болезнью все страны мира. Против этого мы должны бороться».

21 февраля Советом Народных Комиссаров РСФСР был принят и 22 февраля опубликован декрет «Социалистическое отечество в опасности!». Пункт 8 декрета гласил: «Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления».

9 апреля, накануне приезда в Москву германского посольства, член Коллегии ВЧК Иван Николаевич Полукаров, в свои 25 лет заведующий отделом по борьбе с контрреволюцией ВЧК (в декабре 1920 года он умрёт от тифа), представил на заседании президиума специальный доклад об усилении деятельности немецкой разведки, в том числе в прифронтовой полосе. При поддержке Дзержинского он предложил по согласованию с Троцким передать в ведение ВЧК все существующие органы военной контрразведки и создать единую контрразведывательную службу.

В те же самые апрельские дни в Петрограде, в громадном кабинете бывшего министра внутренних дел Российской империи уже работал человек, непосредственно приступивший к организации нештатного контрразведывательного пункта ВЧК, напрямую, минуя Петроградскую ЧК, подчинённого Дзержинскому. Звали этого человека Болеслав Орлинский. История его такова.

В 1914 году Владимир Григорьевич Орлов (именно таким было его настоящее имя) расследовал дела о шпионаже, на основании которых пришёл к выводу о неизбежности столкновения России с Германией и Австро-Венгрией. В начале Первой мировой войны его опыт следователя и знание польского языка потребовались в разведотделе штаба главнокомандующего Северо-Западным фронтом. 3 марта 1915 года по инициативе генерал-квартирмейстера Северо-Западного фронта Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича и начальника контрразведки штаба Северо-Западного фронта полковника Николая Степановича Батюшина был арестован и обвинён в шпионаже жандармский полковник Сергей Николаевич Мясоедов. Дело его вёл Орлов. 2 апреля 1915 года Мясоедов был повешен по приговору военно-полевого суда в Варшаве за шпионаж в пользу Германии. По делу Мясоедова было арестовано 19 его знакомых, а также его жена. Был уволен и затем арестован военный министр Российской империи генерал от кавалерии Владимир Александрович Сухомлинов, который был приговорён к бессрочной каторге. Поскольку отец Орлова был другом начальника штаба Верховного Главнокомандующего (ВГК) генерала от инфантерии Михаила Васильевича Алексеева, 2 апреля 1916 года Орлов был назначен военным следователем по особо важным делам при штабе ВГК. Он участвовал в разоблачении ротмистра Бенсена, двойных агентов разведотдела штаба 9‑й армии Сентокоралли, Затойского и Михель, австрийской шпионки Леонтины Карпюк. Он же расследовал дело предателя штабс-капитана Янсена – коменданта штаба корпуса, бежавшего к австрийцам с секретными оперативными документами. Не без участия Орлова 10 июля 1916 года удалось добиться ареста крупнейшего банкира Дмитрия Леоновича Рубинштейна, обвинённого в пособничестве немцам и высланного в Псков. Деятельность Рубинштейна стала предметом расследования «комиссии Батюшина». Рубинштейн избежал более сурового наказания только благодаря личному заступничеству императрицы Александры Фёдоровны.

Но самое интересное, что Орлову, будучи судебным следователем, осенью 1912 года довелось допрашивать арестованного в Варшаве Феликса Дзержинского, и последний мог оценить корректное и где-то даже доброжелательное отношение к себе со стороны следователя. И вот спустя почти шесть лет в Петрограде происходит их новая встреча. Орлинский, занимающий должность председателя Центральной уголовно-следственной комиссии при Наркомате юстиции Союза коммун Северной области, рассказал своему бывшему подследственному, а теперь председателю ВЧК, о своей активной деятельности на ниве контрразведки в годы войны. Поскольку Орлова хорошо знал генерал Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич – брат управляющего делами Совнаркома и секретаря Ленина Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича, – он и походатайствовал о принятии Орлова на советскую службу, не предполагая даже, что оказывает услуги шефу подпольной организации, специализирующейся на переброске бывших офицеров в районы формирования белых армий.

Когда в сентябре 1917 года бывший Верховный Главнокомандующий (с 11 марта по 21 мая 1917 года), а затем начальник штаба Ставки ВГК генерал Алексеев вышел в отставку и уехал в Петроград, его под видом польского революционера Болеслава Орлинского навестил Орлов. До своего отъезда на Дон Алексеев поручил своему бывшему подопечному создать в крупных городах России подпольные резидентуры будущей Добровольческой армии, а также наладить прочные контакты с резидентурами французской и английской разведок в Петрограде. В феврале 1918 года Орлов установил связь с заместителем резидента французской разведки в России капитаном Фо-Па, а в конце весны познакомился с агентом английской разведки SIS Сиднеем Рейли.

Прекрасно владея обстановкой, зная обеспокоенность новой власти возможным наступлением немцев на Петроград и наличием в городе «пятой колонны» в лице многочисленных монархических прогерманских группировок, Орлов сумел вызвать доверие Дзержинского к себе. Остаётся только гадать, от кого исходила инициатива создания под крышей уголовно-следственной комиссии контрразведывательного пункта ВЧК.

Дзержинский поставил перед пунктом задачу по борьбе с немецкой агентурой и связанным с ней контрреволюционным подпольем. В одном из сообщений Дзержинскому Орлов пишет: «Здесь она [контрразведка] еле-еле существует, т. к. всё кустарно. Понятно, с таким налаженным аппаратом, каким является германская разведка, бороться нужно техникой и опытом. У меня наклёвывается отличная агентура… У здешних властей агентура страшно слаба и ненадежна, поэтому и результатов нет». По словам Здановича, своеобразным отчётом о работе пункта стали направленные Дзержинскому две статьи (из подготовленных двенадцати), где раскрывалась картина планов Германии по реставрации свергнутого революцией государственного строя.

28 апреля 1918 года на заседании Президиума ВЧК выступил заведующий отделом по борьбе с контрреволюцией Полукаров. Он указал, что отдел ведёт работу против внутренних и внешних (как со стороны союзников, так и со стороны Германии) посягательств на новую власть. Отдельно он отметил концентрацию контрреволюционных сил около германского посольства. «Приходится сознаться, – добавил Полукаров, – что для наблюдения и разведки за контрреволюцией, надвигающейся извне, нет соответствующего аппарата». Его поддержал Дзержинский, уже не в первый раз констатировавший необходимость сосредоточить всю контрразведку в руках ВЧК.

Однако военспецы, поддерживаемые Троцким, наотрез отказывались передать контрразведку в ВЧК. Более того, руководитель Высшего военного совета Бонч-Бруевич, в дни Октябрьской революции первый генерал, перешедший на сторону большевиков, с согласия Совнаркома отдал директиву о срочной организации «отделений по борьбе со шпионством» в частях, противостоящих немецкой армии. Военспецы, в том числе и контрразведчики, не только не хотели передавать всю борьбу со шпионажем в ведение ВЧК, но даже не желали контактировать по работе.

В мае между Дзержинским и Орловым возникает оживлённая переписка по поводу перевода последнего в Москву. В упомянутом уже письме петроградский борец с «контрреволюцией извне» напрямую обращается к Дзержинскому с просьбой «забрать к себе для организации работ по борьбе со шпионством». Орлов уже подготовил отъезд в Москву жены и детей, но выезду его самого воспрепятствовал комиссар юстиции Союза Коммун Северной области Николай Николаевич Крестинский, считавший Орлова незаменимым в деле борьбы с уголовной преступностью. Только благодаря этому повороту судьбы контрразведку ВЧК не возглавил непримиримый враг советской власти. Именно благодаря ему ценную информацию добывал известный английский разведчик Сидней Рейли.

В августе 1918 года Орлов скрылся из Петрограда. На него вышли чекисты, установившие, что он по фальшивым паспортам тайно переправляет офицеров за кордон. Орлов покинул город с помощью сотрудников германского консульства. Через Финляндию и Польшу он добрался до Одессы, где продолжил свою службу белым. Уже в эмиграции он возглавил контрразведывательную работу против разведки Коминтерна, доставляя массу хлопот Иностранному отделу (ИНО) ОГПУ СССР.

В мае 1918 года предпринимается третья попытка создать контрразведку ВЧК. Начальником секретного отделения по противодействию германскому шпионажу был назначен 18‑летний левый эсер Яков Блюмкин. Произошло это не ранее 20 мая, поскольку в этот день заведующим отделом по борьбе с контрреволюцией, внутри которого создавалось секретное отделение, вместо Полукарова был назначен Мартын Иванович Лацис, а именно он в дальнейшем фигурирует как непосредственный начальник Блюмкина.

Вскоре ЦК левых эсеров приговорил к смерти немецкого посла графа фон Мирбаха. Там рассчитывали, что после этой акции Германия разорвёт Брестский мир, начнёт военные действия против России, а возмущённые этим немецкие народные массы свергнут кайзера, и рабоче-крестьянская революция охватит всю Европу. В качестве исполнителя выбор пал на находчивого и решительного Блюмкина, к тому же прекрасно подготовленного физически.

Готовясь к теракту, Блюмкин написал «Письмо к товарищу», своего рода предсмертную записку: «Черносотенцы-антисемиты с начала войны обвиняют евреев в германофильстве, и сейчас возлагают на евреев ответственность за большевистскую политику и за сепаратный мир с немцами. Поэтому протест еврея против предательства России и союзников большевиками в Брест-Литовске представляет особое значение. Я, как еврей, как социалист, беру на себя совершение акта, являющегося этим протестом».

6 июля 1918 года в 14 часов 15 минут перед особняком по адресу Денежный переулок, 5 остановился тёмного цвета «паккард», из которого вышли два человека и, предъявив мандаты сотрудников ВЧК, потребовали личной встречи с германским послом. Граф фон Мирбах принял их в 14 часов 50 минут. В ходе беседы, в которой кроме посла участвовали советник посольства доктор Курт Рицлер и адъютант военного атташе лейтенант Леонгарт Мюллер, Блюмкин предъявил Мирбаху бумаги, которые якобы свидетельствовали о шпионской деятельности его «племянника», австрийского военнопленного Роберта Мирбаха. Дипломат заметил, что с этим родственником он никогда не встречался. Тогда второй сотрудник ВЧК, тоже левый эсер Николай Андреев, поинтересовался, не хочет ли граф узнать о мерах, которые собирается предпринять советское правительство. Мирбах кивнул. После этого Блюмкин выхватил револьвер и открыл огонь. Он сделал три выстрела, соответственно, в Мирбаха, Рицлера и Мюллера, но ни в одного не попал. Посол бросился бежать. Андреев швырнул бомбу, а когда она не взорвалась, выстрелил в Мирбаха и смертельно ранил его. В 15 часов 15 минут граф фон Мирбах был мёртв, а нападавшие выпрыгнули через окно в сад и скрылись. Убийство Мирбаха послужило сигналом для вооружённого выступления левых эсеров против возглавляемого большевиками советского правительства.

За убийство графа фон Мирбаха Блюмкин был приговорен военным трибуналом к расстрелу. Однако в беседе с Натальей Луначарской-Розенель, женой Анатолия Васильевича Луначарского, и её двоюродной сестрой Татьяной Сац Блюмкин признался, что о плане покушения на Мирбаха знали и Дзержинский, и Ленин. Но никаких других исторических свидетельств этому признанию нет.

В своих показаниях следственной комиссии при ВЦИК, созданной в связи с попыткой левоэсеровского мятежа, Дзержинский прямо говорит, что «Блюмкин был принят в комиссию по рекомендации ЦК левых эсеров для организации в отделе по борьбе с контрреволюцией контрразведки по шпионажу». Однако буквально за несколько дней до покушения на графа фон Мирбаха Дзержинскому поступил компромат на Блюмкина, после чего тот был снят, а контрразведка распущена.

После провала левоэсеровского мятежа Блюмкин, который, выпрыгивая из окна посольства, повредил ногу, скрывался под фамилией Белов в больницах Москвы, Рыбинска и Кимр. Пробравшись в Киев, он находит там своих товарищей по партии и включается в эсеровскую подпольную работу. Он участвует в подготовке теракта против гетмана Скоропадского и убийстве главы администрации оккупированной Украины генерал-фельдмаршала Германа фон Эйхгорна (Hermann Emil Gottfried von Eichhorn). Впечатление киевлян от убийства, совершенного 30 июля 1918 года в Киеве эсером Борисом Михайловичем Донским, описано в «Белой гвардии» Михаила Булгакова: «Среди бела дня, на Николаевской улице, как раз там, где стояли лихачи, убили главнокомандующего германской армией на Украине фельдмаршала Эйхгорна, неприкосновенного и гордого генерала, страшного в своем могуществе, заместителя самого императора Вильгельма! Убил его, само собой разумеется, рабочий и, само собой разумеется, социалист. Немцы повесили через двадцать четыре часа после смерти германца не только самого убийцу, но даже и извозчика, который подвез его к месту происшествия. Правда, это не воскресило нисколько знаменитого генерала»…

В марте 1919 года близ Кременчуга Блюмкин попал в плен к петлюровцам. Его жестоко пытали, выдрали все передние зубы, бесчувственного и полуголого бросили на рельсы. Он очнулся до подхода поезда, дополз до станционной будки, где сердобольный стрелочник погрузил его на дрезину и отвёз помирать в богадельню. Но он выжил. Когда Киев в апреле 1919 года заняли большевики, Блюмкин пришёл к бывшему своему начальнику по Москве Лацису, ставшему председателем Всеукраинской ЧК, и попросил оформить ему явку с повинной, что и было сделано с согласия Дзержинского. Но теперь к смерти Блюмкина приговорили левые эсеры – как предателя. На Яшу объявили охоту. Разыскав его в Киеве, эсеровские боевики пригласили Блюмкина за город якобы для того, чтобы обсудить линию поведения в новых условиях. Там в него выпустили восемь пуль, но Яше удалось скрыться. Через несколько месяцев изменившего внешность Блюмкина два боевика обнаружили сидящим в кафе на Крещатике. Расстреляли оба револьвера. Истекая кровью, Яша упал, но… остался жив. Разочарованные эсеры отыскали его в больнице. Не доверяя больше стрелковому оружию, они бросили в окно палаты, где Блюмкин лежал после операции, бомбу, но за считаные секунды до взрыва тому удалось выпрыгнуть в окно и вновь остаться живым.

Через несколько лет, находясь с друзьями в «Кафе поэтов», Блюмкин заявил, что всего на него было совершено восемь покушений. Выдержав театральную паузу, он добавил: «И не убьют! У каждого еврея девять жизней, и пока я все их до конца не проживу, умирать не собираюсь!»

Лацис настоял на том, что органы ЧК должны безраздельно господствовать в сфере применения тайных средств и методов, поскольку были известны случаи перехода бывших царских контрразведчиков к белогвардейцам, контакты отдельных военспецов с подпольными контрреволюционными организациями и даже с представителями зарубежных спецслужб. Лациса поддержал Дзержинский, и в начале февраля 1919 года Президиум ВЦИК утвердил положение об Особых отделах при ВЧК, в задачу которых входила борьба с контрреволюцией и шпионажем в армии и на флоте. Первым начальником Особого отдела (ОО) при ВЧК стал Михаил Сергеевич Кедров.

Именно на базе ОО, т. е. военной контрразведки, и был создан 2 июля 1922 года Контрразведывательный отдел (КРО) Секретно-оперативного управления (СОУ) ГПУ – ОГПУ СССР. Таким образом, по словам Александра Александровича Здановича, «с четвёртой попытки» была создана советская контрразведка. Начальником КРО был назначен Артур Христианович Артузов, «крёстный отец» советских спецслужб. «Наша профессия в тени, – писал он. – И не потому, что она не почетна. Просто наш труд не афишируется. Часто наши победы и наши слезы миру не видны… Наш фронт незрим. Прикрыт секретностью, некой дымкой таинственности. Но и на этом скрытом от сотен глаз фронте бывают свои звездные минуты. А чаще всего геройство чекиста заключается не в единственном подвиге, а в будничной напряженной кропотливой работе, в той возвышенно-значительной борьбе, не знающей ни передышек, ни послаблений, в которой он отдает все, что имеет».

Артур Христианович Артузов родился 18 февраля 1891 года в селе Устиново Кашинского района Тверской губернии в семье швейцарского сыровара, итальянца по национальности Христиана Фраучи, перебравшегося в Россию, и Августы Августовны Дидрикиль, которая имела латышские и эстонские корни, а один из её дедов был шотландцем. В одной из анкет Артузов писал о себе: «Сын швейцарского эмигранта, мать латышка. Я себя считал русским».

Борис Игнатьевич Гудзь, чекист первого призыва, проживший на этой бренной земле 104 года – с 1902 до 2006, так вспоминал об Артузове: «Артур Христианович был невысокого роста. Коренастый крепыш. Шея крепкая, короткая, бицепсы рук и икры ног были почти одинакового размера с шеей. Особенно это было заметно, когда он носил сапоги. Кисти рук небольшие, но очень сильные. Его необычайная физическая сила сочеталась с крепкими нервами. Голова у Артузова была крупная, лоб широкий. Темные пышные волосы, но уже в 23–24 года с заметной проседью. Скулы широкие. Носил коротко стриженные усы и бородку клинышком. Когда задумывался, теребил кончик бородки. Брови широкие, с надломом. Глаза большие, темно-серые, очень умные и выразительные. Артур Христианович никогда не курил и не пил. Много раз я бывал в его доме, в том числе и по праздникам, но не видел на столе не то чтобы водки, но даже сухого вина. И вот что странно: Артузов не выносил ничего сладкого. Чай и кофе пил без сахара, не ел конфет, пирожных и сладких ягод, тем более арбузов и дынь. Вероятно, такова была особенность его организма. Характер у Артузова был ровный и легкий. Всегда был вежлив и корректен. Терпеливо и доброжелательно выслушивал человека. Всегда смотрел собеседнику в глаза прямо, с интересом и любопытством».

В доме Фраучи после поражения Первой русской революции 1905–1907 годов скрывались большевики Николай Ильич Подвойский и Михаил Сергеевич Кедров, женатые на сёстрах матери Артура – Нине и Ольге Дидрикиль. В 1917 году Подвойский, будучи членом Петроградского комитета РСДРП(б) и депутатом Петроградского совета, становится членом Военно-революционного комитета (ВРК), его бюро и оперативной тройки по руководству Октябрьским вооружённым восстанием, а в дни восстания – заместителем председателя ВРК и одним из руководителей штурма Зимнего дворца, а затем – первым наркомом по военным делам РСФСР, одним из создателей Красной армии и автором её символа – красной пятиконечной звезды. Артур, получивший к тому времени диплом инженера-металлурга, разыскивает его в Петрограде, вступает в РСДРП(б), берёт партийный псевдоним «Артузов» и посвящает себя революционной борьбе. С декабря 1917 по март 1918 года он работает секретарём ревизионной комиссии Наркомата по военным делам в Вологде и Архангельске, затем занимает должности начальника военно-осведомительного бюро Московского военного округа и начальника активной части отдела Военконтроля Реввоенсовета республики. По рекомендации своего второго дядьки Михаила Сергеевича Кедрова – к тому времени начальника ОО ВЧК и члена Коллегии ВЧК – в январе 1919 года Артузов был назначен на должность особоуполномоченного ОО ВЧК, выполняя ответственные поручения Дзержинского и Менжинского.

Первой серьёзной чекистской операцией, в которой Артузов принял непосредственное участие, было дело так называемого Национального центра. За спиной заговорщиков стояла английская разведка SIS в лице её резидента Пола Дюкса (Paul Henry Dukes), скрывавшегося в своих донесениях под псевдонимом ST—25. Он начал свою карьеру тайного агента, за которую в 1920 году Георг V посвятил его в рыцари, выступая пианистом в Петроградской консерватории. Чекисты установили его ещё в июне 1919 года. Современный английский исследователь Филипп Найтли пишет: «SIS засылала своих лучших агентов, свободно говоривших по-русски и хорошо знающих страну и её народ, в Москву и Петроград, предоставив им практически неограниченную свободу действий в создании агентурных сетей, финансировании контрреволюционной деятельности и возможность делать всё ради уничтожения большевистской заразы ещё в зародыше… Основными сотрудниками SIS, действовавшими в России, были Сидней Рейли, Джордж Хилл, Сомерсет Моэм, работавший также на американцев, и Пол Дюкс. Сюда же мы отнесём и Роберта Брюса Локкарта, агента британской дипломатической службы в Москве, который, не будучи офицером SIS, принимал активное участие в её деятельности в России».

– Феликс Эдмундович только что ознакомил меня с телеграммой РОСТА, – обратился Менжинский к Артузову. – Черчилль объявил против нас крестовый поход. Феликс Эдмундович говорил, что насчитал четырнадцать стран, которые по призыву сэра Уинстона – потомка герцогов Мальборо – двинутся против нас. Несомненно, поднимет голову и засевшая в Москве контрреволюция: офицерьё, буржуазия, вся нечисть, вплоть до охотнорядцев. Они постараются изнутри поддержать поход Антанты. В этом сомневаться не приходится.

Всероссийский национальный центр (ВНЦ) был образован в мае – июне 1918 года в Москве. Его отделения были созданы в Петрограде, Киеве, Харькове, Одессе, Симферополе, Тифлисе, Баку и других городах. На Урале и в Сибири действовал его филиал – Национальный союз. Общая численность ВНЦ составляла несколько тысяч человек, в том числе до 800 кадровых офицеров. В его состав входили крупные промышленники и финансовые воротилы, такие как Павел Павлович Рябушинский, активисты прогерманского «Правого центра», объединявшего кадетов, монархистов и крупных земельных собственников.

Летом 1918 года лидеры московского Национального центра – бывший московский городской голова Николай Иванович Астров, бывший министр торговли и промышленности Российской империи Михаил Михайлович Фёдоров и член Госдумы, управляющий министерством торговли и промышленности Временного правительства Василий Александрович Степанов выехали из Москвы через Киев и Одессу в Екатеринодар для переговоров с Верховным руководителем Добровольческой армии монархистом генералом Михаилом Васильевичем Алексеевым о координации совместных действий ВНЦ и Добровольческой армии. Именно по согласованию с представителями московского Национального центра командующим Добровольческой армии был назначен генерал Лавр Георгиевич Корнилов. Позднее эти представители вошли в Особое совещание при Главнокомандующем Вооружёнными силами Юга России (ВСЮР) генерале Антоне Ивановиче Деникине, а Астров стал его политическим советником.

Участник Добровольческой армии Алексей Алексеевич Суворин (Алексей Порошин), единственный, кто успел издать свой труд «Походъ Корнилова» в Ростове-на-Дону в 1919 году, «по горячим следам», пишет: «Первым боем армии, организованной и получившей свое нынешнее название Добровольческой, было наступление на Гуков в половине января. Отпуская офицерский батальон из Новочеркасска, Корнилов напутствовал его словами: “Не берите мне этих негодяев в плен! Чем больше террора, тем больше будет с ними победы!”»

О жестокости со стороны рядовых «добровольцев» во время Первого Кубанского («Ледяного») похода с 22 февраля до 13 мая 1918 года вспоминал один из его участников: «Все большевики, захваченные нами с оружием в руках, расстреливались на месте: в одиночку, десятками, сотнями. Это была война на истребление» (Федюк Владимир Павлович. Белые. Антибольшевистское движение на юге России, 1917–1918. М., 1996).

Русский писатель и журналист Георгий Яковлевич Виллиам, который в 1919 году работал в деникинской пропагандистской организации «ОСВАГ» (Осведомительное агентство при дипломатическом отделе при генерале Алексееве, реорганизованное в пропагандистский отдел при Особом совещании при Главнокомандующем ВСЮР генерале Деникине), оставил воспоминания об ужасах белого террора, моральном и военном крахе деникинщины («Распад добровольцев. (Побеждённые)». М. – Пг., 1923; то же под названием «Белые. Очерки». М., 1923). Вот один из эпизодов: «Посредине станицы врыли столб, привязали его (красноармейца) повыше; обвили вокруг черепа веревку, сквозь веревку просунули кол и – кругообразное движение! Под конец солдаты отказались крутить, господа офицеры взялись. И вдруг слышим: крак! – черепная коробка хряснула… Зрелище поучительное».

По заданию Национального центра в августе 1918 года в Сибирь был направлен член московского Национального центра Виктор Николаевич Пепеляев, который призвал там к установлению военной диктатуры и вместе с Иваном Адриановичем Михайловым («серым кардиналом Омского правительства») был одним из организаторов прихода к власти адмирала Колчака. Пепеляев стал председателем Совета министров Российского государства, а Михайлов – первым министром финансов. Пепеляев был казнён вместе с Колчаком 7 февраля 1920 года в 5‑м часу утра по постановлению № 27 Иркутского военно-революционного комитета, а Михайлов в 1945 году после вступления Красной армии в Маньчжурию, был арестован Смершем, предан суду в Москве вместе с атаманом Семёновым и 30 августа 1946 года расстрелян.

Утром 30 августа 1918 года в вестибюле Наркомата внутренних дел Петрокоммуны на Дворцовой площади эсером Леонидом Каннегисером был убит первый председатель Петроградской ЧК Моисей Соломонович Урицкий. В тот же день в Москве было совершено одно из самых громких покушений в истории XX века. На столичном заводе Михельсона эсерка Фанни Каплан трижды выстрелила в председателя Совета Народных Комиссаров Владимира Ильича Ленина, тяжело ранив вождя мирового пролетариата.

В ответ на эти теракты и зверства белых 5 сентября 1918 года принимается Постановление СНК о «красном терроре». Расстрелу подлежали все лица, причастные к белогвардейским заговорам. Было принято решение брать заложников от буржуазии и их союзников. В районах для этих целей стали создаваться небольшие концентрационные лагеря. Предлагалось брать на учёт всё буржуазное население, которое могло служить заложниками: бывших помещиков, купцов, фабрикантов, заводчиков, банкиров, крупных домовладельцев, офицеров старой армии, видных чиновников царского режима и Временного правительства, а также их родственников, выступающих против советской власти.

С момента начала «красного террора» вступила в силу инструкция о компетенции районных ЧК, которая предоставляла им право расстрела, но только после утверждения ВЧК. Кроме того, ей предоставлялось право налагать взыскания, такие как: тюремное заключение до шести месяцев, штрафы, конфискация имущества (Центральный архив ФСБ РФ. Ф. 1. Оп. 2. Пор. 37. Л. 2).

После покушения на собравшихся в Московском комитете партии большевиков Пленум ЦК ВКП(б) 26 сентября 1918 года утвердил следующую резолюцию: «Заслушав на митингах 26 с[его] м[есяца] сообщения о политике контрреволюции уничтожить наших товарищей и представителей районных комитетов, собравшихся в московском комитете партии, рабочие районов призывают рабочих Москвы и всей России стать грудью на защиту своего дела, дела пролетарской революции… Рабочие Москвы над телами предательски убитых товарищей заявляют: тот, кто в этот момент не станет на защиту рабоче-крестьянского дела, тот враг рабочего дела, изменник, помощник царских генералов. Вечная память погибшим товарищам. Да здравствует борьба рабочих за укрепление своей власти! Да здравствует коммунистическая партия! Смерть врагам пролетарской диктатуры!»

В Положении «Об организации ВЧК» от 18 ноября 1918 года подтверждалось право ВЧК на применение внесудебных полномочий, в том числе и высшей меры наказания. В инструкции для районных ЧК подробно перечислялись категории лиц, в отношении которых можно применять расстрел. При этом указывалось, что данная категория дел должна обсуждаться обязательно в присутствии представителя районного комитета РКП(б). Тем самым РКП(б) предоставлялись особые полномочия. Расстрелы приводились в исполнение лишь при условии единогласного решения трёх членов ЧК.

4 февраля 1919 года на заседании ЦК РКП(б) было принято постановление о полномочиях ЧК и ревтрибуналов. Комиссии в составе Дзержинского, Сталина и Каменева поручалось подготовить проект Положения ВЦИК о ЧК и ревтрибуналах, в котором предполагалось, что право вынесения приговоров необходимо передать из ЧК в ревтрибуналы, а аппарат ЧК должен остаться в качестве розыскных органов и органов непосредственной борьбы с вооружёнными выступлениями. За ЧК предлагалось сохранить право расстрелов только при объявлении той или иной местности на военном положении.

Весной 1919 года с Юга России в Сибирь по заданию Национального центра были командированы: член «Правого центра» Павел Афанасьевич Бурышкин, который стал министром финансов Российского государства; председатель Экономического совета Временного правительства, член Особого совещания при главкоме ВСЮР Деникине Сергей Николаевич Третьяков – он стал заместителем председателя Совета министров и министром иностранных дел Российского государства; и член подпольных организаций «Девятка», «Правый центр» и ВНЦ Александр Александрович Червен-Водали, который в конце 1919 года принял на себя обязанности заместителя председателя Российского правительства.

Как вели себя белые каратели? «Развесив на воротах Кустаная несколько сот человек, постреляв немного, мы перекинулись в деревню, – повествовал Фролов, штабс-ротмистр драгунского эскадрона из корпуса Каппеля, – …деревни Жаровка и Каргалинск были разделаны под орех, где за сочувствие большевизму пришлось расстрелять всех мужиков от 18 до 55 лет, после чего пустить “петуха”». Далее ротмистр сообщает о расстреле двух-трёх десятков мужиков в селе Боровом, в котором крестьяне встретили карателей хлебом-солью, и сожжении части этого села.

Вадим Валерианович Кожинов пишет: «Бедствующих на Урале и в Сибири при Колчаке становилось не меньше, а больше. Раздражал произвол представителей военных властей. В массовом порядке стали применяться регулярные войска, особенно казачьи, а также японские, чехословацкие, польские и другие части. Нельзя не отметить, что черную роль сыграли многие казачьи карательные отряды. Существует множество документов, включая и колчаковские, свидетельствующих о жестокости казачьих отрядов по отношению к мирным жителям».

Американские историки Майкл Сейерс (Michael Sayers) и Альберт Кан (Albert Eugene Kahn) пишут: «Сотни русских, осмелившихся не подчиниться новому диктатору [Колчаку], висели на деревьях и телеграфных столбах вдоль Сибирской железной дороги».

Американский генерал Уильям Сидней Грейвс (William Sidney Graves), командующий американскими экспедиционными силами в Сибири (AEF Siberia), который прибыл во Владивосток 4 сентября 1918 года, в 1931 году написал книгу «Американская авантюра в Сибири», где описал преступления белых на Дальнем Востоке. В своих мемуарах он писал: «В Восточной Сибири совершались ужасные убийства, но совершались они не большевиками, как обычно думали. Я не ошибусь, если на каждого человека, убитого большевиками, приходилось сто убитых антибольшевистскими элементами».

В антисоветской литературе о Гражданской войне много и с надрывом пишется о «баржах смерти», которые якобы использовались большевиками для расправы над белогвардейскими офицерами. В книге доктора исторических наук Павла Акимовича Голуба «Белый террор в России (1918–1920 гг.)» приводятся факты и документы, свидетельствующие о том, что «баржи» и «поезда смерти» стали активно и массированно применяться именно белогвардейцами. В Приморье их посетили сотрудники американского Красного Креста. Один из них – Р. Бьюкели записал в своём дневнике: «Войдя в поезд… я видел трупы людей, тела которых еще при жизни разъедали паразиты до тех пор, пока они не умирали после месяцев ежедневной мучительной пытки от голода, грязи и холода. Клянусь Богом, я не преувеличиваю!..»

Главной задачей Восточного фронта белых осенью 1919 года было содействие силам Деникина в его генеральном наступлении на Москву, отвлечение на себя частей Красной армии. Большую роль в координации этих усилий играл Национальный центр, представители которого находились во всех основных белых правительствах. Верховный главнокомандующий адмирал Колчак лично планировал десантные операции последнего наступления трёх своих армий и действия Обь-Иртышской флотилии, рассчитывая доплыть до Тюмени. Красные были отброшены от реки Тобол на 100 км. Сентябрьские победы Колчака после длительных неудач расценивались как поворотный момент в Гражданской войне.

Одновременно с этим развернулось наступление Деникина на Москву по кратчайшему центральному направлению. Оно планировалось в два этапа. Вначале, во взаимодействии с поляками, предполагалось выйти на рубеж Днепр – Брянск – Орёл – Елец, и на втором этапе с этого рубежа начать концентрическое наступление на Москву. На рубежах Дона и Царицына была занята стратегическая оборона.

В течение 12 сентября – 19 октября 1919 года план Деникина осуществлялся с исключительным успехом. Создавалось впечатление, что Южный фронт красных разваливается. Большевики были близки к катастрофе и готовились к уходу в подполье. Был создан подпольный Московский комитет партии, правительственные учреждения начали эвакуацию в Вологду. На II съезде РКСМ 5–8 октября 1919 года была объявлена комсомольская мобилизация на Южный фронт.

Со своей стороны, московское отделение Национального центра («политическая комиссия») готовило вооружённое восстание в Москве, начало которого было приурочено к падению Тулы. Раскрытию этого заговора предшествовали события в Петрограде.

В июне 1919 года сотрудниками Петроградской ЧК была ликвидирована группа бывших офицеров царской армии, военспецов РККА, которые совместно с петроградским отделением Национального центра 13 июня, во время наступления на Петроград Северного корпуса генерала Александра Павловича Родзянко, подняли восстание в фортах «Красная Горка», «Серая лошадь» и «Обручев». Мятежники вели огонь по Кронштадту и кораблям красного Балтийского флота. 16 июня восстание было подавлено огнём и десантом с линкоров «Петропавловск» и «Андрей Первозванный», крейсера «Олег», а также эскадренных миноносцев «Гавриил», «Свобода», «Гайдамак» и «Всадник». Родзянко не сумел воспользоваться переходом форта на сторону белых, так как узнал о восстании только на третий день, когда мятеж уже был ликвидирован.

Со 2 по 16 июня ВЧК провела масштабные операции, в которых было задействовано около 15 тыс. красноармейцев и практически весь личный состав Петроградской ЧК. Были арестованы руководители петроградского отделения Национального центра В.И. Штейнингер («ВИК»); генералы М.М. Махов («Махров») и И. Дмитриев, князь М. Оболенский. В ходе следствия было установлено, что в обмен на предоставление разведывательной информации руководство Национального центра получало до 500 тыс. рублей в месяц от резидента английской разведки Пола Дюкса и его помощницы бывшей эсерки Надежды Владимировны Петровской (урождённой Вольфсон).

В 1896 году Надежда Владимировна носила в Петербурге передачи арестованному Владимиру Ульянову по просьбе его сестры Анны. По воспоминаниям Петровской, Анна попросила её ежедневно носить брату еду, что было разрешено тюремным врачом, а для разрешения свиданий она была записана как невеста Ульянова.

В 1902 году Надежда окончила Санкт-Петербургский женский медицинский институт и работала врачом в Кронштадте, где вышла замуж за преподавателя Минного офицерского класса Алексея Алексеевича Петровского, ученика и соратника изобретателя радио Александра Степановича Попова. В 1905 году Петровский был произведён в чин статского советника (что соответствует званию бригадного генерала), в 1910 году был приглашён в Николаевскую Морскую академию и в 1912 году стал первым в России профессором радиотехники.

Петровская была членом партии эсеров и в 1916 году работала в Иркутском полевом госпитале, размещавшемся в здании Николаевской Морской академии, а после Февральской революции – в Максимилиановской лечебнице, где принимала своих агентов под видом больных. 15 февраля 1919 года она из конспиративных целей вступила в РКП(б).

Петровская попала в поле зрения Петроградской ЧК после ареста двух бывших офицеров флота, которые сознались, что встречались на квартире Петровской с неким англичанином, и 2 июня 1919 года была арестована «за шпионскую деятельность».

Через два дня после своего ареста Петровская отправила телеграмму Ленину: «Срочная. Москва. Кремль. Товарищу Ленину. Многоуважаемый Владимир Ильич, прошу телеграммой мне подтвердить тот факт, что я 22 года тому назад Вас навещала в тюрьме как Ваша невеста. На меня сделан ложный донос, и Вы Вашим подтверждением нашего знакомства избавите меня от унизительного положения обвиняемой. Шлю сердечный привет. Мой адрес: Петроград, Васильевский остров, 4 линия, дом 5, квартира 4. Преданная Вам Вольфсон, по мужу Петровская».

В автобиографии, написанной 5 июня 1919 года следователю Петроградской ЧК Николаю Юдину, Петровская так описывает этот эпизод: «Помню нашу первую встречу. Владимир Ильич был худ и бледен. Только лучистые глаза смотрели прямо в душу… Ходила я к нему на свидание три раза в неделю в течение двух месяцев».

12 июня Ленин ответил ей телеграммой, в которой извинялся, что забыл многое из той поры, но «сестра подтверждает определённо, и я припоминаю, что посещения были, – прошу извинить, что забыл фамилию. Поэтому ни в каком случае на основании моей плохой памяти Вас-то упрекать никто не вправе. Искренно уважающий Вас В. Ульянов (Ленин)».

Вслед за этим Ленин отправил письмо следователю: «14 июня 1919 Петроград, Гороховая, 2. Следователю Юдину. Прошу просмотреть приложенное и сообщить мне, какие у Вас данные против Петровской и нет ли подозрений против неё. Приложенное прошу вернуть. председатель Совета Народных Комиссаров В. Ульянов (Ленин)».

8 июля Юдин ответил Ленину, что конкретных оснований обвинять Петровскую нет, поэтому никаких репрессивных мер к ней не принимается, дело прекращено и она выпущена на свободу.

После того, как в августе 1918 года Пол Дюкс, почувствовав за собой слежку, покинул Петроград, дальнейшее финансирование созданных им разведывательных сетей, в том числе Национального центра, осуществлялось через Петровскую.

К сентябрю 1919 года петроградское отделение Национального центра было почти полностью ликвидировано. На допросе у Дзержинского один из заговорщиков показал, что организация непосредственно связана со Штабом Добровольческой армии Московского района, который представлял собой военную организацию московского отделения Национального центра. Эта организация позиционировала себя как часть Добровольческой армии Деникина и имела разветвлённые структуры в различных военных учреждениях Красной армии.

До апреля 1919 года общее руководство Штабом осуществлял генерал-лейтенант Николай Николаевич Стогов. Первую мировую войну он встретил начальником штаба 1‑й Финляндской стрелковой бригады, 25 сентября 1916 года был назначен начальником штаба 8‑й армии, которой командовал генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов. 2 апреля 1917 года Стогов стал командиром XVI армейского корпуса, после Октябрьской революции исполнял обязанности главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта.

В январе 1918 года Стогов поступил на службу в Красную армию и с 8 мая по 2 августа 1918 года являлся начальником Всероглавштаба РККА. В октябре он был арестован ВЧК, но затем выпущен и с 25 ноября работал в системе Главархива и одновременно являлся главкомом Добровольческой армии Московского района. В апреле 1919 года Стогов был снова арестован ВЧК, заключён в Бутырскую тюрьму, но сумел бежать и добраться до Ставки ВСЮР в Таганроге. С мая 1920 года он был последним комендантом Севастополя в Русской армии генерала Врангеля и одновременно командующим войсками тылового района, организовывал эвакуацию белой армии из Крыма. В эмиграции Стогов был начальником военной канцелярии РОВС, вице-председателем Союза Георгиевских кавалеров и председателем Общества офицеров Генштаба в Париже.

С апреля 1919 года Штабом руководил кадет, депутат Госдумы III и IV созывов Николай Николаевич Щепкин, который в ноябре 1917 года был в числе организаторов одной из первых подпольных контрреволюционных организаций, т. н. «Девятки». В 1918 году Щепкин входил в состав «Правого центра» и «Союза возрождения России», а с мая 1918 года был одним из лидеров ВНЦ. Он руководил военной организацией, в том числе получением разведывательной информации в центральных военных учреждениях большевиков, лично готовил шифровки для руководителей белых с разведданными о стратегических планах, численности, вооружении и дислокации частей РККА. 28 августа 1919 года в результате провала колчаковского связника поручика Н.П. Крашенинникова Щепкин был арестован органами ВЧК. Как выяснилось в ходе следствия, Щепкин входил в состав группы из шести человек, которая пыталась координировать всё московское контрреволюционное подполье (т. н. «Тактический центр»).

Осенью 1919 года во главе Штаба Добровольческой армии Московского района находился полковник Всеволод Васильевич Ступин, начальник 6‑го уставного отделения Всероглавштаба Красной армии, а бывший начальник Ступина – начальник Оперативного отдела Всероглавштаба генерал-майор Сергей Александрович Кузнецов снабжал Деникина и Колчака особо ценными секретными документами. В военную организацию входил также генерал-лейтенант Всероглавштаба Владимир Иванович Соколов.

По плану Штаба вся Москва была разбита на секторы. Была выделена особая часть связи, которая имела в своём распоряжении автомобили, мотоциклеты из разных, преимущественно военных, автобаз и гаражей. У Штаба имелись даже броневики, принадлежавшие Броневой школе, большинство преподавательского состава которой были членами московского отделения Национального центра. Штаб рассчитывал на участие в вооружённом восстании некоторых школ командного состава РККА – Высшей стрелковой школы, Высшей школы военной маскировки и Окружной артиллерийской школы, курсанты которой преимущественно являлись бывшими царскими офицерами. Штаб выработал детальный план вооружённого восстания, которое было назначено на 21 сентября 1919 года, когда войска Деникина подойдут к Туле. Деникин уже заготовил «Приказ № 1» о расстрелах большевиков и «Воззвание к населению Москвы».

Но накануне, 19–20 сентября, чекисты нанесли упреждающий удар и ликвидировали заговор. 23 сентября газета «Известия» опубликовала список из 67 главных организаторов заговора. В общей сложности было арестовано около 700 участников контрреволюционных организаций. Роль Артура Христиановича Артузова в ликвидации заговора была высоко оценена руководством ВЧК. Он получил должность заместителя начальника Особого отдела.

Надежда Петровская была арестована 18 ноября 1919 года в Петрограде как «участница контрреволюционной организации» и по обвинению в шпионаже в пользу английской разведки. Также выяснилось, что в шпионскую деятельность она вовлекла обоих своих сыновей, которые тоже были арестованы. В ноябре 1919 года арестовали также её мужа профессора Алексея Алексеевича Петровского и их дочь Наталью.

9 января 1920 года Петровская оказалась первой в расстрельном списке, утверждённом Петроградской ЧК. Однако приговор в отношении неё приведён в исполнение не был, хотя один из её сыновей – Павел был расстрелян уже 11 января. В Москве Петровскую допросил сам Артузов. Она раскрыла ему адреса всех конспиративных квартир в Москве, которые она посещала вместе с Полом Дюксом. В результате чекисты вышли на профессора Николая Николаевича Виноградского, бывшего предводителя дворянства Западного края, члена коллегии Главного топливного комитета (Главтопа). Он был арестован 10 февраля 1920 года «как участник нелегальной контрреволюционной монархической организации “Тактический Центр”» и выдал всех известных ему участников подполья.

6 февраля 1920 года Петровская была помещена в Бутырскую тюрьму, где работала врачом и негласным осведомителем, но вскоре её перевели во внутреннюю тюрьму на Лубянке. 29 апреля 1921 года она была возвращена в Бутырскую тюрьму, но уже с заключением в одиночную камеру и без разрешения работать врачом. Тогда она обратилась к Екатерине Павловне Пешковой, официальной жене Максима Горького, и 28 февраля 1922 года была помилована постановлением Президиума ВЦИК. Её муж профессор Петровский был освобождён вместе с дочерью 20 февраля 1920 года. Они с мужем развелись 30 июня 1925 года, и Петровская уехала в Красноярск «с целью оказать содействие к облегчению положения ссыльным, перебрасываемым в отдалённые места». В 1926 году она проживала в Новосибирске с дочерью, зятем и их новорождённым сыном. Умерла Надежда Петровская 27 сентября 1935 года в городе Горьком (ныне Нижний Новгород).

К началу 1920 года обстановка в стране изменилась. Пленум ЦК РКП(б) 13 января 1920 года принял предложение Дзержинского напечатать в прессе от имени ВЧК приказ о прекращении с 1 февраля 1920 года применения высшей меры наказания местными ЧК и о передаче дел на лиц, которым такое наказание грозило, в ревтрибуналы.

Касаясь масштабов проделанной ВЧК работы, кандидат юридических наук полковник Олег Борисович Мозохин на основании тщательного изучения архивных данных указывает, что число расстрелянных органами ВЧК в целом соответствует тем цифрам, которые приводит Мартын Иванович Лацис за 1918 год и семь месяцев 1919 года. Это соответственно 6 тыс. 300 человек (по данным 34 губерний) и 2 тыс. 89 человек (35 губерний). Причём за контрреволюционные преступления в 1918 году были расстреляны 1 тыс. 637 человек, а за семь месяцев 1919 года – 387 человек.

В начале 1920 года бандитизм в отдельных районах страны принял угрожающие размеры, а в апреле 1920 года против Советской Республики выступили войска буржуазно-помещичьей Польши, что вынудило Совет Труда и Обороны (СТО) объявить во многих районах страны военное положение. По статистическим данным, в 1921 году были расстреляны 9 тыс. 701 человек.

Таким образом, почти за три года из четырёх органами ВЧК были расстреляны 17 тыс. человек, причём в основном за уголовные преступления (без учета Кронштадтского мятежа). Исследование протоколов заседаний чрезвычайных комиссий (Мозохин О.Б. Право на репрессии. Внесудебные полномочия органов государственной безопасности (1918–1953). М., 2006) свидетельствует о том, что применение высшей меры наказания было скорее исключением, чем правилом.

6 февраля 1922 года по предложению Ленина IX Всероссийскому съезду Советов ВЧК была упразднена, и на её базе было создано Государственное политическое управление (ГПУ) при НКВД РСФСР – орган государственной безопасности в Советской России. 2 июля 1922 года в связи с окончанием Гражданской войны из Особого отдела ГПУ был выделен новый – контрразведывательный отдел (КРО), возглавить который поручили Артуру Христиановичу Артузову. Именно ему принадлежит идея проведения знаменитой контрразведывательной операции «Трест» – первой оперативно-стратегической игры по сковыванию разведывательно-подрывной деятельности белоэмигрантских объединений на территории СССР. Параллельно с ней проводилась операция «Синдикат‑2» по выводу в СССР и аресту руководителя Боевой организации партии эсеров, несостоявшегося фюрера Белого движения, главы «Союза защиты Родины и Свободы» Бориса Викторовича Савинкова.

С этой целью была легендирована фиктивная Монархическая организация Центральной России (МОЦР), которую возглавил арестованный чекистами и перевербованный бывший статский советник, до революции чиновник министерства путей сообщения, высокопоставленный руководитель Наркомата внешней торговли Александр Александрович Якушев, который по работе выезжал за кордон и имел там широкие связи в белоэмигрантских кругах. В качестве военного руководителя МОЦР выступал бывший помощник начальника Главного штаба и генерал-квартирмейстер генерал-лейтенант царской армии Николай Михайлович Потапов. Он был прекрасно образован, знал семь языков, свободно говорил на французском, немецком и сербском. Потапов ещё с царских времён знал начальника Особого отдела ВЧК Михаила Сергеевича Кедрова. 8 декабря 1917 года Потапов был назначен начальником Генштаба и управляющим делами Наркомата по военным делам РСФСР, которым руководил Николай Ильич Подвойский. Как видим, круг замкнулся на Артузова, который, как уже говорилось, был протеже Кедрова и Подвойского. В 1924 году Потапов вместе с Якушевым по легенде (установление сотрудничества с зарубежными военными библиотеками) выезжал в Варшаву, Берлин и Париж, где дезинформировал руководителей РОВС относительно антисоветских настроений в верхушке РККА.

Якушев ещё несколько раз приезжал в Европу и встречался с видными монархистами, среди которых был и великий князь Дмитрий Павлович. В целом Якушеву удалось донести до руководителей белоэмиграции идею отказаться от попыток вооружённого захвата власти. Для руководителей операции «Трест» стало ясно, что главную угрозу представляет РОВС и лично генерал Кутепов, сторонник террористических действий в отношении большевиков.

В МОЦР подбирали людей как из числа сотрудников ГПУ – ОГПУ, так и работников различных советских учреждений, командиров Красной армии. Одним из них был боевой офицер, потомственный дворянин, бывший генерал от инфантерии Андрей Медардович Зайончковский, который после революции вступил в РККА. В 1918 году он состоял в Отчётно-организационном отделе Организационного управления Всероглавштаба, в 1919 году был начальником штаба 13‑й армии, которая вела бои на Донбассе против ВСЮР Деникина, был в распоряжении и для особых поручений при начальнике Полевого штаба РККА, членом Особого совещания при Главкоме. 19 октября 1920 года Зайончковский был арестован ВЧК по делу об участии в антисоветской подпольной организации, но в декабре 1921 года был освобождён и с 1922 года являлся профессором Военной академии им. М.В. Фрунзе. Андрей Медардович Зайончковский умер 22 марта 1926 года, через пять дней после смерти главы Особого совещания при Главкоме, инспектора кавалерии РККА Алексея Алексеевича Брусилова. Оба генерала похоронены на кладбище Новодевичьего монастыря у стен Смоленского собора.

Большинство участников МОЦР, в том числе и подлинные контрреволюционеры, не подозревали, что, выполняя отдельные поручения, являются участниками уникальной разведывательной и контрразведывательной операции. В закрытой методической разработке ОГПУ указывалось, что «цель легендирования – принудить существующую реально подрывную организацию искать контакта с вымышленной, то есть заставить ее раскрыть постепенно свои карты». И далее: «Нужно помнить, что легенда имеет своей целью раскрытие существующих организаций или группировок, выявление ведущейся контрреволюционной или шпионской работы, но отнюдь не для вызова к такого рода деятельности кого-либо, что преследуется законом и принципами контрразведывательной работы».

Благодаря «Тресту» чекисты были в курсе всех основных контрреволюционных и шпионских акций белоэмигрантских организаций и западных спецслужб. Информацию, полученную КРО, реализовывали территориальные органы ОГПУ на местах. Так, в 1924 году на территории одного только Западного военного округа было задержано до сотни крупных агентов иностранных разведок.

Одним из опаснейших врагов советской власти был Борис Савинков. Единственной наживкой, на которую можно было его поймать – это предложить ему занять пост руководителя крупной контрреволюционной организации, будто бы существующей в Москве в лице МОЦР. Так было положено начало операции, вошедшей в историю под названием «Синдикат‑2». Савинкову от лица «соратников» предложили немедленно приехать в Россию, чтобы возглавить организацию в решающий момент её перехода к активным действиям на всей территории СССР. Последняя фраза была сочинена Артузовым с тонким проникновением в психологию Савинкова. В ней был скрытый намёк, что отказ приехать в СССР накануне больших событий будет воспринят как проявление трусости. А для Савинкова это было равносильно политической смерти.

В начале августа 1924 года Савинков через Вильно нелегально приехал в СССР и был арестован в Минске вместе со своей последней возлюбленной Любовью Ефимовной Дикгоф и её мужем. В тот же день они были доставлены в Москву. Всю дорогу Савинков молчал, и только во внутреннем дворике здания на Лубянке, выйдя из автомобиля и оглядевшись по сторонам, сказал:

– Уважаю ум и силу ГПУ!

Всего одиннадцать дней понадобилось Артузову, чтобы склонить Савинкова к сотрудничеству со следствием, публичному раскаянию и разоблачению происков международного империализма и белой эмиграции в отношении СССР. 27–29 августа 1924 года в Военной коллегии Верховного суда СССР состоялось слушание по делу Бориса Викторовича Савинкова. Процесс был открытый. По всем пунктам предъявленных ему обвинений Савинков признал свою вину.

В заключительном слове он заявил: «Граждане судьи! Я знаю ваш приговор заранее. Я жизнью не дорожу и смерти не боюсь. Вы видели, что на следствии я не старался ни в коей степени уменьшить свою ответственность или возложить ее на кого бы то ни было другого. Нет. Я глубоко сознавал и глубоко сознаю огромную меру моей невольной вины перед русским народом, перед крестьянами и рабочими. <…> Как произошло, что я, Борис Савинков, друг и товарищ Ивана Каляева и Егора Сазонова, сподвижник их, человек, который участвовал во множестве покушений при царе, в убийстве великого князя Сергея и убийстве Плеве, как случилось так, что я сижу здесь на скамье подсудимых и вы, представители русского народа, именем его, именем рабочих и крестьян судите меня? За что? За мою вину перед крестьянами и рабочими. <…> После тяжкой и долгой кровавой борьбы с вами, борьбы, в которой я сделал, может быть, больше, чем многие и многие другие, я вам говорю: я прихожу сюда и заявляю без принуждения, свободно, не потому, что стоят с винтовками за спиной: я признаю безоговорочно советскую власть и никакой другой. И каждому русскому, каждому человеку, который любит родину свою, я, прошедший всю эту кровавую и тяжкую борьбу с вами, я, отрицавший вас, как никто, – я говорю ему: если ты русский, если ты любишь родину, если ты любишь свой народ, то преклонись перед рабочей и крестьянской властью и признай ее без оговорок»…

Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Савинкова к высшей мере наказания – расстрелу. Верховный суд ходатайствовал перед Президиумом ЦИК СССР о смягчении приговора. Ходатайство было удовлетворено, расстрел заменён лишением свободы на 10 лет. Однако, не зная этого, 7 мая 1925 года Савинков выбросился из окна пятого этажа здания на Лубянке, воспользовавшись отсутствием оконной решётки в комнате, где он находился по возвращении с прогулки.

На другой день после окончания сенсационного суда над Савинковым председатель ОГПУ СССР Феликс Эдмундович Дзержинский справился у Артура Христиановича Артузова:

– Как с Рейли? Пока не ответите на этот вопрос – покоя вам не будет. Буду спрашивать назойливо и требовательно. Беспокойно вам будет, ибо он покоя нам не дает.

Сидней Рейли (Sidney George Reilly), который родился, согласно досье ГПУ, 24 марта 1874 года в Одессе и при рождении получил имя Зигмунд Маркович Розенблюм, был международным авантюристом и агентом английской разведки SIS (кодовое имя ST-1), одним из прототипов Джеймса Бонда, консультантом Уинстона Черчилля по русским вопросам и главным организатором тайной войны против советской власти. Он писал, что большевики – «раковая опухоль, поражающая основы цивилизации», что «человечество должно объединиться против этого полночного ужаса».

В начале 1918 года Рейли прибыл в составе союзнической миссии в Мурманск и Архангельск. В феврале 1918 года он появился в Одессе в составе союзнической миссии Джозефа Бойля, в которую входил другой известный разведчик, Джордж Хилл, впоследствии учитель Кима Филби. Миссия вела переговоры о перемирии между румынским правительством и частями красных в Бессарабии и добилась возвращения румынскому правительству ценностей, эвакуированных в Москву во время Первой мировой войны. Одновременно Рейли занялся организацией в Одессе агентурных сетей с внедрением в круги красных комиссаров. По некоторым данным, здесь он сблизился с Яковом Блюмкиным и впоследствии спланировал убийство в Москве германского посла графа фон Мирбаха, поскольку Англия была заинтересована в продолжении войны России с Германией.

В начале марта 1918 года Рейли прибыл в Петроград и был прикомандирован к военно-морскому атташе капитану Кроми (Francis Newton Allan Cromie), а затем к главе специальной британской миссии при советском правительстве Брюсу Локкарту (Sir Robert Hamilton Bruce Lockhart) и вместе с ним организовал «Заговор послов». Заговорщики пытались подкупить находившихся в Москве латышских стрелков, охранявших Кремль, чтобы арестовать участников заседания ВЦИК вместе с Лениным, денонсировать Брестский мир и продолжить войну с Германией. Два полка латышей планировалось отправить в Вологду на соединение с высадившимися в Архангельске английскими войсками, чтобы помочь их продвижению к Москве. Для этого Рейли передал командиру 1‑го лёгкого артдивизиона Латышской стрелковой советской дивизии Эдуарду Петровичу Берзину (Eduards Bērziņš), подставленному чекистами, 1 200 000 рублей (для сравнения: зарплата Ленина составляла 500 рублей). В июне 1918 года Рейли передал пять миллионов рублей для финансирования Национального и Тактического центров. Он же координировал левоэсеровский мятеж 6 июля 1918 года в Москве. Вполне возможно, что за покушением на Ленина 30 августа 1918 года в Москве также стоит Рейли.

В ноябре 1918 года в Москве Рейли, который бежал из России после разоблачения «Заговора послов», был заочно приговорён к расстрелу и объявлен вне закона. Однако уже в начале декабря 1918 года он появляется в Екатеринодаре в качестве офицера связи союзнической миссии в ставке Главкома ВСЮР генерала Деникина, а с 13 февраля по 3 апреля 1919 года находится в Одессе. Через белогвардейскую газету «Призыв» (№ 8 от 20 марта) он сдаёт деникинской контрразведке трёх чекистов, с которыми встречался в Советской России: Грохотова из Мурманска, Петикова из Архангельска и Жоржа де Лафара из Москвы.

Георгий Георгиевич Лафар, который родился 14 сентября 1894 года в Сестрорецке во французской семье, был одним из первых крупных советских разведчиков, с декабря 1917 года работал в ВЧК, был заведующим подотделом по борьбе с банковскими преступлениями, принимал участие в ликвидации левоэсеровского мятежа и вёл допросы французских офицеров по делу Локкарта («Заговор послов»). 28 декабря 1918 года Лафар под псевдонимом «Шарль» был направлен в Одессу с заданием начальника Особого отдела ВЧК Михаила Сергеевича Кедрова внедриться, используя легенду «дворянин, поэт, переводчик, богема», в одно из штабных учреждений французского командования, установить стратегические намерения союзников, их конечную цель, территориальные притязания, соотношения сил французов, англичан, добровольцев, петлюровцев, галичан и возможные пути невоенного прекращения интервенции на Юге России.

С января 1919 года «Шарль» служил в Одессе переводчиком у полковника Анри Фрейденберга (Henri Freydenberg), начальника штаба бригадного генерала Филиппа д’Ансельма (Philippe Henri Joseph d’Anselme), командующего союзными (французскими, греческими и белыми) силами Антанты на Юге России. По согласованию с Центром «Шарль» способствовал связи полковника Фрейденберга с «королевой синема» Верой Холодной. «Шарль» докладывал в Центр: «Я имел с ней беседу (“Апостол” представил меня). Фрейденберг души в ней не чает, льнёт к ней, хотя держит себя в рамках приличий. Дама эта наша. Влияние её на Фрейденберга безмерно. “Апостол” предлагает форсировать это дело в том направлении, в котором был заговор».

Однако это не устраивало командование Добровольческой армии в Одессе, которой стало известно, что весьма информированный резидент ВЧК активно влияет на судьбу французской оккупации Юга России. 13 февраля 1919 года в Одессу из ставки Деникина через Крым на крейсере «Кентербери» прибывает Рейли, который знал «графа де Ля-Фара» по «Заговору послов», и сдаёт его контрразведке белых. Это был приговор как для Веры, так и для Лафара. 16 февраля Вера Холодная была отравлена. Лафар был арестован деникинской контрразведкой между 18.00 23 марта (дата ареста Николая Ласточкина) и ночью с 1 на 2 апреля, когда Николай Ласточкин (настоящее имя Иван Фёдорович Смирнов), председатель Одесского подпольного обкома КП(б) Украины и другие подпольщики были расстреляны деникинской контрразведкой на стоявшей в Одесском порту барже № 4, а их трупы утоплены. 3 апреля Рейли исчезает из Одессы, а на следующий день Анри Фрейденберг отдаёт приказ об экстренной эвакуации союзников, которая была проведена за три дня с 4 по 7 апреля 1919 года.

Выполняя указания Дзержинского по пресечению шпионской деятельности Рейли, Артузов разрабатывает сложный, но безошибочно сработавший план, основанный на глубоком проникновении в психологию врага, тонком учёте политической обстановки и имеющемся раскладе сил. Советские газеты официально сообщили, что 28 сентября 1925 года в районе финской деревни Алакюля при переходе границы были убиты два контрабандиста. Но окончательно все детали стали известны лишь после распада СССР, когда были опубликованы дневники Рейли, которые он вёл в тюрьме на Лубянке.

«Председателю О.Г.П.У. Ф.Э. Дзержинскому

Я выражаю свое согласие дать Вам вполне откровенные показания и сведения по вопросам, интересующим О.Г.П.У., относительно организации и состава великобританской разведки и, насколько мне известно, также сведения относительно американской разведки, а также тех лиц в русской эмиграции, с которыми мне пришлось иметь дело.

Москва. Внутренняя тюрьма 30 октября 1925 г.

Сидней Рейли».

Однако это не помогло Сиднею Рейли спасти свою жизнь: приговор Верховного революционного трибунала РСФСР от 3 декабря 1918 года по отношению к нему был оставлен в силе…

Приговор был приведён в исполнение 5 ноября 1925 года в лесу в районе Сокольников, куда Рейли регулярно возили на прогулку. Как свидетельствует старейший чекист Борис Игнатьевич Гудзь, участник операции «Трест», исполнителями приговора были Григорий Федулеев и Григорий Сыроежкин. Тело отвезли обратно на Лубянку, где после осмотра врачом закопали на внутреннем дворе.

Операция «Трест» послужила прототипом для множества чекистских разведывательных и контрразведывательных операций. Одной из самых известных и результативных среди них является операция «Монастырь».

В один из морозных зимних вечеров в конце января 1942 года в Москве, от стен которой совсем недавно были отброшены немецкие полчища, два руководящих работника центрального аппарата НКВД СССР допоздна засиделись на седьмом этаже здания на Лубянке в кабинете начальника 4‑го Управления НКВД СССР старшего майора госбезопасности Павла Анатольевича Судоплатова. Первый из них, майор госбезопасности Виктор Николаевич Ильин, являлся начальником 2‑го отдела 3‑го (секретно-политического) Управления НКВД СССР.

Это управление было правопреемником Отдела по борьбе с контрреволюцией ВЧК. Возглавлял его старший майор госбезопасности Николай Дмитриевич Горлинский (настоящая фамилия Дрищев). Его судьба во многом схожа с судьбой Павла Анатольевича Судоплатова. Он украинец, родился 24 июля 1907 года в городе Ахтырка Полтавской губернии в крестьянской семье, в 11 лет, не окончив среднюю школу, начал работать пастухом, учеником сапожника, рассыльным, в 13 лет устроился на работу в ЧК делопроизводителем, регистратором в ЧК – ГПУ Ахтырки, с 1930 года был на оперативной работе в Конотопе и Сумах. В марте 1932 года он окончил Центральную школу ОГПУ СССР, после чего работал в органах ГПУ – НКВД Харьковской области, с февраля 1937 года – начальником отделения УГБ УНКВД Харьковской, затем Черниговской областей УССР. В 1938 году он становится оперуполномоченным 2‑го отдела ГУГБ НКВД СССР. 7 декабря 1938 года Горлинский был назначен 2‑м заместителем наркома внутренних дел УССР. В этой должности он арестовал 2‑го секретаря Ворошиловградского обкома партии, из-за чего вступил в затяжной конфликт с первым секретарём ЦК КП(б) Украины Никитой Хрущёвым. Это сразу же дало о себе знать, и Горлинский 22 августа 1940 года был переведён на должность начальника 3‑го отдела ГУГБ НКВД СССР. 1 апреля его назначают начальником 3‑го Управления НКГБ – НКВД СССР, в августе 1942 года, во время обороны Кавказа, он являлся уполномоченным НКВД СССР по борьбе с бандитизмом на Северном Кавказе и охране перевалов Кавказского хребта при Северо-Кавказском фронте, 7 мая 1943 года его назначают начальником УНКГБ СССР по Краснодарскому краю, 2 июля 1945 года ему было присвоено звание комиссара госбезопасности 3‑го ранга и 9 июля – генерал-лейтенанта. В 1943 и 1945 годах Николай Дмитриевич Горлинский участвовал в организации безопасности участников Тегеранской и Потсдамской конференций. Затем он руководил деятельностью НКВД – МВД и НКГБ – МГБ Эстонской ССР, с 19 июня 1947 по 23 февраля 1949 года вновь был начальником УМГБ по Краснодарскому краю, затем министром госбезопасности Литовской ССР, с 21 апреля 1949 по 29 августа 1951 года – начальником УМГБ по Ленинградской области и в этой должности руководил арестами фигурантов «Ленинградского дела». После смерти Сталина и назначения министром МВД СССР Лаврентия Павловича Берии Николай Дмитриевич Горлинский становится начальником 5‑го (экономического) Управления МВД СССР.

Сразу же после захвата власти Хрущёв, который никогда ничего не забывал, начал последовательно расправляться со всеми своими соперниками. 28 июня 1954 года Горлинский был уволен из КГБ по служебному несоответствию, затем обвинён в злоупотреблении служебным положением и казнокрадстве, а также организации «Ленинградского дела». 23 ноября 1954 года он был лишён воинского звания и 15 марта 1956 года исключён из партии. До 1957 года Горлинский работал заместителем начальника строительно-монтажного участка Министерства среднего машиностроения СССР и затем в 50 лет вышел на пенсию. Сразу же после снятия Хрущёва со всех постов Николай Дмитриевич Горлинский в конце 1964 года был восстановлен в звании генерал-лейтенанта, но было уже поздно – 15 января 1965 года в возрасте 57 лет он умер от инфаркта.

В конце 1941 года структура 3‑го Управления НКВД СССР выглядела следующим образом:

•  секретариат,

•  1‑й отдел (борьба с остатками антисоветских политических партий и организаций),

•  2‑й отдел (борьба с антисоветскими формированиями среди интеллигенции и молодежи),

•  3‑й отдел (борьба с националистической контрреволюцией),

•  4‑й отдел (борьба с церковно-сектантской белогвардейской контрреволюцией и повстанчеством в районах РСФСР, работа по кулацкой ссылке),

•  5‑й отдел (розыск авторов и распространителей контрреволюционных листовок и анонимок, руководство работой СПО местных органов НКВД),

•  6‑й отдел (следственный).

По состоянию на 20 мая 1942 года существовали также Оперативная группа (регистрация, учёт, составление отчётов) и Группа по обработке поступающих агентурно-оперативных материалов.

2‑й отдел, которым руководил Ильин, занимался борьбой с антисоветскими формированиями среди академической, научно-технической, гуманитарной и медицинской интеллигенции, работников искусств и литературы, советского управленческого аппарата и агентурно-оперативной работой среди молодежи:

○ 1‑е отделение (разработка антисоветских формирований среди писателей, работников издательств и искусств),

○ 2‑е отделение (разработка антисоветских формирований среди академиков, членов-корреспондентов и научных сотрудников научно-исследовательских институтов; руководство агентурно-оперативной работой по украинской, белорусской Академии наук и другим филиалам и базам, подведомственным Академии наук СССР),

○ 3‑е отделение (разработка антисоветских формирований среди медицинской интеллигенции и студенчества; агентурно-оперативное обслуживание учреждений и предприятий органов здравоохранения; борьба с бактериологической диверсией),

○ 4‑е отделение (разработка антисоветских формирований среди профессорско-преподавательского состава и студенчества высших учебных заведений, спортивной и учащейся молодежи),

○ 5‑е отделение (разработка антисоветских формирований среди интеллигенции советского управленческого аппарата, плановых, торговых, кооперативных, юридических и финансовых учреждений и ВЦСПС).

Чекисты Ильина позволяли элитной группе московской богемы и представителям бывшей аристократии вести светский образ жизни, ни в чём их не ограничивая, но часть этих людей была завербована, а за остальными велось тщательное наблюдение с тем, чтобы использовать их в случае надобности. Теперь такая надобность настала – требовалось проникнуть в немецкую разведку абвер, передовые команды которой (Meldeköpfe) дислоцировались уже в Смоленске, с целью получения сведений о планах вермахта на весенне-летнюю кампанию 1942 года.

Вторым посетителем кабинета Судоплатова был его непосредственный подчинённый, заместитель начальника 2‑го отдела (диверсионная работа на территориях СССР, оккупированных и угрожаемых противником) 4‑го Управления (террор и диверсии в тылу противника) НКВД СССР и одновременно начальник 1‑го отделения (Москва и Московская область) капитан госбезопасности Михаил Борисович Маклярский.

В тот январский вечер чекисты как раз завершили обсуждение основных деталей новой агентурной операции «Монастырь». Замысел её сводился к тому, чтобы создать активную прогерманскую подпольную организацию, которая могла бы предложить немецкому командованию свою помощь на условии, что её руководители после разгрома Красной армии получат соответствующие посты в новом правительстве России.

Павел Анатольевич Судоплатов, начинавший свою карьеру в органах госбезопасности в качестве контрразведчика, прекрасно владел искусством агентуриста. Кандидатуры же в «руководящий» состав легендируемой монархической организации «Престол» были отобраны чекистами из числа лиц, уже давно находившихся в поле зрения органов госбезопасности. Среди них бывший предводитель дворянского собрания Нижнего Новгорода Глебов, член-корреспондент Академии наук СССР, скульптор Сидоров и поэт Борис Садовской. Их объединяло многое – но главное, что все они до революции учились в Германии. А жена Глебова даже вращалась при дворе последней российской императрицы Александры Фёдоровны.

Глебов, Сидоров и Садовской проживали в приюте Новодевичьего монастыря. Они были уже людьми немолодыми и высказывали недовольство советской властью, о чём в НКВД хорошо знали, но не трогали их, поскольку реальной угрозы они не представляли. Наиболее яркой фигурой среди этой троицы был поэт Борис Садовской, которого в Советском Союзе как литератора мало кто знал, зато уже летом 1941 года Садовской написал стихотворение, в котором обращался к немецким солдатам как к «братьям-освободителям» и призывал их вернуть «самодержавие русского царя».

Борис Александрович Садовской (настоящая фамилия Садовский), поэт Серебряного века, родился 22 февраля 1881 года в городе Ардатов Нижегородской губернии в семье потомственного дворянина Александра Яковлевича Садовского, учился на историко-филологическом факультете Московского университета, входил в круг символистов и был связан дружбой со многими из них – с Александром Блоком, Андреем Белым, Валерием Брюсовым, Сергеем Соловьёвым и Владиславом Ходасевичем. Характерной особенностью личности и творческого образа Садовского является эстетический монархизм – его неизменным кумиром был Николай I, правые политические взгляды и романтизация дворянства. Страдавший сухоткой спинного мозга вследствие перенесённого в 1903 году сифилиса, Садовской с 1916 года был парализован и не мог ходить. В 1920‑х годах он жил в Нижнем Новгороде, в 1930 году переехал в Москву и поселился вместе с женой в одной из келий Новодевичьего монастыря. Он публиковал разного рода воспоминания, выдумал дружбу своего отца с отцом Ленина – Ильёй Николаевичем Ульяновым, общался с Корнеем Чуковским и приехавшей в 1939 году в Москву Мариной Цветаевой.

Жена Садовского была дамой столь же экзальтированной, увлекалась спиритизмом и гадала на картах. Сеансы спиритизма мадам Садовской посещали даже жёны высокопоставленных московских чиновников. Захаживала к Садовской и супруга члена Политбюро ВКП(б) Анастаса Ивановича Микояна.

Наблюдение за поэтом и его женой вёл агент «Старый», имевший дворянское происхождение. Садовской ему доверял и однажды обратился за помощью в установлении связи с немецким командованием. Об этой неожиданной просьбе стало известно Судоплатову, который доложил об «инициативе» Садовского заместителю наркома госбезопасности СССР комиссару госбезопасности 3‑го ранга Богдану Захаровичу Кобулову. В справке, подготовленной для доклада Кобулову, значилось, что «…в 1933 году органами НКВД была вскрыта и ликвидирована монархическая группа молодёжи, группировавшаяся вокруг Садовского. Сам Садовский арестован не был. Ликвидированная группа уже тогда ориентировалась на германский фашизм. Вторая группировка, созданная Садовским, была ликвидирована в 1935 году, и, наконец, третья группа (Раздольского) вскрыта секретно-политическим отделом ГУГБ НКВД СССР в начале 1941 года…».

Кобулов и Судоплатов решили «помочь» Борису Садовскому в установлении контактов с немецким командованием. Созданная с их помощью организация получила название «Престол». Поскольку идейные основатели «Престола» проживали в приюте Новодевичьего монастыря, операция, которую задумали чекисты, получила название «Монастырь». Ключевая роль в операции отводилась разведчику, который должен был перейти линию фронта, оказаться в поле зрения абвера и суметь убедить его руководителей в том, что в Москве действует тайная церковно-монархическая организация. На эту роль был выбран Александр Петрович Демьянов (оперативный псевдоним «Гейне»), который родился в 1910 году в Калуге. Дальнейший ход операции зависел от его умения войти в доверие к немцам.

Александра Демьянова познакомили с агентом «Старый», а тот представил его членам организации «Престол» как выходца из дворянской семьи. И это было правдой. Прадед Александра Демьянова, атаман Антон Андреевич Головатый, бригадир, войсковой судья и кошевой атаман Черноморского казачьего войска был одним из основателей столицы Кубанского края – Екатеринодара. Отец Александра – Пётр Демьянов, есаул Кубанского войска, погиб в Первую мировую войну. Саша воспитывался матерью Марией Николаевной, урождённой Кульневой, выпускницей Бестужевских курсов в Санкт-Петербурге. Более того, оказалось, что история семьи Демьяновых в общих чертах была известна предводителю дворянского собрания Глебову. Борис Садовской тоже был наслышан о госпоже Демьяновой – до революции она была хорошо известна в светских кругах Петербурга.

В середине 1920‑х годов Демьянов переезжает в Москву и в 1933 году устраивается на работу в «Главкинопрокат», где в 1934 году он был завербован Секретно-политическим отделом ОГПУ СССР «для выявления антисоветских настроений среди интеллигенции и молодежи». Живя в Москве, Демьянов женился на Татьяне Березанцевой, дочери известного московского врача-невролога профессора Бориса Березанцева. В годы Великой Отечественной войны Татьяна, как и её отец, тоже станут участниками операций «Монастырь», «Курьеры» и «Березино». А пока Александр Демьянов, как и его коллега Николай Кузнецов, по заданию чекистов завязывает контакты в артистических кругах Москвы, вращается среди театрально-художественной богемы столицы и посещает светские тусовки с участием иностранных дипломатов, попадая тем самым в поле зрения немецкой разведки. Однако его вербовка абвером в тот раз не состоялась, зато ему представилась вторая попытка проникнуть в «абверкоманду 103» – разведывательный орган группы армий «Центр», имевший позывной «Сатурн».

Специальную подготовку Александр Демьянов проходил на базе Школы особого назначения (ШОН) в Балашихе. Заместителем начальника школы и инструктором Демьянова был сотрудник 4‑го Управления НКВД СССР лейтенант госбезопасности Вильям Генрихович Фишер, который впоследствии стал известен под именем Рудольфа Ивановича Абеля. В феврале 1942 года Фишер быстро обучил Демьянова способам поддержания радиосвязи с Центром, а также другим важным навыкам разведывательной деятельности. Но главное, что Фишеру, опытному нелегалу, родными языками для которого были английский и немецкий, удалось вселить в своего ученика уверенность, что тот сможет выполнить трудное задание разведки. По крайней мере, с его слов в характеристике Александра Демьянова было записано: «…В течение всего времени, занимавшего подготовку к операции, “Гейне” чувствовал себя хорошо, настроение его было бодрое, приподнятое, чувствовалась твердая уверенность в успешном выполнении задания…»

В материалах дела «Монастырь» сохранилось и трогательное прощание Демьянова с Садовским перед отправкой за линию фронта. Жена поэта гадала разведчику на картах, а сам Садовской осенил Демьянова небольшой иконой и трижды его облобызал, благословив на служение делу восстановления монархии.

17 февраля 1942 года Александр Демьянов перешёл линию фронта в районе Можайска, оказавшись в какой-то момент на минном поле. Вскоре его задержал немецкий патруль. Для его допроса из Смоленска прибыл начальник контрразведывательной службы штаба группы армий «Центр» Кауфман, который был сотрудником «абверкоманды 103». Возглавлял абверкоманду подполковник Феликс Гёрлиц. Перед ним была поставлена задача активно внедрять агентов абвера в Москве с целью дезорганизации деятельности советских военных объектов. Для решения этой задачи Кауфман занимался вербовкой агентуры из числа русских эмигрантов и членов украинских и белорусских националистических организаций. Он внимательно выслушал «беглеца» из Москвы, но к его рассказу отнёсся с недоверием. Пытаясь сломить волю Демьянова, Кауфман инициировал процедуру его расстрела. Уже в Москве, готовя отчёт о проделанной работе, Демьянов подробно описал встречу с Кауфманом: «… Он требовал, чтобы… я сознался в том, что послан НКВД. На всё это я отвечал, что если бы знал, что со мной так будут разговаривать, да ещё обвинять в связях с НКВД, то ни за что бы сюда не пришёл. На это Кауфман заявил мне: “Вы будете поставлены к стенке, если не сознаетесь, даю полчаса на размышление”… Через некоторое время за мной пришел обер-лейтенант с двумя солдатами, вооруженными винтовками, предложил следовать за ним… Солдаты вывели меня во двор, поставили у стенки, а сами отошли к стоявшим неподалеку обер-лейтенанту и Кауфману. Так мы постояли минут десять, после чего меня привели в комнату, где раньше проводился допрос, предложили снять пальто, угостили сигаретами, а Кауфман достал бутылку французского коньяку и стал со мной выпивать…»

Вскоре Демьянова представили подполковнику Гёрлицу. Внимательно изучив все документы и выслушав мнение Кауфмана, Гёрлиц принял решение – провести подготовку Демьянова в разведшколе абвера «Сатурн» в Смоленске, а затем отправить его для сбора разведывательных данных в Москву. После того, как операцию одобрил шеф абвера адмирал Канарис, 15 марта 1942 года «Гейне», получивший в абвере псевдоним «Александр» («Alexander»), был в качестве радиста агентурной разведгруппы «Фламинго» («Flamingo») выброшен немцами с парашютом в одном из районов Ярославской области, и вскоре встретился в Москве с Павлом Анатольевичем Судоплатовым. Затем «Гейне» предстал перед Борисом Садовским. Шеф «Престола» одобрил действия своего связника и стал ждать указаний из-за линии фронта.

9 апреля 1942 года «Александр» вышел в эфир и доложил в «Сатурн»: «…Сбросили вместо Пушкино в районе Рыбинска, оттуда с трудом добрался… Ваши указания о работе переданы руководству. Никого сейчас не присылайте, ибо контроль всюду усилен. Слушайте меня между 15 и 20 этого месяца. А.».

30 апреля «Александр» получил указание немецкого разведцентра: «…Нам интересны формирование новых частей, транспорт с отметкой направлений, даты, грузовые колонны». Так начались интенсивные сеансы радиосвязи агента «Гейне» с «Сатурном». Чтобы немцы не заподозрили дезинформацию, Судоплатов обратился за содействием в Генштаб РККА. Взаимодействовать с чекистами было поручено генерал-майору Сергею Матвеевичу Штеменко. По его указанию «Гейне» был зачислен в Генштаб офицером связи, о чём было доложено в «Сатурн» в качестве важного успеха организации «Престол». Теперь задача Штеменко состояла в снабжении «Гейне» такими сведениями, которые должны были заинтересовать абвер. В ряде случаев эти сведения согласовывались с наркомом путей сообщения и даже с самим Сталиным.

Донесения «Александра» в основном касались перевозки войск и военной техники по железным дорогам. Чекисты понимали, что наблюдение за советскими железными дорогами могут вести и другие агенты немецких спецслужб. Поэтому по указанным «Александром» маршрутам под брезентовыми чехлами перевозились деревянные макеты танков, орудий и другой боевой техники. Чтобы у немцев не осталось никаких сомнений, «Александр» информировал абвер о совершённых его людьми диверсиях, а в советских газетах публиковались заметки о вредительстве на железнодорожном транспорте.

Но главным успехом радиоигры в рамках операции «Монастырь» явилась стратегическая дезинформация, переданная «Гейне» накануне контрнаступления Красной армии под Сталинградом. 4 ноября 1942 года «Александр» сообщил в «Сатурн», что Красная армия нанесёт удар 15 ноября не под Сталинградом, а на Северном Кавказе и под Ржевом. На карту было поставлено всё – победа немцев под Сталинградом привела бы к поражению СССР в войне. Советское командование напряжённо ждало, прошла ли дезинформация. И вот за две недели до начала операции «Уран», 7 ноября 1942 года, по каналам военной разведки из Швейцарии поступило сообщение от резидентуры Шандора Радо: «…Молния. Начальнику Главного разведывательного управления Красной Армии. ОКВ ожидает большое зимнее наступление Красной Армии на участке между Великими Луками и Ржевом. В ОКВ считают, что главную опасность для немецкой армии нужно ожидать именно в этом направлении…»

Это была победа на невидимом фронте, во многом предопределившая успех Сталинградской битвы. Недаром Судоплатов и Эйтингон получили высшие полководческие награды – ордена Суворова II степени, а Демьянов, уже награждённый немцами Крестом военных заслуг 2‑й степени с мечами, получил орден Красной Звезды. Его жена Татьяна Березанцева была награждена медалью «За боевые заслуги».

Как вспоминал в своих мемуарах Павел Анатольевич Судоплатов, «немцы ждали удара под Ржевом и отразили его. Зато окружение группировки Паулюса под Сталинградом явилось для них полной неожиданностью. Не подозревавший об этой радиоигре Жуков заплатил дорогую цену – в наступлении под Ржевом полегли тысячи и тысячи наших солдат, находившихся под его командованием. В своих мемуарах он признает, что исход этой наступательной операции был неудовлетворительным. Но он так никогда и не узнал, что немцы были предупреждены о нашем наступлении на ржевском направлении, поэтому бросили туда такое количество войск».

Но, как говорится, «на войне как на войне». И без военной хитрости здесь не обойтись. Исход войны решался под Сталинградом. И если бы не отвлекающие манёвры, в том числе и подо Ржевом, резервов для успешного исхода Сталинградской битвы могло и не хватить.

Операция «Монастырь» набрала такие обороты, что из неё получились ещё две операции: «Курьеры» и «Березино». В рамках первой из них проводились дальнейшие оперативные мероприятия по задержанию немецких агентов, прибывавших в Москву в качестве разведчиков и курьеров. А вторая стала неожиданным поворотом операции «Монастырь» в конце лета 1944 года, после завершения операции «Багратион», в ходе которой была разгромлена немецкая группа армий «Центр».

Дерзкий замысел операции «Березино», идея которой принадлежит лично Сталину, состоял в том, чтобы легендировать перед немецкой разведкой наличие крупной немецкой воинской части, скрывающейся в лесах Белоруссии и пытающейся установить связь с командованием вермахта. Тем самым удалось бы отвлечь внимание и силы гитлеровцев на ложную цель.

9 июля 1944 года в результате разгрома группы армий «Центр» под Минском был взят в плен командир 36‑го полка 286‑й дивизии тыловой охраны подполковник Генрих Шерхорн (Heinrich Gerhard Scherhorn) и помещён в лагерь НКВД для военнопленных 27/1 в Красногорске под Москвой, где он был перевербован старшим оперуполномоченным 3‑го отдела НКВД майором госбезопасности Игорем Александровичем Щорсом, троюродным братом легендарного командира 1‑й Украинской советской дивизии Николая Щорса. Подполковнику Шерхорну присвоили оперативный псевдоним «Шубин» и поместили его в отдельную камеру внутренней тюрьмы на Лубянке, закрепив его за Щорсом. Была разработана легенда, согласно которой Шерхорн выступал в качестве командира сводной части численностью до двух тысяч человек, якобы сформированной из оказавшихся в окружении военнослужащих вермахта с целью прорыва в Восточную Пруссию на соединение с действующей армией.

Для непосредственного руководства операцией на месте 18 августа 1944 года в Белоруссию прибыли сотрудники 4‑го Управления НКГБ СССР Эйтингон, Маклярский, Зобач (бывший агент немецкой разведки, перевербованный в ходе операции «Курьеры»), Фишер, Серебрянский, Мордвинов, Цимакуридзе, Гарбуз и Демьянов («Гейне»). Руководил операцией Эйтингон, а её план разрабатывал Маклярский. В группу вошли члены антифашистского Союза немецких офицеров из красногорского лагеря: взятый в плен под Бобруйском 28 июня 1944 года командир 519‑го гренадёрского полка 296‑й пехотной дивизии, кавалер Рыцарского креста Железного креста подполковник Вилли Эккардт (оперативный псевдоним «Олень»), 16 марта 1945 года произведённый в полковники; командир 52‑го пехотного полка 6‑й авиаполевой дивизии люфтваффе, кавалер Рыцарского креста Железного креста подполковник Ганс Иоганн Михаэлис (оперативный псевдоним «Мик»), взятый в плен 1 июля 1944 года в районе Витебска, и другие.

Работая под контролем, Шерхорн посылал в Берлин сообщения о диверсиях в тылу Красной армии, а «Гейне», которому немцы к тому времени полностью доверяли, подтверждал их достоверность. В результате Гитлер 23 марта 1945 года произвёл находящегося в советском плену Шерхорна в полковники и наградил его Рыцарским крестом Железного креста. До конца войны Шерхорн считался в Германии национальным героем и образцом солдата, в любой обстановке сохраняющего высокий боевой дух и верность фюреру. Операция продолжалась вплоть до 5 мая 1945 года. Попытки снабжения «группы Шерхорна» по воздуху и засылка в район предполагаемого прорыва разведчиков и диверсантов Отто Скорцени привели немцев к значительным материальным и кадровым потерям. Как пишет Судоплатов, «особо отличился В. Фишер, под видом немецкого офицера лично встречавший на полевом аэродроме диверсантов Скорцени».

После войны Александр Петрович Демьянов с 1946 года работал техническим руководителем дубляжной мастерской киностудии «Союзмультфильм», а позднее старшим инженером технического отдела в «Главкинопрокате». Он умер 6 октября 1975 года от инфаркта, катаясь на лодке по Москве-реке.

Однако 4‑е Управление НКВД СССР было далеко не единственным органом госбезопасности, который имел отношение к радиоиграм. Во 2‑м (контрразведывательном) Управлении НКВД СССР за организацию радиоигр с противником отвечал 1‑й (немецкий) отдел, начальником которого был майор госбезопасности Пётр Петрович Тимофеев, а начальником 2‑го отделения (учёт и разработка германских разведорганов и осуществление контрразведывательных комбинаций) 1‑го отдела – старший лейтенант госбезопасности Владимир Яковлевич Барышников. По их инициативе для проведения радиоигр была создана специальная группа из четырех человек, в число которых входили: Николай Михайлович Ендаков, Григорий Фёдорович Григоренко, Иван Петрович Лебедев и Дмитрий Петрович Тарасов.

Одним из первых документов, относящихся к проведению радиоигр, было указание НКВД СССР № 64 «О задачах и постановке оперативно-чекистской работы на освобожденной от немецко-фашистских оккупантов территории СССР» от 18 февраля 1942 года. Этот секретный документ рассылался наркомам внутренних дел УССР и БССР и начальникам оперативных управлений НКВД СССР, в том числе 2‑го (контрразведывательного) Управления, 3‑го (секретно-политического) Управления и Управления особых отделов. В документе говорилось:

«В целях более четкой и правильной организации этой работы предлагается руководствоваться нижеследующим:

I. 1. Вслед за изгнанием оккупантов соответствующим НКВД – УНКВД наряду с восстановлением постоянного аппарата НКВД в освобожденных городах и районах немедленно направлять в эти города и районы заранее подготовленные оперативно-чекистские группы НКВД – УНКВД с задачей очистки их от ставленников и пособников оккупантов, выявления агентуры германских разведывательных органов и организации против них активных контрразведывательных мероприятий. <…>

2. Работу в освобожденных городах и районах начинать с арестов всех ранее выявленных ставленников и активных пособников немцев, с установления связи с агентурой, оставленной и оставшейся на временно оккупированной территории, с опроса заявителей и местных жителей.

При восстановлении связи с агентурой учитывать возможность ее перевербовки немцами. Поэтому, прежде чем устанавливать с этой агентурой доверительно-деловые отношения, необходимо тщательнее ее проверять, выясняя, как конкретно вел себя при немцах каждый агент.

Следствием по делам арестованных ставленников немцев, опросами агентуры, заявителей и местных жителей устанавливать и брать на учет:

а) личный состав разведывательных, контрразведывательных, полицейских и административных немецких органов, действовавших на временно захваченной противником территории, с указанием установочных данных и примет каждого лица;

б) владельцев и жильцов домов, в которых размещались упомянутые выше органы и проживали их официальные сотрудники или разведчики, а также обслуживающий их персонал;

в) агентуру германской военной разведки, гестапо и тайной полевой полиции, оставленную в данном городе-районе или переброшенную ранее немцами в наш тыл: резидентов, агентов-разведчиков, диверсантов, террористов, радистов, связников, содержателей явочных квартир, проводников и переправщиков;

г) членов магистратов, местных самоуправлений, старост, служащих полиции и других административных немецких органов;

д) изменников Родины, предателей, провокаторов и немецких пособников, оказывавших содействие оккупантам в проведении различного рода мероприятий (выявление коммунистов, партизан, военнослужащих Красной Армии, изъятие у населения продовольствия, фуража, скота, теплой одежды и др.);

е) участников контрреволюционных белогвардейских и националистических организаций, созданных немцами;

ж) участников созданных немцами банд, которые использовались для охраны населенных пунктов, выполнения карательных и реквизиционных функций, выявления и задержания партизан и военнослужащих Красной Армии, бежавших из плена и вышедших из окружения, а также для бандитских налетов в нашем тылу;

з) содержателей радиостанций, складов продовольствия и боеприпасов, оставленных немцами в нашем тылу для своей агентуры и бандитских групп;

и) членов и кандидатов ВКП(б) и ВЛКСМ, прошедших регистрацию у немцев;

к) женщин, вышедших замуж за офицеров, солдат и чиновников германской армии;

л) содержателей притонов и домов терпимости;

м) всех без исключения лиц, служивших в созданных немцами учреждениях и предприятиях, вне зависимости от рода обязанностей (исключая насильно мобилизованный контингент), а также всех лиц, добровольно оказывавших услуги немцам, какой бы характер эти услуги не носили;

н) лиц, добровольно ушедших с немцами, членов их семей, связи, оставшиеся на нашей территории.

Все перечисленные в пунктах «а», «в», «г», «д», «е», «ж», «з», «л» подлежат немедленному аресту.

Мелких служащих созданных немцами учреждений и организаций (истопников, уборщиц, сторожей, рядовых канцелярских служащих) арестовывать лишь при наличии материалов о предательской работе с их стороны при немцах.

Остальных подлежащих учету лиц обеспечить агентурным наблюдением.

Лиц, упомянутых в п. «б», тщательно допросить на предмет выявления официальных сотрудников разведки и советских граждан, посещавших разведорганы и квартиры офицеров разведки.

3. Организовать допрос всех прошедших у немцев регистрацию членов и кандидатов ВКП(б) и комсомольцев. При допросе каждого из них выяснять: почему он остался у немцев, что побудило его пойти на регистрацию, о чем его немцы спрашивали, кого он выдал, предлагали ли немцы ему сотрудничать с ними в той или иной форме. При изобличении допрашиваемого в сотрудничестве с немцами, это лицо арестовывать и вести следствие на выяснение всех обстоятельств дела.

4. Через агентуру, опросы заявителей и местного населения установить всех лиц, не являющихся местными жителями и появившихся в городе (районе) незадолго до оставления его немцами, и тщательно профильтровать их.

5. Организовать изъятие документов, характеризующих деятельность оккупантов на временно захваченной ими территории (обращения, листовки, приказы, распоряжения, образцы пропусков, расписок, печатей, штампов и др.).

6. Организовать при помощи частей войск НКВД и милиции тщательную проверку всех подвальных, чердачных и складских помещений (в том числе и в разрушенных зданиях) в населенных пунктах и отдаленных от них строениях на предмет выявления оставленных немцами радиостанций, складов продовольствия, оружия и боеприпасов, соблюдать при этом необходимую осторожность, учитывая возможность минирования этих помещений немцами.

Провести вербовки агентуры из числа лесников, объездчиков и охотников, поставив перед ними задачу вести наблюдение за отдаленными от населенных пунктов местами, где могут скрываться немецкие разведчики, радисты и банды.

7. Выяснить, какая конкретная работа проводилась в районе или городе русской белоэмиграцией и их союзами и обществами (НТСНП, РОВС, РФС, БРП и т. п.), были ли случаи приезда бывших помещиков, дворян и прочего белогвардейского элемента, выявить и взять в активную разработку их связи.

8. Восстановить учет и обеспечить агентурную разработку троцкистов, правых, бывших членов антисоветских политпартий, лиц, исключенных из ВКП(б), буржуазных националистов, представителей бывшей царской администрации и др. Через агентуру по этим контингентам выяснить, в чем выражалась их практическая вражеская работа перед приходом немцев, во время господства немецких захватчиков, в чем она выражается в настоящее время. При получении конкретных данных об этом виновных лиц арестовывать.

9. Выявить состав церковных и сектантских организаций, возникших при немцах, в чем выражалась их вражеская работа, как оккупанты использовали эти организации в интересах своей захватнической политики, какие мероприятия они проводили по этой линии (открытие церквей и молитвенных домов, принудительные церковные браки, крещение и т. д.), кто из местных жителей являлся проводником этих мероприятий. <…>

…вопросы ареста служителей культа и закрытия церквей, открытых немцами, без согласования с 3‑м Управлением НКВД СССР не решать.

Выявить: привозили ли с собой немцы своих священников, епископов, сектантских проповедников, кого персонально, в ведении каких закордонных церковных и сектантских центров они состоят, где они сейчас, кто к ним близок из местных церковников и сектантов.

Какие новые сведения о местонахождении профашистских религиозных центров, их персональном составе и враждебной деятельности против Советского Союза получили местные церковники и сектанты в результате общения с немцами.

10. Проверить и обеспечить агентурным наблюдением личный состав медицинских учреждений с задачей выявления возможного проведения немцами бактериологической диверсии через свою агентуру в этих учреждениях. <…>

II. После тщательного изучения обстановки, контингента арестованных и агентуры принять меры к подготовке и проведению нижеследующих контрразведывательных мероприятий:

1. Подобрать из наличного состава надежных агентов и провести новые вербовки подходящих лиц для подставы их немецкой разведке, для внедрения этой агентуры в разведывательные школы немцев и центры антисоветских организаций в тылу противника.

2. При наличии известной гарантии (члены семьи и родственники в нашем тылу, наличие компрометирующих в глазах немцев данных, честное поведение на следствии и т. д.) производить перевербовку агентуры и пособников противника, в том числе:

а) агентов германской разведки, давших правдивые показания о своей причастности к немецкой разведке, структуре, дислокации и агентуре разведывательных органов противника;

б) содержателей явочных квартир, резидентов, связников, проводников и переправщиков германской разведки;

в) немецких агентов-радистов с целью использования их раций для дезинформации противника и выявления его агентуры.

Аресты радистов необходимо проводить таким образом, чтобы об их провале не знали окружающие лица. О каждом случае задержания агента-радиста немедленно ставить 2‑е Управление НКВД СССР в известность, сообщая подробно обстоятельства задержания, коды, шифры и позывные рации задержанного и радиостанции штаба разведывательного органа немцев, условности, предусмотренные немцами на случай задержания нами агента и принуждения его работать под нашу диктовку.

Перевербовку крупной агентуры противника, а также комбинации с радистами проводить с санкции НКВД СССР.

3. Из намечаемой и подготавливаемой к заброске за линию фронта агентуры подобрать вербовщиков для вербовки агентуры в тылу противника.

Вербовку агентуры за линией фронта производить из числа служащих сельских и городских немецких учреждений, старост, членов самоуправлений, полицейских чиновников и других должностных лиц и пособников немцев из советских граждан, а также из числа обслуживающего персонала разведывательных органов противника, его окружения, содержателей явочных квартир и лиц, подготавливаемых немцами к заброске в наш тыл. <…>

4. Перебрасываемой в тыл противника агентуре поручать организовывать явочные квартиры в прифронтовой полосе и в глубоком тылу у немцев, а также доставать необходимые документы для проживания и передвижения в тылу врага.

Часть этой агентуры использовать для установления связи с агентурой СПО и КРО, оставленной в тылу противника со специальными заданиями.

Учитывая, что среди этой агентуры могут быть предатели, переориентировавшиеся на немцев, восстановление связи с ней проводить крайне осторожно, по заранее разработанному вместе со связником плану.

Перебрасываемой агентуре поручать также подыскание надежных квартир и людей для организации в тылу противника наших приемно-передающих радиостанций и предварительное выяснение необходимых для этого технических данных (источники электропитания, вольтаж электросети и т. д.).

5. В каждом отдельном случае переброски в тыл противника подставляемого немцам нашего агента тщательно отрабатывать легенду о причинах перехода на сторону немцев, обусловливать и обеспечивать связь с этим агентом. <…>

6. На основе тщательного изучения дислокации разведывательных органов противника, его личного состава, состояния охраны выяснять возможность и организовывать физическую ликвидацию данного разведывательного органа путем засылки в тыл противника для этой цели группы боевиков или использования действующих партизанских отрядов.

При наличии удобных обстоятельств организовывать изъятие отдельных офицеров разведки и доставку их живьем через линию фронта в органы НКВД.

III. По мере накопления материалов, но не реже одного раза в декаду по каждому освобожденному от оккупантов городу-району представлять в НКВД СССР докладные записки по нижеследуюшим вопросам.

1. Положение в городе (районе) при оккупантах:

а) режим, установленный немцами: система регистрации и учета населения, пропуска на право передвижения в прифронтовой полосе и в тылу германской армии, порядок получения пропусков и различного рода документов;

б) наиболее яркие факты насилия, грабежа и зверства, которые чинились немцами над местным населением, произведенных ими разрушений исторических, художественных ценностей и культурных учреждений.

Конкретно указывать количество разрушенных и сожженных домов из общего количества домов в отдельных селах и городах, культурных, медицинских и общественных учреждений;

в) деятельность разведывательных, карательных и административных органов;

г) политическая тактика немцев по отношению к различным слоям населения и отношение к немцам;

д) попытки немцев организовать сельское хозяйство и восстановить разрушенные промышленные предприятия, результаты этих попыток;

е) контингенты и социальное лицо местного населения, принимавшего участие в созданных немцами различного рода учреждениях и организациях, изменников, предателей и пособников немцам в проведении их мероприятий, роль и участие в этом местных коммунистов и комсомольцев.

В чем выражалось противодействие различных слоев населения политике и мероприятиям немцев на временно захваченной ими территории;

ж) какие антисоветские группировки (и как) использовались немцами в их попытках установить новый государственный строй на оккупированной территории;

з) использование немцами культурных учреждений (театра, кино, радио, прессы): какие постановки ставились, какой материал (каких авторов) давался в прессе;

и) как вела себя молодежь (особенно учащаяся) при немцах, какая работа среди молодежи проводилась немцами, какие явления наблюдались среди учащейся молодежи;

к) где и какие церкви были открыты немцами, как использовались церковь и сектанты в целях антисоветской пропаганды.

Какие документы – воззвания, обращения религиозного характера – распространялись при немцах, кто являлся их автором, как относилось к ним население.

Какие случаи надругательства над церквами, служителями культа и религий имели место при немцах.

2. Положение в городе-районе после изгнания оккупантов:

а) количество населения, оставшегося в городах и селах после изгнания немцев, количество и состав местных жителей, уведенных немцами;

б) материальный ущерб, нанесенный оккупантами городскому и сельскому хозяйствам;

в) степень обеспеченности населения жильем, продовольствием, живым и мертвым инвентарем, сельскохозяйственными машинами и посевным материалом;

г) мероприятия, проводимые по восстановлению городского сельского хозяйства, недочеты и причины, мешающие восстановительной работе;

д) настроение населения.

3. Итоги оперативно-чекистской работы:

а) количество арестованных: разоблаченных агентов разведывательных и контрразведывательных органов; лиц, подозрительных по шпионажу; работников полиции; служащих административных учреждений (старост, бургомистров, членов управы и др.); предателей и изменников Родины; прочего антисоветского элемента; дезертиров; мародеров; членов семей изменников Родины;

б) в числе арестованных: членов и кандидатов ВКП(б), членов ВЛКСМ;

в) социальное прошлое арестованных: кулаки, помещики, царские чиновники, дворяне, торговцы; служители религиозного культа; белогвардейцы; репрессированные советской властью и их родственники; лица без определенных занятий и уголовный элемент; единоличники; рабочие; служащие; колхозники;

г) количество учтенных пособников и ставленников немцев, бежавших вместе с немцами;

д) количество членов и кандидатов ВКП(б) и комсомольцев, прошедших регистрацию у немцев;

е) краткое содержание наиболее важных показаний арестованных, вскрывающих лицо предателей, изменников Родины, характер совершенных преступлений, мотивы и причины, толкнувшие их на предательство и измену;

ж) краткое содержание вскрытых дел по антисоветским формированиям и агентуре противника, оставленной для шпионской, диверсионной работы в освобожденных городах и районах.

Вместе с докладными записками направлять обнаруженные и изъятые наиболее интересные документы, характеризующие деятельность оккупантов.

По наиболее интересным делам разоблаченной агентуры противника и контрреволюционных формирований представлять в соответствующие управления НКВД СССР отдельные сообщения с указанием намеченных и проведенных мероприятий по этим делам.

Отдельными сообщениями также представлять отчеты о проведенных вербовках агентуры, о перевербовках агентуры противника, о результатах работы подставленной противнику агентуры и других намеченных и проведенных контрразведывательных мероприятий.

Зам. народного комиссара внутренних дел СССР

комиссар государственной безопасности 3 ранга

В. Меркулов»

(ЦА ФСБ России.)

В указании НКВД СССР № 66 «Об усилении оперативно-чекистской работы по выявлению агентуры разведывательных органов воюющих с СССР стран» от 20 февраля 1942 года говорится:

«По делам выявленных органами НКВД немецких шпионов и диверсантов устанавливается, что германские разведывательные органы в последнее время усилили свою активность по переброске в наши тылы специально обученной в разведывательных школах агентуры.

Наряду с работой по сбору военно-разведывательных сведений на ближних и дальних коммуникациях наших фронтов германская разведка ставит перед этой агентурой задачу проникать в штабы и другие органы управления частей и соединений Красной Армии, а также в крупные промышленные центры страны для организации вывода из строя оборонных предприятий, железнодорожных узлов, уничтожения складов с боеприпасами, горючим и продовольствием и других важных оборонных объектов.

Особую активность в этом направлении развивают германские разведывательные органы при штабе центрального направления восточного фронта в г. Смоленске (условное наименование штаба разведки “Сатурн”), при штабе 2‑й бронетанковой группы германской армии в г. Орле (группа капитана Геберта), при штабе 16‑й германской армии на северо-западном фронте (группа майора Гофмайера), при штабе южной группы германских армий и германская морская разведка на Азово-Черноморском побережье (условное наименование “Морес”).

Наиболее важные задания по сбору военно-разведывательных сведений германская разведка поручает обученным в специальных школах разведчикам из русских белоэмигрантов, немцев-колонистов, латышских, грузинских и армянских националистов и других антисоветских элементов. <…>

Для разведывательной работы на ближних коммуникациях наших фронтов германские разведывательные органы вербуют и обучают в прифронтовых школах агентуру из числа бывших военнослужащих Красной Армии – изменников Родины, добровольно перешедших к немцам, дезертиров и антисоветски настроенных пленных командиров и красноармейцев, которые перебрасываются через линию фронта под видом бежавших из плена или вышедших из окружения.

<…>

Значительную помощь германской военной разведке в этом отношении оказывает развернувший свою работу на оккупированной территории аппарат гестапо, а также аппарат тайной полевой полиции (“Гехаймфельдполицай”, сокращенно – ГФП), организованный немцами в конце 1941 г. для борьбы с партизанским движением. Эти органы проводят учет “бывших людей”, членов антисоветских политических партий, судившихся при советской власти, уголовников и прочего антисоветского элемента, отбирая из них кадры администрации в оккупированных городах и селах и агентуры для военной разведки.

В отличие от первых месяцев войны германская разведка ныне добивается от вербуемых выдачи известных им коммунистов, советских активистов и партизан, записывает их показания, отбирает от них антисоветские декларации и фотографирует вербуемых, нередко в обществе офицеров германской разведки. Больше времени уделяется пропагандистской обработке вербуемых и их подготовке для выполнения разведывательно-диверсионных заданий.

<…>

В последнее время немецкая разведка засылает к нам свою агентуру также с заданиями проведения террористических актов против командного и политического состава Красной Армии.

УНКВД по Ворошиловградской обл. 20 января 1942 г. арестованы агенты германской разведки Громов и Швыров – жители оккупированного немцами г. Апостолова Днепропетровской обл., которые перешли линию фронта с заданием убивать при удобном случае командиров Красной Армии, отбирать у них документы и собрать разведывательные сведения о расположении частей Красной Армии в направлении Ровеньки – Ростов.

В связи с поражением и отступлением германских войск на ряде фронтов для органов НКВД определился новый участок борьбы с германской агентурой, оставляемой немцами для разведывательной и подрывной работы в освобожденных от немецко-фашистских оккупантов городах и районах.

По вскрытым делам устанавливается, что германские разведывательные органы заранее подготовили в этих районах сеть своих резидентур, в некоторых случаях снабженных радиостанциями, и сеть явочных квартир для агентуры, перебрасываемой через линию фронта с заданиями по сбору военно-разведывательных сведений, диверсионной и террористической работы.

КРО УНКВД по Московской обл. в Высокиническом районе арестован бывший секретарь районной газеты и член ВКП(б) Новгородов, который, будучи послан на территорию, занятую немцами, для установления связи с партизанами и попав в плен, выдал местонахождение партизанского отряда. Перед отходом немцев Новгородов был завербован германской разведкой и по ее заданию создал шпионско-диверсионную группу в количестве 5 человек для работы в тылу Красной Армии. Все участники группы Новгородова арестованы.

Несмотря на увеличение в последние месяцы количества арестов разоблаченных немецких агентов, засылаемых к нам германскими разведывательными органами, работа по их выявлению, розыску и изъятию поставлена еще неудовлетворительно и ведется недостаточно успешно.

Подавляющее количество арестов выявленной немецкой агентуры идет за счет разоблачения так называемой массовой агентуры противника при фильтрации «вышедших из окружения», «бежавших из плена» и всех прочих лиц, прибывающих с временно занятых немецко-фашистскими оккупантами территорий.

Специально отобранная и обученная, а следовательно, наиболее опасная немецкая агентура, сравнительно с размахом работы германской разведки по подготовке и переброске к нам этой агентуры, выявляется в немногих случаях, и не столько в результате планомерной агентурной работы в этом направлении, сколько в результате следственной обработки подозреваемых в германском шпионаже лиц.

Из этого следует, что органам НКВД надлежит в максимальной степени усилить и улучшить качество оперативно-чекистской работы по выявлению, розыску и изъятию засылаемой к нам агентуры разведывательных органов воюющих с СССР стран.

П р е д л а г а ю:

1. Особым отделам, оперативно-чекистским группам и органам НКВД в прифронтовой полосе провести необходимые мероприятия, обеспечивающие задержание и тщательную фильтрацию всех без исключения лиц, в том числе женщин и детей, переходящих через линию фронта с территории противника.

2. Органам НКВД организовать выявление лиц, прибывших с территорий, временно занятых противником, взять их на учет и под агентурное наблюдение.

При наличии данных о враждебной работе и подозрительном поведении этих лиц производить аресты и вести следствие, выясняя возможные связи их с германской разведкой.

3. Управлению особых отделов НКВД СССР, особым отделам фронтов, округов, армий и флотов наладить такую организацию агентурно-осведомительной работы, которая обеспечивала бы невозможность проникновения в штабы и другие органы управления Красной Армии и Флота агентуры германской разведки, своевременное разоблачение и изъятие такой агентуры.

4. Начальникам КРУ, СПУ, ЭКУ, ТУ НКВД СССР, НКВД республик и УНКВД краев и областей усилить оперативно-чекистскую работу по выявлению шпионско-диверсионной агентуры германской разведки на объектах военно-оборонной промышленности, железнодорожном и водном транспорте. Особое внимание обратить на постановку оперативно-агентурной работы в районах, освобожденных от фашистских оккупантов.

5. Начальникам Контрразведывательного управления и Управления особых отделов НКВД СССР организовать планомерное выявление и изучение дислокации, состава и методов работы разведывательных и контрразведывательных органов воюющих с СССР стран, для чего:

а) обеспечить тщательную следственную и агентурно-оперативную обработку арестованных агентов германской, финской и румынской разведок, обратив особое внимание на агентов, проходивших специальную подготовку в разведывательно-диверсионных школах противника;

б) для получения данных о дислокации и личном составе разведывательных и контрразведывательных органов противника использовать допросы пленных, особенно офицеров, шифровальщиков и радистов;

в) практиковать засылку надежной агентуры в тылы противника для подставы ее германским разведывательным органам с задачей выявления дислокации и личного состава этих органов, а также лиц, подготавливаемых противником к переброске на нашу территорию.

С этой же целью практиковать перевербовку и засылку в тыл противника захваченной нами вражеской агентуры.

6. Практиковать вербовку на территории противника владельцев жилых помещений, занимаемых разведывательными органами, радиостанциями и офицерами разведки противника, предварительно тщательно изучая намеченных к вербовке.

7. При ликвидации явочных квартир и радиостанций противника на нашей территории устанавливать в каждом случае возможность использования этих радиостанций и содержателей явочных квартир для дальнейшего выявления и задержания агентов противника, а также для дезинформации вражеского командования.

8. НКВД республик и УНКВД краев и областей сообщения о проводимой работе, а также все получаемые следственно-агентурные материалы о дислокации, личном составе и методах работы разведки противника направлять во 2‑е Управление НКВД СССР.

Особым отделам фронтов, округов и флотов отчетность по этой линии представлять в Управление особых отделов НКВД СССР, которое информирует по этим материалам 2‑е Управление НКВД СССР.

Начальнику 2‑го Управления НКВД СССР тов. Федотову организовать соответствующую обработку этих материалов и периодическую рассылку ориентировок по ним в органы НКВД на местах и в особые отделы фронтов, округов и флотов.

9. Контрразведывательному управлению НКВД СССР и КРО НКВД – УНКВД организовать:

а) единый учет и розыск выявленной агентуры противника, а также всех предателей, изменников Родины и пособников врага, скрывшихся из освобожденных городов и районов;

б) учет агентуры противника, предателей и изменников Родины, находящихся на территории, еще занятой немецко-фашистскими оккупантами.

Начальнику 2‑го Управления НКВД СССР тов. Федотову в трехдневный срок разработать и разослать на места инструкцию о порядке организации учета и розыска указанных выше контингентов.

10. Отчетность о ходе работ во исполнение настоящего циркуляра представлять соответственно во 2‑е Управление НКВД СССР и в Управление особых отделов СССР один раз в декаду.

Народный комиссар внутренних дел СССР

Генеральный комиссар госбезопасности

Л. Берия»

(ЦА ФСБ России.)

В Примечаниях к документу сказано, что разведывательные и диверсионные школы и курсы абвера начали активную разведывательную работу против Советского Союза ещё до начала Великой Отечественной войны. С развёртыванием военных действий на советско-германском фронте немецкая разведка приступила к расширению сети разведывательно-диверсионных школ по подготовке квалифицированной агентуры. Так, если в 1941 году на оккупированной советской территории действовало 13 школ, в которых к концу года обучалось свыше пяти тысяч человек, то уже в мае 1942 года, после поражения немцев под Москвой, органами абвера дополнительно было организовано 16 разведывательно-диверсионных школ. Во всех школах в течение 1942 года обучалось свыше десяти тысяч человек. Агентура для обучения в школах вербовалась в основном из военнопленных, предателей, антисоветски настроенных лиц и уголовных элементов, проникших в ряды Красной армии, перешедших на сторону немцев, и в меньшей мере из гражданских лиц, находившихся на временно оккупированной территории СССР. Срок обучения агентов в зависимости от их дальнейшего предназначения был различным: для разведчиков ближнего тыла – от двух недель до месяца, для разведчиков глубокого тыла – от одного до шести месяцев, для диверсантов – от двух недель до двух месяцев, для радистов – от двух до четырёх месяцев и больше.

Наиболее эффективным методом борьбы с агентурой противника была организация радиоигр. В 1943 году проведение радиоигр было целиком возложено на 2‑е отделение 1‑го отдела 2‑го Управления НКВД – НКГБ СССР. Начальником его стал капитан государственной безопасности Николай Михайлович Ендаков.

Как пишут авторы фундаментальной монографии «Смерш: война в эфире, 1942–1945» (2018) Владимир Геннадьевич Макаров и Андрей Валентинович Тюрин, в работе этого отделения были три основные линии: 1) организация розыска агентуры противника, прошедшей подготовку в специальных школах; 2) оперативное использование захваченных вражеских агентов и 3) осуществление мероприятий по переброске нашей агентуры за линию фронта с целью внедрения в разведывательные и контрразведывательные органы противника.

Об организаторах радиоигр советской контрразведки в годы Великой Отечественной войны впервые рассказал почётный сотрудник госбезопасности полковник Дмитрий Петрович Тарасов на страницах своей книги «Большая игра».

Дмитрий Петрович Тарасов родился 7 ноября 1913 года в деревне Пялус-озеро Колодозерского сельсовета Пудожского района Карельской республики в крестьянской семье. Отец – Тарасов Петр Кузьмич в 1914 году был мобилизован в армию и погиб на фронте. Мать – Тарасова Елена Васильевна осталась с двумя малолетними детьми, вследствие чего семья испытывала постоянную нужду. После окончания сельской школы в 1927 году Дмитрий поступил в школу крестьянской молодежи в райцентре Пудожа, а затем в 1930 году – в Петрозаводский лесной техникум, получив специальность лесотаксатора, и два года работал в Пудожском райлесхозе. В 1935 году он поступил на учёбу в Ленинградский институт инженеров промышленного строительства, откуда в 1937 году по рекомендации Дзержинского райкома комсомола был направлен в Ленинградскую межкраевую школу ГУГБ НКВД СССР, после окончания которой в звании сержанта госбезопасности (соответствовало армейскому званию лейтенанта) два года работал оперуполномоченным в Управлении НКВД по Ленинградской области. В 1939 году Тарасова переводят в Москву в центральный аппарат контрразведки. С осени 1941 года он входил в спецгруппу по ведению радиоигр в составе 2‑го отделения 1‑го отдела 2‑го Управления НКВД СССР.

19 апреля 1943 года совершенно секретным Постановлением СНК СССР № 415—138сс на базе Управления Особых отделов НКВД СССР было создано Главное Управление контрразведки (ГУКР) НКО «Смерш» (Смерть шпионам!), которое возглавил комиссар госбезопасности 2‑го ранга Виктор Семёнович Абакумов. Заместителем начальника, затем начальником 2‑го отделения (радиоигры) 3‑го отдела (розыск) ГУКР «Смерш» был назначен Дмитрий Петрович Тарасов.

С 1946 года полковник Тарасов находился на руководящей работе во 2‑м Главном Управлении МГБ СССР. В 1953 году его переводят в центральный аппарат внешней разведки начальником отдела безопасности Управления «С» (нелегальная разведка). В этой должности он, в частности, занимался обменом выдающегося советского разведчика-нелегала Вильяма Фишера («полковника Рудольфа Абеля») на американского летчика Фрэнсиса Гэри Пауэрса (Francis Gary Powers). Дмитрий Петрович Тарасов является автором воспоминаний «Большая игра» (издания 1993 и 1997 годов), «Жаркое лето полковника Абеля» (1997) и совместно с генерал-майором Владимиром Яковлевичем Барышниковым секретного учебника Высшей Школы КГБ при СМ СССР «Радиоигры» (1964).

Владимир Яковлевич Барышников родился в 1900 году в городе Луга Санкт-Петербургской губернии в семье служащего. В 1918 году он окончил немецкое коммерческое училище пастора Мазинга в Петрограде. С октября 1918 года он работал конторщиком Шувалово-Озерковского сельсовета, с февраля 1919 года учился на губернских продовольственных курсах в Петрограде. В Красной армии с мая 1919 года – красноармеец 5‑го Петроградского стрелкового полка ОСНАЗ, затем 628‑го стрелкового полка, телефонист отельной роты связи 3‑й бригады 21‑й стрелковой дивизии, красноармеец 145‑го отдельного батальона ВОХР, 10‑го стрелкового полка ВНУС, стрелок службы сторожевой охраны Петроградского линейного отдела водного транспорта. В октябре 1922 года Барышников был демобилизован и поступил в техникум индустриального земледелия в Петрограде. В феврале 1923 года он оставил учебу, работал завальщиком чугунолитейного завода «Экономайзер», с сентября 1924 года учился на рабфаке Ленинградского технологического института и в июле 1926 года поступил в этот институт. После первого курса Барышников был направлен на работу в ОГПУ СССР.

С августа 1927 года он работает в Ленинграде старшим агентом, помощником уполномоченного Ленинградского окружного транспортного отдела ОГПУ, с 1928 года – помощником уполномоченного, уполномоченным, старшим уполномоченным, с 1931 года – оперуполномоченным ЭКО (с декабря 1936 года – 3‑го отдела) ПП ОГПУ по Ленинградскому ВО – УГБ УНКВД по Ленинградской области, с июня 1938 года – заместителем начальника 1‑го отделения 2‑го отдела 3‑го Управления (с 1939 года – Транспортного управления) УНКВД по Ленинградской области. Во время советско-финляндской войны старший лейтенант госбезопасности Барышников входил в состав опергруппы НКВД на Карельском перешейке, позднее был начальником опергруппы в городе Койвисто, в Выборге и с 15 марта 1940 года – и.о. начальника опергруппы НКВД в Териоки. С мая 1940 года Барышников – заместитель начальника 3‑го отдела УГБ УНКВД по Ленинградской области, в 1940 году два раза проезжал со спецзаданием через Финляндию на полуостров Ханко.

14 января 1941 года Барышникова переводят в центральный аппарат контрразведки в Москву на должность начальника 6‑го отделения 3‑го отдела (контрразведка) ГУГБ НКВД СССР. В марте 1941 года его назначают начальником 2‑го отделения 1‑го (немецкого) отдела 2‑го Управления (контрразведка) НКГБ СССР, а 12 августа 1941 года – начальником 1‑го отделения 1‑го отдела 2‑го Управления НКВД СССР. 10 ноября 1941 года Владимиру Яковлевичу Барышникову было присвоено звание капитана госбезопасности.

29 апреля 1943 года Барышникова вновь переводят, теперь в только что созданное ГУКР «Смерш», где он в звании подполковника становится заместителем начальника 3‑го (розыскного) отдела полковника Георгия Валентиновича Утехина, а с 23 сентября 1943 года и до 22 мая 1946 года – начальником этого отдела, в состав которого входило 2‑е отделение (радиоигры). 21 февраля 1944 года Владимиру Яковлевичу Барышникову было присвоено очередное воинское звание полковника, а 23 июля 1945 года – генерал-майора.

В 1946–1947 годах генерал-майор Барышников был заместителем начальника Управления «1‑Б» (нелегальная разведка, радиосвязь) 1‑го Главного управления (внешняя разведка) МГБ СССР, причём начальником этого управления был легендарный разведчик, «король нелегалов» полковник Александр Михайлович Коротков. Другими заместителями начальника управления были не менее знаменитые нелегалы полковник Исхак Абдулович Ахмеров и генерал-майор Василий Михайлович Зарубин.

Затем Барышников был назначен начальником отдела «2‑Е» – контрразведывательные операции против Западной Германии (ФРГ), а 5 августа 1947 года – начальником отдела «2‑А» (контрразведывательные операции против Англии) 2‑го Главного управления (контрразведка) МГБ СССР. С 27 декабря 1949 года по 14 ноября 1951 года он снова, как и в годы Смерша, являлся помощником генерал-майора Георгия Валентиновича Утехина – начальника 1‑го Управления (внешняя контрразведка) МГБ СССР.

2 июля 1952 года Барышникова неожиданно переводят заместителем начальника УМГБ БССР по Бобруйской области, но после назначения Лаврентия Павловича Берии министром внутренних дел СССР 17 марта 1953 года возвращают в центральный аппарат контрразведки начальником 2‑го отдела (контрразведка против Англии) и 3‑го отдела (контрразведка против ФРГ).

С марта 1956 года по июнь 1958 года генерал-майор Барышников являлся заместителем старшего советника КГБ при органах МГБ ГДР – вначале генерал-лейтенанта Евгения Петровича Питовранова, затем генерал-майора Александра Михайловича Короткова. По данным историка советских органов госбезопасности Валентина Мзареулова, на январь 1961 года генерал-майор Владимир Яковлевич Барышников работал заместителем начальника Управления «С» (нелегальная разведка) ПГУ КГБ при СМ СССР.

В своей книге «Большая игра» полковник Дмитрий Петрович Тарасов пишет: «Зачинателями радиоигр с использованием захваченных агентов-радистов разведывательных органов фашистской Германии, первопроходцами в этом важном деле, его организаторами являлись два замечательных, к великому сожалению, уже ушедших из жизни чекиста: начальник отдела центрального аппарата советской контрразведки генерал-майор (тогда майор госбезопасности с одним ромбом в петлицах) Пётр Петрович Тимофеев и начальник отделения этого же отдела генерал-майор (тогда капитан госбезопасности с тремя шпалами в петлицах) Барышников Владимир Яковлевич… У Барышникова В.Я. было три заместителя, являвшихся руководителями направлений. Одним из них, возглавлявшим направление, занимавшееся использованием захваченных вражеских агентов с рациями, был ныне покойный Ендаков Николай Михайлович, бывший особист авиации, носивший по привычке лётную форму с двумя шпалами в петлицах. В свои 32 года он заслужил репутацию бывалого человека, имевшего весомый опыт оперативной работы. Достаточно сказать, что в возрасте 27–28 лет (1936–1937 гг.) он занимал пост комиссара авиации республиканской армии в Испании… Первоначально в подчинении Ендакова Н.М. было два работника: автор этих строк – оперативный уполномоченный с тремя кубарями в петлицах, вскоре повышенный в должности до старшего оперуполномоченного, и оперативный уполномоченный Лебедев Иван Павлович… Летом 1942 г. в связи с увеличением объема работы группу пополнил еще один работник – оперативный уполномоченный Григоренко Григорий Федорович, 24‑летний украинец, только что зачисленный в центральный аппарат контрразведки».

На активизацию работы этой группы и координацию действий всех советских спецслужб нацеливал приказ НКВД СССР № 00566 от 20 марта 1942 года, в котором говорилось: «…Учитывая необходимость усиления радиоконтрразведывательной работы, наркомам внутренних дел союзных и автономных республик и начальникам управлений краев и областей, где дислоцированы контрольно-слежечные радиостанции и пеленгаторные пункты, обеспечить тесную связь между 2 и 5‑м спецотделами для использования расшифрованных материалов радиоперехвата в интересах контрразведывательной работы. В этих же целях обеспечить тесную связь вторых спецотделов с оперативными отделами и следственными частями… Кроме того, необходимо уделить серьезное внимание радиоразведывательным станциям и пеленгаторным пунктам и оказать необходимую помощь в их работе».

Первые результаты «войны в эфире» были доложены наркомом внутренних дел Лаврентием Павловичем Берией наркому обороны, Верховному Главнокомандующему Иосифу Виссарионовичу Сталину 25 апреля 1942 года (докладная записка № 732/б): «В марте-апреле 1942 года органами НКВД задержано 76 агентов германской военной разведки, переброшенных на самолетах в составе разведывательно-диверсионных групп или в одиночку для шпионской и диверсионной работы в гг. Вологда, Ярославль, Иваново, Александров (Ивановской области), Пенза, Молотов, Тамбов, Куйбышев, Сталинград, Казань, Горький и в войсковых тылах Западного фронта… Все эти германские агенты являются бывшими военнослужащими Красной армии, находившимися в плену у немцев, где они были завербованы и обучены в разведывательных школах… В целях ограничения активности германских разведывательных органов в указанных выше городах и создания видимости работы переброшенных шпионских групп и одиночек по заданиям германской разведки по 12 захваченным радиостанциям противника нам удалось установить радиосвязь с немецкими разведывательными органами в гг. Варшава (центр военной германской разведки), Псков, Дно, Смоленск, Минск, Харьков, Полтава. НКВД СССР считает, что захваченные немецкие радиостанции можно использовать в интересах Главного командования Красной армии для дезинформации противника в отношении дислокации и перегруппировок частей Красной армии. Поэтому, если данное мероприятие будет признано Вами целесообразным, считаем необходимым поручить начальнику Оперативного управления Генерального штаба Красной армии т. Бодину и начальнику Главного разведывательного управления т. Панфилову выработать порядок подготовки материалов по дезинформации противника и передачи их в НКВД СССР для реализации через захваченные немецкие радиостанции. Передача дезинформации противнику через захваченные рации будет обеспечиваться надежным контролем. Прошу Ваших указаний».

Как отмечает в своей книге Тарасов, «главной целью радиоигр, задачей номер один, которую они решали, было стремление оказать помощь Красной Армии в разгроме врага на полях сражений. Достигалось это путем систематической передачи врагу на всем протяжении Великой Отечественной войны военной дезинформации по указаниям Генерального штаба Советской Армии.

Установлению контактов с Генеральным штабом предшествовало принятое Верховным Главнокомандующим решение по докладу НКВД СССР о целесообразности проведения указанной работы вскоре после захвата первых шпионских групп, заброшенных на территорию СССР.

Впервые такой контакт был установлен Николаем Михайловичем Ендаковым с заместителем начальника Генерального штаба, являвшимся одновременно начальником оперативного управления Генштаба, Александром Михайловичем Василевским. В дальнейшем контакт поддерживался с заместителем начальника Генерального штаба Антоновым А.И., начальником оперативного управления Генштаба Штеменко С.М. и заместителем начальника Генштаба, начальником одного из его управлений Кузнецовым Ф.Ф. С первыми двумя встречи проходили в здании Генерального штаба и особняке ставки Верховного командования на улице Кирова, а с товарищем Кузнецовым Ф.Ф. в Министерстве обороны СССР на Фрунзенской набережной. До мая 1943 года связь с указанными ответственными работниками Генштаба поддерживал Н.М. Ендаков, а с мая 1943 года и до окончания войны эта работа была возложена на автора настоящего обзора.

Тексты радиограмм с военной дезинформацией для передачи противнику разрабатывали в соответствии с указаниями Генштаба работники контрразведки, ведшие радиоигры с учетом стиля письма каждого агента и легенд об их возможностях добычи шпионской информации. В более важных случаях к этой работе привлекались консультанты – работники Генерального штаба. В частности, в самом начале радиоигр весной 1942 года такие консультации нам давал Павел Иванович Батов, ныне известный всем россиянам генерал армии, проявивший себя на фронтах Великой Отечественной войны талантливым военачальником. Он оказался хорошим знакомым Н.М. Ендакова еще по Испании при оказании помощи республиканской армии в борьбе с фашизмом. Это значительно облегчило нам работу. Первая встреча с ним запомнилась на всю жизнь. Вот как это произошло.

Николай Михайлович как-то пригласил нас с Ваней Лебедевым зайти к нему. В кабинете находился неизвестный военный. Ему было чуть больше сорока, среднего роста, крепкого телосложения, стройный, с приветливым открытым лицом.

– Знакомьтесь, – сказал шеф, – Павел Иванович Батов из Генштаба, наш консультант.

Мы представились, назвав свои фамилии и звания,

– Очень рад, – четко, приятным баритоном произнес Павел Иванович, крепко пожимая нам руки. В его глазах светились веселые искорки.

А затем, обращаясь к Ендакову, сказал:

– Ну что, Николай Михайлович, начнем? Или как там в «Евгении Онегине»: н-а-а-ч-н-е-м, пожалуй! – протянул он, подражая тенору.

– А я и не знал, Павел Иванович, что ты можешь заменить Лемешева, – улыбаясь, заметил Ендаков.

Все засмеялись.

– Ладно, пошутили и хватит. А ну-ка, хлопцы, – обратился он к нам с Лебедевым, вручая географические карты, – расстелите на столе наши скатерти.

Карты были разрисованы цветными карандашами с нанесением линии фронта стрелками, указывавшими направления ударов с той и другой стороны и обозначением районов ложного сосредоточения резервных частей Красной Армии.

– Давайте выкладывайте, где обосновались ваши «музыканты», о чем они должны сообщать Канарису. В зависимости от этого и будем крутить ему мозги.

На составление текстов радиограмм для использовавшихся в то время агентов ушло более трех часов. Мы с Лебедевым рассказывали, в каких пунктах они дислоцируются, какое имеют задание, что нами легендировано для сбора ими разведывательной информации (личное наблюдение, случайные разговоры с гражданскими лицами и военными, сообщения привлеченных для работы лиц и прочее), а Павел Иванович давал рекомендации по существу: что конкретно должен сообщить каждый агент, исходя из общего плана дезинформации противника.

Работать с Батовым было легко и приятно. Подкупали его непосредственность, сердечность, общительность, оптимизм, жизнерадостность. Во всем его облике и поведении чувствовалась естественная, лишенная всякой наигранности уверенность. П.И. Батов успел дать нам несколько консультаций, а затем был направлен на фронт.

В тех случаях, когда речь шла о разработке дезинформации по запланированным Генеральным штабом важным военным операциям, составление текстов радиограмм поручалось группе компетентных лиц Генерального штаба с участием в первое время Н.М. Ендакова, затем уже автора данного обзора.

Передача военной дезинформации производилась только после утверждения Генеральным штабом текстов радиограмм и сроков их отправления. О проводимых органами советской контрразведки радиоиграх и передаваемой противнику дезинформации систематически докладывалось Верховному Главнокомандующему. Первоначально в форме оперсводок, а затем в виде спецсообщений».

После создания ГУКР «Смерш» ведение радиоигр с противником было возложено на 3‑й отдел (розыск), который возглавили полковники Георгий Утехин и Владимир Барышников. Под их руководством в борьбу в эфире вступили начальник 2‑го отделения (радиоигры) 3‑го отдела подполковник Дмитрий Тарасов, его заместитель майор Иван Лебедев, старшие оперуполномоченные капитан Григорий Григоренко, майор Сергей Елин, майор Владимир Фролов и другие. Таким образом, с весны 1943 года все радиоигры, кроме операции «Монастырь», оставленной за 4‑м Управлением НКГБ СССР, были переданы в ведение ГУКР «Смерш». Всего за годы войны контрразведкой Смерш совместно с территориальными органами госбезопасности была проведена 181 радиоигра, что по своим масштабам является беспрецедентным.

В ходе этих радиоигр чекисты постоянно совершенствовали формы и методы борьбы с противником. В частности, большое внимание уделялось радиоконтрразведке и дешифровке полученных данных с использованием новейших оперативно-технических средств. Для фиксации работы агентурных радиостанций противника на территории, занятой советскими войсками, формировались специальные розыскные радиопеленгаторные группы.

Организуя радиоигры, органы советской контрразведки ставили перед собой оперативную задачу – парализовать работу вражеских спецслужб по основным линиям их деятельности: ведению шпионажа в прифронтовой полосе и на основных транспортных коммуникациях страны (радиоигры «Опыт», «Загадка», «Находка», «Борисов», «Контролеры», «Лесники» и др.); стратегической разведке в промышленных районах Урала, Сибири и Средней Азии (радиоигры «Фисгармония», «Дуэт», «Патриоты», «Тайник» и др.); проведению на территории СССР диверсий и террористических актов против военных, советских и партийных руководителей (радиоигры «Подрывники», «Десант», «Туман» и др.); созданию в Советском Союзе так называемого «фронта сопротивления» или «пятой колонны» путем объединения различного рода антисоветского элемента и обеспечения его необходимым вооружением (радиоигры «Монастырь», «Янус» и др.); организации вооруженных выступлений против советской власти в национально-территориальных образованиях СССР (радиоигры «Арийцы», «Разгром», «Тростники» и др.).

В ночь на 19 июня 1943 года линию фронта на большой высоте пересек «Хенкель-111» без опознавательных знаков и углубился на советскую территорию. В районе Егорьевска Московской области с самолета были сброшены на парашютах два агента немецкого разведывательно-диверсионного органа «Цеппелин» (Unternehmen Zeppelin), созданного в марте 1942 года в структуре внешней разведки службы безопасности СД (VI управление РСХА).

Штаб организации «Цеппелин» до весны 1943 года находился в Берлине, в служебном здании СД (VI управление РСХА) в районе Грюневальд, Беркаерштрассе, д. 32/35, а затем – в районе Ванзее, Потсдамерштрассе, д. 29.

В отличие от военной разведки абвер на «Цеппелин» возлагались задачи подрывной деятельности по политическому разложению тыла Советского Союза. Эту задачу предполагалось осуществить путем заброски специально обученной агентуры в глубокие тыловые районы Советского Союза, имеющие важное оборонное значение, а также в национальные области и республики для сбора разведывательных данных о политическом положении в СССР, проведения националистической пропаганды, организации повстанческих движений и осуществления террористических актов в отношении партийных и советских руководителей.

Весной 1942 года «Цеппелин» направил на Восточный фронт четыре зондеркоманды, которые были приданы оперативным группам полиции безопасности и СД при основных армейских группировках вермахта. Зондеркоманды «Цеппелина» занимались отбором военнопленных для подготовки агентуры в учебных лагерях, собирали разведывательные сведения о политическом и военно-экономическом положении СССР путем опроса военнопленных, проводили сбор обмундирования для экипировки агентуры, различных воинских документов и других пригодных к использованию в разведывательной работе материалов. Все материалы, документы и предметы экипировки направлялись в главный штаб, а отобранные военнопленные – в особые лагеря «Цеппелина».

Зондеркоманды имели, особенно вначале, небольшой штат: два офицера СС, два-три унтершарфюрера СС (соответствовало званию унтер-офицера вермахта), два-три переводчика и несколько агентов. Переброска подготовленной ими агентуры через линию фронта производилась самолётами со специальных переправочных пунктов «Цеппелина»: в совхозе Высокое близ Смоленска, в Пскове и курортном местечке Саки близ Евпатории.

Весной 1943 года зондеркоманды были расформированы, а вместо них на Восточном фронте созданы две главные команды – «Русланд Митте» (позднее переименована в «Русланд Норд») и «Русланд Зюд» (также «Штаб доктора Рёдера»). Чтобы не распылять сил по всему фронту, эти команды сосредоточились только на важнейших направлениях – северном и южном. Обе главные команды «Цеппелина» с входившими в них службами были мощными разведывательными органами и насчитывали несколько сотен сотрудников и агентов. Начальник команды подчинялся только руководящему штабу «Цеппелина» в Берлине, а в практической работе имел полную оперативную самостоятельность, организовывал на месте подбор, обучение и переброску агентуры.

Ранним утром 20 июня 1943 года в Егорьевский РО НКВД Московской области пришёл мужчина. Он заявил удивленному дежурному, что является зафронтовым разведчиком Особого отдела НКВД Северо-Западного фронта «Северовым», внедренным в немецкую разведку, и вместе с напарником «Бойцовым» заброшен немцами на парашютах в тыл Красной Армии для выполнения спецзадания. «Северов» и «Бойцов» были немедленно доставлены на Лубянку в распоряжение ГУКР «Смерш».

Вскоре выяснилось, что «Северов» действительно являлся агентом разведотдела штаба Ленинградского фронта, а его настоящее имя Виктор Яковлевич Бутырин. Он был заброшен в тыл немцев с парашютом, но при приземлении был ранен и попал в плен, где был перевербован немцами и направлен с разведывательным заданием в партизанский отряд. В Особом отделе НКВД Северо-Западного фронта он всё честно рассказал и был снова направлен в немецкий тыл для внедрения в немецкую разведку. Там он завербовал кадрового немецкого разведчика «Бойцова», вместе с которым был выброшен в советский тыл в районе Егорьевска.

Настоящая фамилия «Бойцова» была Юрьев. В справке Смерша о нём говорится: «Агент “Бойцов”, 1922 г. рождения, уроженец г. Либава Латвийской ССР. Немец. Моряк торгового флота. До 1938 г. учился в немецкой школе, состоял в “Союзе немецкой молодежи Латвии”. В 1941 г. был репатриирован из Латвии в Германию. С 1940 г. являлся агентом германской разведки Латвии. Окончил германскую разведшколу в г. Мунки-Ниеми (недалеко от Хельсинки; Финляндия). Лично был знаком с адмиралом Канарисом. В начале войны с СССР дважды перебрасывался в советский тыл в составе диверсионных групп в район Мурманской железной дороги. В декабре 1941 г. переведен в “Бюро Целлариуса”, а оттуда – в группу зондерфюрера Бушмана “Зондерзатц-Ленинград” (цель – захват особо важных документов, прежде всего органов безопасности). В связи с провалом планов захвата Ленинграда группу Бушмана перевели в Таллин. Инспектировал германские разведшколы. В 1942 г. в одной из германских разведшкол познакомился с советским зафронтовым агентом “Северовым” и был перевербован для разведывательной работы в пользу советской контрразведки».

Как пишет в «Военно-промышленном курьере» № 21 (237) за 28 мая 2008 года историк спецслужб Владимир Макаров, в апреле 1943 года «Северов», не имея связи с Центром, предложил «Бойцову» рассказать начальнику зондеркоманды «Цеппелин» при Оперативной группе «А» гауптштурмфюреру СС Мартину Курмису, что двоюродный брат «Северова» по фамилии «Колесников», ответственный сотрудник Наркомата путей сообщения (НКПС) СССР, выражает недовольство советской властью. Курмис заинтересовался этой информацией и поручил «Северову» и «Бойцову» разработать план вербовки «Колесникова».

В мае 1943 года оба агента были вызваны в Берлин для окончательного утверждения представленного ими плана. Их поместили в школу радистов СД в Ленитце (Lehnitz) в районе Ораниенбурга в 30 км севернее Берлина, где они прошли специальную подготовку по радио- и шифровальному делу. Руководство «Цеппелина» поставило перед ними задачу: осесть в Москве, разыскать и завербовать «Колесникова» и уже через него собирать подробные данные о советских железнодорожных перевозках, передавать по рации сведения о политическом и экономическом положении в СССР, о настроениях среди различных групп населения, о состоянии промышленных предприятий Москвы и объёме выпускаемой ими продукции.

25 июня 1943 года заместитель начальника 3‑го отдела подполковник Барышников в рапорте начальнику ГУКР «Смерш» комиссару ГБ 2‑го ранга Абакумову докладывал: «19 июня т.г. в р-не гор. Егорьевска Московской области с немецкого самолета на парашютах сброшены и добровольно явились с повинной в органы контрразведки “Смерш” два агента германской разведки… В связи с тем, что группа имеет очень интересное задание, по которому можно осуществить серьезные контрразведывательные мероприятия, как вызов, например, квалифицированных вербовщиков, данную группу целесообразно включить в радиоигру. Первую радиосвязь установить 26‑го июня т.г., передав радиограмму следующего содержания: “Приземлился хорошо. Следующая связь 2 июля в 21 час”. <…> Прошу Вашей санкции».

Добро Абакумова было получено. Так началась радиоигра «Загадка», проводившаяся с 27 июня 1943 по 7 апреля 1945 года. Основной целью игры было выявление и срыв замыслов немцев по использованию агентуры в Москве и дезинформация противника. В качестве радиста в ней использовался «Бойцов». Все шифровки, направлявшиеся в «Цеппелин», подписывались псевдонимом «Joseph».

9 июля 1943 года по радиостанции «Загадка» было передано, что Колесников до 25 июля находится в служебной командировке. Пока немцы соображали, что к чему, в Смерше приняли дополнительные меры безопасности. 19 июля заместитель начальника ГУКР «Смерш» генерал-лейтенант Мешик в служебной записке информировал начальника 4‑го Управления НКГБ комиссара ГБ 3‑го ранга Судоплатова: «В связи с некоторыми нашими агентурно-оперативными мероприятиями не исключена возможность, что через Вашу агентуру и, прежде всего, по делу “Монастырь” противник попытается установить в Москве работника НКПС “Колесникова”. При получении такого задания прошу немедленно сообщить нам и без согласования с нами никаких мероприятий по данному вопросу не предпринимать. Сообщений немцам о “Колесникове” не давать».

В конце июля «Бойцов» передал, что Колесников направлен НКПС на работу в Тбилиси, и запросил разрешения выехать вслед за ним для выяснения его возможностей и связей. Однако Берлин выезд сразу двум агентам в Тбилиси не разрешил.

Тем временем в Москве были согласованы и утверждены очередные оперативные мероприятия в рамках радиоигры. 12 октября в Берлин ушла шифровка: «С[еверов] вернулся из Тбилиси. К[олесников] не верит в победу Германии, одновременно убежден в изменениях в России под влиянием союзников после войны, поэтому С[еверов] рекомендовался как представитель разведки союзников. К[олесников] согласен работать на союзников [с] условием гарантии свободного проживания за границей после войны или в случае опасности и получения денег в устойчивой валюте [в] долларах». В другой радиограмме говорилось о наличии у «Колесникова» сведений о «тщательно разработанных планах воинских перевозок на летне-осенний период 1944 г.», которые дали бы немецкой разведке возможность выявить замыслы готовящихся наступательных операций Красной армии. При этом получение таких важных материалов было обусловлено немедленной заброской агента-связника со значительной суммой в иностранной валюте и фотоаппаратом для пересъёмки документов.

В начале ноября 1943 года от «Цеппелина» было получено новое задание: «Постарайтесь узнать истинные цели Сталина на Московской конференции, и до какой степени ему удалось убедить союзников в принятии его планов. Привет. Эмиль». Радиограмму подписал начальник группы радистов «Цеппелин Норд» (Псков) гауптштурмфюрер СС Эмиль Шенмель, который лично знал «Северова» и «Бойцова».

В это время активность «Цеппелина» попала в поле зрения советской внешней разведки, о чём 13 ноября начальник 1‑го Управления НКГБ СССР комиссар ГБ 3‑го ранга Фитин поставил в известность начальника ГУКР «Смерш» НКО СССР комиссара ГБ 2‑го ранга Абакумова: «Сообщаем полученные нами агентурным путем радиограммы немецкой разведки: “Из Берлина в Псков. 30 октября. Здесь проявляется большой интерес к конференции трех министров индел в Москве. Поскольку Джозеф имеет хорошие возможности давать материал по политическим вопросам, мы просим передать ему по радио следующие вопросы: каковы фактические цели Кремля на конференции трех министров. Считает ли Кремль, что его планы были осуществлены вопреки англо-американским. Хенгельгаупт”. Наше примечание: “Джозеф” часто проходил в переписке Берлина с Псковом и обратно. Из переписки можно предположить, что он находится в нашем тылу».

Штурмбаннфюрер СС Эрих Хенгельхаупт (Erich Hengelhaupt), уроженец Магдебурга, выходец из II управления РСХА, работал в Институте Ванзее (Wannsee-Institut) – разведывательном центре в структуре СД, который специализировался на изучении политики и экономики стран Восточной Европы и Советского Союза, во время войны участвовал в организации диверсионной и шпионской деятельности в тылу СССР. С сентября 1940 до 1942 года Хенгельхаупт являлся сотрудником айнзацкоманды А (Париж), с марта 1942 года – сотрудником группы СД-Заграница VI Ц, с 1944 года – начальником организации «Цеппелин». После войны как ценный специалист по СССР Хенгельхаупт был завербован на службу американцами, работал в «организации Гелена» и западногерманской разведке БНД.

На следующий день из 3‑го отделения (радиоконтрразведка) Отдела «Б» (применение оперативной техники) НКГБ СССР поступила справка следующего содержания: «Как установлено, кличка “Джозеф” принадлежит агенту с позывными 248(841), сброшенному в районе Егорьевска и используемому по литеру “Э”».

Тем самым Смерш получал возможность не только провести успешную агентурную комбинацию, но и контролировать каждый этап радиоигры, используя сведения, полученные агентурным путем из разведцентров противника.

10 февраля 1944 года из «Цеппелина» пришла шифровка, что подготовлен новый усовершенствованный самолет, который доставит посылку и специального агента для встречи с «Колесниковым». 1 марта штаб «Цеппелина» радировал: «Гальфе прибудет скоро с вещами. Дайте советы, как он должен себя вести на вокзале в Е[горьевске]». На следующий день Смерш охотно передал все необходимые инструкции: Гальфе должен быть в форме старшего лейтенанта авиации, «вещи пусть спрячет на месте. Рубли, доллары и другие ценные вещи возьмет с собой… Встретимся на перроне между 12 и 13 часами. Снабдите Гальфе лыжами, которые пусть спрячет при выходе на дорогу».

В ночь с 29 на 30 марта 1944 года сотрудник «Цеппелина» Алоиз Гальфе был выброшен на парашюте в районе Егорьевска. 31 марта 1944 года на вокзале в Егорьевске он был задержан сотрудниками Смерша. У кадрового сотрудника внешней разведки службы безопасности СД были изъяты два револьвера Наган, пистолет ТТ, охотничье ружьё и другое снаряжение. При вскрытии грузового контейнера, сброшенного с парашютом, контрразведчики обнаружили запасную радиостанцию, антисоветскую литературу, чистые бланки советских документов, штампы, печати, пять комплектов военного обмундирования и гражданской одежды, а также 5 тыс. американских долларов и 500 тыс. советских рублей.

Алоиз Гальфе (Alois Halfe), судетский немец, родился в 1921 году в селе Цукмантель близ Теплиц-Шёнау в Чехословакии, жил в Берлине, с ноября 1942 года служил переводчиком зондеркоманды «Цеппелина» при Оперативной группе А полиции безопасности и СД на северном участке советско-германского фронта, затем, по май 1943 года, в «Цеппелин Норд», занимался новым радиооборудованием и подготовкой радистов для заброски в тыл советских войск, с мая по август 1943 года являлся курьером лагеря особого назначения СД в Ораниенбурге, был связан с соединением особого назначения «Фриденталь», с августа работал переводчиком в Институте Ванзее (Wannsee-Institut). В ночь на 30 марта 1944 года Гальфе был выброшен в районе Егорьевска и арестован органами Смерша. Особым совещанием при НКВД СССР 27 января 1945 года Алоиз Гальфе осужден к высшей мере наказания.

Теперь инициатива была в руках советских контрразведчиков. 6 апреля они радировали: «С[еверов] и Г[альфе] привезли часть вещей. Тюк с рацией не найден. Выехали искать вторично. … Вербовка К[олесникова] может вызвать трудности, т. к. мы ему обещали американский паспорт, а он не прислан. Гарантировать ли К[олесникову], что при угрозе провала вы его вывезете за границу и оформите документы. Посоветуйте, как лучше поступить».

19 апреля из «Цеппелина» пришла шифровка: «Берем на себя гарантии, что К[олесников] в случае опасности будет доставлен за границу и потом получит документы. Доставьте нам через К[олесникова] фамилии и адреса начальников отделов его учреждения и доклад о их работе. Наилучшие пожелания в успешной работе. Краус».

Штурмбаннфюрер СС Отто Краус (Otto Krauss, он же Вольдемар Теодорович Краус), балтийский немец, до войны проживал в Риге, член профашистской военизированной организации «Айзсарги» (Aizsargi), по специальности архитектор, с 1939 года сотрудник Главного управления имперской безопасности (РСХА), отвечал за репатриацию балтийских немцев из Латвии в Германию, в январе 1940 года получил звание штурмбаннфюрера СС, с августа 1941 года был начальником зондеркоманды СД в Гатчине, с конца 1942 года – начальником главной команды «Цеппелин Норд», в мае 1945 года, по некоторым данным, пробрался в американскую зону оккупации.

В ответной радиограмме Краусу сообщалось: «О работе с К[олесниковым] договорились. Вербовал С[еверов] от имени американцев. Вручили К[олесникову] 5000 долларов и 20 000 рублей. На его вопрос о документах убедил не беспокоиться, гарантировал ему, что паспорт он получит, как только возникнет необходимость в бегстве из СССР. Вначале К[олесников] отнесся к этому с большим недоверием, но доллары и рубли сделали свое дело».

Вскоре в «Цеппелин» передали новую информацию: «К[олесников] имеет у себя план воинских перевозок на июль, август, сентябрь. По его словам, из плана можно определить направление потоков военных грузов, их характер и размеры, основные перевозки войск и т. д. После долгих уговоров К[олесников] согласился, чтобы мы в его присутствии сфотографировали эти материалы с условием вручения ему 15 000 долларов наличными и чека на 15 000 долларов в один из американских банков. Этой возможностью К[олесников] будет располагать до 19 июля. 20‑го утром он должен план возвратить руководству, и больше такой возможности ему не представится. К[олесников] сказал, что по этому плану уже сейчас полным ходом идет работа. Немедленно сбросьте нам доллары, чек, фотоаппарат, годный для фотографирования документов, химикалии, пленки. Тогда план будет в наших руках. Сбрасывайте, где сбросили Гальфе. Сообщите время и сигналы. Просим немедленно решения. Слушаем вас в 19 часов».

19 июля 1944 года на вокзале в Егорьевске был задержан очередной агент противника с документами на имя Ивана Васильевича Бородавко. У немецкого связника были изъяты чек на предъявителя американского банка Guaranty Trust Company of New York на сумму 15 000 долларов, банковские билеты английского банка достоинством в 10 и 20 фунтов стерлингов на общую сумму 5000 фунтов стерлингов и 50 000 рублей.

За добытыми «Колесниковым» материалами немцы отправили самолёт, который приземлился в районе Егорьевска в ночь с 14 на 15 августа 1944 года на специально подготовленной контрразведчиками площадке, оборудованной ямами-ловушками. К изумлению сотрудников Смерша самолёт плавно катился по полю. Тогда по нему был открыт огонь на поражение. Но самолёт удачно сманеврировал, развернулся, взлетел и благополучно ушёл за линию фронта…

Разгадка этого пришла через месяц, когда аналогичный самолёт Арадо Ar 232 «Сороконожка» (Arado Ar 232 «Tausendfüßler») был захвачен в Смоленской области в ходе радиоигры «Туман», о которой речь впереди. Оказалось, что самолёт был специально сконструирован для высадки разведгрупп в глубоком тылу противника и вместо обычных шасси был снабжён 22 небольшими колёсами (низкого давления) под фюзеляжем, дававшими ему возможность приземляться даже на заболоченной местности.

Чтобы развеять у немцев возможные сомнения после случая с самолётом, в Смерше легендировали бегство агентов из Москвы. 21 августа связь с «Цеппелином» была установлена уже из Ряжска Рязанской области. 30 января 1945 года в «Цеппелин» передали короткую шифровку: «Несмотря на очень тяжелое положение, по-прежнему остаемся преданными нашему делу. После получения необходимой помощи готовы выполнять любые задания».

Немцы оценили «стойкость» своих агентов. В ночь с 3 на 4 февраля 1945 года в районе Смоленска самолёт сбросил им долгожданный груз. 7 февраля в Берлин радировали: «Большая благодарность. Нашли 5 тюков. Два парашюта оторвались от тюков, один не открылся. Сохранились рации, деньги – около 95 тысяч рублей, документы, ракетный пистолет с ракетами и немного пищи. Остальное разбилось. Ждем срочных указаний о дальнейшей работе». На следующий день «Цеппелин» направил соответствующие указания: «Радуемся, что дело с посылкой прошло, как условились. Перед отходом в Москву сообщите наблюдения о настоящем советском наступлении, в особенности о продвижении транспорта и резервов. Далее, что известно о пребывании и деятельности Комитета Зайдлица и его войск. Дальнейшие задания следуют. Краус».

В двадцатых числах февраля в «Цеппелин» сообщили, что агенты вернулись в район Москвы и ждут новых указаний. 4 марта им поступила шифровка: «Где вы остановились. Где возможно еще выбросить вам добавочную посылку. Что замечается о советских мероприятиях и подготовке против англо-америки. Предсказываются ли сроки окончания войны. Известно ли местонахождение штаба предавших немецких офицеров».

Агентам следовало вернуться в Москву, восстановить связь с работником Наркомата путей сообщения и ждать дальнейших указаний. Но война подходила к концу, радиосвязь становилась нерегулярной, и в апреле 1945 года прекратилась вовсе…

Насколько большое значение придавали немцы агентурной комбинации «Иосиф» («Joseph»), выяснилось только после войны. Один из сотрудников «Цеппелина», бывший военнослужащий латышской армии Александр Йон, показал на допросе 26 июня 1945 года: «Связь поддерживалась с радиоцентром “Норд”. С июня 1944 года все радиограммы были переданы нач[альнику] отделения VI Ц, подшиты к делу “Иосиф” и положены в сейф. Одна, в которой он сообщал, что располагает планом русского летнего наступления, была доложена нач[альнику] 6‑го Управления бригадефюреру СС Шелленбергу и, вероятно, шефу службы безопасности Кальтенбруннеру. Не исключена возможность, что эта радиограмма была доложена Гиммлеру, т. к. на следующую ночь уже наготове имелся самолет, с которого предполагали сбросить фотоаппарат. В нормальных условиях “Цеппелину” никогда бы не удалось в течение 6‑ти часов достать самолет… В разговорах с сотрудниками отдела забросок я постоянно слышал мнение, что “Иосиф” – лучшая агентурная группа, что если бы все активисты были такого склада, как “Бойцов” и “Северов”, то разведка на территории Советского Союза была бы гораздо лучше поставлена. Все неполадки и провалы группы “Иосифа” служили поводом для критики плохой работы германской разведки. Вина за все эти неполадки возлагалась на взаимную конкуренцию и погоню за орденами среди руководства…»

Одной из самых ярких радиоигр, о которой её непосредственный участник Григорий Фёдорович Григоренко всегда охотно вспоминал, является радиоигра «Туман», направленная на срыв активных попыток немецких спецслужб убить Иосифа Виссарионовича Сталина.

Как рассказал в своих мемуарах бывший начальник внешней разведки СД-Заграница (VI отдел РСХА) бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг, летом 1944 года он был вызван на доклад к Риббентропу в его летнюю резиденцию замок Фушль (Schloss Fuschl) – средневековый замок на западном побережье озера Фушль в австрийских Альпах. Удобно расположенный недалеко от резиденции фюрера, замок Фушль стал местом, где боссы Третьего рейха встречались для обсуждения тайных планов. Бывал в замке и Гитлер – считается, что именно здесь он высказал идею убить Сталина. Разработанный Риббентропом план сводился к тому, чтобы попытаться вызвать Сталина на переговоры и застрелить его с помощью ручки-пистолета. Это оружие, ныне хорошо знакомое по шпионским кинофильмам, в нацистской Германии было сверхсекретным изобретением. Оно позволяло произвести выстрел точно в цель пулей обычного калибра с расстояния до семи метров. Внешне ручка выглядела как обычный канцелярский предмет и не могла вызвать подозрения при досмотре. Риббентроп, хотя и заявил, что «готов в случае необходимости пожертвовать жизнью, чтобы осуществить этот прекрасный план и тем самым спасти Германию», расставаться с жизнью не спешил и предложил на роль киллера… бригадефюрера СС Вальтера Шелленберга. Вот как последний вспоминает об этом: «Одну минуточку, Шелленберг. Мне нужно поговорить с Вами об одном очень важном деле. Необходима строжайшая секретность. Никто, кроме фюрера, Бормана и Гиммлера, об этом не знает. – Остановив на мне пристальный взгляд, он продолжал: – Нужно убрать Сталина…»

Чуть позже своим планом убийства Сталина с Шелленбергом поделился Гиммлер: «Мне как-то пришлось говорить с Гиммлером об этом. Ему особенно понравилось то, как я ответил Риббентропу. И тем не менее после обсуждения с Гитлером Гиммлер предложил свой план, очень напоминающий план Риббентропа. В соответствии с ним наши специалисты изготовили мину для убийства Сталина. Мина размером с кулак имела вид кома грязи. Мина имела запал, управлявшийся с помощью коротковолнового передатчика, и была настолько мощной, что когда при испытании мы взорвали ее, то от нашей машины почти ничего не осталось. Передатчик был размером не более пачки сигарет и мог подорвать мину на расстоянии до одиннадцати километров».

Таким образом, разработанный ведомством Шелленберга план включал три варианта. Первый – с использованием радиомины, второй – при помощи ручки, стрелявшей отравленными разрывными пулями, и третий, основной, предусматривал использование технической новинки – портативного гранатомёта «панцеркнаккер», который крепился ремнями на руке террориста и был способен пробивать броневую плиту толщиной более 40 мм с расстояния в 300 метров.

На роль киллера был выбран уроженец Черниговской области, выходец из кулаков Пётр Шило, до войны осуждённый за растрату казённых денег, но бежавший и скрывавшийся в Воронежской области. Взяв фамилию жены и став Гавриным, он поступил в Воронежский юридический институт и был принят на должность старшего следователя в воронежскую прокуратуру. Через год он перебрался в Киев, где был арестован, этапирован в Воронеж, но вновь бежал и скрылся в Уфе. В 1940 году он изменил фамилию на «Таврин», перебрался в Свердловск (ныне Екатеринбург) и устроился там на работу в трест «Уралзолото», откуда был призван в Красную Армию.

Таврин был назначен командиром пулемётной роты 369‑й стрелковой дивизии, которая формировалась в районе Чебаркуля Челябинской области и в декабре 1941 года была направлена на Калининский фронт. Дивизия вошла в состав 39‑й армии и с 11 по 15 января 1942 года безуспешно наступала на Ржев. До 21 января части дивизии продолжали бои за станцию Ржев-2, которые успеха не имели. Оказавшись в окружении, дивизия отбивала многочисленные атаки противника. 30 января она была включена в опергруппу генерал-майора Поленова (29‑я армия) и вместе с 365‑й и 246‑й сд пыталась пробиться на соединение с 30‑й армией, однако наступление захлебнулось. 12 февраля дивизия вновь оказалась в окружении в районе Ерзово и Брехово и отбивала многочисленные атаки пехоты и танков противника в 20 км западнее Ржева. Было много раненых, не хватало боеприпасов. Ночью бойцам были сброшены продовольствие и боеприпасы, которые упали на территории противника. С 18 февраля дивизия выходила из окружения мелкими группами. Самая большая из них численностью до 120 бойцов вышла через село Белое к селу Сычёво и вынесла с собой дивизионное знамя, в результате чего дивизию не расформировали.

Таврин отличился в этих тяжёлых боях, за что дважды был представлен к ордену Красной Звезды. Но в ходе фильтрации вышедших из окружения в мае 1942 года Тавриным заинтересовался Особый отдел, и 30 мая 1942 года, находясь в разведке, Таврин добровольно перешёл на сторону врага.

Нет сомнения в том, что Шило-Таврин обладал звериным чутьём и был наделён теми качествами, которые сегодня принято называть сверхспособностями. Имея сравнительно невысокое воинское звание, он ухитрился четыре раза встретиться с командующим РОА генералом Власовым. «Впервые я встретил Власова в 1942 г. в июле мес[яце] в Летценской крепости, где содержались ряд генералов и командиров Красной армии, в том числе и я, – утверждал позднее в своих показаниях Таврин. – Вторично видел Власова в полной генеральской немецкой форме в спецлагере в Замберге (Восточная Силезия), в сентябре мес[яце] 1943 года вместе с “генерал-лейтенантом” Жиленковым, которого я также знал по Летценской крепости и был с ним знаком. …Третий раз видел Власова в Берлине (Ванзее) у него на квартире во второй половине января 1944 года. Я находился в Берлине с приставленным ко мне работником гестапо Делле Паулем. Жиленков и Власов сидели у стола. Жиленков спросил меня, был ли я у Скорцени, после чего Власов сказал мне, что, кроме возложенной на меня задачи личного исполнения, я должен заняться также и подготовкой, т. е. разведыванием подходящих мест в Подмосковье, где бы можно было высадиться большой группе людей. Он сказал, что в выполнении своей личной задачи я не должен проявлять большой поспешности, должен быть очень осторожным, действовать наверняка… Для меня неизвестно, откуда Власову было известно о том, что я собираюсь ехать в Советский Союз для выполнения такой задачи, хотя, фактически, он мне моей задачи не назвал, но из разговора было видно, что ему все известно. Четвертую встречу с Власовым я имел в феврале мес[яце] 1944 года в Морицфельде (Восточная Пруссия), куда я приехал по указанию Крауса для решения вопросов моей транспортировки. Сначала заехал в Кёнигсберг, а затем в Морицфельд, где я встретил Власова и Жиленкова…»

Павел Петрович Делле, оберштурмфюрер СС, кличка Lange («Длинный»), латыш, монархист, родился в 1900 году в Хабаровске в семье статского советника, управляющего лесным хозяйством Приамурского края, в начале 1920‑х годов репатриировался в Латвию, учился вместе с Отто Краусом (Вольдемар Теодорович Краус), получил специальность архитектора, после оккупации Латвии немцами добровольно поступил к ним на службу, лично принимал участие в расстрелах мирных жителей в Риге, с апреля 1942 года являлся вербовщиком и переводчиком зондеркоманды органа «Цеппелин» при оперативной группе «А» полиции безопасности и СД в Гатчине (ул. Комсомольская, д. 44, 48), зона ответственности – от северных районов Белоруссии и Калининской области до Финляндии, главное внимание – Ленинград, под началом Делле служили Б.Ф. Глазунов, работавший в Гатчинской комендатуре переводчиком и делопроизводителем, и сын водочного фабриканта Сергей Смирнов, через которых Делле сблизился с русским Народно-Трудовым союзом (НТС). В 1943 году Делле перешёл в главную команду «Цеппелин Норд» в Пскове, начальником которой был его однокашник штурмбаннфюрер СС Отто Краус (Otto Krauss), исполнял обязанности инструктора по стрельбе и переводчика, участвовал в подготовке диверсантов для заброски в тыл Красной армии, курировал Рутченко (Рутыча) и лично руководил подготовкой Таврина к покушению на Сталина, в мае 1945 года находился в Чехословакии, откуда перебрался в американскую зону оккупации, с середины 1945 года работал в отделе безопасности Комитета освобождения народов России (КОНР), затем в разведшколе в Мариенбаде, позже переехал в Мангейм, заведовал мастерской бытового обслуживания перемещённых лиц, в январе-феврале 1948 года вместе с семьёй выехал в США, умер не ранее 1990 года.

Николай Николаевич Рутченко (Рутыч), родился 11 апреля 1916 года в Кишинёве в семье офицера-дроздовца, во время Гражданской войны расстрелянного в Крыму красными, в 1934–1935 годах учился на рабфаке Ленинградского государственного университета (ЛГУ), по окончании рабфака поступил на исторический факультет ЛГУ, который окончил в 1939 году по специальности «история», был учеником академика Бориса Дмитриевича Грекова, работал лектором Ленинградского областного лектория, заведующим кабинетом истории СССР и старшим лаборантом Ленинградского государственного педагогического института им. М.Н. Покровского. В сентябре 1939 года Рутченко был призван в армию в звании младшего лейтенанта запаса, был участником советско-финляндской войны 1939–1940 годов, принимал участие в боевых действиях, был награждён орденом Красной Звезды. Сразу после начала Великой Отечественной войны, 23 июня 1941 года, он был направлен в войска НКВД – хотя об этом свидетельствует лишь рукописная справка, выданная 26 мая 1942 года его матери Рутченко Н.П. управдомом. В августе 1941 года, со слов самого Рутченко, он был ранен и взят немцами в плен в районе деревни Чаща – хотя, по данным Виктора Михайловича Байдалакова, основателя и первого руководителя НТС/НП, Рутыч сам «решил перейти к немцам, для чего “записался” в формировавшийся отряд советских парашютистов, попал таким путём в немецкий тыл, поступил в войска СД», работал переводчиком в Гатчинском СД, затем ведущим допросы (следователем), принимал участие в расстрелах советских граждан, в 1942 году вступил в НТС. С осени 1942 года Рутченко числился сотрудником зондеркоманды «Цеппелина» при оперативной группе «А» полиции безопасности и СД. В январе 1944 года он был арестован гестапо, содержался в комфортных условиях в концлагерях Заксенхаузен, Флоссенбург и Дахау, после мая 1945 года скрывался в лагерях для перемещённых лиц в Италии. В Советском Союзе Рутченко на основании архивных документов и показаний свидетелей был внесён под № 58 в список военных преступников, разыскиваемых органами госбезопасности. Из этих материалов следует, что Николай Николаевич Рутыч (Рутченко) в годы Великой Отечественной войны числился сотрудником Гатчинского СД, лично принимал участие в расстрелах советских граждан и партизан, руководил Гатчинской школой СД, которая готовила сотрудников оккупационной гражданской администрации Ленинграда, а также диверсантов, действовавших в блокадном Ленинграде и разоблачённых благодаря показаниям его заместителя по школе, захваченного органами НКВД. Однако после хрущёвской амнистии коллаборационистам 1955 года дело в отношении Рутченко было закрыто, поэтому Советский Союз не требовал его экстрадиции. В конце 1940‑х годов он переехал в Париж, где сотрудничал в местном отделении НТС, затем вёл из Франкфурта-на-Майне агитацию и вербовку персонала советских посольств, торгпредств и других советских учреждений по всей Европе. Впоследствии он осел в Париже, печатался в эмигрантских изданиях «Мысль», «Наши дни», «Грани», «Посев», работал политическим обозревателем на радио «Свобода», в начале 1980‑х годов был главным редактором журнала «Грани», специализировался на истории Белого движения в России, до своей смерти 4 мая 2013 года открыто проживал во Франции под своим именем.

В следственном деле Таврина имеются также сведения о том, что самое деятельное участие в подготовке покушения на Сталина принимал начальник отдела VI Ц РСХА, «диверсант № 1» оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени (Otto Skorzeny), но по какой-то причине о своей роли в этой операции «самый опасный человек в Европе» скромно умолчал. По словам Таврина, он трижды встречался со Скорцени. Первый раз это произошло в ноябре 1943 года в служебном кабинете Скорцени в здании СД на Потсдамерштрассе 29, второй раз там же в январе 1944 года: «Эту встречу предоставил мне Краус, так как Скорцени являлся его старым другом».

Скорцени был полностью в курсе операции и заявил Таврину, что если тот хочет остаться живым, то должен действовать решительно и смело и не бояться смерти, так как малейшее колебание и трусость могут его погубить. Цель встречи носила характер обмена мнениями о проведении подобного рода операций в отношении насильственно-террористического устранения руководящих лиц в период переворотов и смены правительства в Московском Кремле. По мнению Скорцени, осуществление террористических актов в отношении специально охраняемых лиц вполне реально, для этого только требуется личная храбрость и решительность и что при этом человек, участвующий в таком деле, может остаться живым и стать таким же «героем», как он, Скорцени.

Последняя встреча Таврина со Скорцени состоялась в Берлине в здании СД. По плану Таврин должен был отправиться на выполнение задания в феврале 1944 года, однако его выброска в советский тыл по неизвестным причинам – возможно, в силу неготовности специального самолёта, – состоялась лишь в сентябре 1944 года. Всё это время Таврин проходил индивидуальную подготовку в Пскове под руководством сотрудников «Цеппелин Норд».

По легенде, Таврин становится Героем Советского Союза, майором, заместителем начальника отдела контрразведки Смерш 39‑й армии 1‑го Прибалтийского (с 16 июля 1944 года 3‑го Белорусского) фронта. И это не случайно. Именно в составе 39‑й армии Таврин начинал воевать в январе 1942 года северо-западнее Ржева.

Для проведения теракта Таврин получает в напарницы жену и радистку Лидию Адамчик по кличке «Шилова», согласно легенде, младшего лейтенанта того же отдела Смерша 39‑й армии. Таврин должен был ликвидировать Сталина при помощи портативного гранатомета «панцеркнаккер», который крепился у него на руке.

В ночь на 5 сентября 1944 года с рижского военного аэродрома взлетел самолёт новейшей конструкции Арадо Ar 232 «Сороконожка», приспособленный для посадки на неподготовленные площадки. При перелёте самолет несколько раз был обстрелян, что привело к возгоранию одного из двигателей. Поэтому посадка в Кармановском районе (ныне Гжатском) Смоленской области оказалась скорее всего вынужденной. На рассвете из самолета выкатили тяжёлый мотоцикл Harley, на котором в направлении посёлка Карманово выехали мужчина и женщина. После этого лётчики решили взорвать самолёт и попытались скрыться. Взрыв, однако, привлёк внимание районного отделения НКВД.

В результате совместных действий силами сотрудников Кармановского РО НКВД и РО НКГБ диверсанты были задержаны. Они были одеты в форму офицеров Красной Армии: майора и старшего лейтенанта. Майор имел документы на имя заместителя начальника ОКР «Смерш» 39‑й армии Таврина Петра Ивановича, а его спутница была машинисткой того же отдела Смерша Шиловой Лидией Петровной. Как выяснилось в ходе следствия, настоящее имя Таврина – Пётр Шило, а его жены – Лидия Адамчик.

Внимание сотрудников советской контрразведки сразу привлекло необычное шпионское оснащение гостей из «Цеппелина». У Таврина при аресте был изъят аппарат неизвестной конструкции, предназначенный для поражения бронированных целей. Он состоял из небольшого ствола, который при помощи специального кожаного манжета закреплялся на правой руке. Пусковое устройство было очень компактными и легко могло быть замаскировано в рукаве пальто. В ствол помещался реактивный снаряд с большой бронепробиваемостью при дальности стрельбы до 300 метров, который приводился в действие путём нажатия специальной кнопки, соединённой проводом с электрической батареей, спрятанной в кармане одежды.

Не остались незамеченными и боеприпасы к пистолетам, которыми в «Цеппелине» снабдили своих диверсантов. По заключению экспертов Лубянки, пули принадлежали к типу разрывных. Они разрывались в момент соприкосновения с препятствием с образованием большого количества мелких свинцовых брызг. Кроме того, в исследованной пуле был обнаружен белый кристаллический порошок, оказавшийся сильнейшим ядом класса алкалоидов типа стрихнина. Токсикологической проверкой этого порошка была зафиксирована моментальная смерть подопытного кролика, наступившая от общего паралича.

Во время допроса Таврин прямо заявил, что он имеет «задание германской разведки пробраться в Москву и организовать террористический акт против руководителя Советского государства И.В. Сталина». Это задание он получил от начальника «Цеппелина» Хайнца Грефе.

Оберштурмбаннфюрер СС доктор Хайнц Грефе (Otto Paul Heinz Gräfe), родился 15 июля 1908 года в Лейпциге, окончил Лейпцигский университет, 21 декабря 1933 года вступил в СС (№ 107 213), в том же месяце в СД, в 1936 году был назначен заместителем шефа гестапо в Киле, 1 мая 1937 года вступил в НСДАП (билет № 3 959 575), в том же году получил степень доктора права и в ноябре стал начальником гестапо в Тильзите (Восточная Пруссия). В апреле 1939 года Грефе получил звание штурмбаннфюрера СС, в ходе польской кампании был начальником айнзацкоманды 1 в составе айнзацгруппы V, производил казни поляков и евреев. В начале 1940 года он становится уполномоченным управления VI (СД-Заграница) РСХА в балтийских странах, в конце 1941 года им был разработан план по политическому разложению Советского Союза. 21 октября 1941 года Грефе был откомандирован в управление IV (гестапо), а 4 марта 1942 года вернулся в управление VI, где возглавил особый отдел C/Z. Здесь ему было поручено создать организацию «Цеппелин». Грефе представил план вербовки, подготовки и использования агентов из числа военнопленных в качестве диверсионных войск для целенаправленного уничтожения советской инфраструктуры и разложения советской идеологии. В июле 1942 года он передал руководство особым отделом VI C/Z Рудольфу фон Эбсгер-Рёдеру (Rudolf Oebsger-Röder), в январе 1944 года читал лекции в Кёнигсберге на тему «Разведывательная работа в восточных областях». 25 января 1944 года вместе с руководителем отдела III A (вопросы правопорядка) РСХА штурмбаннфюрером СС доктором Карлом Генгенбахом он погиб в автокатастрофе под Мюнхеном. Посмертно Грефе было присвоено звание штандартенфюрера СС.

Таврин проходил индивидуальную подготовку с сентября 1943 по август 1944 года сначала в Пскове, а затем в Риге и Берлине под руководством начальника главной команды «Цеппелин Норд» штурмбаннфюрера СС Отто Крауса и получил от него пистолеты с комплектом отравленных и разрывных пуль, специальный аппарат под названием «панцеркнаккер» и бронебойно-фугасные гранаты кумулятивного действия к нему. «Длинный» Делле снабдил Таврина орденом Ленина и медалью «Золотая Звезда», двумя орденами Красного Знамени, орденами Александра Невского и Красной Звезды, двумя медалями «За отвагу», поддельными орденскими книжками и вырезками из советских газет с сообщением о присвоении ему звания Героя Советского Союза. На допросах Таврин также показал, что план покушения на Сталина был разработан ближайшим сподвижником генерала Власова, бывшим секретарём Ростокинского райкома ВКП(б) Жиленковым.

При аресте Таврина и его спутницы в руки контрразведчиков попали шифры и кодовые таблицы. Кроме того, на одном из первых допросов 8 сентября 1944 года «Шилова» дала исчерпывающие сведения об организации радиосвязи с «Центром» и специальных условных сигналах на случай провала. Так, например, когда от «Центра» поступает запрос о погоде, его нужно показать на четвертом месте от начала и конца радиограммы. Даты нет, подпись в конце радиограммы при самостоятельной работе «Л.П.», при работе под диктовку «Л.Ш». Позывные «Центра» 141, свои позывные – 350. Длина волн: передатчик – днём 84,45, ночью 40,15, приёмник – днём 80,00, ночью 40,00. Кварцы постоянные. Шифровой лозунг «Привет от дамы».

Таврин на допросах также дал согласие на сотрудничество, поэтому было принято решение начать радиоигру «Туман». Её проведение было санкционировано лично наркомом внутренних дел Лаврентием Павловичем Берией. Непосредственное руководство операцией было возложено на старшего оперуполномоченного 3‑го отдела ГУКР «Смерш» капитана Григория Фёдоровича Григоренко.

Будущий начальник советской контрразведки и заместитель председателя КГБ СССР генерал-полковник Григорий Фёдорович Григоренко родился 18 августа 1918 года в городе Зенькове Полтавской области Украины в крестьянской семье. Когда ему исполнилось восемь лет, умер отец. На руках матери осталось трое малышей. Жизнь заставила Гришу рано включиться в трудовую деятельность: пасти скот, работать на деревообрабатывающем комбинате, ремонтировать обувь. Однако ему удалось окончить семилетку и поступить на рабфак, а затем – на физико-математический факультет Полтавского педагогического института, после окончания которого он в 1939–1940 годах работал учителем в сёлах Фёдоровка и Степановка Полтавской области.

В 1940 году Григоренко призывают в армию и уже в ноябре направляют в органы военной контрразведки. Он становится помощником оперуполномоченного Особого отдела НКВД 151‑й стрелковой дивизии. В марте 1941 года его переводят в Особый отдел 4‑й воздушно-десантной бригады, дислоцировавшейся в Конотопе. В её составе он и попадает на Юго-Западный фронт, где 18 августа 1941 года (в свой день рождения) был тяжело ранен в районе города Канев. После излечения в госпитале Григоренко прибыл в составе Особого отдела НКВД Харьковского военного округа на Сталинградский фронт, где был назначен оперуполномоченным ОО НКВД 14‑й сапёрной бригады, участвовал в боях под Сталинградом, в августе 1942 года выезжал в Управление НКВД по Сталинградской области для оказания помощи в работе по созданию агентурно-оперативных позиций с целью использования их в тылу немецких войск. В том же году Григоренко посылают на трёхмесячные курсы при Высшей школе НКВД СССР по подготовке руководящего состава для работы на освобождаемой от немецких оккупантов территории, после окончания которых лейтенанта госбезопасности (что соответствовало армейскому званию капитана) Григоренко направляют для дальнейшего прохождения службы в центральный аппарат контрразведки – оперуполномоченным 1‑го (немецкого) отдела 2‑го Управления НКВД СССР.

Григорий Фёдорович всегда очень трепетно относился к событиям периода Великой Отечественной войны. Правда, рассказывал он о них достаточно редко и сухо, никогда не заостряя внимания на себе, хотя он побывал в самых разных ситуациях, много видел, много пережил, но при этом никогда не подчёркивал своей роли в достижении нужного результата. В каком-то смысле эта черта его характера сработала позднее против него – ведь его боевые товарищи, соратники по службе, которые оставили свои мемуары, по привычке «забывали» вспомнить о том, что многими своими результатами они обязаны Григорию Фёдоровичу Григоренко.

1 сентября 1942 года в район узловой станции Коноша I Северной железной дороги, расположенной в 628 км к югу от Архангельска, ночью на парашютах была сброшена группа диверсантов в количестве шести человек. На месте приземления парашютистов были обнаружены радиостанция, пулемёт с 300 патронами, 4 резиновые лодки, обмундирование и продовольствие. Эти вещи диверсанты вынуждены были бросить, уходя от преследования заметившего их истребительного отряда, состоявшего из местных жителей. 5 сентября в район Каргополя – исторического города на левом берегу реки Онеги в Архангельской области, – ночью с самолёта была сброшена вторая группа парашютистов в составе семи человек. В тот же день на перегоне Тимме – Шелекс Северной железной дороги под товарным составом, гружённым лесом, произошел взрыв заложенных под железнодорожным полотном мин. В результате взрыва сошёл с рельсов паровоз, было разбито пять и сгорело ещё пять вагонов, а машинист паровоза был убит диверсантами. Кроме того, 5 сентября в 10 км севернее места крушения была выведена из строя стрелка разъезда 943‑го километра и убит стрелочник.

Для розыска и ликвидации действовавших в районах Архангельской области немецко-финских диверсионных групп 27 сентября был утверждён план мероприятий за подписью заместителя наркома внутренних дел СССР комиссара госбезопасности 3‑го ранга Кобулова Богдана Захаровича, начальника 2‑го Управления НКВД СССР комиссара госбезопасности 3‑го ранга Федотова Петра Васильевича и начальника Транспортного управления НКВД СССР комиссара госбезопасности 3‑го ранга Мильштейна Соломона Рафаиловича. Согласно этому плану, в Управление НКВД по Архангельской области были командированы:

в г. Коношу – начальник 3‑го отделения (выявление, разработка и ликвидация агентуры разведорганов противника в г. Москве) 1‑го (немецкого) отдела 2‑го Управления НКВД СССР капитан госбезопасности Тамаров Дмитрий Иосифович;

в г. Вытегру – старший оперуполномоченный 1‑го отдела 2‑го Управления НКВД СССР лейтенант госбезопасности Климкин Владимир Михайлович;

в г. Каргополь – заместитель начальника 5‑го отделения (учет и оперативный розыск агентуры противника, предателей и пособников немецко-фашистских оккупантов) 1‑го отдела 2‑го Управления НКВД СССР старший лейтенант госбезопасности Шишкин Михаил Павлович;

в г. Няндому – оперуполномоченый 1‑го отдела 2‑го Управления НКВД СССР лейтенант госбезопасности Григоренко Григорий Фёдорович;

в г. Плесецк – старший оперуполномоченный 4‑го отделения (обеспечение агентурно-оперативной работы по лагерям военнопленных и интернированных и наблюдение за разработками местных органов НКВД) 1‑го отдела 2‑го Управления НКВД СССР старший лейтенант госбезопасности Будник Владимир Сергеевич.

Командируемым сотрудникам совместно с соответствующими РО и ОДТО НКВД надлежало: а) использовать для розыска диверсантов всю наличную агентурно-осведомительную сеть; при необходимости провести новые вербовки агентуры; б) отобрать из числа местных охотников, рыбаков и звероловов проверенных и подходящих лиц для вербовки их в качестве маршрутников и направить их в места вероятного нахождения диверсантов с таким расчетом, чтобы взять все эти места, дороги и тропы под контроль; в) активизировать розыскную работу агентурно-осведомительной сети в рабочих поселках, где могут укрываться диверсанты, а также в близлежащих к железной дороге населенных пунктах; г) при получении данных о местонахождении диверсантов немедленно перебрасывать в этот район заранее сформированные боевые группы из числа бойцов местных истребительных батальонов и выделенных для этой операции подразделений войск НКВД с задачей обнаружения, изъятия или ликвидации диверсантов. Войсковые действия при этом обязательно сочетать с агентурными мероприятиями (в пункт местонахождения диверсантов посылать агентов под видом охотников, лесников, прохожих и т. д.), с тем чтобы обеспечивать успех операции наверняка; д) установить связь с постами ВНОС и при появлении в районах розыска вражеских самолётов организовать наблюдение по трассе их полетов на случай возможной выброски новых диверсионных групп или грузов для разыскиваемых диверсантов.

Из сообщения НКВД СССР № 1902/Б в ГКО о ликвидации немецких диверсионных групп в районе ст. Коноша и г. Каргополя Архангельской области:

«10 ноября 1942 г.

…Для розыска и изъятия диверсантов нами в Архангельскую область была командирована группа ответственных работников НКВД СССР с радиоразведывательной аппаратурой. Принятыми мерами было установлено, что диверсионные группы скрываются в лесах Коношского и Каргопольского районов, поддерживают связь с германской разведкой через г. Таллин и получают по рации необходимые указания. В результате принятых мер обе диверсионные группы нами были установлены и ликвидированы, причем первая из групп была изъята 2 ноября в Пудожском районе Карело-Финской ССР, а вторая группа – 8 ноября в Коношском районе Архангельской области. При ликвидации групп изъяты 2 радиостанции, аппарат для подслушивания телефонных разговоров, шифры и коды, 9 автоматов, 13 пистолетов, 13 тысяч патронов, 5 продовольственных баз и другое имущество. Из общего количества диверсантов убито 4 и задержано 9 человек. 22 октября немецкая разведка по требованию диверсантов, жаловавшихся на тяжелые условия, вызванные преследованием их оперативными группами НКВД, выслала на озеро Лача (самое большое озеро Архангельской области длиной 33 км и шириной 14 км. – А.В.) гидросамолет-бомбардировщик “Хейнкель-115” с задачей забрать диверсантов. Нашей оперативной группе удалось подбить гидросамолет. Из экипажа самолета в результате перестрелки убито 3 человека во главе с командиром корабля обер-лейтенантом Хельфом Куртом, а бортмеханик Кубала Стефан захвачен живым. Самолет, вооруженный 4 пулеметами и 1 пушкой, передан Карельскому фронту. Предварительным расследованием установлено, что диверсанты – по национальности эстонцы – в течение года обучались в диверсионно-разведывательной школе германской разведки в Таллине, руководимой офицером германской разведки Целлариусом-Келлером. Для ведения следствия арестованные затребованы в Москву.

Народный комиссар внутренних дел СССР Берия».

Фрегаттен-капитан Александр Целлариус (Alexander Cellarius), он же Келлер, родился 2 февраля 1898 года в посёлке Троицкий Пермской губернии – ныне в составе Талицкого городского округа Свердловской области. Это буквально в 10 километрах от села Зырянка – родины легендарного советского разведчика Героя Советского Союза Николая Ивановича Кузнецова, действовавшего на оккупированной Западной Украине под видом немецкого офицера Пауля Зиберта. До 1911 года Целлариус проживал в Петербурге, участвовал в Первой мировой войне на стороне Германии, служил в составе военно-морского флота, является профессиональным разведчиком, владел немецким, русским, английским, финским, шведским, эстонским и латышским языками, с июня 1941 года – абвер-офицер при немецкой группе армий «Север», с осени – начальник германо-эстонского штаба в Хельсинки. С середины 1939 года до сентября 1944 года Целлариус был шефом военной организации «КО-Финляндия» (подразделение абвера в Финляндии и Эстонии), более известной как «бюро Целлариуса». После оккупации немцами Эстонии бюро Целлариуса переехало в Таллин, сменив при этом название на «Abwehrnebenstelle Reval», т. е. таллинское отделение или резидентура в составе филиала абвера «АСТ-Остланд». Одновременно Целлариус был военно-морским атташе в Швеции и Финляндии. После окончания войны он был интернирован, в июне 1945 года допрашивался офицерами союзников, затем работал на британские спецслужбы в Гамбурге, служил в «организации Гелена», был её представителем в Бонне и доверенным лицом канцлера ФРГ Аденауэра в западногерманской разведке БНД. При этом официально Целлариус числился сотрудником боннского представительства компании «Кюне + Нагель» – мирового лидера морских, грузовых и воздушных перевозок: 1 мая 1933 года братья Альфред и Вернер Кюне вступили в ряды НСДАП, под руководством братьев фирма сыграла заметную роль в транспортировке захваченного у евреев имущества на оккупированных территориях. В 2010 году фирма Kuehne + Nagel была ведущим мировым экспедитором, на который приходится почти 15 % мирового рынка авиа- и морских грузоперевозок. По состоянию на конец 2017 года компания насчитывала более 1336 отделений в 109 странах мира. Советским зрителям Целлариус хорошо известен по телевизионному фильму «Вариант “Омега”» 1975 года.

Вскоре после возвращения в Москву хорошо зарекомендовавший себя молодой контрразведчик капитан Григоренко попадает на передний край интеллектуальной борьбы – он становится одним из четырёх оперативных сотрудников, в задачу которых входила организация работы по использованию захваченных вражеских агентов в радиоиграх с немецкими разведорганами.

В ходе начавшейся радиоигры «Туман» тексты радиограмм в «Цеппелин» готовились начальником 3‑го отдела ГУКР «Смерш» полковником Владимиром Яковлевичем Барышниковым и утверждались лично начальником ГУКР «Смерш» комиссаром госбезопасности 2‑го ранга Виктором Семёновичем Абакумовым. Кроме того, эти радиограммы согласовывались с начальником 2‑го Управления НКГБ СССР комиссаром госбезопасности 3‑го ранга Петром Васильевичем Федотовым и начальником Главного управления по борьбе с бандитизмом НКВД СССР комиссаром госбезопасности 3‑го ранга Александром Михайловичем Леонтьевым.

Таврин и его жена содержались во внутренней тюрьме на Лубянке. 27 сентября 1944 года «Шилова» под контролем Григоренко передала первую шифрограмму, содержащую информацию о якобы успешном прибытии диверсантов на место назначения. Затем до 15 октября радиостанция неоднократно выходила в эфир, однако связь с «Цеппелином» умышленно не устанавливали. 19 октября радировали «вслепую»: «Вызывайте дольше и отчетливее. Лида плохо разбирает. Вас слышим редко, почему не регулярно работаете. Привлеките радиста, который ее тренировал».

21 октября пришёл ответ из «Цеппелина»: «Были очень обрадованы получить от вас ответ. Вашу телеграмму [в] 230 групп не получили. Повторите, сообщите подробно о вашем положении. Привет».

Наконец, 26 октября связь была установлена и в «Цеппелин» ушло сообщение: «Очень рад, что наконец появилась надежда. Думал, со связью уже ничего не получится. Лида совсем измучилась. Нахожусь в пригороде Москвы, поселок Ленино, Кирпичная ул., д. № 25… Сообщите, получили ли мое донесение о высадке – телеграмма 230 групп. Еще раз прошу, чтобы с Лидой работал опытный радист. Передавайте медленно. С нетерпением жду ваших сообщений. Привет всем. Л.П.».

29 октября пришло сразу две радиограммы: «Прошу сообщить точно, где остался самолет и его экипаж…» и «Не давайте ваши телеграммы, больше чем 50 групп. Повторяйте имена и числа два раза. Работаю с вами сам. Мы еще сработаемся. Привет… Михель».

В ответ повторили радиограмму из 230 групп: «При посадке самолет врезался в деревья, потерпел аварию, только случайно все остались живы. …С трудом вытащил мотоцикл, и с Лидой немедленно отъехали от этого места, экипаж ушел на запад. Из-за плохой дороги мотоцикл отказал, его и все лишнее имущество пришлось уничтожить и двигаться лесом. С трудом добрались до Ржева, где жили 12 дней. Пытались с вами связаться. 28 сентября прибыл в Москву, сейчас живу в пригороде по сообщенному вам адресу. Пока все благополучно, изучаю возможности работы. Сообщите, где семья Лиды. Л.П.».

После этого между Москвой и «Цеппелином» начался регулярный радиообмен. 5 ноября немцам радировали: «Обстановка изменилась, многих людей нет. Имеющиеся люди не могут обеспечить получение пригласительного билета. Пригласительные билеты [на] торжественное заседание 6 ноября высылает Кремль по организациям специального формата с указанием фамилии. Вопрос [о] демонстрации 7 ноября неизвестен. Л.П.».

13 ноября в Берлин сообщили: «Торжественное заседание состоялось в Кремле. Попасть не удалось. Демонстрации не было».

7 декабря «Цеппелин» уточнил своё задание: «Вашей задачей является прочно обосноваться в Москве и подготовить проведение поставленной вам задачи. Кроме того, сообщать о положении в Москве и Кремле».

23 декабря в «Цеппелин» передали: «О Власове и русской освободительной армии здесь знают, влияние разное, среди отдельных военных положительное…»

После этого в радиообмене наступила пауза, после чего Таврин передал, что выезжал на Урал по личному вопросу.

31 января 1945 года в «Цеппелин» передали: «Краус. В час тяжелых испытаний заверяю [в] преданности делу. Что бы ни случилось, буду добиваться выполнения поставленных мне задач и жить надеждой победы. Прошу передать приветы и лучшие пожелания всем друзьям по борьбе. Петр». 7 февраля из «Центра» пришел ответ: «Петр и Лида, сердечные приветы. Во всяком случае, мы победим. Может быть, победа ближе, чем мы думаем. Помогайте и не забывайте вашу клятву. Краус».

Для оживления радиоигры «Туман» 27 февраля в «Цеппелин» передали шифровку, текст которой санкционировал лично 1‑й заместитель наркома госбезопасности СССР, комиссар госбезопасности 2‑го ранга Богдан Захарович Кобулов: «Познакомился [с] врачом-женщиной, имеет знакомых [в] Кремлевской больнице. Обрабатываю».

9 марта пришел ответ: «Сообщите, где вы находитесь и как Лида устроилась. Какое внутриполитическое положение и шансы для проработки ваших планов. Привет от Нины. Краус».

После этого из-за сильных помех «Цеппелин» в эфире пропал, как оказалось – навсегда…

Все участники операции «Туман» были представлены к правительственным наградам, а Григоренко, помимо всего прочего, стал признанным асом радиоигр. Он всегда рассматривал эту операцию как пример противостояния интеллектов двух сильнейших спецслужб мира, в котором Смерш продемонстрировал своё полное превосходство.

В справке заместителю министра госбезопасности СССР генерал-лейтенанту Лаврентию Фомичу Цанаве от 15 января 1952 года говорится: «По имеющимся данным… проводившаяся… радиоигра “Туман” у ответственных работников немецкой разведки, ныне, предположительно, находящихся на службе у американцев и англичан, никаких сомнений не вызывала…»

В годы холодной войны Пентагон, ЦРУ, ФБР и другие ведомства использовали в своей борьбе против Советского Союза более тысячи бывших нацистов и их пособников, многих из них брали на службу. Созданная при помощи ЦРУ западногерманская разведка БНД (бывшая «организация Гелена») была укомплектована ими «под завязку». Например, в ней оказалось практически всё руководство «Цеппелина» чуть не в полном составе – Вальтер Куррек, Отто Краус, Эрих Хенгельхаупт, Рудольф Эбсгер-Рёдер и другие. А ведь это бывшие сотрудники СС и СД – организаций, признанных Нюрнбергским процессом преступными.

После Великой Отечественной войны Григорий Фёдорович Григоренко продолжил службу в военной контрразведке, затем под руководством генерал-майора Георгия Валентиновича Утехина стал осваивать новое для себя поле борьбы в 1‑м Управлении МГБ СССР – внешнюю контрразведку, т. е. контрразведку за пределами нашей страны. После этого он перешёл во Второй главк – контрразведку, где стал заместителем начальника 3‑го, а затем 5‑го отдела (контрразведка против стран Западной Европы).

В марте 1954 года полковник Григоренко командируется в Венгрию в качестве заместителя старшего советника КГБ в этой стране. Старшим советником был полковник Георгий Авксентьевич Ищенко. До этого с марта 1953 года Ищенко возглавлял 3‑й отдел (агентурно-оперативная работа по интеллигенции) 4‑го (секретно-политического) Управления МВД СССР, начальником которого был помощник Лаврентия Павловича Берии с 1947 по 1953 год генерал-лейтенант Николай Степанович Сазыкин, а заместителем начальника – генерал-майор Георгий Валентинович Утехин.

Григоренко, прибыв в Будапешт, сразу понял, что работать ему придётся на переднем крае острой политической борьбы. По его инициативе были реализованы некоторые новые формы проведения совместных мероприятий с Управлением государственной безопасности (ÁVH) Венгрии по вербовке агентов из числа иностранцев, по проникновению к шифрам и секретным материалам западных стран.

Венгерские контрразведчики вместе со своими советскими консультантами проанализировали ситуацию. Представительство КГБ информировало посольство СССР в Венгрии и собственное руководство в Москве о том, что обстановка в Венгрии накаляется. Однако в Москве все сообщения Григоренко и его коллег, а также посла СССР в Венгрии Юрия Владимировича Андропова считали паникёрством, а в процессах, происходящих в Венгрии, видели лишь отражение борьбы со сталинизмом.

Именно в это время Григорий Фёдорович Григоренко близко познакомился с Юрием Владимировичем Андроповым. С самого начала посол обратил на себя внимание высоким культурным уровнем, хорошими манерами, изысканной речью. Последующие служебные контакты с Юрием Владимировичем, особенно в период обострения внутриполитической обстановки в Венгрии, когда Григорию Фёдоровичу приходилось докладывать послу оперативную информацию о положении в стране и обмениваться с ним мнениями о мерах по её стабилизации, показали, что первое впечатление об Андропове как незаурядном и мудром человеке было совершенно правильным.

Согласно информации Григоренко, на территории Венгрии в подполье действовали организации «Меч и крест», «Белая гвардия», «Дивизия Ботонд», «Союз кадетов», «Белые партизаны», «Кровавый договор», «Венгерское движение сопротивления» и «Движение национального сопротивления». Большую подрывную работу проводила венгерская католическая церковь, которую возглавлял кардинал Йожеф Миндсенти (Mindszenty József). Пропагандистская деятельность клерикалов осуществлялась в различных формах, включая лекции, распространение брошюр и листовок. В одной из них под названием «Призыв к мужчинам» молодежь получала такие наставления: «…придет время, когда вы получите от бога приказ крушить, разрушать, истреблять!» Деятельность подпольных клерикальных организаций активно подпитывалась значительными финансовыми влияниями извне. Так, «Христианский фронт» получил от своих западных покровителей 130 тыс. форинтов, «Конгрегация Марии» – 75 тыс. в 1951 году, 75 тыс. в 1954 году, 30 тыс. в 1955 году и 90 тыс. в ноябре 1956 года.

Роль координатора так называемого «народного сопротивления» выполнял «Национальный комитет Свободной Европы» (National Committee for a Free Europe) со своей радиостанцией «Радио Свободная Европа/Радио Свобода», которая начала свое вещание на Венгрию, Польшу и другие страны социалистического лагеря с территории Западной Германии 4 июля 1950 года. Деятельность «Свободной Европы» направлялась Конгрессом США и Центральным разведывательным управлением. Накануне 1956 года в ходе совещания венгерской эмиграции, проходившего в Мюнхене, специальный помощник президента Эйзенхауэра по внешнеполитическим вопросам Нельсон Рокфеллер изложил план подрывной деятельности, для воплощения которого ЦРУ была разработана и подпольно распространена в Венгрии программа по свержению существующего строя. В январе 1956 года американской военной разведкой был подготовлен доклад «Венгрия: активность и потенциал сопротивления», в котором Венгрия рассматривалась с точки зрения действий «спецсил США». В докладе отмечались особенности текущих настроений в Венгрии, которые заключались в антиславянских и антисемитских чувствах определенных групп населения и в симпатии к нацистской Германии, обеспечившей Венгрии в 1940–1941 годах существенные территориальные выгоды. Всё это, по мнению американских разведчиков, облегчало «перевод недовольства в фазу активного сопротивления».

Влиятельные круги ФРГ также внесли свою лепту в подготовку контрреволюционного путча в Венгрии. В частности, по мнению газеты The New York World-Telegram and The Sun, важную роль в этом деле сыграла «организация Гелена», которая незадолго до описываемых событий, 1 апреля 1956 года, официально стала называться Федеральной разведывательной службой Германии БНД (Bundesnachrichtendienst). В Западной Германии функционировали специальные лагеря, где американские инструкторы и разведчики Гелена, а также члены венгерских фашистских организаций проводили подготовку кадров для ведения подрывной работы в Венгрии. Помимо этого, задолго до начала мятежа был открыт ряд пунктов для вербовки хортистского и другого эмигрантского отребья и подготовки его к подрывной работе. Там собирались остатки хортистской армии и жандармерии, успевшие скрыться на Западе, а также выпущенные в 1955 году из советских лагерей отбывавшие свой срок венгерские военные преступники. Пройдя на американские деньги специальную подготовку, они забрасывались в Венгрию. Один из таких пунктов находился в Мюнхене.

Одновременно и в Англии для переброски в Венгрию комплектовались отряды контрреволюционеров численностью по несколько сот человек каждый. Во Франции также шла подготовка вооруженных групп. Прошедшие подготовку террористы и диверсанты группами по нескольку человек сосредоточивались в Австрии, откуда нелегальными путями через австро-венгерскую границу переправлялись в Венгрию. Делалось это при содействии австрийской пограничной службы, обеспечивающей их беспрепятственный переход.

Операция «Фокус» по свержению существующего строя началась с массированной информационной атаки – при помощи воздушных шаров Венгрию стали забрасывать листовками. В первой половине 1956 года было зафиксировано 293 случая их появления в воздушном пространстве страны, а 19 июля они стали причиной катастрофы пассажирского самолета. С вечера 1 октября из района Мюнхена стали выпускать уже тысячи воздушных шаров. Шары летели волнами, по 200–300 в каждой, и каждый из них нёс от 300 до 1000 листовок.

В понимании раскладов венгерской внутренней политики Андропов во многом доверял Владимиру Александровичу Крючкову, пресс-атташе и 3‑му секретарю посольства СССР в Венгрии. А тот ошибочно полагал, что поддержка Имре Надя как сторонника демократических реформ может снизить накал противостояния в обществе. Однако Крючков в данном случае руководствовался не объективным анализом складывавшейся ситуации, а веяниями из Москвы, где Хрущёв и его окружение воспринимали ученого-агрария Имре Надя (Nagy Imre) чуть ли не как «венгерского Хрущёва», реформатора социализма в духе либеральных идей, не замечая ни его антикоммунизма, ни заигрывания с прозападными шовинистическими кругами.

23 октября 1956 года посол СССР в Венгрии Юрий Владимирович Андропов направляет в МИД СССР свою последнюю в канун событий телеграмму, в которой пишет, что «оппозиционеры и реакция… активно подготавливают “перенесение борьбы на улицу” … видна растерянность венгерских товарищей и, как нам кажется, известная потеря уверенности в том, что из создавшихся затруднений ещё можно выйти. Нам представляется, что в создавшейся обстановке венгерские товарищи вряд ли смогут сами начать действовать смело и решительно без помощи им в этом деле».

Телеграмма Андропова была получена в Москве в 12.30, расшифрована и разослана членам и кандидатам в члены Президиума ЦК КПСС. А в 15.00 в Будапеште началась демонстрация, в которой приняли участие 200 тыс. человек, закончившаяся погромом. Демонстранты снесли памятник Сталину и попытались захватить ряд зданий в Будапеште.

В такой обстановке 24 октября председателем Совета министров Венгрии назначается Имре Надь. Было объявлено о роспуске Венгерской партии труда. Однако это только спровоцировало гражданскую войну, поскольку существовали непреодолимые противоречия между правительством и выпущенным из-под ареста главой венгерской католической церкви Йожефом Миндсенти. Из отрядов повстанцев была создана Национальная гвардия, распущены органы госбезопасности и выдвинуто требование немедленного вывода советских войск.

Фактически сразу после этого началась бойня – по Будапешту прокатилась волна самосудных казней, когда пойманных коммунистов, сотрудников спецслужб и даже членов их семей после зверских издевательств вешали на деревьях вниз головой, прибивали огромными гвоздями к полу. Стремясь остановить погромы и убийства, в Будапешт были введены советские части с категорическим приказом огня не открывать. И почти сразу начались убийства советских военнослужащих и членов их семей. За 6 дней беспорядков, с 24 по 29 октября, погибло 350 советских военнослужащих и около 50 членов их семей.

Стремясь до конца не вмешиваться в происходящие в Венгрии события, советское руководство пошло навстречу требованиям Надя, и 28 октября 1956 года советские войска были выведены из Будапешта. Но это привело только к эскалации гражданской войны. Буквально на следующий день на площади Республики перед зданием горкома партии толпа расправилась с сотрудниками госбезопасности и столичного горкома партии. В ходе расправы было убито 26 человек во главе с первым секретарём горкома Имре Мезё (Mező Imre). Их всех повесили на деревьях головой вниз со следами пыток, с лицами, обезображенными кислотой.

Свидетелями жестоких казней стали жена и сын Юрия Владимировича Андропова. Есть версия, что сын Андропова Игорь был похищен мятежниками и освобожден бойцами советского спецназа под командованием Гейдара Алиева. Венгерские события сильно повлияли как на самого Андропова, так и на членов его семьи: супруга Татьяна Филипповна и сын Игорь так и не смогли оправиться от них до конца жизни.

Боевые формирования путчистов в общей сложности насчитывали до 50 тыс. человек, из которых более половины составляли «хортисты», т. е. бывшие солдаты и офицеры, воевавшие против СССР на Восточном фронте. Сегодня в либеральной прессе их именуют «студентами и рабочими». Однако, судя по спискам убитых, студентов среди них было не так уж много. То, что «хортисты» составляли костяк отрядов, вынуждены были сквозь зубы признать и современные венгерские историки. Так, обороной города Печ, центра урановой промышленности, построенной при содействии и на деньги Советского Союза, вызывавшей особый интерес у американцев, командовал майор Чорги – хортистский офицер, воевавший против СССР, у которого под командованием находилось более 2 тыс. боевиков. Город Мишкольц тоже защищали хортисты и переброшенные сюда из Западной Германии эмигранты, прошедшие подготовку в «организации Гелена».

С 25 октября в Венгрию активно завозилось оружие, а для доставки использовались грузы Красного Креста. В частности, 26 октября с территории Австрии прибыл груз, который содержал оружие и боеприпасы. В тот же день сотрудники сомбатхейского управления полиции в грузовике с опознавательными знаками Красного Креста обнаружили немецкие штурмовые винтовки МР—44 и StG 44, американские пистолеты-пулемёты «Томпсон» (Thompson) и патроны к ним.

1 ноября правительство Надя приняло решение о выходе Венгрии из Варшавского договора и вручило соответствующую ноту Посольству СССР. Одновременно Венгрия обратилась в ООН с просьбой о помощи в защите «суверенитета». В этих условиях, ввиду явной угрозы западной интервенции, страны социалистического содружества, в том числе Польша, Югославия и Китай, которые поначалу приветствовали венгерские события, сошлись во мнении, что порядок в Венгрии можно спасти лишь путём вооруженного вмешательства.

Рано утром 4 ноября начался ввод в Венгрию новых советских воинских частей под общим командованием Маршала Советского Союза Георгия Константиновича Жукова. В Будапеште для захвата мостов через Дунай, горы Геллерт, Будайской крепости, зданий парламента, министерства обороны, полиции, вокзалов, штаба сопротивления в кинотеатре «Корвин», радиостанции «Кошут» были созданы специальные штурмовые группы и отряды. Им были приданы 150 десантников на бронетранспортерах, усиленные 10–12 танками. В этих отрядах находились ответственные работники органов госбезопасности: начальник 1‑го Управления Главного управления пограничных и внутренних войск Герой Советского Союза, генерал-майор Кузьма Евдокимович Гребенник, назначенный позднее военным комендантом Будапешта, заместитель начальника 3‑го Главного управления (военная контрразведка) КГБ при СМ СССР генерал-майор Павел Иванович Зырянов, начальник Управления «С» (нелегальная разведка), заместитель начальника ПГУ КГБ при СМ СССР генерал-майор Александр Михайлович Коротков. Им предстояло организовать захват и арест членов правительства Надя и руководителей мятежа.

В центре города советские войска встретили упорное сопротивление мятежников. Им пришлось применять огнемётное оружие, зажигательные и дымовые снаряды. Были значительно усилены штурмовые группы. Опасаясь многочисленных жертв среди мирного населения Будапешта, советское командование отменило воздушную бомбардировку города, развернув уже в воздухе самолёты Ту‑4.

На остальной части Венгрии успешно действовали подразделения 8‑й механизированной и 38‑й общевойсковой армий. Завладев городами Сольнок, Дьер, Дебрецен, Мишкольц, они разоружили 5 венгерских дивизий и 5 отдельных полков (более 25 тыс. военнослужащих) и захватили всю венгерскую авиацию на аэродромах.

Всего за четверо суток советские войска смогли разгромить и рассеять почти пятидесятитысячную армию мятежников, взять под контроль все основные города и объекты, уничтожив при этом 2 тыс. 652 мятежника. Потери советской стороны составили 669 человек убитыми, 51 пропавшими без вести и 1251 ранеными.

Надь и его политические сторонники из венгерского правительства вместе с семьями (всего 42 человека) укрылись в посольстве Югославии на углу площади Героев и проспекта Андраши. Надь хлопотал о разрешении выехать в Югославию, югославское же правительство рассматривало все выгоды и убытки от конфронтации с СССР. Через несколько часов посольство окружили советские танки, вокруг здания была выставлена охрана.

Тем временем Андропов, который всё больше и больше доверял мнению Григоренко, изучал кандидатуры, выдвигаемые на должность лидера венгерских коммунистов. Григоренко импонировала личность Яноша Кадара, министра в правительстве Надя, выходца из бедной словацко-венгерской семьи, активного антифашиста-подпольщика в годы Второй мировой войны.

4 ноября в Ужгороде Кадар встретился с Хрущёвым и обсудил с ним вопросы формирования нового венгерского правительства. В это время Григоренко с тяжёлым ранением в голову находился в военном госпитале в соседнем Львове. Он оказался в составе колонны, которая попала под обстрел противника на одной из будапештских улиц. Пуля срикошетила от борта автомобиля, и ее осколки засели у него в голове. Память о венгерских событиях 1956 года в прямом смысле осталась на лице Григория Фёдоровича – множество осколков давали о себе знать при перемене погоды на протяжении всей его жизни.

После своего излечения в 1956 году полковник Григоренко был назначен заместителем начальника, а в 1957 году начальником 6‑го отдела (эмигрантские организации) 2‑го Главного управления КГБ при СМ СССР. Теперь ему предстояло обобщить и углубить свой опыт по вскрытию и пресечению подрывной деятельности антисоветских эмигрантских организаций.

9 июня 1958 года в Будапеште было объявлено о начале закрытого процесса над Имре Надем (Nagy Imre) и его ближайшими сподвижниками. Геза Лошонци (Losonczy Géza) объявил голодовку и умер в тюрьме незадолго до начала процесса. Судебное заседание продолжалось до 15 июня. Суд расценил деятельность Надя как контрреволюционный заговор и государственную измену и вынес смертные приговоры Имре Надю (Nagy Imre), Миклошу Гимешу (Gimes Miklós) и Палу Малетеру (Maléter Pál). На следующий день, 16 июня, они были повешены во дворе Центральной тюрьмы Будапешта.

В 1959 году полковник Григоренко получает новое назначение. Он становится заместителем начальника службы активных мероприятий – отдела «Д» (дезинформация) ПГУ (внешняя разведка) КГБ СССР. Начальником отдела был легендарный Иван Иванович Агаянц, который в своё время в Париже в метро встречал Павла Анатольевича Судоплатова после ликвидации им в Роттердаме главаря украинских националистов Коновальца. В 1963 году по инициативе Григоренко на базе 14‑го отдела ПГУ была создана Служба № 2 (внешняя контрразведка), которую Григорий Фёдорович возглавлял до ноября 1969 года, после чего последовало его возвращение во 2‑е Главное управление КГБ при СМ СССР – контрразведку.

Это было время, когда американцы изменили свою разведывательную тактику на территории СССР. От сбора информации с помощью технических средств и разовых агентов они перешли к глубокой агентурной работе, пытаясь получить источники, имеющие доступ к стратегической информации и оборонным секретам, за которые они готовы были платить большие деньги. И среди советских граждан находились те, кто готовы были их продавать. Не гнушались в ЦРУ использовать в своих целях и бывшую немецкую агентуру, информацию о которой они получили из рук нацистов сразу после войны.

Григоренко понимал: чтобы противодействовать возросшей шпионской активности ЦРУ, необходимо было знать способы взаимодействия американской разведки со своими агентами и каналы связи, по которым секретная информация уплывала за рубеж. Именно в этот момент неожиданное продолжение получила радиоигра «Загадка».

В один из дней 1969 года в Москве на улице к Виктору Яковлевичу Бутырину, уже основательно подзабывшему времена, когда он носил агентурный псевдоним «Северов», подошёл незнакомец – по одежде иностранец, говорит с акцентом и особенно не скрывает, что он американец. Он передал Бутырину привет от немецких друзей и дал понять, что ему известно его прошлое как агента «Северова». И тут же, не дав опомниться, предложил сотрудничество с американской разведкой. Когда об этом доложили 1‑му заместителю начальника 2‑го Главного управления КГБ при СМ СССР генерал-майору Григорию Фёдоровичу Григоренко, он принимает решение начать оперативную игру, получившую название «Загадка-2».

Опыт проведения радиоигр подсказывает Григоренко, что для начала необходимо подогреть интерес американцев к бывшему немецкому агенту. «Северова» спешно переселяют в Пермь – закрытую зону, вызывавшую повышенный интерес у западных спецслужб. Проходит ещё немного времени, и в квартире «Северова» раздается телефонный звонок. Голос в трубке сообщает, что скоро ему придёт письмо от фронтового друга. И добавляет – чтобы прочесть нужную информацию, письмо следует опустить в воду. Письмо приходит через несколько дней. Вынув лист из воды, «Северов» читает на обороте проступившее сообщение: «Вам необходимо приехать в Москву». Помимо даты, там указано и точное расположение тайника, в котором будут спрятаны инструкции и деньги.

В назначенный день «Северов» приезжает в Москву. В тайнике в плотную непромокаемую бумагу были завернуты, деньги, шифроблокноты, чернила для тайнописи и большой список вопросов, касающихся его биографии. «Проверяют», – понял Григоренко.

По вопросам было понятно, что американцы составляли их, имея на руках досье из «Цеппелина». Ответ, как в былые времена, «Северов» писал под диктовку Григоренко: «Я готов ответить на все вопросы, но только при личной встрече с резидентом».

Не сразу, но на такую встречу американцы согласились. Как и предполагал Григоренко, на неё пришёл второй секретарь посольства США в Москве Смит. Оперативная игра стала набирать обороты – через «Северова» американцам поставляли умело подготовленную дезинформацию о пермских оборонных предприятиях. Но внезапно в одной из шифровок ему был задан вопрос, касающийся давно минувших дней. «Северова» попросили рассказать, что он знает о судьбе немецкого курьера, переброшенного в советский тыл весной 1944 года. «По моим данным, он погиб, переходя обратно линию фронта», – таков был ответ «Северова». Но американцы на этом не успокоились и в последующих шифровках продолжали задавать уточняющие вопросы по поводу немецкого агента.

Григоренко почувствовал, что что-то происходит. Американцы начали терять интерес к «Северову». Алоиз Гальфе был расстрелян 27 января 1945 года – так считали в контрразведке. Григоренко прекрасно знал, что в «Цеппелин» ушло сообщение о гибели курьера при переходе линии фронта. По просьбе Смерша наши фронтовые радисты тогда специально обменялись открытыми сообщениями, из которых следовало, что застреленный при переходе линии фронта человек похож на немецкого агента.

Но, как оказалось, Гальфе выжил. Дальнейшая проверка выявила, что за несколько дней до расстрела он попал в тюремный лазарет, откуда по ошибке был отправлен в лагерь для немецких военнопленных. В сентябре 1955 года он был освобождён из лагеря по хрущёвской амнистии и вернулся в Западную Германию. ЦРУ вышло на него в конце 1960‑х годов, когда проверяло «Северова». Выживший агент рассказал американцам, что в 1944 году видел «Северова» на Лубянке. Эта информация пришла чуть позже по линии ГРУ и означала единственное – провал. Оперативную игру придётся завершить. Точку в ней следовало поставить красивую – взять с поличным сотрудника американской посольской резидентуры. Но для этого необходимо было заставить их вновь выйти на контакт с агентом, находящимся под подозрением. И здесь пригодились оперативный опыт и смекалка Григория Фёдоровича, полученные в годы войны. В шифровке от имени «Северова» выражалась обида и нежелание продолжать работу со столь ненадежными партнерами. При этом сообщалось, что он подготовил важную информацию об одном оборонном предприятии в Перми.

Конспиративная встреча состоялась в букинистическом магазине в центре Москвы. «Северов» дал полистать Смиту книгу с вложенной между страниц шифровкой. Через мгновение американский разведчик был задержан оперативниками и в 48 часов выдворен за пределы СССР.

Казалось бы, игра завершена – причём успешно. Но не таков был Григоренко. Он увидел, что в этой партии сделаны ещё не все ходы. С его подачи по дипломатическим каналам была распространена информация, что «Северов» был осуждён за шпионскую деятельность как инициативник, предложивший свои услуги американской разведке. Помимо этого, на одной из лекций в Политехническом музее, на которой присутствовали американские дипломаты, лектор упомянул об этом случае предательства, за которое советский гражданин был задержан и осужден на восемь лет тюремного заключения.

А через некоторое время в служебную командировку в Париж приехал высокопоставленный сотрудник Министерства путей сообщения СССР – тот самый родственник «Северова» Николай Колесников, который во время войны был целью немецкой разведки. Но прежде, чем отправиться за границу, ему пришлось пройти серьезную подготовку. Григоренко не сомневался, что американцы найдут его там и попытаются проверить, возможно с применением полиграфа – детектора лжи. В этом случае Колесникову нужно будет убедить их, что «Северов» никогда не работал по заданию советских спецслужб.

Началась длительная подготовка, которая продолжалась несколько месяцев. В парижском номере отеля Колесникова допрашивал Смит, который был уверен, что в Москве его провалил агент КГБ «Северов». «Если “Северов” не агент КГБ и отбывает срок за шпионаж, то почему Вы, мистер Колесников, сейчас здесь, в Париже, а не в подвале на Лубянке? – взрывается Смит. – Ведь именно Вы были его главным источником еще с 1943 года!» – «Да нет же, в том, что Вы попались, виноваты Вы сами – работали непрофессионально, привели за собой хвост от посольства, а теперь ещё пытаетесь свалить всё на “Северова”», – последовал ответ. Полиграф беспристрастно подтверждает – говорящий не лжёт.

Тогда Смит решает выложить свой козырь – о немецком связнике. «Вы что-нибудь знаете об этом человеке: да или нет?» Но и на него Колесников даёт спокойный ответ, не сбив дыхания в конце – как учили в Москве. Ни в коем случае нельзя допустить «выдох облегчения» – его легко ловит полиграф. Вердикт эксперта выглядел впечатляюще – полная гарантия. И полная победа! Агент «Северов» был реабилитирован в глазах ЦРУ. На прощание Смит предлагает Колесникову остаться за границей – но получает отказ.

Прошло восемь лет – настал момент, когда «Северова» нужно было выпускать из тюрьмы. На самом деле все эти годы он жил в Куйбышеве и теперь вернулся в Пермь. Поучаствовать в финале игры «Загадка-2» ему предложил сам начальник Второго главка КГБ СССР генерал-лейтенант Григоренко: «Нужно предъявить американцам претензию, чтобы они выплатили тебе компенсацию».

И «Северов» пишет возмущённое письмо в посольство США о том, что он отсидел восемь лет из-за неквалифицированной работы их резидентуры, при этом он никого не выдал, и он требует, чтобы ему выплатили деньги. И в ЦРУ были вынуждены признать его доводы. Они сделали закладку с большой суммой денег и при этом предложили ему продолжить сотрудничество. Разговор был записан технической службой КГБ, и представитель посольства США был вызван в МИД СССР, где ему заявили о деятельности его сотрудника, несовместимой с дипломатическим статусом. Очередной разведчик, работавший под прикрытием посольской должности, был выдворен из страны. В оперативной игре «Загадка», длившейся более тридцати лет, была поставлена финальная точка.

К концу 1982 года начальник Второго главка, заместитель председателя КГБ СССР генерал-полковник Григорий Фёдорович Григоренко достиг вершины своего успеха. Недаром 1970–1980‑е годы называют золотым веком советской контрразведки. Под руководством Григоренко разоблачалось по несколько агентов иностранных разведок в год, как правило, глубоко законспирированных. Среди них сотрудник МИД СССР А. Огородник, инженер кафедры физики одного из ВУЗов Москвы А. Нилов, техник одного из научно-производственных объединений Ленинграда В. Калинин, сотрудники ГРУ А. Филатов и Иванов, работник авиационной промышленности Петров, сотрудник КГБ Армении Григорян, сотрудник Аэрофлота Каноян, представитель Минхимпрома Московцев, научный сотрудник Бумейстер, работник Внешторгбанка СССР Крючков и другие. Были захвачены с поличным и выдворены из СССР сотрудники ЦРУ супруги Крокетт, Марта Петерсон и Ричард Осборн, работавшие в Москве под дипломатическим прикрытием. Были проведены десятки контрразведывательных операций по проникновению в спецслужбы западных стран.

Разработанная под руководством Григория Фёдоровича Григоренко «Система комплексных взаимосвязанных оперативных мер управления всеми элементами контрразведывательного процесса», предполагающая вскрытие каналов связи, углублённое изучение почерка каждого агента противника, отработку инструкций и нормативов на проведение контрразведывательных мероприятий, создание уникальных алгоритмов ведения контрразведывательной деятельности, углублённое взаимодействие контрразведывательных подразделений с разведкой, радиоконтрразведкой, наружным наблюдением и оперативно-техническим управлением – прошла проверку временем и не потеряла свою актуальность и в наше время. Большой вклад в её разработку внесли многие известные контрразведчики, в том числе заместитель начальника Высшей школы КГБ СССР по науке Борис Сергеевич Тетерин и Борис Михайлович Южаков. Вот что пишет об этом мой отец Юрий Андреевич Ведяев: «Мой давний товарищ, уважаемый человек, опытный контрразведчик, генерал-майор Борис Михайлович Южаков. Я знаю его с конца 60‑х годов, когда он учился в ВШ КГБ СССР… Занимались моделированием деятельности агента-нелегала противника. Исследования проводились под моим научным руководством. <…> В 1972 году Б.М. Южакова направили из районного отдела в центральный аппарат КГБ, во Второе Главное Управление, в отдел Удилова Вадима Николаевича, с которым Борис Михайлович был знаком еще по Высшей школе, где Удилов работал преподавателем. Было время обострения “холодной войны” и, возможно, пик активности разведывательной борьбы. Руководство КГБ пришло к выводу о том, чтобы выиграть у противника в этой борьбе, нужна другая концепция деятельности нашей разведки и контрразведки. В результате совместных усилий науки и практики появилась научно обоснованная концепция системного подхода в деятельности органов госбезопасности. Инициатором такого подхода в контрразведке был начальник Второго главного управления Григорий Фёдорович Григоренко. Этот подход был положительно воспринят в органах. Системный подход начали использовать в своей работе и сотрудники отдела В.Н. Удилова … на самых активных и сложных линиях борьбы с разведкой противника. <…> При поддержке Удилова и Южакова были реализованы некоторые результаты моих исследований по моделированию агентурной деятельности противника. Борис Михайлович работал рядом с известными контрразведчиками Григоренко, Щербаком, Рожковым, Фабричниковым, Удиловым. Он тепло отзывается об Иване Михайловиче Булдакове, который относился к нему по-отцовски, помогал, поддерживал».

Однако тучи постепенно сгущались. После перехода на работу в ЦК КПСС Юрия Владимировича Андропова со стороны нового руководства КГБ по отношению к начальнику Второго главка генерал-полковнику Григоренко почувствовался некоторый холодок. Ведь его боевой опыт и знания основ и нюансов оперативной работы были на голову выше, чем у большинства руководителей КГБ позднего периода. В 1983 году его вызвал к себе председатель КГБ СССР Виктор Михайлович Чебриков и объявил ему, что есть мнение перевести его на другое место работы под предлогом того, что Григоренко руководит Вторым главком уже 13 лет и до него контрразведку так долго никто не возглавлял.

Из девяти оборонных министерств Григоренко выбрал Министерство общего машиностроения СССР, т. е. ракетно-космическую отрасль. Министром общего машиностроения СССР был Олег Дмитриевич Бакланов. Под его руководством Григорий Фёдорович продолжил реализацию своего системного взгляда на безопасность и создание систем защиты и противодействия американским спецслужбам. После развала Советского Союза, работая советником генерального директора АО «Рособщемаш», а затем в ОАО «Корпорация Рособщемаш» с 1992 года и до своего ухода из жизни в 2007 году Григорий Фёдорович реализовал целый комплекс мер, направленных на предотвращение расхищения и вывоза за рубеж государственных секретов.

Из человеческих качеств Григоренко прежде всего следует отметить его пунктуальность и точность, граничащие с педантичностью. Верность раз и навсегда заведённому порядку. Он считал, что порядок должен быть везде и во всём: в голове, в душе, в работе, в отношениях с людьми и во всём остальном. Только такой осознанный человеком порядок может быть основой движения вперед, успеха, достижений, прогресса в технических, общественных и культурных областях.

Его порядок начинался рано утром, когда он приводил свой внешний вид в соответствие со своими внутренними установками. Он всегда был опрятно и чисто одет, хотя костюм, в котором он ходил, был далеко не нов. Побывавшие в ремонте туфли блестели, а шнурки всегда были завязаны так плотно и ровно, что казалось вымерялись по какому-то прибору.

Вместе с тем эти качества не подавляли в нём творческого начала. Всегда доброжелательный к подчиненным, он очень жёстко требовал выполнения всех своих приказов и распоряжений. Никому и в голову не приходила мысль, что можно упрощённо отнестись к выполнению его указаний. Он редко повышал голос, почти никогда не перебивал, как правило молча, достаточно пристально смотрел в глаза докладывающего. Соврать, уйти в сторону было немыслимо.

При этом, по воспоминаниям тех, кто работал рядом с ним – и в органах госбезопасности, и на «гражданке», – его всегда отличали такие черты, как скромность, доброжелательность, стремление помочь ближнему. Уже работая в Рособщемаше, он постоянно принимал многих из своих бывших коллег, включая руководителей различных структур КГБ СССР и ФСБ России. В свои уже немолодые годы Григорий Фёдорович ездил на работу в общественном транспорте. По воспоминаниям сослуживцев, в метро он уступал место пожилой или беременной женщине, или старику, помогая им при этом сесть или подержать их вещи. Принимая друзей у себя дома, Григорий Фёдорович всегда сам ходил в магазин, готовясь к их встрече и зная до мелочей их вкусы и привычки.

Зная, насколько Григорий Фёдорович был неравнодушен к чужой беде, знакомые и соседи по даче нередко обращались к нему за помощью, особенно когда речь шла о восстановлении справедливости. Полковник госбезопасности Николай Александрович Бойко вспоминает: «Даже когда Григорий Фёдорович уже находился на пенсии, к нему постоянно шли люди. И он никому не отказывал. Кроме того, он очень уважительно и заботливо относился к своим родственникам, проживавшим на Украине. Он постоянно помогал им материально – высылал деньги и посылки. Хотя сам далеко не был избалован достатком. Работая в корпорации “Рособщемаш”, он ездил на общественном транспорте. Обычно я, возвращаясь вечером с работы, встречал его в 18.30 у метро и вёз на дачу в Бутово. У него был участок двенадцать соток и небольшой деревянный домик, аккуратно выкрашенный в зеленый цвет».

Уже в силу самой специфики профессии контрразведчика и непростой судьбы у Григория Фёдоровича было очень мало близких друзей. Особое место в его жизни занимали супруга Татьяна Дмитриевна и сыновья Виктор (1940 года рождения) и Александр (1945 года рождения). В 1995 году неожиданно умирает во время командировки в Хьюстон (США) Виктор Григорьевич Григоренко, полковник ГРУ, а в 1996 году – Александр Григорьевич Григоренко, полковник внешней контрразведки КГБ и СВР. При этом оба ничем не болели, ни на что не жаловались, были здоровыми крепкими мужчинами. Татьяна Дмитриевна не пережила такого горя и ушла из жизни в 1997 году.

Это был тяжелейший период в жизни Григория Фёдоровича – можно сказать, три года над пропастью. Как вспоминает Николай Александрович Бойко: «Григорий Фёдорович был на грани нервного срыва. В этот тяжелейший момент рядом с ним постоянно был Олег Александрович Гурьянов – полковник, заместитель резидента КГБ в Гаване в 1959–1962 годах, резидент КГБ в Гааге в 1968–1972 годах, заместитель начальника созданной Григорием Фёдоровичем Службы № 2 – Управления “К” (внешняя контрразведка), главный резидент в Токио в 1975–1979 годах, начальник 12‑го отдела (контрразведка среди иностранных журналистов в МИД, УпДК и МГИМО) Второго главка КГБ СССР. Рядом был также генерал-майор Валерий Иванович Красновский, начальник транспортного управления ФСБ. Чтобы отвлечь Григория Фёдоровича от мрачных мыслей, они вместе с генерал-лейтенантом Виталием Константиновичем Бояровым, бывшим заместителем Григория Фёдоровича по Второму главку, учредили Ассоциацию ветеранов контрразведки “Веткон”. Вот эта востребованность продлила Григорию Фёдоровичу жизнь еще минимум на десять лет. Он пришёл к директору ФСБ Николаю Платоновичу Патрушеву, и тот поддержал создание этой ассоциации со словами: “Из уважения к Григорию Фёдоровичу”. Сразу нашлось хорошее помещение на Кутузовском проспекте и была оказана вся необходимая помощь».

Григория Фёдоровича Григоренко не стало 19 мая 2007 года. С его уходом ушла живая частица эпохи, унёсшая с собой многие тайные аспекты и секреты периода жесточайшего противостояния двух систем с различным общественным строем, периода расцвета советской контрразведки и её больших побед. К сожалению, этот период остаётся по-настоящему неозвученным и нераскрытым для большинства граждан нашей страны, особенно для подрастающего поколения. И наша задача сделать всё, чтобы рассказать правду о тех, кто стоял на страже права наших граждан на свободу, независимость и созидательный труд.

Хроники чекистского периода

Поднявший меч на наш Союз

Достоин будет худшей кары,

И я за жизнь его тогда

Не дам и самой ломаной гитары.

Когда ж придёт делёжки час,

И нас калач ржаной поманит,

И рай настанет не для нас —

Зато Офелия всех нас помянет.

Пока ж не грянула пора

Нам расставаться понемногу,

Возьмёмся за руки, друзья,

Возьмёмся за руки, друзья,

Возьмёмся за руки, ей-богу.

Булат Окуджава

Особое место в структуре Второго главка (контрразведка) КГБ СССР, которым руководил генерал-полковник Григорий Фёдорович Григоренко, занимало Управление «А» (аналитическое), созданное в конце 60‑х годов на базе Службы № 2. Помимо других функций Управление «А» включало в себя розыск, которым занимался 2‑й отдел. Поэтому начальник Управления «А» одновременно являлся заместителем начальника Второго главка КГБ СССР.

Структура Управления «А» имела следующий вид:

•  руководство (начальник, заместители начальника, партком),

•  группа консультантов,

•  1‑й отдел (разработка методов агентурной связи противника),

•  2‑й отдел (всесоюзный розыск),

•  3‑й отдел,

•  4‑й отдел (курирование 2‑х отделов территориальных органов).

Первым руководителем Управления «А» (тогда ещё Службы № 2) был опытнейший контрразведчик полковник Алексей Михайлович Горбатенко, человек исключительного розыскного таланта, отличавшийся необычайной душевностью и интеллигентностью. Он был руководителем и другом моего отца, и я о нём уже рассказывал в первых главах этой книги.

12 августа 1967 года, вскоре после назначения Юрия Владимировича Андропова председателем КГБ при СМ СССР, полковник Горбатенко, с 27 октября 1967 года генерал-майор, становится заместителем начальника Второго главка, а 19 июня 1968 года – старшим консультантом Группы консультантов при председателе КГБ Юрии Владимировиче Андропове. В этой должности он оставался до ухода Андропова в ЦК КПСС в 1982 году.

Наибольший успех в деятельности Управления «А» пришёлся на 1970‑е и 1980‑е годы, когда была достигнута, по словам его начальника генерал-майора Вадима Николаевича Удилова, стопроцентная раскрываемость. «В 70‑х годах я возглавлял довольно большой коллектив, – пишет он в своей книге “Записки контрразведчика” (1994). – К основной тематике, то есть вскрытию и пресечению на территории СССР агентурной разведки вражеских спецслужб, добавилось руководство подразделением по всесоюзному розыску особо опасных государственных преступников. Как это ни странно, я до сих пор не могу дать четкого определения понятиям “розыск” и “поиск”. Ясно, что розыск предполагает что-то конкретное. Скажем, розыск преступника, предмета, документа. Поиск – это более широкое понятие. Например, поиск действующей в нашей стране вражеской агентуры. Во втором случае задействуется комплекс, иными словами, специальная система контрразведывательных мер, в результате чего в поле зрения органов попадают прямые признаки чьей-либо шпионской деятельности. По признакам составляется портрет шпиона, и начинается его розыск. Особенно ярко элементы поиска и розыска проявились при проведении всесоюзных мероприятий по делу “Взрывники” в 1977 году».

Вадим Николаевич Удилов был потомственным чекистом, участником Великой Отечественной войны, профессиональным сыщиком и талантливым аналитиком, внёсшим немалый вклад в совершенствование контрразведывательного искусства. Он родился 25 ноября 1924 года в Ташкенте в семье сотрудников ОГПУ Николая Прокопьевича и Татьяны Романовны Удиловых, уроженцев Пржевальска, расположенного вблизи горного озера Иссык-Куль в Киргизии. Начальником Николая Прокопьевича Удилова был бывший латышский стрелок Фёдор Иванович Эйхманс, заместитель Глеба Ивановича Бокия, начальника Особого отдела ВЧК Туркестанского фронта. В 1920 году Эйхманс был назначен председателем Семиреченской областной ЧК (Чуйская, Нарынская и Иссык-Кульская области), сотрудниками которой были супруги Удиловы.

В 1921 году чекисты во главе с Эйхмансом под руководством полномочного представителя ВЧК в Туркестане и начальника Ташкентской ЧК Якова Христофоровича Петерса – видного чекиста, одного из создателей и первых руководителей ВЧК, имевшего знак «Почётный работник ВЧК – ОГПУ (V)» под № 2 – разработали и провели первую в истории отечественных спецслужб спецоперацию по нейтрализации белого главаря, атамана оренбургского казачества Александра Ильича Дутова. Он был назначен генерал-губернатором Семиреченской области, а командование Оренбургской армией передал генералу Андрею Бакичу (Андрија Бакић). Отступая под натиском РККА к границе, Бакич грабил банки и церкви, вывозил фамильные драгоценности и антиквариат местных дворян.

Вадим Николаевич Удилов пишет: «Особо следует сказать о работе чекистов в Джаркенте – конечном пограничном пункте с Китаем. Начальником Джаркентской ЧК в двадцатые годы был латыш Федорелис. Именно к нему прибыла опергруппа, в которую входили киргизские чекисты: Удилов, Шурупов Крот, Третьяков и Кучма. На группу было возложено особое задание. Переодевшись в офицерскую форму белой армии, они нелегально выехали в Китай, в район города Кульджа, где располагались воинские подразделения белой эмиграции. Как известно, благодаря деятельности таких групп, были уничтожены злостные враги советской власти, в том числе атаман Дутов. Некоторых удалось тайно вывезти на нашу территорию».

В ходе спецоперации в окружение Дутова были внедрены несколько чекистов во главе с Касымом Чанышевым, выдававших себя за националистов. Они вошли в доверие к Дутову и попытались выманить его на советскую территорию. 2 февраля 1921 года, находясь в Суйдуне, Чанышев написал Дутову записку: «Господин атаман. Хватит нам ждать, пора начинать, все сделано. Готовы. Ждем только первого выстрела, тогда и мы спать не будем», – и отправил её со своим курьером Махмудом Ходжамьяровым. В штабе курьера знали по предыдущим визитам, поэтому пропустили прямо к Дутову в кабинет. Ходжамьяров передал пакет и, как только Дутов начал читать, в упор расстрелял его. Как вспоминала Татьяна Романовна Удилова, «при этом удалось захватить награбленные Бакичем ценности. Золото, серебро, драгоценные камни, дорогие церковные оклады, картины мастеров мировой живописи и другие ценности были доставлены на нескольких бричках и сданы в казну». Вся чекистская разведывательно-диверсионная группа без потерь вернулась на свою территорию, что говорит о хорошем оперативном планировании непростой спецоперации, за которую её организаторы и исполнители получили государственные награды.

Вот выдержка из характеристики, данной Удилову Эйхмансом: «Товарища Удилова Николая Прокопьевича знаю по совместной работе с ноября 1920 года, когда Удилов работал по ликвидации восстания. Благодаря энергичной и самоотверженной работе тов. Удилова, все мятежники были выловлены и разоружены. По выполнению вышеуказанной задачи тов. Удилов был мною командирован в район расположения отрядов белогвардейского генерала Бакича, где провел исключительно крупную операцию по вылавливанию и разоружению белых шаек, за что тов. Удилов Реввоенсоветом Туркфронта был награжден орденом Красного Знамени (№ ордена 525). В июле 1921 года тов. Удилов был переброшен прямо через горы из Семиречья в Фергану, где успешно работал по борьбе с басмачеством. Тов. Удилов, благодаря своей энергии, выдержке, точному исполнению возложенных на него задач, является одним из лучших организаторов чекистской работы. Ф. Эйхманс».

В 1922 году Удилов со своей опергруппой был снова переброшен в Пржевальск с целью пресечения вооружённой деятельности басмаческих шаек, а также различных контрреволюционных группировок, спекулянтов и контрабандистов. Однажды за изъятие крупной партии контрабанды – 45 лошадей везли 66 пудов чистого опиума, золото и серебро, – Удилов едва не поплатился жизнью. Как вспоминала его жена, «его днем подкараулили на лошадях бандиты и прямо на улице стали бить камчами со свинчаткой. Он уже ничего не видел, так как был весь залит кровью, когда я, будучи беременной на девятом месяце, выскочила на улицу и с криком бросилась к всадникам. Это их на мгновение остановило. Удилов успел забежать в дом, где сумел продержаться до приезда наряда местных чекистов».

По воспоминаниям Татьяны Романовны, «наши мужья работали, не имея ни выходных дней, ни отпусков. Не получали даже зарплаты, а только скудный продпаек… Так мы с Удиловым и грудным ребенком выехали по заданию из Джаркента в Чилек. Это верст семьдесят. Жара стояла жуткая. Бричка в дороге все время ломалась. Пока чиним – стоим. Тут беда случилась: пролили воду. Напоить ребенка было нечем. Так и умерла наша первая доченька от безводья в дороге. Похоронили, поплакали и поехали по назначению. А ездили не по дорогам, а чаще по волчьим тропам, чтобы быстрее пройти через перевалы. Именно так мы, например, пробирались из Нарына в Джалал-Абад».

Свой последний подвиг Николай Прокопьевич Удилов совершил в 1930 году в Алайской долине, на территории Ошской области. Он пошёл без оружия к басмачам, чтобы избежать лишнего кровопролития и убедить главаря банды Гаипа Пансата добровольно сдаться. Действовать таким образом ему приходилось неоднократно, поэтому и тогда он надеялся на успех. Трудно сказать, что произошло – когда бандиты уже готовы были сложить оружие, по ним был открыт огонь. Уцелевшие бандиты сумели оторваться, уведя с собой связанного Удилова. По показаниям пойманных впоследствии басмачей из банды Гаипа Пансата, Удилов был ими зверски замучен и еще живым брошен в костёр. Позже у убитого басмача Алояра нашли орден и именные золотые часы Николая Прокопьевича Удилова.

Потеряв отца, маленький Вадим Удилов оказался в детском доме – поскольку его мать направили под видом кухарки в китайскую провинцию Синьцзян для восстановления связей мужа с людьми, которые ранее помогали ему в чекистской работе. Как вспоминал об этом сам Вадим Николаевич, «мои детские годы – период общения с беспризорниками, хулиганьем, ворами, с одной стороны, и закаленными чекистами, товарищами отца, которые постоянно навещали меня в детском доме, – с другой, оставили глубокий след в моей жизни, выработали характер и стиль поведения. Этот период научил меня безбоязненно общаться с представителями блатного мира… Выбирая свой дальнейший путь, не сомневался: пойду по стопам отца и матери. Хотя в то время пользовался уважением у блатных».

Однако, прежде, чем стать чекистом, Вадиму пришлось овладеть ещё одной специальностью – начиналась Великая Отечественная война. Как и многие его сверстники, он прибавил себе возраст. Майор, вызвав его из строя новобранцев, спросил:

– В анкетных данных вы указали – ученик десятого класса. Правда это?

– Да, товарищ майор.

– Идите в штаб. Вам дадут направление в танковое училище. Мы не можем так свободно разбрасываться людьми с таким высоким образованием.

Так Удилов стал курсантом 1‑го Харьковского танкового училища…

СПРАВКА

Центрального архива МО СССР гор. Подольск, Московской обл.

В приказе по бронетанковым и механизированным войскам 1‑го Прибалтийского фронта № 035/н от 24.11.1944 г. значится:

…награждаю: орденом Красного знамени… 5. Мл. лейтенанта Удилова Вадима Николаевича – ком. танка Т-34 танк, б-на, 79 танковой бригады 19 танк, корпуса. Основание: опись 690155, д.7023, л.1.

«Содержание наградного листа: представлен к ордену Красного Знамени за то, что Удилов за период боевых действий с 7 по 10 октября 1944 года показал себя смелым и мужественным командиром танка Т-34. В борьбе против немецко-фашистских захватчиков первым ворвался в оборону противника и уничтожил своим танком 2 бронетранспортера, 4 пушки, 10 автомашин, 2 миномета, 4 пульточки, а также захватил обоз с боеприпасами и другим военным имуществом. Тов. Удилов своим танком подбил танк типа “Пантера” и, будучи в головном разведдозоре, своевременно давал сведения о противнике и его силах. Основание: опись 690155, фонд 33, д. 7023, л. 8.

4 мая 1984 года исп. Султанова, Соколенкова

Зам. начальника 3 отдела майор Хамматулин».

«Я всегда тщательно готовился к бою, – пишет Вадим Николаевич. – Еще с крымских боев носил трофейный пистолет парабеллум, с длинным стволом и двумя обоймами, маленький дамский вальтер и свой, отечественный, безотказный наган. Партийный билет находился в специальном, крепко пришитом изнутри гимнастерки кармане. Поэтому в левый верхний карман, как бы защищая билет и сердце, укладывался вальтер. В широкие голенища кирзовых сапог втыкался наган. Перед самой атакой я расслаблял поясной ремень настолько, чтобы можно было, повернув пояс, разместить парабеллум в сидячем положении между ногами. А то, не дай Бог, зацепишься за что-нибудь в танке, если придется выскакивать из горящей машины».

После окончания войны Удилов был уволен из армии с должности командира танковой роты и принят на работу в МГБ Узбекской ССР. Учитывая его фронтовой опыт и смекалку, руководство МГБ приняло решение назначить Удилова начальником группы по оперативному обслуживанию интернированного в СССР отряда иракских курдов под командованием генерала Моллы Мустафы Барзани. Курды были разбросаны мелкими группами по всем областям Узбекистана как спецпоселенцы наравне с сосланными в эти районы крымскими татарами. Грозный генерал Барзани был сослан в Муйнакский район Каракалпакии и под контролем комендатуры МВД пристроен весовщиком в одном из хлопковых совхозов…

В 1951 году в соседнем Иране демократически избранный премьер-министр Мохаммед Мосаддык национализировал иранскую нефть, выслал всех английских специалистов и советников, а затем в октябре 1952 года разорвал с Великобританией дипломатические отношения. Англичане обратились к американцам, и те с помощью ЦРУ стали готовить его свержение. Сталин решил не допустить этого и вспомнил об отряде Барзани. По указанию Сталина курдов снова стали собирать в отряд, место дислокации которому определили на территории садсовхоза № 9 Янги-Юльского района Ташкентской области. Появилась необходимость иметь своих осведомителей в руководстве отряда, которые могли бы сообщить о том, как поведёт себя отряд, если его используют в национально-освободительном движении на Востоке.

Решить эту сложную задачу помогло то обстоятельство, что за время пребывания на спецпоселении курды отвыкли от рабского, беспрекословного повиновения, ежедневных поклонений и рапортов шейхам, совершения утренних и вечерних намазов. И когда они попали в среду крымских татар, девушки и женщины которых были весьма красивы и ходили с открытыми, без паранджи, лицами, сердца курдов начали оттаивать, они стали более покладистыми, и с ними стало возможно вступать в оперативные контакты. «Не буду кривить душой: к отдельным руководителям из отряда мы сознательно подослали женскую агентуру, которая постепенно влияла на них в нужном для нас направлении, – пишет Удилов. – Женщины-агенты шли на это добровольно и вполне сознательно: черноглазые, высокие и стройные курдские мужчины не могли им не нравиться».

В конечном счете удалось установить, что основная масса курдов – это бесстрашные бойцы, готовые по приказу Барзани броситься в огонь и воду. Верхушка же состояла из зажиточных шейхов, баев, использовавших национально-освободительную борьбу для того, чтобы прибрать к рукам нефтяные месторождения Абадана и Киркука. История подтвердила эти выводы. После свержения короля и революции в Ираке курды вернулись на свои земли и снова начали вооруженную борьбу. После очередного поражения в 1975 году Молла Мустафа Барзани бежал в Иран и в том же году выехал на лечение в США, продолжая прилагать усилия для борьбы за независимость курдов. Он ещё застал весть о свержении шаха в Иране, но в этот момент здоровье его резко ухудшилось, и 1 марта 1979 года Барзани умер в Вашингтоне. Его тело было похоронено близ ирано-иракской границы, а в 1993 году прах был перенесён в родовое селение Барзан.

Через некоторое время Удилова переводят в Москву в центральный аппарат контрразведки. Он начинает работать в 1‑м (американском) отделе 2‑го Главного управления КГБ при СМ СССР, начальником которого был подполковник, с 17 октября 1955 года полковник Алексей Михайлович Горбатенко. Удилову передали дела на бывших агентов немецких спецслужб, заброшенных на советскую территорию во время войны, которые были затем перевербованы и включены в оперативные игры.

Смысл проведения оперативных игр заключался в том, что чекисты получали таким образом достоверные сведения об устремлениях разведок главного противника, о методах и приёмах их работы по сбору разведывательной информации, о технических средствах, входивших в разведывательно-шпионскую экипировку, о каналах связи между противником и его агентами на территории СССР. Имели место случаи выманивания на себя других шпионов из-за рубежа или задержания с поличным официальных сотрудников ЦРУ, работавших в СССР под прикрытием посольства США в Москве.

Начальник американского отдела Алексей Михайлович Горбатенко не без основания полагал, что немецкой агентурной сетью в СССР попытаются воспользоваться спецслужбы США и Англии, которые стремились оказать поддержку националистическому бандподполью в западных районах Украины и Белоруссии и в Прибалтике. В задачи западных спецслужб входили также сбор сведений о советских вооруженных силах, закрытых ядерных центрах, объектах ракетостроения и других оборонных предприятиях.

Исходя из того, что забрасываемые на территорию Советского Союза шпионы наверняка будут искать связи с известной на Западе немецкой агентурой, разработка её агентурных связей открывала самый короткий путь к розыску шпионов противника. «Не могу назвать точного количества всех захваченных органами госбезопасности шпионов, но фамилии тех, которые сохранились в моей памяти или черновых записях периода моей работы в американском секторе, могу назвать с указанием географии их заброски в начале 50‑х годов», – пишет Вадим Николаевич Удилов и приводит длинный список американских шпионов, в основном из числа бывших граждан СССР, заброшенных на территорию Молдавской ССР, Волынской и Житомирской областей Украинской ССР, Краснодарского края, Западной Белоруссии, республик Прибалтики и на Сахалин.

В мае 1954 года над территорией Латвии был сброшен с самолёта бывший преподаватель американской разведшколы в городе Кемптен на юге Баварии латыш Леонид Бромберг. В школе он числился под фамилией Андресонс и имел кличку «Энди». Перед Бромбергом, закодированным ЦРУ как CAMBARO/2, была поставлена задача встретиться с агентом CAMUSO/2 (Эдвин Озолиньш) и проинспектировать созданную им агентурную сеть из 12 субагентов. После этого через 3–4 месяца оба должны были вернуться, перейдя пешком границу СССР с Норвегией в районе Мурманска. Однако в ЦРУ и не подозревали, что Озолиньш был давно перевербован сотрудниками МГБ и получил оперативный псевдоним «Пилот». Произошло это следующим образом.

26 августа 1952 года недалеко от латвийского города Сабиле (до 1917 года Цабельн) с американского самолёта была сброшена группа из трёх человек. Возглавлял её кавалер Рыцарского креста Железного креста, бывший унтерштурмфюрер Латышского добровольческого легиона СС Альфред Риекстиньш (Alfrēds Riekstiņš), псевдоним «Имант», который родился 30 января 1913 года здесь, в городе Цабельн Тальсинского уезда Курляндской губернии Российской империи. Перед войной он служил в 7‑м Сигулдском пехотном полку, в 1942 году добровольно вступил в 24‑й Талсинский полицейский батальон и в его составе участвовал в карательных операциях против мирного населения Белоруссии. Затем батальон был переброшен под Ленинград. В мае 1943 года на основе шести латвийских полицейских батальонов (16, 18, 19, 21, 24 и 26‑го), действовавших в составе немецкой группы армий «Север», была создана Латышская добровольческая бригада СС в составе 1‑го и 2‑го латышских добровольческих полков. 24‑й батальон стал 1‑м батальоном 2‑го латышского добровольческого полка СС «Иманта». Одновременно был произведён набор добровольцев 1914–1924 года рождения в 15‑ю Латышскую добровольческую дивизию СС (1‑ю латышскую), три полка которой (3, 4 и 5‑й латышские добровольческие) были сформированы к середине июня 1943 года. В феврале 1944 года за счёт дополнительной мобилизации Латышская бригада СС была развёрнута в 19‑ю Латышскую добровольческую дивизию СС (2‑ю латышскую). В июне 1944 года наименование «добровольческая» было заменено на «гренадёрская». Соответственно, полное наименование 15‑й дивизии звучало теперь как 15. Waffen-Grenadier-Division der SS (lettische Nr. 1), а 19‑й – как 19. Waffen-Grenadier-Division der SS (lettische Nr. 2). На базе 15‑й и 19‑й дивизий был сформирован Латышский добровольческий легион СС (Latviešu SS brīvprātīgo leģions).

Первый раз обе латышские дивизии СС совместно участвовали в боевых действиях против наступающей Красной армии 16 марта 1944 года в районе реки Великой юго-восточнее города Остров Псковской области. Осенью 1944 года немецкая группировка, в состав которой входили 15‑я и 19‑я латышские дивизии СС, попала в «Курляндский котёл». 19‑я дивизия продолжала сражаться там даже после капитуляции немцев в Берлине, а 15‑я дивизия была переброшена в Пруссию и приняла участие в боях за Нойбранденбург. Разведывательный батальон 15‑й дивизии в конце апреля 1945 года был переброшен в Берлин, где участвовал в последних боях за столицу Третьего рейха. 3 мая 1945 года последние бойцы батальона покинули позиции в министерстве авиации. До этого они оставили рейхстаг как последняя часть, его оборонявшая.

В боях против Красной армии Риекстиньш был награждён Железным крестом 2‑го класса и дослужился до звания унтерштурмфюрера СС (соответствует армейскому званию лейтенанта) – вначале в качестве командира взвода, затем – батальона. В феврале 1945 года в составе окружённой группировки вермахта в Курляндии он получил Железный крест 1‑го класса. 5 апреля 1945 года его наградили высшей наградой Германии – Рыцарским крестом Железного креста. После капитуляции курляндской группировки в мае 1945 года Риекстиньш на лодке бежал в Швецию, где поселился в районе Гётеборга.

В 1951 году Риекстиньш был завербован английской разведкой MИ‑6 для совместных с ЦРУ операций на территории Латвийской ССР. После окончания американской разведшколы в баварском Кемптене Риекстиньш 26 августа 1952 года был заброшен в свой родной город Сабиле. Его сопровождали Эдвин Озолиньш, псевдоним «Герберт» (для связи с правительственными учреждениями США – Herbert Okolo, криптоним CAMUSO/2), родившийся в 1914 году в Риге, и Николайс Балодис, псевдоним «Борис», криптоним CAMUSO/3, 1916 года рождения, сын богатого мельника. Балодис с 1938 года служил в латышской армии в звании капрала, с февраля 1941 года работал грузчиком в рижском порту, после вступления немцев в Ригу записался в латышскую полицию, где «работал» до августа 1941 года, истребляя коммунистов и евреев. Затем он жил на своём хуторе, а осенью 1944 года присоединился к немецкой диверсионной группе, которую в ноябре 1944 года перебросили в Германию. Через некоторое время группу забросили в советский тыл, откуда он пробрался назад в Германию и сдался англичанам, после чего находился в лагерях для перемещённых лиц, где и был завербован в американскую разведшколу.

При десантировании группы Риекстиньша 26 августа 1952 года Балодис погиб. Через несколько дней дом, где укрывалась группа, был окружён. 11 сентября, расстреляв все боеприпасы и понимая, что даже в родном живописном местечке Сабиле, где на Винной горе расположен самый северный в мире виноградник, ему не уйти, Риекстиньш раскусил ампулу с цианистым калием…

Оставшийся в живых Озолиньш был перевербован чекистами, о чём в ЦРУ, естественно, не знали. Прибывший к нему с ревизией Бромберг также дал согласие на работу под контролем. Поэтому у советских контрразведчиков родилась идея оперативной игры «Метеор», суть которой состояла в том, чтобы вначале убедить американцев в невозможности агентов самостоятельно перейти границу. А поскольку их арест неизбежно означал бы провал всей созданной ими агентурной сети, оставался только один выход – прислать за ними самолёт, который, в свою очередь, будет захвачен и предъявлен мировому сообществу как доказательство вероломства Белого дома.

Решение первой задачи облегчалось тем, что американцев уже поставили в известность о мнимой травме Бромберга при приземлении – повреждённом колене и вывихе лодыжки. Это было необходимо, чтобы сдвинуть сроки его возвращения и получить дополнительное время на проработку всей игры.

Из сообщения 28 июня 1955 года директору ЦРУ Аллену Даллесу: «Как только условия [продолжительность] темного времени суток и местности стали подходящими, два агента предприняли попытку ухода <…> Они без затруднений добрались до Мурманска. Однако там они столкнулись с чрезвычайно строгими мерами безопасности из-за того, что маршрут был скомпрометирован в результате поимки двух агентов-эстонцев летом [того же года]. Агенты попытались задействовать резервный план и пересечь реку Тулома в 40 километрах к югу от Мурманска. Однако, перемещаясь ночью по каменистой местности, CAMBARO/2 [повторно] вывихнул ранее поврежденную лодыжку. Дальнейшее продвижение стало невозможным. О тяжести его травмы можно судить по тому факту, что 40 километров туда агенты прошли за 2 ночи, а на возвращение им понадобилось 7 ночей. Они смогли безопасно вернуться в Ригу поездом, преодолев примерно 1200 миль и затребовали от нас дальнейших инструкций».

Председатель КГБ при СМ Латвийской ССР полковник, с 14 января 1956 года генерал-майор Ян Янович Веверс был фигурой легендарной. В годы войны капитан госбезопасности Веверс был соратником Павла Анатольевича Судоплатова. С 20 февраля 1942 года он являлся старшим оперуполномоченным сначала 6‑го (латвийского) отделения 2‑го отдела, затем с 1 июня 1942 года – 4‑го (латвийского) отделения 1‑го отдела 4‑го Управления НКВД СССР. Начиная с 14 мая 1943 года он был уже заместителем начальника 4‑го (латвийского) отделения 2‑го отдела (террор и диверсии на оккупированной территории Белорусской ССР и Прибалтики) 4‑го Управления НКГБ СССР. Рассказывая впоследствии о ходе радиоигры «Метеор», Веверс писал: «На территории Норвегии неподалеку от условленного места близ границы шпионов долго ждал представитель разведслужбы [США]. И, конечно, не дождался!»

Тем самым КГБ подталкивал ЦРУ к мысли, что вызволить обоих агентов из СССР можно только с помощью самолёта. И ЦРУ действительно на это купилось: «Был сделан вывод, что лучший доступный на данный момент метод – эвакуация агентов на самолете», – говорится в рассекреченном документе ЦРУ.

По словам Веверса, «в феврале 1955 года центр (ЦРУ) поручил Бромбергу подготовить надежную площадку для приземления в Айзпуте, Кулдиге или близлежащих районах. Площадку выбрали и подготовили чекисты. Началась длительная переписка с центром о времени приземления самолета. Эта операция по не зависящим от нас причинам не состоялась». Как выяснилось, причиной послужило то, что ЦРУ не смогло вовремя получить у шведов разрешение на дозаправку самолёта на острове Готланд.

Вторая попытка ЦРУ была уже масштабной международной операцией сразу нескольких разведслужб. 27 августа было получено согласие датской разведки на использование аэропорта Каструп в Копенгагене в качестве базы операции и аэродрома в Ронне на Борнхольме в качестве «аэродрома подскока». Датчане прикомандировали к группе американцев двух своих специалистов-разведчиков и двух связистов и помогли оборудовать временную штаб-квартиру. Они посодействовали и с подбрасыванием командованию собственных сил ПВО легенды о возникновении в Балтийском море некоей магнитной аномалии, требующей изучения. Легенда была нужна, чтобы под прикрытием «магнитной аномалии» осуществить ночной полёт неопознанного борта и не вызвать воздушной тревоги. Датчане также выделили тральщик своего ВМФ, задачей которого было проведение спасательной операции на море, если какой-то из американских самолетов будет сбит советской авиацией. ЦРУ привлекло к операции три самолёта – транспортник С‑54 и два одномоторных L-20. Первый L-20 должен был заниматься исследованием «магнитной аномалии» и эвакуацией агентов, второй стоял наготове на американской базе в Висбадене – на случай, если с первым что-то произойдёт.

Столь же тщательная подготовка велась и на советской стороне. На построенном КГБ лётном поле в Курземе, которое было устроено таким образом, что на него можно было сесть, но нельзя взлететь, 10 сентября 1955 года находились: начальник 2‑го Главного управления КГБ при СМ СССР генерал-лейтенант Пётр Васильевич Федотов, заместитель начальника 2‑го Главного управления КГБ при СМ СССР полковник Олег Михайлович Грибанов, председатель КГБ при СМ Латвийской ССР полковник Ян Янович Веверс, заместители начальника 2‑го отдела (контрразведка) КГБ при СМ Латвийской ССР майор Янис Константинович Лукашевич и майор Якоб-Альберт Янович Бундулис, а также спецагент Эдвин Озолиньш («Пилот»), выделявшийся на фоне других высоким ростом, и ещё несколько молчаливых фигур.

Операция ЦРУ была проведена в ночь на 11 сентября, когда самолёт L-20 под покровом темноты вошёл в воздушное пространство Советского Союза. В 04.19 он вернулся на Борнхольм без агентов. По словам членов экипажа, они не стали приземляться, потому что сигнальные огни не были расположены в форме буквы «L», как было условлено.

Судя по всему, Бромберг хотя и выдал чекистам условленные сигналы о работе под контролем, но утаил правильную форму сигнальных костровых знаков. Отсюда и провал операции.

Лукашевич в конспекте оперативной игры «Метеор» записал: «Анализ показал, что Бромберг предупредил ЦРУ о том, что он находится под контролем КГБ. Были получены сведения, что он готовится к побегу». Поэтому 18 января 1956 года Бромберг был помещён в тюрьму – до этого он содержался на конспиративной квартире КГБ. Во время следствия были назначены семь научно-технических экспертиз изъятой у него радиоаппаратуры, средств тайнописи, оружия и других предметов. Все вещи Бромберга были разобраны до мельчайших деталей, одежда распущена до последней нитки, а документы исследованы всеми возможными химическими способами. Назначенная КГБ оружейная экспертиза при проверке боевых патронов нашла дополнительные средства тайнописи, о которых Бромберг умолчал.

11 июля 1956 года Военный трибунал Прибалтийского военного округа приговорил Бромберга к высшей мере наказания – расстрелу, который 8 августа был заменён на 25 лет тюремного заключения и 5 лет высылки. Американский шпион Леонид Бромберг умер в лагере «Потьма-12» в Мордовии 28 июня 1970 года.

Параллельно с оперативной игрой «Метеор» проходила масштабная операция по противодействию английской разведке на территории Прибалтики, в которой активное участие принимали уже упоминавшиеся выше сотрудники МГБ – КГБ Латвии Янис Константинович Лукашевич и Якоб-Альберт Янович Бундулис.

Передо мной на столе лежит двухтомник под названием «Чайки возвращаются к берегу», Военное издательство Министерства обороны СССР, Москва, 1971 год. Авторами этой увлекательной повести, основанной на реальных событиях и подлинных архивных документах, являются Николай Асанов и Юрий Стуритис. На развороте первого тома дарственная надпись моему отцу: «Юрию Андреевичу от участника чекистской операции “Янтарное море” и одного из авторов этой книги. Ю. Стуритис (Узлов). 12 октября 1971 г.».

В 1949 году МИ‑6 начала операцию «Джунгли» (Jungle) по подготовке и засылке на территорию республик Прибалтики разведывательно-диверсионных групп из числа бывших граждан этих республик, оказавшихся на Западе, базой для которых должны были послужить бандформирования «лесных братьев». Руководил операцией директор Североевропейского департамента SIS Гарри Карр (Harry Carr), с 1920‑х годов возглавлявший резидентуру SIS в Хельсинки, куда входила и Прибалтика. Вторым человеком, отвечавшим за подготовку и заброску агентов, стал шеф Балтийской секции Североевропейского департамента SIS, кадровый английский разведчик, по происхождению шотландец, предки которого жили в России, перебравшийся после революции в Эстонию и занявшийся торговлей лесом. Звали его Александр Васильевич Маккиббин (Alexander «Sandy» McKibbin).

Но работать без подручных

может грустно, может скучно,

Враг подумал, враг был дока,

написал фиктивный чек…

Маккиббин отправился в Бельгию и в лагере для перемещённых лиц нашёл себе трёх латышей с руками по локоть в крови. Латвийскую секцию английского разведцентра в Челси возглавил оберштурмфюрер СС Рудольф Силарайс (Rūdolfs Silarājs), бывший заместитель гауптштурмфюрера СС Бориса Янкавса.

В мае 1944 года по указанию рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера был сформирован специальный орган для выполнения особо важных заданий по проведению террора, шпионажа и диверсий в расположении войск противника «СС‑Ягдфербанд» (SS Jagdverband). Он подчинялся непосредственно Гиммлеру. Оперативное руководство и комплектование возглавлял начальник группы VI S (саботаж) VI управления (СД-Заграница) РСХА оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени.

В октябре 1944 года в составе «СС‑Ягдфербанд» было сформировано специальное подразделение «СС‑Ягдфербанд-Ост» для проведения диверсий в тылу Красной армии на территории Прибалтики. Одной из самых крупных операций «СС‑Ягдфербанд-Ост» стало создание так называемой Курляндской группы, известной также как отряд «Лесные кошки» (латыш. Mea kai; нем. Unternehmen Wildkatze). Отряд был сформирован в том же октябре командиром балтийских егерей СС «Ягдайнзатц Балтикум» штурмбаннфюрером СС Манфредом Пехау. В него вошли латыши, служившие в полицейских карательных батальонах, члены националистической организации «айзсарги» и эсэсовцы из 15‑й и 19‑й латышских добровольческих дивизий СС, прошедшие специальную диверсионную подготовку в учебных центрах «СС‑Ягдфербанд». Начальником штаба «Лесных кошек» был назначен гауптштурмфюрер СС Борис Янкавс.

21 апреля 1945 года Главным управлением контрразведки «Смерш» была выпущена директива № 32500 об усилении контрразведывательной работы по розыску и аресту сотрудников и агентов германского разведоргана «СС‑Ягдфербанд». В этом документе среди прочего говорилось: «“ЯГДЕЙНЗАТЦ-БАЛТИКУМ” 15. Пехау Манфред, 35 лет, житель гор. Берлина, немец, доктор юридических наук, штурмбаннфюрер [СС], руководитель разведоргана “Ягдейнзатц-Балтикум”. Среднего роста, худощавый, волосы с проседью, близорук… “КУРЛЯНДСКАЯ” ГРУППА ДИВЕРСАНТОВ 29. Янкавс Борис, около 30 лет, уроженец и житель гор. Риги, латыш, являлся взводным командиром полицейского батальона, награжден немцами орденом Железного креста 2‑й степени… унтершарфюрер [СС], командир группы диверсантов. Низкого роста, худощавый, брюнет…»

Значительную помощь в задержании Янкавса оказал арест 11 сентября 1945 года его сожительницы, участницы «СС‑Ягдфербанд-Ост» Зиедане Мартинсонс («Зайги»). Она назвала чекистам ряд участников «Лесных кошек», находившихся на нелегальном положении, а также явки, где скрывался Янкавс, и пароли. 25 января 1947 года оперативно-войсковой группой МВД в Кулдигском уезде в лесу в специально оборудованном бункере Янкавс был обнаружен. В ходе перестрелки он был ранен и после выздоровления детально допрошен – как по поводу своей службы у немцев, так и об оставшихся на свободе бандитах.

Как видно из протокола допроса Янкавса, именно Скорцени был «крёстным отцом» латышских лесных «братьев» и «кошек». Вот как об этом рассказал сам Янкавс: «Скорцени в личной беседе мне тогда сообщил, что в результате успешного наступления Красной армии для Германии складывается довольно неприятная обстановка. В связи с изложенным руководящими кругами гитлеровской Германии принято решение об организации в советском тылу на освобождаемых территориях повстанческого подполья по типу партизанских отрядов, которое должно развернуть широкую диверсионно-террористическую и другую подрывную деятельность, и предложил мне приступить к формированию так называемого оперативного штаба в Латвии…»

Всего за время своего существования «СС‑Ягдфербанд» подготовил около 5 тыс. агентов, ещё столько же составили примкнувшие к ним бывшие каратели, полицейские и служащие оккупационной администрации. В Латвии в послевоенное время они совершили 6529 террористических актов против мирного населения, убив около 3000 человек, 147 семей ими были вырезаны целиком.

Заместителем Янкавса был Рудольф Силарайс, ставший теперь руководителем латышской секции английского разведцентра в Челси и куратором латышской части операции МИ‑6 «Джунгли». Кроме него, Маккиббин нашёл ещё двух латышей – это бывший эсэсовец Витольд Беркис и Андрей Галдиньш, каратель из печально известной «команды Арайса».

Возглавить эстонскую секцию пригласили обладателя Рыцарского креста Железного креста с дубовыми листьями штандартенфюрера СС Альфонса Ребане (Alfons Vilhelm Robert Rebane). Он родился 24 июня 1908 года в Валке (ныне Валга) Лифляндской губернии Российской империи, в 1929 году окончил Высшую военную школу в Таллине, служил в 1‑м полку бронепоездов, 1 августа 1940 года был назначен командиром взвода лёгких танков Таллинского автотанкового полка Эстонской армии. После присоединения Эстонии к СССР Ребане некоторое время служил в 22‑м стрелковом корпусе РККА, сформированном 17 августа 1940 года в Таллине на базе частей бывшей эстонской армии, из которого он был уволен и уже в мае 1941 года организовал отряд «лесных братьев», чтобы воевать против Красной армии. После прихода немцев он поступил к ним на службу и был определён в 15‑ю лыжную роту 184‑го эстонского полицейского батальона. В июне 1942 года Ребане было присвоено звание майора. В марте 1943 года он был назначен командиром добровольческого 658‑го Восточного батальона. Этот батальон совершал карательные операции против мирного населения в районе Кингисеппа, где были сожжены несколько деревень, среди них Бабино, Хабалово, Чигиринка и другие. В январе 1944 года на фронте батальону удалось закрыть брешь в районе Вашково под Новгородом. За это 23 февраля 1944 года Ребане был награждён Рыцарским крестом Железного креста. Затем батальон был переброшен в Эстонию и вошёл в состав 20‑й добровольческой пехотной дивизии СС (1‑й эстонской). В апреле 1944 года Ребане стал командиром 2‑го батальона 47‑го пехотного полка СС, а 26 июля 1944 года возглавил 46‑й пехотный полк СС, который участвовал в битве под Нарвой, где эстонцы были наголову разбиты. После того, как Красная армия освободила Эстонию, дивизия была выведена в Нойхаммер для пополнения. 9 ноября 1944 года Ребане получил звание оберштурмбаннфюрера СС, в марте 1945 года – штандартенфюрера СС и был назначен заместителем командира 20‑й гренадёрской дивизии СС. К этому моменту дивизия вела тяжёлые бои в составе немецкой группы армий «Центр» и оказалась в окружении, при прорыве из которого 19 марта погиб командир дивизии, австриец, антисемит, член НСДАП с 1930 года (№ 360 700), бригадефюрер СС Франц Аугсбергер (Franz Xaver Josef Maria Augsberger). Исполняющим обязанности командира дивизии стал Альфонс Ребане. За этот «подвиг» он был награждён Рыцарским крестом Железного креста с дубовыми листьями, которым за всю историю Третьего рейха были награждены только девять иностранцев, и 8 мая 1945 года сдался союзникам. После переговоров с Маккиббиным Ребане принял предложение МИ‑6 и переехал в Англию, где стал инструктором разведшколы SIS в Челси.

Литовскую секцию поручили возглавить профессору истории Стасису Жимантасу (Stasys Žymantas). За этой фамилией скрывался организатор холокоста в Вильнюсе в 1941 году, бывший доцент Вильнюсского университета Стасис Жакявичюс.

В отличие от ЦРУ, которое в рамках операции «Red Sox» забрасывало в СССР своих агентов самолётами, англичане решили использовать для тех же целей быстроходные катера с высадкой на берег. А поскольку операция тайная, то, чтобы не бросать тень на Лондон, для прикрытия в английской зоне оккупации была создана полугосударственная общественная организация BBFPS (British Baltic Fishery Protection Service) со штаб-квартирой в Гамбурге, целью которой являлась защита западногерманских рыбаков на Балтике от «произвола советских пограничников». Это должно было послужить объяснением нахождения быстроходных катеров вблизи государственной границы СССР в случае их обнаружения.

Первым на немецком катере Kriegsmarine Schnellboot S 208 к заброске британских шпионов приступил бывший офицер кригсмарине Ганс-Гельмут Клозе (Hans-Helmut Klose), во время войны командир немецкой 2‑й учебной флотилии быстроходных катеров, доставлявших диверсантов абвера за линию фронта на восточное побережье Балтийского моря. В 1952 году в операцию введут второй такой катер, также бывший немецкий Kriegsmarine Schnellboot S 130, но оборудованный средствами радиоэлектронной разведки (SIGINT).

Однако уже на стадии подготовки операции советский разведчик Ким Филби, член «Кембриджской пятёрки» и один из руководителей МИ‑6, который с 1949 по 1951 год возглавлял миссию связи в Вашингтоне и отвечал за координацию совместных действий спецслужб США и Великобритании по борьбе с коммунистической угрозой, сообщил в Москву о планируемой операции. Разработку мероприятий по сковыванию активности МИ‑6 на территории Прибалтики поручили заместителю начальника отделения 2‑го отдела МГБ Латвийской ССР старшему лейтенанту Янису Константиновичу Лукашевичу и заместителю начальника отдела «2‑Н» (борьба с националистическим подпольем) МГБ Латвийской ССР майору Альберту Яновичу Бундулису.

23 октября 1945 года, во время ликвидации отряда «лесных братьев» на севере Курземе, в руки НКГБ попал некто Видвуд Швейц, бывший студент из Риги, который охотно согласился сотрудничать с советскими органами госбезопасности и получил оперативный псевдоним «Апогс» («Сыч»). В соответствии с разработанной для него легендой, 11 октября 1948 года он «уходит» от пограничников и бежит на шведский остров Готланд, где налаживает контакты с английской и шведской разведкой, представившись членом руководства некого вымышленного «Латвийского движения сопротивления». Выдержав все проверки и пройдя спецподготовку в Англии, Швейц был включён в состав первой группы, высаженной вечером 1 мая 1949 года с быстроходного катера у побережья Литовской ССР в районе Паланги. Старшим группы был литовец Йонас Декснис. Кроме него и Швейца в группу входили литовцы Вольдемарас Бредис и Казимирас Пиплис и эстонцы Игорь Эплик и Эндель Суустер. Добравшись до берега на двух резиновых лодках, незваные гости скрылись в дюнах. Швейц, незаметно отстав от группы, предупредил местные органы госбезопасности. В результате чекистам, представившимся «лесными братьями», удалось задержать всех, кроме Пиплиса, который сумел уйти и примкнуть к одной из действующих в этом районе банд. По некоторым сведениям, он погиб в 1952 году. Эплик умер в больнице, получив при задержании удар рукояткой нагана по голове.

Арестованные Декснис и Бредис были перевербованы МГБ Литовской ССР и использованы в радиоиграх со штаб-квартирой в Лондоне: «Волна» в 1949 году и «Лес» в 1950 году. Это позволило МГБ Литвы перехватить на своей территории пять высадок британских агентов с катеров в 1949–1952 годах, в результате чего семь шпионов было арестовано и один убит. Эстонец Суустер согласился на сотрудничество с МГБ Эстонской ССР в качестве радиста. Это позволило начать радиоигру со шведской разведкой под кодовым названием «Явка».

В ночь на 1 ноября 1949 года на побережье Курземе в 12 км южнее Ужавского маяка между Вентспилсом и Лиепаей с катера S 208 были высажены латыши Витольд Беркис («Крауя»), бывший эсэсовец из Латышского легиона СС, и Андрей Галдиньш («Меднис»), бывший каратель из «команды Арайса». Они зашли в дом пастора и, назвав пароль, направились прямиком в Ригу, на подготовленные для них Швейцем конспиративные квартиры, где оставались до весны 1950 года. Им были нужны «лесные братья».

Чтобы убедить англичан в том, что в лесах Курземе и Видземе действительно бродят отряды «национальных партизан», которые на тот момент уже были в основном ликвидированы, чекистам пришлось создать несколько фиктивных бандформирований, в частности, отряд «Максиса», роль которого играл майор Бундулис. Правой рукой «Максиса» и главарём «лесных братьев» был «Гарайс» – на самом деле спецагент МГБ Арвид Гайлитис (оперативный псевдоним «Гросберг»).

2 мая 1950 года томящихся ожиданием эмиссаров Лондона наконец вывезли в глухой лес в районе Энгуре на западном побережье Рижского залива, что в 25 км от Тукумса и в 50 км от Юрмалы. В книге «Чайки возвращаются к берегу» авторы, которые сами были участниками описываемых событий, пишут: «По лесу шли долго. Где-то гулко ухала сова. Хрустели сучья под ногами, порой начинала хлюпать вода… – “лесные братья” забрались в такие дебри, где и болота, и мелкие речки, и чащоба служили им добрую службу охраны. Но вот словно из-под ног послышался окрик. Лидумс произнес отзыв, и лес как будто раскрылся, как бывает на театральной сцене при повороте декораций. В самой гуще елей возникла открытая дверь, слабо освещенная изнутри светом керосиновой лампы, над дверью – беспорядочное нагромождение маскировочного лапника, а внизу, в теплой и чисто убранной землянке, – двое настороженных внимательных людей».

Прибывших шпионов разместили в бункере вместе с остальными «братьями», правда, уложив их на нарах таким образом, чтобы между гостями лежали двое с автоматами по бокам.

На другой день пришельцы поведали о своей миссии: «Половину задачи, поставленной перед нами, мы выполнили – связались с лесом. Кратко говоря, мы должны открыть при вашей помощи столбовую дорогу для англичан и, если они захотят, американцев в Советский Союз. Здесь мы организуем первую станцию нашей будущей дороги… Об этом говорили и наш соотечественник Силайс (на самом деле Силарайс – в книге имена изменены. – А.В.), находящийся на официальной службе в английской разведке, и чиновник англичанин из прибалтийского отдела “Норд” – из “Сикрет Интеллидженс Сервис”. Советский Союз всячески затрудняет действия англичан и американцев. Попытки английской разведки засылать своих людей под видом туристов, представителей деловых кругов и разных групп по обмену на основе дипломатических соглашений дают очень ограниченные результаты. А мы должны сплотить национально мыслящих людей не только в Латвии, но и в соседних республиках, проникнуть далеко на восток России, одним словом, это акция долгая и далеко направленная. Затем нам нужны и чисто разведывательные данные о положении в Латвии».

Для этого в отряде должен был быть свой радист. Эсэсовец Беркис выбрал себе в подопечные Казимираса Кипурса, лейтенанта МГБ, и три месяца обучал его работе радиста и шифровальщика. В октябре 1950 года по предложению Беркиса англичане зачислили Кипурса в штат МИ‑6 с окладом 20 фунтов стерлингов в месяц. Деньги переводили на счёт, открытый на имя радиста в одном из лондонских банков. По указанию Москвы Кипурс передавал в Лондон только несекретные экономические, военные и политические сведения. Эти «разведданные» готовили для него в МГБ Латвии в Риге.

Ещё одна подпольная группа «Робертс» (Robertts) была легендирована в 1950 году в Видземе. В неё вошли люди, проживающие в Риге и по тем или иным причинам не ушедшие в лес. В ноябре 1950 года майору Лукашевичу удалось отправить в Лондон агента МГБ Латвии Станислава Крейца (псевдоним «Лист»), инсценировав его «побег» на шведский остров Готланд, где он представился членом группы «Робертс». 15 января 1951 года Маккиббин и Силарайс убедили «Листа» пройти подготовку в лондонской разведшколе. Маккиббин даже назвал группу «Робертс» штабом будущего антисоветского сопротивления в Латвии и главной подпольной силой во всей Прибалтике.

В ночь на 29 сентября 1951 года в бухту недалеко от Ужавского маяка скоростной катер доставил новую группу шпионов. Высадившиеся на латышский берег эстонцы Лео Аудова («Антс»), Март Педак («Отто») и Питанс привезли с собой радиопередатчик, шифровальные блокноты, фальшивые документы, три автомата, шесть пистолетов, 2 тыс. патронов и 150 тыс. рублей. Они отправились в лагерь «Максиса» для встречи со связным из Эстонии. И в дело включилось МГБ Эстонской ССР.

Одновременно катеру предстояло забрать Беркиса и Галдиньша, проведших в лесных бункерах «Максиса» почти полтора года. Отпустить их было необходимо, чтобы завоевать доверие лондонского центра. Но «король джунглей» Лукашевич пошёл дальше – он предложил отправить с Беркисом вместо Галдиньша командира лесного отряда Гайлитиса, для англичан «Гарайса». Так ещё один агент МГБ побывал на берегах Темзы.

20 апреля 1952 года катер S-208 привёз его назад, а вместе с ним высадил на латвийском берегу ещё троих. Среди них был эстонец Эрик Хурма («Георг»), доставивший 60 тыс. рублей, бланки советских паспортов и лекарства. Его переправили в Эстонию, где также был организован лагерь эстонских «лесных братьев», и поместили в один бункер с Аудовой.

29 октября с катера S-208, который не смог подойти к берегу, на надувных лодках в районе Ужавского маяка высадились три шпиона, и тем же способом катер забрал офицера МГБ Латвии Яниса Климканса («Дубин»), который 15 сентября 1951 года на организованной чекистами встрече командиров подпольных групп с участием эмиссаров Лондона Беркиса и Галдиньша был избран главой «национальных партизан». В Лондоне он убедил английских кураторов, что Запад может рассчитывать на «скрывающихся в лесах антикоммунистов в случае возникновения новой войны», и даже подписал от имени латышских «лесных братьев» так называемое Лондонское соглашение, в котором был оговорён состав правительства независимой Латвии, которое будет создано после завершения новой войны.

Тем временем МГБ Эстонии продолжало радиоигру «Явка» со шведскими спецслужбами, а также начало совместную с МГБ Латвии масштабную оперативную игру «Университет». Для этого на территории Эстонии были построены ещё несколько бункеров «лесных братьев», организацией которых занимались сотрудники эстонской контрразведки И.И. Мяги, У.А. Каск и В.Я. Росин. Роль главаря банды исполнял К.К. Кянд («Карл»). Легендированный эстонскими чекистами подпольный националистический центр стал известен на Западе как «Эстонский освободительный комитет» (ЭОК). Как только соответствующие радиограммы ушли в Лондон, 20 сентября 1952 года Хурма («Георг») был арестован. Живший с ним в одном бункере Аудова («Антс»), видимо, что-то заподозрил и скрылся на соседнем хуторе, прихватив рацию и оружие. Его арестовали 21 января 1953 года, а в Лондон сообщили, что Аудова пьянствовал на одном из хуторов и был задержан чекистами. Поскольку от сотрудничества оба они отказались, Хурма и Аудова были расстреляны по приговору суда.

Весной 1954 года через Крейца («Лист»), который в 1951 году проходил спецподготовку в Лондоне, SIS поставила перед группой «Робертса» задачу добыть пробы воды из реки Тобол, где, как считали в Лондоне, находился советский ядерный центр. Выполнение этой задачи было поручено сотруднику КГБ при СМ Латвийской ССР Я. Эрглису («Хуго»). В конце марта 1954 года катер S-208 высадил в Курземе нескольких агентов SIS и забрал «Хуго» с бутылкой воды. «Игра закончилась плачевно из-за малой, казалось бы, оплошности, – пишет в своих воспоминаниях генерал-майор Вадим Николаевич Удилов. – По заданию СИС агент должен был выехать в конкретный район Северного Урала, на месте взять пробу воды и ила и нелегально переправить ее за границу на исследование. Ясно было одно: противник устанавливает таким образом наличие в этом районе наших промышленных термоядерных объектов. Поскольку их там не было, а местность была малозаселенной, приняли решение путем дезинформации направить деятельность противника по ложному пути, заставить его работать вхолостую. Для этого во взятые с Северного Урала пробы воды и ила решили добавить радиоактивные вещества. Так и сделали, но без тщательной консультации с атомщиками-физиками. Пробы ушли к противнику, и его первый ответный вопрос агенту, кажется, ничем не настораживал. Он в числе прочего запросил, как удалось получить эти пробы? “Отдыхал на реке, ловил рыбу и любовался красотами природы”, таков примерно был ответ агента. Игра на этом закончилась! Оказывается, в желании угодить сотруднику КГБ товарищи из физлаборатории напичкали в пробу такую дозу радиации, что в воде не могло сохраниться никаких живых организмов, а растительность вокруг должна была бы выгореть на десятки километров».

В апреле 1955 года англичане приняли решение прекратить операцию «Джунгли» в Латвии и Литве. 22 июня 1956 года штаб группы «Максиса» получил сообщение от Силарайса из разведцентра в Челси: «Мы не можем больше помогать вам. Оставайтесь на месте. Путешествие слишком опасно и поставит под угрозу другие наши организации. Уничтожьте все радиопередатчики и коды. Это последнее сообщение. И да поможет вам Бог».

Однако в отношении Эстонии операция была продолжена. 1 ноября 1954 года новый скоростной катер производства бременской фирмы Fr. Lürssen Werft GmbH & Co. KG доставил на побережье Сааремаа, самого большого острова Эстонии и Моонзундского архипелага, агента МИ‑6 Р. Янтру («Харри») и забрал агента КГБ при СМ Эстонской ССР Вальтера Лукса («Юхан»), которого подготовил и рекомендовал МИ‑6 перевербованный ранее эстонец Педак («Отто»). Лукс был подвергнут интенсивным допросам сначала в Гамбурге, затем в Лондоне, после чего им занялся лично штандартенфюрер СС Ребане – шеф эстонской секции английского разведцентра в Челси. Поскольку эсэсовец посчитал агента пригодным для обучения в разведшколе, это позволило КГБ Эстонии начать новую оперативную игру «Беркут».

Янтра скоротал зиму в бункере и через три месяца после своего прибытия в Эстонию был арестован КГБ. В 1955 году он дал согласие на вербовку и получил псевдоним «Тийт». Лондонский центр не проявлял беспокойства и поддерживал связь с ним и с перевербованным Педаком.

В ночь с 20 на 21 апреля 1955 года к побережью Сааремаа подошёл немецкий скоростной катер и высадил возвращавшегося из английской разведшколы Лукса, который передал «Карлу» – шефу «лесных братьев» и офицеру КГБ при СМ Эстонской ССР 440 тыс. рублей, радиопередатчики, оружие и спиок агентуры, завербованной SIS ещё в довоенный период. На борт катера поднялись агент МИ‑6 Хейно Каркманн («Альберт»), последний из эстонцев, прибывших в Эстонию через Курляндию, где он высадился ещё 11 сентября 1953 года, и лейтенант КГБ О. Юриссон («Пиилу»).

Однако в КГБ Эстонии решили форсировать события и в том же 1955 году направили в Лондон от радикального крыла якобы расколовшегося ЭОК агента «Талу», который в годы войны служил в 20‑й дивизии СС и был командиром взвода в батальоне, которым командовал Ребане. Возможно, со стороны КГБ это было ошибкой, поскольку «Талу» по прибытии в Лондон признался своему командиру в том, что он перевербованный агент КГБ. Ребане не стал сразу извещать англичан о провале, а решил попытаться вернуть из Эстонии своих агентов, выманив и захватив «Карла». В августе 1956 года Ребане в сопровождении Каркманна прибыл в Финляндию, якобы приняв предложение Лукса отправиться на катере в Эстонию для переговоров. Затем Ребане сообщил Луксу, что прибыть не сможет и приказывает «Карлу» как главе эстонских «лесных братьев» прибыть к нему в Хельсинки. Однако в КГБ не стали рисковать и ответной радиограммой Ребане сообщили, что «Карл» пропал без вести.

Ребане приказал сместить «Карла» и поставить вместо него Хурму («Георга»). Но Хурма уже был расстрелян. Поэтому через несколько дней Педак («Отто») сообщил в Лондон: «По нашим данным, Георг провалился… О Карле вестей нет… Полагаем, что его выдал Георг… Люди собираются разойтись. У меня есть знакомая девушка… В Англию возвращаться не намерен». В ответной радиограмме Ребане заявил: «У тебя есть таблетки с ядом. Родина тебя никогда не забудет. Станешь героем». Это означало конец оперативной игры.

Однако на эстонской стороне ещё оставался агент МИ‑6 Янтра («Харри»), а в лондонской разведшколе проходил подготовку агент КГБ Юриссон («Пиилу»). Руководство МИ‑6 выразило готовность отправить «Пиилу» в Союз, если Янтра сможет покинуть Эстонию. КГБ это устраивало, поскольку Янтра уже был перевербован чекистами и получил оперативный псевдоним «Тийт». 5 сентября 1956 года его забрал катер и доставил в Финляндию, а оттуда – в Лондон, где он признался, что завербован КГБ. Юриссон был высажен в ночь с 29 на 30 августа 1956 года в 31 км от оговорённого места и задержан пограничниками.

В конце декабря 1956 года группа «Карла», легендированная КГБ при СМ Эстонской ССР, получила радиограмму из английского разведцентра о прекращении контактов с ней, поскольку в ряды «лесных братьев» внедрились чекисты.

За шесть лет советские контрразведчики арестовали или ликвидировали 42 шпиона, заброшенных английской разведкой МИ‑6 в Прибалтику. Многие из них были перевербованы и включены в оперативные игры с западными спецслужбами. Как пишет член Общества изучения истории отечественных спецслужб Михаил Юрьевич Крысин, в МИ‑6 оценили результаты операции «Джунгли» как полный провал. Маккиббин был уволен из разведки без пенсии, а Карра понизили в должности.

В ходе контрразведывательной операции, носившей кодовое наименование «Люрсен-С», Янис Константинович Лукашевич получил звание майора и в июне 1953 года был назначен заместителем начальника 1‑го отдела (контрразведка) МВД Латвийской ССР, а в апреле 1954 года – заместителем начальника 2‑го отдела (контрразведка) КГБ при СМ Латвийской ССР.

Янис Константинович Лукашевич родился 24 марта 1920 года в Латвии, по национальности латыш, в органах госбезопасности с 1942 года, с марта 1944 года – радиооператор, с сентября 1945 года – старший радиооператор отдела «Б» НКГБ – МГБ Латвийской ССР. После окончания операции «Люрсен-С», в августе 1959 года, Янис Константинович был назначен начальником 1‑го отдела (внешняя разведка) КГБ при СМ Латвийской ССР, в феврале 1963 года – заместителем председателя КГБ при СМ Латвийской ССР, с 1972 по 1980 год был резидентом КГБ СССР в Лондоне (под именем Яков Константинович Букашев), имея звание генерал-майора госбезопасности.

Якоб-Альберт Янович Бундулис родился в 1909 году в городе Виндава (ныне Вентспилс) Курляндской губернии Российской империи в семье докера, по национальности латыш, в 16 лет примкнул к коммунистическому движению, в 1928 году вступил в подпольный комсомол Латвии, был избран членом Вентспилского райкома, в 1928 году был арестован Политическим управлением МВД Латвии, в 1930–1931, 1933–1937 и 1939–1940 годах находился в тюрьме, член Компартии Латвии с 1933 года и ВКП(б) – с 1940 года. После присоединения Латвии к СССР в 1940 году Бундулис начал работать в органах госбезопасности в должности оперуполномоченного, с апреля 1941 года – старшего оперуполномоченного в Вентспилском уездном отделе НКВД – НКГБ Латвийской ССР. После начала войны он находился в эвакуации, до августа 1942 года работал следователем в Красноярском ИТЛ НКВД, с сентября 1943 года – оперуполномоченным опергруппы НКГБ по Латвийской ССР в Павловском Посаде Московской области. После освобождения Риги с октября 1944 года Альберт Янович работал старшим оперуполномоченным 2‑го отдела (контрразведка) НКГБ Латвийской ССР, с января 1946 года – заместителем начальника 1‑го отделения 2‑го отдела НКГБ – МГБ Латвийской ССР, с апреля 1946 года – заместителем начальника Вентспилского уездного отдела МГБ Латвийской ССР, с апреля 1949 по март 1953 года – заместителем начальника отдела «2‑Н» (борьба с националистическим подпольем) МГБ Латвийской ССР, с мая по октябрь 1953 года – начальником, с октября 1953 по апрель 1954 года – заместителем начальника 1‑го отдела (контрразведка) МВД Латвийской ССР, с апреля 1954 года – заместителем начальника 2‑го отдела (контрразведка) КГБ Латвийской ССР. В 1957 году подполковник Бундулис был назначен начальником, затем с 1959 года – заместителем начальника 2‑го отдела КГБ Латвийской ССР.

Янис Константинович Лукашевич, Альберт Янович Бундулис и Ким Филби ушли из жизни почти одновременно в 1988 году.

1 августа 1975 года был подписан Хельсинкский заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев торопился доказать всему миру торжество своей политики «мирного сосуществования», которая к тому времени, по данным внешней разведки КГБ, уже начинала давать явные промахи. В Хельсинки предполагалось достижение договорённостей о закреплении политических и территориальных итогов Второй мировой войны, нерушимости границ, согласовании мер укрепления доверия в военной области. Однако своё участие в совещании Запад обусловил так называемой «третьей корзиной», куда вошли соглашения по пресловутым «правам человека». Советская сторона вынуждена была принять эти условия, хотя было ясно, что Запад тем самым стремится создать в СССР плацдарм для ведения психологической войны, прежде всего с целью поддержки националистических движений в союзных республиках и разрушения целостности Советского Союза. И результаты не заставили себя долго ждать.

8 января 1977 года в Москве стояла прекрасная зимняя погода. Была суббота, у школьников продолжались зимние каникулы. Москвичи отправлялись в кинотеатры и на новогодние ёлки, а то и просто погулять, наслаждаясь пушистым снежком и лёгким морозцем. В парках и скверах было многолюдно. Работали катки, закусочные, буфеты и многочисленные кафе.

Первая бомба ворвалась в 17.33 в третьем вагоне метро между станциями «Измайловская» и «Первомайская», когда состав оказался на открытом перегоне. Вместе с родителями с новогодних ёлок возвращались дети. Состав остановился, погас свет. В полной темноте раздались крики и стоны раненых, просьбы о помощи. Среди пассажиров началась паника. Три последние станции Арбатско-Покровской линии метро немедленно закрыли, состав с взорванным вагоном переместили на станцию «Первомайская».

К месту происшествия срочно выехала оперативная группа КГБ СССР. Первичная информация выглядела слишком поверхностной. Кроме подтверждения самого факта взрыва и весьма противоречивых данных о количестве погибших, никаких сведений не поступало.

Спустя 32 минуты прогремел второй взрыв. Бомба взорвалась в торговом зале гастронома № 15 на улице Дзержинского (ныне Большая Лубянка), недалеко от здания КГБ. Сработало безоболочное взрывное устройство без поражающих элементов. К счастью, обошлось без жертв – контузило продавца у прилавка-рефрижератора, а некоторые посетители получили лёгкие ранения осколками разбившейся витрины.

Ещё через пять минут прогремел третий взрыв – на этот раз бомба была заложена в мусорной урне возле продовольственного магазина № 5 на улице 25 Октября (ныне Никольская) – в нескольких сотнях метров от здания КГБ. В результате этого взрыва никто не пострадал: урна была изготовлена из качественного чугуна на оборонном предприятии и выдержала удар, а взрывная волна как из жерла пушки ушла вверх. Осколки взрывного устройства упали на крышу Московского историко-архивного института.

Сухие сводки новостей сообщали, что в результате трёх взрывов в Москве погибло семь человек и тридцать семь ранено, многие тяжело. К сожалению, среди них были и дети. Погиб ученик 10‑го класса Коля Абузяров, приехавший в Москву на каникулы. По оценкам экспертов, если бы первый взрыв произошёл, когда поезд метро находился в тоннеле, жертв было бы в разы больше.

Взрывы ошеломили не только общественность, но и сотрудников правоохранительных органов. Последний диверсионно-террористический акт, направленный исключительно против мирных жителей, был совершён в Москве еще на заре советской власти.

Незамедлительно по указанию Юрия Владимировича Андропова был создан штаб по розыску террористов и обобщению всех материалов по этому делу, который возглавил генерал-майор Вадим Николаевич Удилов. Все результаты тут же докладывались начальнику Второго главка КГБ СССР генерал-лейтенанту Григорию Фёдоровичу Григоренко. Анализировалась вся информация, ежедневно поступающая со всех уголков страны, на предмет связи с произошедшими терактами. Каждый полученный органами сигнал о противоправных действиях отдельных лиц сопоставлялся с событиями в Москве с точки зрения возможной причастности этих лиц к взрывам.

Отрабатывалась рабочая гипотеза – действовал очень жестокий, непримиримый, матёрый враг. Время для взрывов террористы выбрали не случайно. Всего три недели назад, 19 декабря 1976 года, в Москве и по всей стране прошли торжества, посвящённые 70‑летию генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева, на которые в Москву прибыли сотни зарубежных делегаций. Торжества прошли громко, масштабно, без единого инцидента. Москва погрузилась в послепраздничное и новогоднее затишье.

Чтобы выяснить приметы преступников и составить их фотороботы, оперативники опросили около 500 потерпевших и свидетелей. Однако никаких результатов в отношении установления личностей преступников это не принесло. Они будто растворились в большом городе, не оставив следов.

Опергруппа по крупицам собирала вещественные доказательства по остаткам взрывных устройств и средствам их упаковки. Для этого снималась даже обшивка вагона метро, в котором была взорвана бомба, с тем чтобы найти застрявшие в ней осколки. С крыши Московского историко-архивного института, куда забросило часть чугунной урны, собрали в специальные ящики весь снег, затем его растопили и отыскали дополнительные улики. Из тел убитых также извлекались осколки, чтобы по ним установить, что собой представляли бомбы. Одним словом, вещественные улики по делу «Взрывники» собирались с особой тщательностью, ибо по ним, и только по ним, предстоял в дальнейшем тяжелый, кропотливый и в то же время интенсивный розыск преступников.

В результате выяснилось, что бомбу в вагоне метро террористы оставили в дорожной сумке бежевого цвета. Как пишет Вадим Николаевич Удилов, специалисты достаточно быстро и точно определили, что сумка сделана из искусственной кожи, выпускаемой на заводе в Горьковской области: «Определили торговый ярлык, ГОСТ, куда эта кожа рассылалась. Результат был малоутешителен: в 40 городов!».

По остаткам сумки смоделировали и сделали несколько её копий, фотографии разослали во все территориальные органы КГБ. Предстояло определить, где такая сумка могла быть изготовлена и поступить в продажу. Поскольку ответы из территориальных органов были отрицательные, из штаба пошла новая команда – искать похожие сумки по фотографиям среди пассажиров в аэропортах, на железнодорожных, морских, речных и автовокзалах, а также в магазинах и на рынках. Впоследствии это решение сыграло важную роль в расследовании.

Дал свои результаты и анализ собранных на месте взрывов осколков. В теле мужчины, погибшего от взрыва в метро, был обнаружен чугунный осколок, покрытый синей эмалью, напоминающий часть от кухонной посуды. В ходе его дальнейшего изучения удалось установить, что в качестве оболочки взрывного устройства преступники использовали чугунную утятницу. Два месяца ушли на поиск предприятия, которое выпускало подобную продукцию. Поиски привели оперативников в Харьков. Мастер подсобного цеха завода лентотранспортного оборудования, взглянув на предъявленные ему фотографии, с уверенностью заявил: «Эту утятницу сделал я!» Однако, как оказалось, завод выпустил большую партию этих изделий, которые были поставлены в 45 городов страны.

Экспертиза других осколков, найденных в вагоне метро, позволила ещё больше сузить круг поисков. Чтобы усилить поражающее действие, преступники начинили взрывное устройство металлическими предметами. Анализы обломков показали, что значительная их часть содержит природную примесь мышьяка. Руда такого состава, как было установлено, добывалась в районе Керчи и либо перерабатывалась на месте на Камыш-Бурунском железорудном комбинате в агломерат, так называемые «окатыши», либо отправлялась на Украину (Мариуполь), в Закавказские республики и Литву. Эксперты пришли к выводу, что дальнейшие поиски следует вести в этих регионах, поскольку металл для начинки взрывного устройства скорее всего использовался местный.

Исследованию подвергались и все другие детали, найденные на местах взрывов: гайки, болты, шпильки, провода, латекс, часовой механизм и т. д. Списки городов, куда высылалась соответствующая продукция, тщательно сверялись на предмет повторяемости. В сводном перечне чаще других фигурировали Харьков, Ереван и Ростов-на-Дону. Присутствие регионов с устойчивыми националистическими традициями заставило высказать предположение о связи террористов с украинскими националистами, литовскими экстремистами, последователями грузинских меньшевиков и армянской организации АРФ «Дашнакцутюн».

Одновременно проводилась работа по составлению портрета предполагаемых террористов. Исследование самодельных часовых механизмов давало основание считать, что их изготовил специалист, разбирающийся в электромеханике на уровне инженера. Кроме того, оказалось, что все сварочные работы при изготовлении взрывных устройств были выполнены специальным электродом, который используется только в оборонной промышленности. Отсюда можно было предположить, что одного из преступников следует искать в привязке к номерному заводу.

Объём информации, ежедневно поступающей в оперативный штаб, был колоссальным. Отрабатывались все сигналы, представляющие оперативный интерес, поскольку преступники могли продолжить свою деятельность. Так, в доме лесника Лобова в Тамбовской области при вскрытии посылки произошёл взрыв, погибли жена и две его дочери. При обыске у Платова, подозреваемого в убийстве, изъяли часы с приваренными к ним проводками, как это имело место в часовых механизмах, использованных преступниками в Москве. На допросе Платов признался, что кроме посылки Лобову он совершил взрывы в Москве. Однако он не сумел ответить ни на один из поставленных ему вопросов относительно того, в каких местах Москвы были совершены взрывы и что использовалось в качестве оболочек взрывных устройств. Как выяснилось, Платов был сторожем и инвалидом, глушил рыбу на реке Цна, а бомба леснику Лобову была послана им из мести за постоянные оскорбления и вымогательство взяток. При этом взять на себя взрывы в Москве Платову посоветовал начальник тамбовской милиции.

Время шло, а выйти на террористов не удавалось. Делом о взрывниках лично интересовался Брежнев, высказывая своё недовольство ходом расследования председателю КГБ СССР Андропову. Накануне празднования 60‑летия Великой Октябрьской социалистической революции в Москве ввели дополнительные меры безопасности. Были организованы круглосуточные дежурства сотрудников госбезопасности и милиции на вокзалах, в метро и других местах массового скопления людей. В каждом городе, каждом районе действовали оперативные штабы под руководством сотрудников КГБ. Невыполнение плана мероприятий влекло за собой самые жёсткие взыскания вплоть до увольнения.

И наконец все эти меры дали первый результат. Молодой сотрудник, проходивший стажировку в КГБ Узбекской ССР, дежурил в ташкентском аэропорту и обратил внимание на женщину с хозяйственной сумкой. Пока он вспоминал, женщина прошла на посадку самолета Ташкент – Бухара. И тут он вспомнил, что видел фотографию этой сумки при инструктаже перед выходом в наряд. Женщину догнали, и она добровольно обменяла свою сумку на другую. Внутри изъятой сумки на ярлыке было написано: «Кожгалантерейная фабрика города Еревана».

По указанию Андропова на его самолёте в Ереван срочно вылетела оперативно-следственная группа во главе с начальником Управления «А» Второго главка КГБ СССР генерал-майором Удиловым Вадимом Николаевичем. В её распоряжении был психологический портрет террористов, включая наличие у них технического образования, работу в оборонной отрасли промышленности и принадлежность к националистическому экстремизму.

В тот же день из Еревана в Москву отправились два неприметных с виду человека. Их багаж состоял из дорожной сумки, содержащей самодельные взрывные устройства. Как пишет Вадим Николаевич, «разыскиваемые нами преступники тоже не дремали. Взяв на вооружение диверсионно-террористические методы борьбы с советской властью (а если сказать точнее – с русским народом) и почувствовав безнаказанность за совершенные ими преступные деяния, они подготовили новые, более усовершенствованные бомбы для производства очередных взрывов в Москве. Позднее эксперты установят, что усовершенствование коснулось часового механизма, а также была увеличена поражающая сила зарядов путем накручивания вокруг каждой из трех изготовленных бомб 200 штук шрапнелей в специальной упаковке… В Ереване мы, опираясь на местные правоохранительные органы, начали подготовку к негласному прочесыванию районов и кварталов города по нашему поисковому плану. А в это же время преступники уже искали, в каких общественных местах Москвы заложить новые бомбы. Видимо, почувствовав напряженность обстановки в городе, они решили взорвать все три бомбы на Курском вокзале».

Взяв обратные билеты на поезд Москва – Ереван, террористы коротали время в зале ожидания вокзала. Они планировали включить часовой механизм взрывного устройства за двадцать минут до отправления поезда. В зале было многолюдно, стояла духота. Один из террористов снял с себя куртку и шапку и сунул их в сумку, намереваясь забрать при выходе на перрон. Ожидание прервал милицейский наряд, проверявший документы у всех присутствующих. Раздумывать было некогда. Один из преступников наощупь включил часовой механизм, придвинул сумку к багажу сидящих рядом пассажиров с детьми, после чего оба террориста покинули зал.

Взрывное устройство было сконструировано таким образом, что при повороте тумблера влево ток от батарейки шёл на электрическую лампочку. Если же тумблер повернуть вправо, то ток шёл на электродетонатор и происходил взрыв. В данном случае часовой механизм был запущен по первому варианту. В сложившейся ситуации это оставляло больше шансов уйти и предполагало, что когда сотрудники милиции откроют бесхозную сумку и увидят в ней провода, горящую лампочку и тумблер, то поспешат переключить его в обратную сторону и тем самым произведут взрыв.

Однако расположившееся рядом многочисленное семейство и его багаж не вызвали подозрений у сотрудников милиции, и они прошли мимо. Сами же пассажиры обнаружили чужую сумку только на следующее утро. Заглянув в неё и увидев её содержимое, они решили сообщить о ней в милицию. И первое, что сделал дежурный милиционер – это повернул тумблер вправо… По счастью, проработавшая 16–17 часов лампочка разрядила батарейку, и для срабатывания детонатора силы тока оказалось недостаточно.

Найденные в сумке синяя спортивная куртка с олимпийской символикой и шапка с приставшими к ней чёрными курчавыми волосками оказались важными уликами: преступник без шапки, без вещей, с чёрными курчавыми волосами, одет, возможно, в синие трико, едет из Москвы в Ереван! Быстро перекрыли все аэропорты и вокзалы, а также шоссе Тбилиси – Ереван и Баку – Ереван. На ряд поездов южного направления оперативники подсаживались прямо по ходу их движения с промежуточных станций. Одна из таких опергрупп прибыла на пограничную станцию между Грузией и Арменией, когда московский поезд уже тронулся. При проверке документов в третьем вагоне оперативники обратили внимание на пассажира, который лежал на голой полке, делая вид, что спит. Волосы его соответствовали ориентировке, а из-под верхних брюк выглядывали синие спортивные тренировочные. При проверке он назвался Степаняном, документов у него не оказалось. Вещей и шапки у него тоже не было. Здесь же с помощью пассажиров выявили и напарника, с которым Степанян ехал из Москвы. Им оказался Багдасарян, тоже без вещей и документов. Оба были задержаны.

По прибытии поезда в Ереван Степаняна и Багдасаряна доставили в здание КГБ Армении. Было заметно, что это их сильно взволновало. Поэтому допрос решили провести сразу с учетом их психологического состояния. Первый вопрос Степаняну был такой:

– Куда же ты свою сумку дел?

Не задумываясь, Степанян ответил:

– Это не моя сумка.

– А чья же?

– Не знаю. Подошёл какой-то русский мужчина и попросил временно покараулить её.

После этого на допрос привели Багдасаряна и разыграли перед ним такую сцену. Когда он вошёл, то стал свидетелем окончания разговора между сотрудниками КГБ, из которого можно было заключить, что задержанных решили передать в милицию. После разговора как бы между прочим Багдасаряну сказали:

– Твой друг уже в милиции. Он там мёрзнет в камере. Просит свою куртку, а какая его – мы не знаем. Где его куртка и шапка?

Багдасарян подошёл к подоконнику и среди разложенных на нём вещей отыскал шапку и куртку Степаняна. И только по вспышке фотоаппарата понял, что поступил опрометчиво.

– Нет! Нет! – закричал он. – Я ничего не говорил!

Но было поздно, и факт опознания был внесён в протокол.

В этот момент в КГБ Армянской ССР позвонили из ЦК Компартии Армении. Звонил первый секретарь Карен Серобович Демирчян и тоном, не терпящим возражений, потребовал прекратить следственные мероприятия. «Сейчас делегация Армении вылетает в Москву на торжественное заседание, – заявил он, – и там я выскажу свое неудовольствие поведением московских чекистов в Ереване. А пока требую все следственные мероприятия прекратить, задержанных отпустить под подписку. Когда мы вернемся из Москвы, рассмотрим действия москвичей конкретно».

Но если освободить Степаняна и Багдасаряна под подписку о невыезде, все улики наверняка будут уничтожены, и расследование зайдёт в тупик. Это было тем более обидно, что мать Степаняна уже опознала сумку, доставленную из Москвы. Необходимо было срочно провести обыск на квартирах задержанных, но всем было ясно, что санкции на это в таких условиях ни один прокурор не даст. Поэтому в разговоре с одним из работников КГБ Армении Удилов заявил, что указания первого секретаря ЦК Компартии Армении будут выполнены и задержанные лица немедленно отпущены, но только после обыска на их квартирах. Он позвонил в Москву и подробно изложил суть проблемы. Григоренко выслушал его и в конце разговора спокойно сказал:

– Вадим, ты хорошо знаешь, что надо делать. Вот и действуй, другого решения я от тебя принять не могу.

На руках у Удилова было два ордера на обыск, на которых вместо местного прокурора подписался он сам как руководитель оперативно-следственной группы КГБ СССР – хотя юридической силы его подпись не имела. Зато подпись заместителя председателя КГБ Армянской ССР, которую ему удалось получить, придавала ордерам законную силу. И хотя это считалось нарушением, Удилов распорядился произвести обыски ночью, потому что утром могло быть уже поздно.

Ночь прошла в напряженном ожидании. Вадим Николаевич ждал в номере гостиницы результатов обыска. Любой срыв в получении вещественных доказательств мог стоить ему головы – учитывая, какие лица были вовлечены в расследование этого дела. Не сомкнул глаз в своём кабинете на Лубянке и Григорий Фёдорович Григоренко. Нервы были на пределе.

Звонок в гостинице раздался в шестом часу утра. Сотрудник с редкой фамилией Ремигайло сообщил о найденных в квартире Степаняна аналогах бомб по 17 позициям. Совпадали корпуса, заглушки, шпильки, провода, изоляционная лента, шрапнель и многое другое.

Во время обыска оперативники незаметно установили прослушивающее устройство. И это тоже дало свои результаты: в разговоре отца и старшего сына (младший Степанян был арестован) всплыла фамилия организатора терактов: «Папа, знаешь что? Если это связано с Затикяном, то я боюсь, что мы нашего брата больше не увидим…»

Степан Затикян родился 20 июня 1946 года в Ереване, окончил школу с золотой медалью и поступил на химфак Ереванского политехнического института (ЕрПИ). В 1965 году он участвовал в демонстрациях, посвящённых 50‑летию геноцида армян, а в следующем году вместе с художником Айказом Хачатряном и студентом Шагеном Арутюняном основал нелегальную «Национальную объединённую партию Армении» (НОП), ставившую своей целью создание независимой Армении с включением земель Западной Армении. Члены НОП имели собственную подпольную типографию и выпускали газету «Парос» («Маяк»). В 1968 году основателей НОП, а также несколько их последователей арестовали. Верховный суд Армянской ССР приговорил Затикяна к четырём годам лишения свободы. После отбытия срока в исправительно-трудовой колонии Затикян был освобождён и в 1972 году поступил работать сборщиком трансформаторов на Ереванский электромеханический завод. В 1975 году он подавал заявление о лишении его советского гражданства и выезде из СССР, но получил отказ.

Затикян был женат на сестре нового лидера НОП Паруйра Айрикяна, который в 1966–1969 годах учился в ЕрПИ, был арестован по делу НОП, получил четыре года строгого режима, после возвращения в Ереван в 1973 году находился под административным надзором, за нарушение которого в 1974 году получил два года лагерей, более 300 дней провёл в карцере. В 1988 году Айрикян стал последним диссидентом, высланным из СССР (в Эфиопию). В 1990 году он нелегально вернулся в Армению, был лидером национально-народного движения СССР, избирался председателем международной организации «Демократия и независимость», депутатом Верховного совета Армянской ССР и парламента Армении, председателем комиссии по вопросам прав человека Армении, дважды баллотировался в президенты Армении.

Когда обыск в квартире Степаняна завершился и уже наступило утро, в оперативном штабе Еревана раздался грозный звонок из Москвы. Трубку взял генерал-майор Удилов. Звонил первый заместитель председателя КГБ СССР генерал армии Семён Кузьмич Цвигун. Звонил, как он сам сказал, из Кремлёвского Дворца съездов – следовательно, ему уже пожаловался Демирчян. «Посыпалась целая серия незаслуженных упреков в моем своеволии, строптивости, неумении прислушиваться к указаниям партийного и административного руководства, – вспоминает Удилов. – Имея веские доказательства, слушал я его весьма спокойно. Когда он наконец выговорился, я спросил:

– Так как мне поступать, Семён Кузьмич, может быть, действительно отпустить на свободу тех преступников, кто взрывал бомбы в Москве?

Несколько секунд трубка молчала, затем Цвигун спросил:

– Что? Есть доказательства?

Достав из кармана газету “Правда”, я стал диктовать записанные на ней доказательства по всем 17 позициям. Сообщил также о полученных данных на Затикяна.

– Арестовали его? – спросил Цвигун.

– Нет! Никто санкции не дает! Даже срок задержания Степаняна и Багдасаряна кончается через два часа, а продлить некому…»

Затикян был задержан. Обыск в его квартире, помимо различных деталей-аналогов от бомб, позволил обнаружить под клеёнкой на кухне схему взрывного устройства, использованного 8 января 1977 года в вагоне метро. Позднее экспертиза установила, что эта схема исполнена лично рукой Затикяна. Была найдена также фотография Затикяна с лидером партии АРФ «Дашнакцутюн», которая борется за независимость Западной Армении посредством «народной войны против турецкого правительства» и в качестве методов допускает саботаж и индивидуальный террор.

Первый секретарь ЦК Компартии Армении Демирчян выполнил своё обещание: по возвращении из Москвы в Ереван он вызвал Удилова в два часа ночи в здание ЦК для разбирательства. Удилов взял с собой три портфеля: в одном лежали детали бомбы с Курского вокзала, в других – детали-доказательства, изъятые у Затикяна и Степаняна. Отличить их было невозможно.

Слушания по делу «Взрывники» проходили в Верховном суде СССР с 16 по 20 января 1979 года. К их началу следствие приготовило более 60 томов уголовного дела. По версии правозащитников, у заседаний был сверхзакрытый режим. Но на видеозаписи, которая велась по указанию советского руководства, видно, что в зале присутствовало довольно много людей. В одном из своих выступлений Затикян заявил, что «жидороссийская империя – не есть правовое государство».

24 января все обвиняемые были признаны виновными и приговорены к высшей мере наказания – расстрелу. 30 января Президиум Верховного Совета СССР отклонил ходатайство о помиловании, и в тот же день приговор был приведён в исполнение.

Руководство Армении пыталось скрыть этот факт от населения. По указанию Демирчяна ни одна газета, выходившая на армянском языке, не опубликовала сообщения о терактах в Москве. По мнению бывшего первого заместителя председателя КГБ СССР генерала армии Филиппа Денисовича Бобкова, за терактами стояла действующая в Армении международная террористическая организация «Армянская секретная армия освобождения Армении» (Armenian Secret Army for the Liberation of Armenia – A.S.A.L.A.). С помощью терактов по всему миру АСАЛА намеревалась «вынудить правительство Турции публично признать свою ответственность за гибель 1,5 миллиона армян, выплатить репарации и уступить территории исторической Армении». В результате нападений и убийств АСАЛА погибло 46 и было ранено 299 человек.

Вадим Николаевич Удилов вышел в отставку в 1984 году и занялся литературной деятельностью, опубликовав в 1994 году книгу воспоминаний «Записки контрразведчика. (Взгляд изнутри)». Вместе с Григорием Фёдоровичем Григоренко и Виталием Константиновичем Бояровым он участвовал в создании Ассоциации ветеранов контрразведки «Веткон».

Карен Серобович Демирчян оставался первым секретарём ЦК Компартии Армении до 1988 года. В 1998 году он создал и возглавил Народную партию Армении, которая в составе избирательного блока «Единство» победила на парламентских выборах в июне 1999 года, а сам Демирчян был избран спикером парламента – Национального Собрания Армении.

27 октября 1999 года в Ереване, во время сессии Национального Собрания, когда на трибуне находился министр финансов Армении Левон Бархударян, в зал ворвались вооружённые люди. Они потребовали от парламентариев отключить сотовые телефоны и лечь на пол. Террористы заявили, что это государственный переворот. Их лидер Наири Унанян, член АРФ «Дашнакцутюн», подошел к премьер-министру Армении Вазгену Саркисяну и бросил ему в лицо: «Хватит пить нашу кровь», на что тот спокойно ответил: «Всё делается ради тебя и будущего твоих детей». В ответ на это Унанян открыл огонь по нему и спикеру парламента Карену Демирчяну, убив обоих. Кроме них в результате теракта погибли вице-спикеры парламента Юрий Бахшян и Рубен Мироян, министр по оперативным вопросам Леонард Петросян, депутат парламента Армен Арменакян и академик Национальной Академии наук Армении депутат Микаел Котанян. Ещё один депутат – председатель редакционного совета газеты «Айастан» («Армения») Генрик Абрамян, находившийся в здании парламента, умер от сердечного приступа.

Стрельба была слышна за стенами парламента на улицах Еревана. Через полчаса после первых выстрелов у здания парламента стали собираться люди и подъезжать машины скорой помощи и полиции. Здание оцепили подразделения внутренних войск. Террористы взяли в заложники около пятидесяти депутатов и членов правительства и потребовали, чтобы для переговоров к ним прибыл лично президент Армении Роберт Кочарян. Эти переговоры начались в тот же день, а на следующий день заложники были освобождены. Террористов арестовали и доставили в Министерство национальной безопасности Армении – бывшее здание КГБ Армении. Националист Наири Унанян – бывший член «Дашнакцутюн», ярый националист, выпускник филологического факультета Ереванского государственного университета, его брат Карен Унанян, Эдуард Григорян, Врам Галстян, Дереник Беджанян и Ашот Князян были приговорены к пожизненному тюремному заключению. По словам судьи Самвела Узуняна, смертной казни преступники избежали лишь в связи с обязательствами Армении перед Советом Европы.

Примерно в это же время, в конце 1990‑х годов, Вадим Николаевич Удилов выступил в печати со своей версией судьбы сына бывшего советского лидера Никиты Хрущёва – старшего лейтенанта Леонида Хрущёва. Эта версия вызвала немалый резонанс и оживлённые дискуссии в обществе.

Хрущёв ненавидел Сталина и чекистов по личным мотивам. Это было связано с его сыном от первого брака, оказавшимся… предателем. Как пишет Арсен Беникович Мартиросян, «всю правду о старшем лейтенанте Леониде Никитиче Хрущёве никто и никогда не узнает. И всего лишь по той простой причине, что проклятый кукурузник, получив доступ к архивам, провел в 1953–1956 годах их чистку и изъял из личного дела сына протоколы допросов в немецком плену и другие компрометирующие Леонида документы».

В частности, Николай Добрюха, который помогал писать мемуары бывшим председателям КГБ Семичастному и Крючкову, задается вопросом: «Почему из “личного дела” сына Хрущёва так в наглую выдраны страницы, касающиеся тех военных лет, когда в судьбе его Лёньки появились вопросы? А взамен, хотя и наспех, но уверенно выдранных, от которых, правда, остались клочки, через 10–15 лет после войны вдруг возникли новые, датированные уже 60‑ми годами…»

Чего же опасался Хрущёв? 17 февраля 1998 года «Независимая газета» опубликовала статью бывшего заместителя начальника Второго главка (контрразведка) КГБ СССР генерал-майора Вадима Николаевича Удилова под заголовком «За что Хрущёв отомстил Сталину». На вопрос корреспондента «НГ», можно ли найти в архивах КГБ какие-либо документы или фотографии, касающиеся событий, о которых он рассказывает, Вадим Николаевич ответил: «Нет, вы ничего уже не найдёте. Хрущёв, придя к власти, сразу же позаботился, чтобы никаких следов этой истории не осталось».

По версии Удилова, ещё в начале 1941 года Леонид Хрущёв совершил уголовное преступление на почве злоупотребления алкоголем и должен был предстать перед судом военного трибунала. Однако благодаря отцу отделался лишь лёгким испугом. Вторым преступлением Леонида Хрущёва было убийство сослуживца во время попойки, после чего, по свидетельству Степана Микояна, который дружил с Леонидом, его судили и дали восемь лет, разрешив искупить вину кровью на фронте. Однако, по словам Удилова, истребитель, пилотируемый Леонидом Хрущёвым, ушел в сторону расположения немцев и бесследно исчез 11 марта 1943 года в районе города Жиздра. Поскольку обломки самолёта найти не удалось, было высказано предположение, что Хрущёв совершил побег.

Когда Сталин узнал об этом, он приказал ГУКР «Смерш» и 4‑му Управлению НКВД СССР разыскать сына Хрущёва и доставить его в Москву вместе с документальными уликами, подтверждающими факт его предательства. Жиздра находится на границе Дятьковского района, который контролировался брянскими партизанами, что облегчало решение поставленной задачи. По версии Удилова, Леонид Хрущёв был доставлен в Москву, и Военный трибунал приговорил его к высшей мере наказания – расстрелу.

Узнав об этом, Хрущёв немедленно вылетел в Москву с фронта. О том, что было дальше, рассказывает заместитель начальника 9‑го Управления КГБ СССР Герой Советского Союза, генерал-майор Михаил Степанович Докучаев: «Поскрёбышев доложил, что товарищ Хрущёв прибыл и ожидает в приёмной… Хрущёв заплакал, а потом стал рыдать. Мол, сын виноват, пусть его сурово накажут, только не расстреливают. Сталин сказал: “В сложившемся положении я ничем помочь не могу”. Хрущёв упал на колени. Умоляя, он стал ползти к ногам Сталина, который не ожидал такого поворота дела и сам растерялся. Сталин отступал, а Хрущёв полз за ним на коленях, плача и прося снисхождения для сына. Сталин просил Хрущёва встать и взять себя в руки, но тот был невменяем. Сталин вынужден был вызвать Поскрёбышева и охрану… Когда сотрудники охраны и врачи приводили Никиту Сергеевича в чувство, он всё время твердил: “Пощадите сына, не расстреливайте…”»

Окончательное решение о судьбе Леонида Хрущёва принималось на заседании Политбюро ЦК ВКП(б). Начальник ГУКР «Смерш» комиссар ГБ 2‑го ранга Виктор Семёнович Абакумов доложил материалы дела и удалился. Первым выступил первый секретарь Московского обкома ВКП(б), начальник Главного политуправления Красной армии генерал-полковник Александр Сергеевич Щербаков, который в своём выступлении сделал упор на необходимость соблюдения принципа равенства всех перед законом. Нельзя, сказал он, прощать сынков именитых отцов, если они совершили преступление, и в то же время сурово наказывать других. Что тогда будут говорить в народе? Щербаков предложил оставить приговор в силе.

Затем слово взял Лаврентий Павлович Берия. Он напомнил о прежних проступках сына Хрущёва и о том, что того уже дважды прощали. После этого выступили Молотов, Каганович и Маленков. Мнение у всех членов Политбюро было единым: оставить приговор в силе. Иосиф Виссарионович Сталин выступил последним. Ему было не просто принимать решение – ведь его сын Яков также находился в плену. Своим решением он подписывал приговор и собственному сыну.

Вадим Николаевич Удилов отмечает, что в заключение Сталин сказал: «Никите Сергеевичу надо крепиться и согласиться с мнением товарищей. Если то же самое произойдет с моим сыном, я с глубокой отцовской горечью приму этот справедливый приговор!»

Едва придя к власти, Хрущёв начал сводить счёты с теми, кто был причастен к бесславному финалу его сына. Берия и Абакумов были расстреляны. Едва избежал их участи Судоплатов, который отсидел 15 лет и вышел инвалидом. Там же, во Владимирском централе, содержался Василий Сталин – прославленного лётчика Великой Отечественной войны в буквальном смысле слова сгноили в тюрьме.

В 1999 году, разбирая архив министра обороны СССР Дмитрия Фёдоровича Устинова, обнаружили письмо лётчика Заморина, который в том последнем бою Хрущёва был у него ведущим. В письме говорится: «Я струсил и пошел на сделку с совестью, сфальсифицировав факты… Когда Фокке-Вульф-190 рванулся на мою машину в атаку, зайдя мне снизу под правое крыло, Леня Хрущев, чтобы спасти меня от смерти, бросил свой самолет наперерез огненному залпу “фоккера”… От бронебойного удара самолет Хрущева буквально рассыпался у меня на глазах!.. Вот почему на земле невозможно было найти какие-либо следы этой катастрофы».

Если человек, да ещё офицер, признаётся в сделке с совестью, то можно ли ему доверять? Как говорится, единожды предав – предаст не раз, единожды солгав – солжёт и дважды… Тем более что такие заявления, как «бросил свой самолёт наперерез огненному залпу “фоккера”» вкупе с рассыпающимся от бронебойного снаряда прямо на глазах самолёта, заставляют усомниться в адекватности писавшего.

Вячеслав Михайлович Молотов в беседе с писателем Феликсом Чуевым на вопрос: «Никита от сына отказался?» – ответил утвердительно.

К сказанному остаётся только добавить, что генерал-майор Вадим Николаевич Удилов имеет полное моральное право судить о степени вины Леонида Хрущёва – и не только потому, что Удилов заслуженный контрразведчик, а потому что на фронте он совершал реальные, а не вымышленные подвиги. Вот что пишет он сам: «Память до сих пор отчетливо сохраняет различные эпизоды из боевых действий. Особенно такие, как разведка боем. Обычно для этого выделяли три танка, которые, ворвавшись на немецкие позиции, должны были вызвать огонь противника на себя, чтобы выявить и зафиксировать огневые точки врага и избежать таким образом при наступлении лишних потерь. Очень суровый тактический прием! Кто шел в боевую разведку, либо погибал, либо был ранен. Мне повезло. Более того, оставшись целым, в дальнейшем, прорвав фронт, я шел в головном разведдозоре, о чем и сказано в наградной реляции».

Вот таким был Вадим Николаевич Удилов – потомственный чекист, контрразведчик с 40‑летним стажем, возглавлявший розыск особо опасных государственных преступников и завершивший службу в должности первого заместителя начальника советской контрразведки.

Как рассказал автору этих строк генерал-майор Валерий Иванович Красновский, бывший заместитель начальника Управления КГБ БССР по Минску и Минской области и личный друг Вадима Николаевича Удилова, во время работы по розыску нацистских преступников ему довелось ознакомиться с подлинными документами и донесениями командиров партизанских отрядов и оперативных чекистских групп. Согласно этим документам, после своего перехода на сторону немцев Леонид Хрущёв активно привлекался к работе пропагандистских рот вермахта и РОА, ездил с ними вдоль линии фронта и агитировал переходить на сторону немцев. Именно тогда перед советскими спецслужбами и партизанскими частями была поставлена задача разыскать его и доставить в Москву вместе с документальными уликами, подтверждающими факт его предательства. «Одному из партизанских отрядов удалось захватить Хрущёва, – рассказывает Валерий Иванович, – но немцы организовали преследование отряда и в конце концов блокировали партизан. Командир отряда, видя, что уйти не удастся, передал по рации, что принял решение расстрелять Хрущёва».

Когда мы говорим о «золотом веке советской контрразведки», приходящемся на 1970–1980‑е годы, нельзя не вспомнить о руководителях оперативных подразделений Второго главка, которые выполняли всю практическую работу по изъятию шпионской агентуры на широких просторах Советского Союза. Это были подлинные мастера своего дела, которые и сегодня ассоциируются у многих из нас с подлинными рыцарями без страха и упрёка. Прежде всего это генерал-лейтенант Евгений Михайлович Расщепов. Он родился в 1929 году и пришёл на службу в органы госбезопасности в 1949 году после окончания Московского государственного педагогического института иностранных языков (МГПИИЯ), пройдя путь от оперуполномоченного до начальника управления. С 1960‑х годов и до 1979 года Евгений Михайлович был начальником 1‑го (американского) отдела, затем заместителем начальника Второго главка КГБ СССР и с 1981 до сентября 1991 года – начальником 7‑го Управления (наружное наблюдение) КГБ СССР. В большинстве операций по задержанию американских шпионов участвовали совместные оперативные бригады Второго главка и 7‑го Управления, в состав которого входила недавно отметившая своё 50‑летие Группа «А», более известная как «Альфа».

Ещё одним признанным «охотником за шпионами» является генерал-майор Рэм Сергеевич Красильников. Он родился 14 марта 1927 года в семье сотрудника ОГПУ, в 1949 году окончил Московский государственный институт международных отношений (МГИМО) и пришёл на службу в органы госбезопасности. Вначале он работал в Управлении МГБ по Куйбышевской (ныне Самарской) области, затем во 2‑м (английском) отделе 2‑го Главного управления КГБ при СМ СССР, а с 1955 года – в 14‑м отделе (внешняя контрразведка) ПГУ КГБ при СМ СССР. Именно в это время агентами 14‑го отдела являлись Джордж Блейк в английской разведке МИ‑6 и Хайнц Фельфе – в западногерманской разведке БНД.

С 1957 по 1961 год Рэм Сергеевич в возрасте 30 лет занимает уже очень значительный пост. Он является заместителем резидента КГБ по линии «КР» (внешняя контрразведка) главной резидентуры КГБ в Канаде, а с 1965 по 1969 год находится на аналогичной должности, но уже в Бейруте. После этого с 1969 по 1973 год Рэм Сергеевич Красильников работает в центральном аппарате внешней разведки в качестве сотрудника Службы № 2 (внешняя контрразведка) ПГУ КГБ при СМ СССР.

В 1973 году в карьере Рэма Сергеевича происходит очередной взлёт – его назначают начальником 2‑го (английского) отдела Второго главка КГБ при СМ СССР, которым до него руководил полковник Алексей Васильевич Сунцов. И, наконец, с 1979 по 1991 год генерал-майор Красильников возглавляет 1‑й (американский) отдел Второго главка КГБ СССР – что называется, действует на острие меча против «главного противника». И этот период его работы оказался в высшей степени результативным. Под его руководством было задержано с поличным и выслано из страны семь американских шпионов, работавших под дипломатическим прикрытием, арестовано и разоблачено более двадцати агентов ЦРУ из числа советских граждан и более десятка инициативников, пытавшихся передать американцам секретную информацию.

В 1976 году США вывели на геостационарную орбиту три спутника связи Marisat в интересах своих военно-морских сил. Объект, помещённый на геостационарную орбиту, расположен в экваториальной плоскости и остаётся неподвижным относительно любой точки на Земле, поскольку период его вращения равняется периоду вращения Земли. Эти свойства геостационарной орбиты используются телекоммуникационными спутниками, которые, таким образом, могут служить в качестве постоянного ретранслятора между передающими и приёмными станциями. В этом случае для ретрансляции сигнала будет достаточно устройства, оснащённого фиксированной антенной, направленной в сторону геостационарного спутника. Наземные приёмные станции для спутников Marisat были расположены в Саутбери в штате Коннектикут и Санта-Паула в Калифорнии.

Естественно было предположить, что этой возможностью воспользуются американские спецслужбы, и прежде всего посольская резидентура ЦРУ в Москве, располагающая агентурой из числа советских граждан, имеющих доступ к сведениям, представляющим государственную тайну. Передача этих сведений американцам с помощью личных встреч или тайниковых операций и получение от них денег, шифроблокнотов и инструкций были сопряжены с немалым риском, поскольку сотрудники 1‑го отделения 1‑го (американского) отдела Второго главка КГБ СССР непрерывно вели оперативное сопровождение посольства США в Москве, противодейстуя установленным американским разведчикам в их шпионской деятельности.

Чтобы заложить контейнер, например, в виде ветки или булыжника, надо было оказаться вне поля зрения контрразведки, уйти от «наружки». Для этого применялись самые разные ухищрения типа переодевания или изменения внешности с помощью грима. Использовались и надувные манекены. По данным генерал-лейтенанта Валентина Григорьевича Клименко, который в начале 1980‑х годов возглавлял оперативную группу по разработке резидентуры ЦРУ в Москве, всего их было изготовлено штук десять, в одежде и с чертами лица конкретных разведчиков. Например, супруги на машине выезжали из посольства, за рулём находилась жена. Маршрут прорабатывался так, чтобы обязательно возникали паузы в наружном наблюдении, мёртвые зоны. В этом случае разведчик выскакивал из машины и скрывался, а супруга нажимала на кнопку, и манекен появлялся, как чёрт из табакерки. У жены был тросик, которым она могла поворачивать голову манекена для создания видимости, что супруги беседуют.

Тем не менее риск провала постоянно присутствовал, что ставило под удар прежде всего агентуру. А потерять такого агента как, например, Адольф Толкачёв, который действовал именно в это время и передавал сведения о последних советских разработках в области ракетных комплексов, например, С‑300, и радиоэлектронного оснащения новейших истребителей-перехватчиков МиГ‑29, МиГ‑31 и Су‑27, было бы для американцев крайне нежелательно. Поэтому они схватились за идею оснастить шпиона компактным устройством, чтобы он мог спокойно передавать информацию не через тайники или личные встречи, а напрямую через американские спутники. Но вначале такое устройство нужно было испытать.

Но такого поворота событий ожидали и советские контрразведчики. В 1973 году на базе радиоконтрразведывательных подразделений 11‑го отдела 8‑го Главного управления КГБ при СМ СССР была создана Служба «Р», преобразованная в 1978 году в Управление «Р» (радиоконтрразведка) Второго главка КГБ СССР.

Впервые закодированный сигнал в УКВ-диапазоне, содержащий большой объём информации, радиоконтрразведка зафиксировала 21 января 1982 года. В ноябре того же года пеленгаторный пост засёк «радиовыстрел» с советской территории на частоте 311.150 МГц. Импульс шёл чуть больше пяти секунд. Определили и место работы передатчика – московский парк «Сокольники».

После этого во Втором главке была создана оперативная группа, в которую вошли офицеры 1‑го (американского) отдела и Управления «Р». По словам Льва Михайловича Ермакова, начальника Управления «Р» в 1988–1991 годах, «это было непосредственной чёткой ежечасной, ежеминутной работой с американским отделом. Они нам говорили о передвижении дипломатов, мы им говорили о всех появлявшихся сигналах».

Вечером 31 декабря 1982 года был зафиксирован новый «радиовыстрел» с территории музея-заповедника «Коломенское». Туда сразу же была направлена оперативная группа. Но в этот предновогодний вечер вся Москва стояла в пробках, и когда оперативники добрались до Коломенского, они лишь смогли увидеть отъезжающую машину атташе посольства США в Москве Филиппа Рейнолдса с женой и маленьким сыном. Рейнолдс был установленным разведчиком-агентуристом посольской резидентуры ЦРУ.

В результате к февралю 1983 года стало ясно, что сигналы появляются в то время, когда сотрудники посольства выезжают вместе с семьями на прогулки в различные парки Москвы. «И они всегда из посольства выезжали с довольно приличной хозяйственной сумкой. На это с самого начала мы обратили внимание», – пишет генерал-лейтенант Клименко. Сомнения не оставалось – в Москве идут испытания новой шпионской спутниковой аппаратуры. Теперь, чтобы пресечь эти мягко говоря недружественные действия, требовалось захватить «экспериментаторов» с поличным.

Изучая расположение мест, откуда передавался сигнал, чекисты установили интересную закономерность. Оказалось, что сотрудники посольства США посещали парки и лесопарковые зоны Москвы по направлению часовой стрелки – начали с северо-запада и дошли до юга столицы. Следующим по направлению крупным парком был Филёвский, где и было решено установить наблюдение. Совместная контрразведывательная операция Второго главка и 7‑го Управления КГБ СССР получила кодовое наименование «Капкан».

В выходной, 7 марта 1983 года, опять же накануне горячо любимого советскими людьми праздника – женского Дня 8 Марта, заместитель руководителя посольской резидентуры ЦРУ, 1‑й секретарь экономического отдела посольства США в Москве Ричард Осборн выехал на автомобиле из дома вместе с женой и двумя дочерьми. Покрутившись по городу, он свернул в Филёвский парк. Женщина держала в руках хозяйственную сумку. В 17.03 пеленгаторы засекли радиосигналы в юго-восточной части парка. Тут же прозвучала команда «Капкан». Оперативники скрутили дипломата и попытались отнять хозяйственную сумку у его жены. «Но она ее так крепко держала, что у меня ни с первого, ни со второго раза не получилось. Кончилось тем, что ручка у этой сумки была оторвана», – вспоминает Валентин Григорьевич.

Всё семейство было доставлено в приёмную КГБ. Допрос американского дипломата и по совместительству шпиона вёл лично начальник американского отдела советской контрразведки Рэм Сергеевич Красильников. В качестве эксперта присутствовал и Лев Михайлович Ермаков. В присутствии американского консула Осборну были предъявлены улики его шпионской деятельности. Среди прочего на столе были разложены записи, сделанные почерком Осборна в блокноте из растворимой в воде бумаги. Из них была чётко видна подготовка к сеансу спутниковой связи. Кроме них был изъятый во время ареста компас для ориентирования аппаратуры строго на юг и новейшее техническое устройство для организации связи через спутник системы Marisat.

Общий вес аппаратуры составлял всего 2 кг 300 г. Она состояла из компактной клавиатуры, шифратора-накопителя, блока питания и пульта управления, к которому на специальном тросике крепилась кнопка включения передатчика. Устройство позволяло за 20 секунд передать порядка 1600 знаков, или ⅔ машинописного текста информации. Устройство было уложено в хозяйственной сумке таким образом, чтобы антенну можно было быстро сориентировать на спутник.

Юридическим основанием для задержания американского дипломата послужило нарушение закона, запрещающего использование на территории СССР незарегистрированного радиопередатчика. За действия, несовместимые со статусом дипломата, Осборн был объявлен персоной нон грата. 16 марта 1983 года он был выслан из Советского Союза.

Однако московские парки продолжали манить к себе американских шпионов, но вовсе не из любви к природе. Скорее это было инстинктивным желанием рыцарей плаща и кинжала проворачивать свои тёмные делишки вдали от дневного света, под покровом ночи или в зарослях джунглей, где бродили призраки «лесных братьев». Надеясь на их возрождение, американцы практиковали закладку тайников в виде камней, подброшенных в гущу кустов. Обычно такой контейнер содержал джентльменский набор: деньги, шифроблокноты, средства тайнописи, инструкции относительно дальнейшей связи, кассеты с микроплёнкой и сопроводительное письмо для человека, который нашёл закладку случайно, примерно следующего содержания: «Товарищ, возьми деньги. Но всё остальное забрось как можно дальше и глубже, чтобы не возникло проблем ни у тебя, ни у нас».

Но, как говорится в рассказе американского «короля ужасов» Стивена Кинга, «иногда они возвращаются» (Sometimes They Come Back). Вечером 20 июля 1983 года на берегу Серебряно-Виноградного пруда в Измайловском парке остановилась иномарка с дипломатическими номерами, из которой вышел молодой подтянутый мужчина со спортивной сумкой в руках. Это был помощник военного атташе посольства США в Москве Алекс Грищук. Невзирая на дождь, он решительно направился к зарослям кустарника и на мгновение выпал из поля зрения бригады наружного наблюдения КГБ. Вскоре он появился вновь, бросил заметно полегчавшую сумку в багажник и уехал. Осмотр мокрых кустарников выявил тайник, закамуфлированный под кусок булыжника, который содержал стандартный шпионский набор. Однако это не был «вклад на предъявителя», поскольку включал в себя опросник конкретному адресату. По словам ветерана КГБ полковника Юрия Ивановича Шаперина, вопросник содержал уточняющие вопросы: «Как Вы нам сказали, режим работы атомной установки крейсера “Киров” на таких-то скоростях такой-то. Просим подтвердить, так ли это».

По распоряжению начальника американского отдела Второго главка КГБ СССР Рэма Сергеевича Красильникова тайник был сфотографирован и быстро возвращён на место, а за кустами установлено наружное наблюдение. На следующий день у тайника появился высокий худощавый мужчина средних лет, нырнул в кусты и забрал контейнер. И тут же оказался в объятиях чекистов. Как выяснилось, это был начальник одного из отделов ленинградского Арктического и антарктического научно-исследовательского института (ААНИИ) Юрий Васильевич Павлов.

Он родился в 1935 году, окончил физико-механический факультет Ленинградского политехнического института по специальности «Экспериментальная ядерная физика», работал в закрытых институтах советского ВПК, до сентября 1981 года занимал должность главного инженера-инспектора атомной инспекции Главного управления морского регистра СССР. В лапы ЦРУ его привели непомерные личные амбиции и стремление к красивой жизни. В 1981 году Павлов перешёл на работу в ААНИИ Госкомитета СССР по гидрометеорологии и контролю природной среды, и только для того, чтобы осенью того же года отправиться в зарубежное плавание на научно-исследовательском судне (НИС) «Профессор Визе».

НИС «Профессор Визе» водоизмещением 7 тыс. тонн было построено в ГДР в городе Висмар по заказу СССР и стало вторым в серии из семи судов проекта 416, предназначенных для проведения метеорологических исследований. Головное судно серии получило название «Академик Курчатов». Дооснащение судна проводилось на Морском заводе в городе Лиепая в Латвии. В частности, там на судно был установлен ракетный комплекс для запуска метеорологических ракет. Кроме того, на судне имелись 29 лабораторий и ЭВМ для обработки данных гидрометеорологических наблюдений.

Когда в октябре 1981 года «Профессор Визе» зашёл в норвежский порт Олесунн (Ålesund), в кармане у Павлова лежало написанное им письмо, адресованное в генконсульство ФРГ, которое он бросил в почтовый ящик на берегу. В нём он привёл часть своей биографии, образование, прежние места работы и предложил сотрудничество, предусмотрительно описав свою внешность. В ходе следующего рейса, 23 марта 1982 года, когда «Профессор Визе» пришвартовался в порту Гамбурга, к Павлову, сошедшему на берег, подошёл высокий пожилой загорелый мужчина и передал ему конверт, в котором лежали 800 немецких марок. Это были сегодня уже изрядно подзабытые западногерманские марки. В дальнейшем агенты западногерманской разведки BND поджидали Павлова практически в каждом порту, куда заходило судно. С каждой встречей они задавали ему всё больше вопросов. Особенно их интересовали параметры ядерных силовых установок советских кораблей и подводных лодок, к созданию которых Павлов имел непосредственное отношение на своей прежней работе.

В столице Уругвая Монтевидео у Павлова появились новые кураторы. Им заинтересовалось в ЦРУ. Вначале шпион, выражаясь морским языком, слегка «сдрейфил». Но предложенная ему система оплаты шпионских услуг сняла все вопросы: 2000 долларов США ежемесячно на счёт в банке; 10 000 долларов США – премия по итогам года; и по 10 000 долларов США – за выполнение особо важных заданий.

В мае 1983 года в Копенгагене Павлов получил схему тайниковых операций для связи с американскими кураторами в Ленинграде. Техника здесь была следующей. Всякий раз по возвращении из рейса агент должен был выставлять цифру «2» на фасаде дома по адресу Кронверкская улица, дом № 16. Это знак готовности принять сигнал о закладке американцами тайника. 24 июля, уже после своего провала, он попросил отвезти его на улицу Пестеля. На левом углу дома № 11 он нарисовал цифру «2». Это означало, что контейнер в Измайлово изъят благополучно.

В конце августа на площади у Владимирского собора припарковалась Дениз Аугустенборг, жена вице-консула США в Ленинграде Лона Дэвида Аугустенборга, который, как выяснили чекисты, возглавлял разведгруппу ЦРУ в городе на Неве. Машину она поставила багажником к проезжей части. Это означало, что следующий тайник нужно оборудовать в Ленинграде (если наоборот, носом – то в Москве).

Условное место для закладки тайника было указано в инструкции и имело название «Сорок». Так был обозначен дорожный знак на 40‑м километре Приморского шоссе. Место было выбрано не случайно: неподалёку находились дачи генконсульства, так что появление здесь машины с американскими дипломатическими номерами никого не могло удивить. Контейнером должна была послужить смятая консервная банка, завёрнутая в грязную испачканную смолой бумагу.

Санкцию на задержание американского дипломата с поличным давал лично Юрий Владимирович Андропов, в то время уже Генеральный секретарь ЦК КПСС. Для этого в Ленинград из Москвы выехала оперативная группа во главе с начальником американского отдела Второго главка КГБ СССР генерал-майором Красильниковым. Проблема заключалась в том, что место закладки тайника находилось в чистом поле, поросшем редким кустарником. Поэтому для захвата шпионов пришлось в срочном порядке вырыть два небольших бункера глубиной полтора метра и соединить их между собой и со штабной палаткой по другую сторону шоссе кабелем связи – эфир прослушивался американцами. Чтобы не повредить дорожное покрытие, кабель протаскивали под полотном дороги через дренажные трубы с помощью маленькой собачки одного из сотрудников – к ней привязали конец кабеля, а он звал её на другом конце трубы.

Вечером 10 сентября заложили тайник и выставили метку в виде двойки в условленном месте «Добро» – на стене в проходном дворе дома № 1/79 по проспекту Добролюбова. Все участники оперции заняли свои места. Ждать пришлось долго, почти 17 часов: кому-то в автомобилях, тщательно замаскированных в кустах, а кому-то – скрючившись в тесном бункере.

11 сентября в 11.30 на 40‑м километре Приморского шоссе притормозил «мерседес». За рулём сидел Лон Аугустенборг, на заднем сиденье расположилась его жена Дениз с годовалой дочкой. Приоткрыв заднюю дверцу, Дениз вышла из машины, сделав короткое движение, будто бы вытряхивая плед. Внезапно она роняет его, затем снова поднимает, но уже вместе с контейнером – и в следующее мгновение слышит скрип тормозов и топот ног. От ужаса она садится на землю и обхватывает голову руками. Аугустенборг пытается скрыться и резко нажимает на газ, но безрезультатно – «мерседес» уже прижат к обочине служебными машинами, а сам он оказывается в руках оперативников. Через двадцать минут все уже были на Литейном, 4, в приёмной Управления КГБ по Ленинградской области. Девочка спокойно дремала на руках у матери.

Допрос вёл генерал-майор Красильников. «Вы сейчас для нас не американский дипломат, – сказал он Аугустенборгу, – а шпион, задержанный с поличным. Отягощающим обстоятельством является то, что вы в эту шпионскую акцию втянули свою жену и маленького ребёнка».

За незаконную шпионскую деятельность Лон Дэвид Аугустенборг и его жена Дениз Аугустенборг были признаны персонами нон грата и выдворены из Советского Союза в 24 часа. В апреле 1985 года Юрий Павлов был приговорён Военным трибуналом за измену Родине к 15 годам лишения свободы. Однако в октябре 1992 года он был освобождён новой демократической властью как «борец с режимом». Недолго думая, он отправился в США в надежде получить причитающиеся ему тридцать сребреников, а также компенсацию за годы пребывания в советской тюрьме. Но американские чиновники только пожали плечами.

В своей повседневной работе контрразведчики постоянно сталкиваются с самыми негативными проявлениями человеческой природы, такими как алчность, изворотливость и предательство, что безусловно накладывает определённый отпечаток и на их собственный характер, делая его более замкнутым и суровым. Они вынуждены буквально в каждом подозревать измену, что, конечно, лишает их мир многих красок и не располагает к излишней лирике. «Контрразведчик должен знать всегда, как никто другой, что верить в наше время нельзя никому, порой даже самому себе, – говорил известный персонаж из культового советского телесериала “Семнадцать мгновений весны”. – Мне можно».

Однако даже в этих экстремальных условиях, накладываемых профессией, шеф американского отдела советской контрразведки Рэм Сергеевич Красильников отличался интеллигентностью, прекрасным вкусом и изысканностью в одежде. Он больше походил на академического профессора, как, скажем, знаменитый начальник советской контрразведки 1940–1950‑х годов Пётр Васильевич Федотов. Даже своим внешним видом эти люди как бы подчёркивали принадлежность к элите госбезопасности, призванной гарантировать нерушимость устоев советской системы. И тем не менее даже в этой среде завёлся крот.

В августе 1985 года в американских СМИ появились сенсационные разоблачения, авторы которых утверждали, что в СССР следят за западными дипломатами при помощи секретного спецсредства, которое в виде аэрозоля распыляют на одежду и в салонах автомобилей сотрудников зарубежных посольств и торговых представительств. При любом контакте «шпионская пыль» остаётся на коже или одежде контактирующих лиц и светится по типу флюоресцирующей краски, которую наносят на банкноты, чтобы выявить взяточников. Точно так же советские контрразведчики с помощью «шпионской пыли» могли, используя определённые датчики, отследить контакты установленных американских шпионов и контролировать круг их общения. Сам по себе спецпрепарат, который проходил под кодовым названием «Рубин», был абсолютно безвреден. Однако с подачи западных СМИ тут же стали расползаться слухи о губительном воздействии «шпионской пыли» на здоровье дипломатов. После тщательного анализа путей утечки секретных данных контрразведчикам стало ясно, что в их рядах действует предатель, работающий на западные спецслужбы.

Дополнительным подтверждением этой догадки стала информация, полученная от начальника советского направления внешней контрразведки ЦРУ Олдрича Эймса (Aldrich Hazen “Rick” Ames), который в апреле 1985 года предложил свои услуги советской стороне и в дальнейшем передал сведения не менее чем на 25 сотрудников советских спецслужб, завербованных американцами. Среди них, наряду с офицерами и генералами разведки КГБ и ГРУ, числился и один сотрудник центрального аппарата контрразведки. Однако ни его фамилии, ни должности Эймс не знал. Он лишь сообщил, что «крот» имел псевдоним «Cowl» («Капюшон»), называл себя «Стас» и выезжал в Ирландию в качестве сопровождающего по линии КГБ в составе одной из делегаций.

Поскольку в то время никаких служб собственной безопасности в КГБ не существовало, была создана оперативно-следственная группа во главе с 1‑м заместителем начальника Второго главка КГБ СССР генерал-лейтенантом Виталием Константиновичем Бояровым. По предложению генерал-майора Красильникова в неё был включён старший оперуполномоченный майор Терехов. Сегодня полковник в отставке Сергей Степанович Терехов является вице-президентом Ассоциации ветеранов контрразведки РОО «Веткон», и автор этих строк с ним очень хорошо знаком.

По словам Сергея Степановича, в кабинете Боярова он впервые увидел документ особой важности, написанный от руки. О том, что ведётся внутреннее расследование, во всём КГБ знали не больше десяти человек. Такие меры предосторожности были необходимы для того, чтобы не спугнуть «крота».

Терехов начал с отработки ирландского следа. Вместе со своим напарником они около четырёх месяцев просидели в Консульском управлении МИД СССР. «Сложность была ещё в том, – говорит он, – что в этих журналах, амбарных книгах было написано, например: “Иванов Иван Иванович плюс два, плюс десять”. Нужно было выписать фамилию, а потом ещё поднять на эту фамилию дату выезда, кто эти “плюс десять” или “плюс два”».

Одновременно уточнялись списки сотрудников, имевших доступ к спецпрепарату. К сожалению, их тоже оказалось достаточно много, несколько сот человек. Но среди них не было тех, кто выезжал в Ирландию. Тем самым расследование зашло в тупик.

Но недаром Глеб Жеглов в знаменитом фильме «Место встречи изменить нельзя» говорил в подобной ситуации своему молодому сотруднику: «А ты, Шарапов, не впадай в отчаяние. Не имей такой привычки!» В самом деле, не может быть, чтобы человек, вставший на путь предательства, чем-то себя не выдал. Он обязательно должен был себя как-то проявить. Так оно и случилось.

Вскоре по линии внешней разведки пришла информация от Олдрича Эймса. Как оказалось, агент «Cowl» в погоне за дополнительным вознаграждением выдал американскому куратору своего информатора из числа обслуживающего персонала посольства США в Москве, которым оказалась русская горничная. Именно от неё в КГБ узнавали детали жизни американских дипломатов. Шифртелеграмма о работающем в посольстве агенте КГБ была незамедлительно отправлена в штаб-квартиру ЦРУ и попала к… Олдричу Эймсу.

Это была ошибка, стоившая «кроту» жизни. При наличии в КГБ отработанной системы учёта агентуры остальное было делом техники. Подняли карточку на расшифрованную американцам агентессу и прочитали фамилию её куратора. Им оказался бывший заместитель начальника 2‑го отдела (контрразведка) Управления КГБ СССР по Москве и Московской области майор Сергей Яковлевич Воронцов.

Он родился в 1947 году в Москве в рабочей семье, работал в органах внутренних дел, затем старшим оперуполномоченным во 2‑м отделе УКГБ по Москве и Московской области. В возрасте тридцати с небольшим лет его назначают начальником отделения, а затем и заместителем начальника отдела контрразведки в престижном московском Управлении КГБ, что свидетельствовало о его высоком профессиональном уровне и хороших перспективах для дальнейшего карьерного роста. Однако вместо того, чтобы и дальше работать над собой, он начал пить, используя для попоек конспиративные квартиры. В конце концов он растратил оперативные средства и был понижен до старшего оперуполномоченного.

Обладая завышенной самооценкой, заслуженное взыскание Воронцов воспринял как личную обиду и решил во что бы то ни стало отомстить начальству. В 1984 году около антикварного магазина на Пятницкой он подбросил в машину 2‑го секретаря политического отдела посольства США в Москве Джона Финни письмо с предложением своих услуг. Для доказательства серьёзности своих намерений Воронцов приложил к письму секретный информационный бюллетень Второго главка КГБ СССР, который украл со стола своего начальника. В нём были описаны известные советской контрразведке методы, применяемые ЦРУ для маскировки своей шпионской деятельности в Москве. При этом сам Воронцов представился именно сотрудником американского отдела Второго главка, поскольку этот отдел в посольской резидентуре ЦРУ считали своим главным противником. Так, резидент ЦРУ в Москве Бертон Ли Герберт, как утверждается в ряде источников, держал на своём рабочем столе фотографию Рэма Красильникова. Все совещания он начинал с того, что показывал это фото своим подчинённым со словами: «Вот человек, который идёт за вами по пятам». Воронцов полагал, что, представившись сотрудником Красильникова, он непременно заинтересует американскую разведку – что, собственно, и произошло.

Для связи Воронцов предложил использовать сложную схему. Нужно было поставить в одном из центральных районов Москвы автомобиль с американскими дипломатическими номерами (D 004). После этого Воронцов на стене одного из домов написал семь цифр, легко считываемых из автомобиля. Эти цифры нужно было прибавить к ранее переданному им номеру телефона. В результате получался искомый номер для связи с ним.

На первую встречу с Воронцовым в один из московских парков пришёл уже известный нам по делу Павлова сотрудник резидентуры ЦРУ Алекс Грищук, работавший в посольстве под прикрытием должности гражданского помощника атташе по вопросам обороны. Воронцов представился ему как «Стас». Грищук провёл с ним разведывательный опрос и передал ему 15 тыс. рублей. Сумма немалая, если учесть, что новенькая «Волга» ГАЗ-24 стоила порядка 9 тыс. рублей.

На следующую встречу пришёл молодой сотрудник ЦРУ Майкл Селлерс. Он прибыл в Москву в начале 1984 года под видом 2‑го секретаря посольства США. Селлерс родился в 1954 году и был завербован ЦРУ во время учёбы в киношколе Нью-Йоркского университета, затем проходил подготовку в учебном центре ЦРУ «Ферма» в штате Вирджиния, в течение десяти лет выполнял задания ЦРУ в Восточной Европе, Африке и на Филиппинах, свободно владел русским языком. В Москве Селлерс стал завсегдатаем московских театров, сам играл на гитаре и неплохо пел. Это был настоящий мастер переодевания и перевоплощения, прирождённый актёр.

Однако Воронцов с самого начала ограничил личные встречи и общался с американцем в основном по телефону, во время своих дежурств по городу. В результате переданных им сведений ЦРУ стало известно, какие из используемых ими ухищрений по уходу от наружки в КГБ известны, а какие – нет. Тем самым американцы могли корректировать свои действия в направлении повышения их эффективности. Кроме того, Воронцов передал им ещё ряд документов КГБ, касающихся методов контроля за передвижением американских шпионов по городу и планируемых спецмероприятий.

В апреле 1985 года Воронцов внезапно вызвал Майкла Селлерса на встречу. В одном из скверов Москвы после непродолжительной беседы Воронцов достал из кармана баллончик, распылил часть его содержимого в полиэтиленовый пакет и передал пакет Селлерсу. В ответ он получил от американца плотно набитый конверт, в котором были 30 тыс. рублей. Всего через несколько часов пакет со «шпионской пылью» отправят за океан. Вскоре с официальным заявлением выступит Госдеп США, обвинив Советский Союз в использовании против граждан высокотоксичного канцерогенного вещества. Разразится международный скандал, сведения о вероломстве советских спецслужб попадут на первые полосы мировой печати. Воронцов же будет возмущён поступком Белого дома, ставящим его под удар, и оборвёт контакты с ЦРУ. Но это не спасёт его от разоблачения.

Майор Терехов быстро установил, что попавший «под колпак» Воронцов имел отношение к спецпрепарату «Рубин» и несколько лет назад выезжал в Ирландию. Не совпадала лишь одна деталь: майор Воронцов служил не в центральном аппарате контрразведки, как сообщал Эймс, а в Управлении КГБ по Москве и Московской области.

Тем не менее генерал-лейтенант Бояров принимает решение завести дело оперативно-розыскного сопровождения. В московском районе Чертаново, в здании напротив дома, где жил Воронцов, разместили пост наблюдения. Сразу же стало ясно, что он живёт не по средствам. Деликатесы на столе, норковая шуба жены, дорогие подарки дочери… Но окончательную точку поставил обыск в его рабочем кабинете. В его сейфе в присутствии трёх генералов обнаружили полупустой пузырёк с остатками спецпрепарата «Рубин». После этого было принято решение о задержании Воронцова. Его взяли в начале 1986 года по пути с работы на улице Малая Лубянка, недалеко от клуба Дзержинского. Через неделю Воронцов сознался, что работал на ЦРУ, и согласился сотрудничать со следствием.

К этому моменту американцы были уже обеспокоены исчезновением своего агента. И вдруг «Cowl» вышел на связь. Его встречу с Майклом Селлерсом запланировали на 10 марта. Покидая посольство, американец смог уйти от наружки, изменив свою внешность, и несколько часов катался по городу. «Когда я подошёл и начал говорить с ним, – рассказывает Селлерс в фильме “Шпионская пыль” из серии “Следствие ведёт КГБ” на канале ТВЦ, в котором автор этих строк также принял участие, – я заметил, что он, очевидно, потерял много веса, его пошатывало. Он дрожал и всё время пытался опереться о стену. Как только я увидел это, я понял, что сейчас должно произойти». В следующее мгновение его блокировали сотрудники Группы «А» 7‑го Управления КГБ СССР, которыми командовал подполковник Владимир Николаевич Зайцев, усадили в машину и доставили в приёмную КГБ на Лубянку. Майкл Селлерс был объявлен персоной нон грата и выдворен из Советского Союза. На память он оставил чекистам свою пластинку. Воронцов был приговорён Верховным судом СССР за измену Родине к расстрелу. Приговор был приведён в исполнение.

В 1988 году руководством КГБ СССР было принято решение о проведении оперативной игры с целью окончательного сковывания активности американской разведки на территории Советского Союза. Непосредственное руководство этой операцией, получившей кодовое наименование «Фантом», было поручено генерал-майору Рэму Сергеевичу Красильникову.

В ходе операции чекистами решалась ещё одна задача, поставленная лично председателем КГБ СССР Виктором Михайловичем Чебриковым в связи с бегством на Запад 20 июля 1985 года уличённого в шпионаже сотрудника внешней разведки КГБ Олега Гордиевского. К тому же в 1988 году стало известно, что ещё один сотрудник КГБ, Виктор Шеймов, исчезнувший вместе с семьёй в 1980 году, вовсе не погиб, как считалось долгое время, а совершил предательство и был тайно вывезен американской разведкой в США. Поэтому срочно требовалось выяснить каналы, по которым западные спецслужбы вывозят своих агентов за пределы СССР.

Необычность предстоящей операции заключалась в том, что под видом инициативника на контакт с американской разведкой, причём сразу с её резидентом в Москве, должен был выйти сотрудник 1‑го (американского) отдела Второго главка КГБ СССР Александр Васильевич Жомов. Заместитель начальника отдела Валентин Григорьевич Клименко характеризует его как «вдумчивого, исполнительного, находчивого, в меру артистичного, талантливого и преданного нашему делу оперработника».

Как позднее вспоминал Клименко, это была сумасшедшая идея – предложить действующему сотруднику контрразведки стать инициативником и раскрыть перед резидентом ЦРУ место своей работы. Ведь реакция американцев могла быть самой непредсказуемой: они могли заподозрить провокацию и пойти на физическую ликвидацию агента противника. Для сравнения предположим, что сотрудник уголовного розыска приходит на воровскую малину и заявляет, что он мент – мол, ребята, давайте жить дружно. Много у него шансов уйти оттуда живым? Я думаю, пятьдесят на пятьдесят.

В качестве примера можно привести убийство сотрудника 8‑го Главного управления КГБ СССР майора Вячеслава Васильевича Афанасьева сотрудниками линейного отделения милиции на станции метро «Ждановская» в Москве 26 декабря 1980 года. Они втроём затащили Афанасьева в служебное помещение, где отняли у него продовольственный паёк с дефицитными продуктами, а его самого сильно избили, хотя Афанасьев заявил им, что он – сотрудник КГБ, и предъявил удостоверение. Один из милиционеров ночью доложил о происшествии своему начальнику, который немедленно прибыл в отделение. Понимая, что дело плохо, он принял решение избавиться от Афанасьева, инсценировав бытовое убийство. Находившегося без сознания Афанасьева вывезли на служебной «Волге» за город и, нанеся ему несколько ударов железной арматурой, оставили в районе посёлка Пехорка, где располагались дачи сотрудников КГБ. Утром Афанасьев был обнаружен случайными прохожими и доставлен в больницу, но 1 января 1981 года скончался, не приходя в сознание.

За полгода до этого, 16 мая 1980 года, бесследно исчез ещё один сотрудник 8‑го Главного управления КГБ СССР, майор Виктор Шеймов, причём вместе с женой Ольгой и их пятилетней дочерью Еленой. В ходе следствия убийцы майора Афанасьева заявили, что убили находившегося в розыске майора КГБ СССР Виктора Шеймова, его жену и дочь – что, однако, оказалось самооговором.

Информация о том, что Шеймов с семьёй был вывезен американцами в США, поступила в КГБ в 1985 году, а достоверное подтверждение этого факта Москва получила лишь в 1988 году благодаря сведениям, полученным от сотрудника ФБР и агента КГБ Роберта Ханссена (Robert Hanssen). После 1990 года информация о Шеймове стала появляться в печати США. Как выяснилось, операцию по вывозу Шеймова и его семьи из СССР подготовил сотрудник ЦРУ Дэвид Ролф (David Rolph), впоследствии резидент ЦРУ в Москве.

Операцию решено было проводить в пятницу 16 мая 1980 года – на работе не хватятся до понедельника. Семью Шеймовых тайно переправили в здание посольства США в Москве. Шеймова загримировали, переодели в форму военного пилота и доставили в аэропорт Внуково как второго пилота – члена экипажа военно-транспортного самолёта ВВС США C-130, прибывшего накануне в Москву, чтобы забрать из американского посольства несколько тонн отработавшей электронной аппаратуры. Сюда же к самолёту подвезли и небольшие посольские контейнеры, которые досмотру не подлежали. В них находились жена Шеймова и их усыплённая дочь. В 22 часа 30 минут самолёт благополучно стартовал, увозя «счастливое семейство» за океан.

В американском отделе Второго главка КГБ СССР контрразведчики прекрасно понимали, чем могут закончиться подобные игры с рыцарями «плаща и кинжала». Как писала Агата Кристи: If you place your head in a lion’s mouth, then you cannot complain one day if he happens to bite it off – «Если ты суёшь свою голову в пасть льва, то не жалуйся, если однажды случится так, что он её откусит». Но поскольку согласие Жомова было получено, причём в ходе дружеской неформальной беседы «без галстуков», оставалось решить, где и когда он выйдет на контакт с резидентом ЦРУ. Контрразведчики знали, что Джек Даунинг совершает регулярные инспекционные поездки на ночном поезде «Красная стрела» в Ленинград, где действовала разведгруппа ЦРУ, и при этом имеет привычку выходить под утро в тамбур покурить. Поскольку он будет один, то в этот момент можно передать ему письмо с предожением о сотрудничестве. Но очень важно так составить это письмо, чтобы оно наверняка заинтересовало матёрого разведчика.

Письмо, подписанное псевдонимом «Эдвин», было составлено на английском языке. Окончательные правки в него вносил лично Рэм Сергеевич Красильников. Это письмо и сделанное «наружкой» оперативное фото Даунинга и его супруги решили вложить в пачку сигарет. В июне 1988 года, когда резидент вышел в тамбур, Жомов, выйдя вслед за ним, достал из кармана пачку и глазами указал на вложенное в неё послание.

В письме «Эдвин» представлялся действующим сотрудником контрразведки и давал понять, что ему известен «крот», работающий в центральном аппарате ЦРУ. А американцы уже сбились с ног, разыскивая у себя того, кто выдал русским всю их агентуру в советских спецслужбах – не менее 25 человек, десяток из которых к тому времени уже расстреляли. Конечно, они клюнули на предложение «Эдвина».

Но, как оказалось, «Эдвин» готов раскрыть сведения о «кроте» только в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли. Это было резонно, учитывая стоящий перед глазами пример Воронцова. Ведь если «Эдвин» расшифрует американцам «крота», находясь в Москве, то где гарантия, что «крот» не получит компромат на себя первым? Тогда он постарается руками Москвы уничтожить выдавшего его «Эдвина», а для ЦРУ представить дело так, как будто это всего лишь провокация КГБ.

«На одном из начальных этапов Эдвин вручил американцам сфабрикованный нами документ – план организации контрразведкой серии подстав агентуры московской резидентуры ЦРУ, – пишет Клименко. – Это был исполненный мною от руки черными паркеровскими чернилами на нескольких листах – с отпечатками моих пальцев и подписанный моими реальными установочными данными, с указанием должности и звания, – псевдочерновик плана проведения подстав и оперативных игр против ЦРУ, рассчитанный на несколько месяцев вперед. Листы мы намеренно порвали пополам.

Эдвин пояснил американцам, что после того как напечатал полученный от меня черновик плана, при мне этот черновик порвал пополам и должен был уничтожить его, но не сделал этого и оставил рукописный вариант для последующего информирования американцев.

Планом предусматривались активные мероприятия против ЦРУ с подводом к американцам большого количества инициативников (ежемесячно) из Москвы и других регионов страны, указывались сроки и ситуации, как и когда это будет сделано и какая информация будет передаваться».

И машина закрутилась. В автомобили американских дипломатов действительно начали подбрасывать письма, записки и номера телефонов. Тем самым подтверждались сведения, переданные Жомовым, и чуть ли не всё посольство было брошено на их демонстративную перепроверку, чтобы не скомпрометировать свой источник в контрразведке. В результате на какое-то время сотрудники резидентуры были настолько загружены работой, что и не помышляли о новых агентурных комбинациях.

Своему новому суперагенту американцы присвоили псевдоним «Пролог», как будто в предвкушении большой удачи. Но тем не менее решили подвергнуть его серьёзной проверке. 6 августа 1989 года неподалёку от станции метро «Спортивная», в сквере на улице Усачёва, с «Прологом» встретился специально для этого откомандированный в Москву оперативный сотрудник ЦРУ Гарри Монтроул, который фактически допросил его по заранее составленному списку вопросов, записывал ответы на диктофон. Позже их тщательно проанализировали психологи ЦРУ. Мнения их разделились, так что окончательное решение пришлось принимать путём голосования. И всё же с небольшим перевесом победили те, кто считали слова «Пролога» искренними и полагали, что ему можно доверять. Вскоре был дан старт подготовке «Пролога» к выезду из СССР.

8 июня 1990 года во время очередной встречи в поезде Москва – Ленинград новый резидент ЦРУ Майкл Кент Клайн, сменивший Джэка Даунинга, передал «Прологу» подробный план его эвакуации на пароме «Эстония» через Таллин в Финляндию под видом американского туриста. Для этого специально подобранный сотрудник ЦРУ Роджи Фредерик, внешне похожий на Жомова, должен был стать его двойником. Фредерик въехал в Советский Союз с паспортом на имя гражданина США Гринмонта, в который была вклеена фотография Александра Жомова. Передав паспорт в московскую резидентуру ЦРУ, он вскоре вылетел в США по своему американскому паспорту.

Таким образом, Жомову предстояло покинуть страну с паспортом на имя Гринмонта. Однако теперь в этом не было необходимости, поскольку цели операции в основном были достигнуты. К тому же в КГБ быстро выяснили, что в середине 1980‑х годов Фредерик, установленный сотрудник ЦРУ, уже приезжал в Ленинград, и как раз по документам Гринмонта. Таким образом Гринмонт уже дважды был скомпрометирован перед контрразведкой в связи с тайными операциями ЦРУ. Это было веским аргументом для того, чтобы отказаться от американского плана и не подвергать «Эдвина» ненужному риску быть задержанным и уличённым в сотрудничестве с ЦРУ.

В один из дней летом 1990 года по набережной Хельсинки медленно прогуливались двое мужчин. Они явно ждали кого-то, тихо переговаривались и поглядывали в сторону порта, откуда должны были появиться пассажиры прибывающих судов. А ждали они прибытия парома из Таллина, который должен был доставить важного для них человека.

Паром «Эстония» прибыл в Хельсинки точно по расписанию, но «Пролога» на нём не оказалось. Ожидания американцев не оправдались, и они поняли, что тщательно подготовленная в Лэнгли тайная операция провалилась.

Алый парус надежды

Вот так и живём, не ждём тишины,

Мы юности нашей, как прежде, верны.

А сердце, как прежде, горит оттого,

Что дружба превыше всего.

А годы летят, наши годы, как птицы, летят,

И некогда нам оглянуться назад.

Евгений Долматовский

Московский район Раменки, в котором я живу с 1970 года, обязан своим названием деревне Раменки, существовавшей здесь с 1389 года. Окончательно её снесли только в 1979 году, когда строили Олимпийскую деревню. Но центральная улица деревни Раменки сохранилась в архитектуре современных Раменок по обе стороны Мичуринского проспекта. Это та часть нынешней улицы Раменки, которая в виде Т-образного перекрёстка примыкает к Мичуринскому проспекту. По другую сторону проспекта она протягивается между прудом и школой № 38 до самого оврага, по которому протекает речка Раменка, приток реки Сетунь, которая впадает в Москву-реку.

Школа № 38 была построена на территории бывшего колхозного сада. Когда-то эти сады принадлежали Новодевичьему и Донскому монастырям. В советское время здесь были созданы садоводческие колхозы, в которых выращивали яблоки, груши, вишню, смородину и землянику – собственно говоря, отсюда и название Мичуринский проспект. Так что прогуливать уроки было одно удовольствие.

В нашем классе училось немало ребят из деревни, и я, конечно, бывал у них дома. Приходя из девятиэтажек в деревню, ты как бы попадал в другой мир: во дворах пели петухи, ворчали свиньи, по улице разгуливали куры и утки. И всё это на фоне высотного здания Московского университета.

Лев Колодный в книге «Края Москвы» в 1985 году пишет: «Прежние Раменки остались только на старых планах и в памяти тех, кто в них жил. Стояла эта деревня на глинистых, но живописных землях, где пропахала рельеф речка Раменка, до сих пор не лишенная свободы и не упрятанная в трубу… Давно уже проложены на Юго-Западе асфальтовые полосы проспектов Вернадского и Мичуринского, но все строительство до недавних пор шло только по одной стороне проспектов, а между ними оставалась нетронутой протянувшаяся от университета на Ленинских горах и до границы города широкая полоса земли… Сюда после возведения высотного здания МГУ перевели городок строителей университета. Рядом с деревней Раменки, утопавшей в садах, они наскоро соорудили двухэтажные деревянные дома, столовую, танцплощадку и Дом культуры, получивший название “Высотник” (он существует и сегодня. – А.В.). <…>

И вот я снова там, где был городок строителей… Ни одного барака не сохранилось. По-прежнему белеет портик “Высотника”, украшенный в изобилии колоннами. Перешагнув клубный порог, попадаю в мир звуков и красок. В зале танцуют малыши, показывая, чему они научились за год в хореографическом кружке. На стенах горят яркими красками рисунки детей, а свежие объявления приглашают всех во всевозможные кружки – играть на гитаре и баяне, петь, танцевать, рисовать… Теперь ходят в “Высотник” жители соседних домов на Мичуринском проспекте. Наверное, “Высотник” останется единственным свидетелем прежних Раменок. Стоял он раньше во 2‑х Раменках, о чем напоминает на фасаде соседнего дома старый уличный указатель: Раменки-2… <…>

За клубом еще продолжают жить сады, и белым цветом мая покрылись яблони; и огороды остались. Вдали высятся башни проспекта Вернадского, маячит выше всех шпиль университета. Отсюда видна только верхняя часть, а нижняя тонет за холмами, где видел когда-то курганы Иван Егорович Забелин, не раз посещавший эти края».

Примерно с 6‑го класса моим лучшим школьным другом был Сергей Гребнев. Он жил в 8‑квартирном доме во 2‑х Раменках и считался «местным», или, как тогда говорили, «раменским». Он был невысокого роста, светловолосым и от природы очень гибким и мускулистым, поскольку ещё до нашего знакомства серьёзно занимался акробатикой. Неплохо зная местных бандитов, будучи и сам физически сильным и имея склонность все вопросы решать с помощью кулаков, Серёжка сильно отличался от местной шпаны в интеллектуальном плане. Он прекрасно успевал по физике и математике, разбирался в музыке, писал стихи и пьесы, хотя большую часть свободного времени отдавал спорту, прежде всего боксу и плаванию. С 6‑го и до конца 10‑го класса мы сидели с ним за одной партой, хотя в наших отношениях бывали периоды охлаждения.

Многое изменилось, когда в 1973 году, в 9‑м классе, к нам пришёл Валя Юмашев. Я уже рассказывал, что с Валей мы сразу сблизились. Тем более, что мы с Серёжкой Гребневым сидели в правом ряду за второй партой, а Валя Юмашев с Витюшкой Лукьянцевым перед нами за первой. Буквально с первых дней Валя стал приглашать меня в Переделкино, где его мама была секретаршей и экономкой у Лидии Чуковской. Как раз в это время там постоянно жил Солженицын.

Валя мне сразу объяснил, что нужно забыть про улицу и начинать общаться с избранным обществом. В подтверждение этого он познакомил меня со знаменитым писателем Вениамином Кавериным, романом которого «Два капитана» я зачитывался в детстве. Мы стали захаживать на передачу «Ровесники» на Всесоюзном радио, записались на крожок журналистики во Дврце пионеров на Ленинских горах. Но окончательные перемены в моём мировоззрении произошли, когда завучем и учителем географии к нам пришёл Олег Всеволодович Лишин, один из крупнейших теоретиков коммунарского движения. Вплоть до окончания школы он был для нас настоящим гуру.

Однажды на большой перемене к нам подошёл наш одноклассник Юрик Леонтьев и сказал, что его только что остановил новый завуч и предложил подобрать толковых ребят для серьёзного дела под лозунгом «трое вышли из леса в гороховых плащах». Была осень, и уже в конце недели мы отправились в поход в Лесной Городок, где остановились в пионерском лагере. Причём среди нас были не только одноклассники, но и кое-кто из местных, покинувших школу после 8‑го класса. Мы взяли с собой водки и всю ночь куралесили, гарланя песни под гитару.

На следующий день Лишин и его жена Аркадия Константиновна, которая была учительницей истории, усадили нас на лесной поляне в круг и предложили каждому по очереди высказаться. Мы, конечно, стали наперебой кричать, что всё хорошо, какие клёвые игры и конкурсы были накануне и как нам понравились новые песни, особенно Кукина и Окуджавы. Но вот слово дошло до детей Лишиных – сына Коли и дочерей Тани и Ани. Кстати сказать, с ними был ещё огромный дог. Все вместе они жили в маленьком подсобном помещении при школе. Бросались в глаза и необычные для туристических походов атрибуты их одежды – будёновки и красные галстуки.

Лишины прямо заявили, что парни выпили и вели себя недостойно. Все потупили глаза. И тут заговорил Олег Всеволодович. Он сказал, что на наших глазах идёт борьба двух идеологий – комсомольской и микрорайоновской. Всё вокруг погружается в пучину индивидуализма, потребительства и мещанства. Причина этого в том, что забыты традиции комсомольцев 1920‑х годов. Поэтому нужно сделать выбор, на чьей мы стороне и хотим ли мы стать достойными людьми.

Тут же был создан коммунарский клуб «Дозор». Он состоял из пятёрок во главе с комиссарами. Все члены «Дозора» вместо школьной носили полувоенную форму, будёновки, комсомольские значки и красные галстуки. Чтобы купить кимоно для занятий самбо, мы до уроков работали на почте. После уроков проводились различные мероприятия, которые у коммунаров назывались делами. Очень часто мы выезжали в Подмосковье, а весной отправились в Петрозаводск, который являлся одним из центров коммунарского движения.

Меня выбрали главным редактором дозоровской стенгазеты «Комсомолия». В редакцию вошли также Серёжка Гребнев и Валя Юмашев. За оформление газеты отвечала Валина мама, которую звали Фаина.

Олег Всеволодович Лишин был хорошо известен в московских писательских кругах и часто приглашал на наши мероприятия интересных людей, так или иначе имеющих отношение к педагогике. Однажды он познакомил меня и Валю с сотрудником «Комсомольской правды», как нам тогда сказали – редактором популярнейшей среди школьников странички «Алый Парус» Валерием Хилтуненом. Меня поразило то, что Валера, несмотря на свой культовый статус, был низенького роста, довольно невзрачный на вид и всего на несколько лет старше нас. Валя после школы так и остался работать у него в «Комсомолке», затем возглавил отдел писем в «Огоньке» и сыграл немалую роль в судьбе провинциального партийного функционера Бориса Ельцина, став его ближайшим советником, а потом и главой администрации президента.

Я после школы окончил МГУ, затем Иняз, но всегда считал себя коммунаром. Вале я прямо сказал, что он изменил нашим идеалам. Ведь мы всегда отстаивали комсомольскую линию против микрорайоновского криминала, а именно он захлестнул улицы российских городов в 1990‑е годы. И Валя как «советник по культуре» приложил к этому руку.

Когда в 2014 году в результате Крымской весны страна стала выходить из мещанской спячки, и всё вокруг задышало молодостью и духом неповиновения диктату Запада, мне сразу вспомнился наш клуб «Дозор». К сожалению, Олега Всеволодовича Лишина уже не было в живых. Но мы наладили связь с Таней Лишиной, его дочерью. Ну и, конечно, я попробовал отыскать Валеру Хилтунена. Благодаря соцсетям это оказалось не так уж сложно, хотя наша встреча произошла лишь спустя несколько лет, на презентации моей книги «Ода контрразведке». Но я твёрдо решил однажды написать об истории коммунарского движения, и такой разговор у нас с Валерой состоялся.

– Валера, недавно исполнилось 60 лет твоего журналистского стажа, и по этому показателю ты скоро станешь старейшим журналистом на планете. Тебе приходилось встречаться со многими известными людьми, такими как Вольф Мессинг, Лев Термен, Василий Сухомлинский, академик Раушенбах и многими другими. С 1971 и по 1994 год ты был заместителем редактора отдела учащейся молодёжи «Комсомольской правды», выпускавшего знаменитую страничку для старшеклассников «Алый Парус». Расскажи, как тебе это удалось, ведь в 1971 году тебе было всего двадцать лет.

– Заниматься журналистикой я начал с 12 лет. Тогда я жил в Петрозаводске, который отличался от всех других городов СССР своей аурой. Дело в том, что Маннергейм выслал туда две тысячи представителей финской интеллигенции. Он устроил жуткий белый террор, на порядок страшнее красного. Мой дед Мартын, который был большевиком и подпольщиком, намекал мне, что Ленин предлагал ему убить Маннергейма. Но по какой-то причине сделать это не удалось. Дед родился в 1896 году в Финляндии, хотя наш род происходит из Шотландии. В 1526 году король Густав I своей грамотой даровал шотландским наёмникам особые привилегии и отправил их сторожить Кемь, где они перемешались с лапландцами. Дед был соратником Отто Куусинена, даже дружил с ним. В 1946 году Сталин снова направил деда в составе группы коммунистов в Финляндию. Они вошли в блок с социал-демократами, образовав Демократический союз народа Финляндии, который был широко представлен в финском парламенте во главе с Херттой Куусинен – дочерью Отто Куусинена. Дед был ректором высшей партийной школы при ЦК Компартии Финляндии, и у нас не было проблем с поездками за рубеж. Поэтому у меня с детства не было никакого комплекса перед Западом. Джинсы, жвачка, кока-кола – всё это у меня было уже в 1956 году в Петрозаводске. В годы Карело-Финской ССР сюда направлялись лучшие кадры. В Петрозаводске были четыре театра, университет, огромная Академия наук – поэтому позднее именно отсюда, как, например, из Тюмени и ещё некоторых городов, черпались наиболее честные и преданные люди для топовых национальных проектов.

– В том числе и Юрий Владимирович Андропов. Хотя, конечно, после 1956 года началось засилье выходцев из Киева.

– У нас в Останкино, где селились прибывшие в Москву цэковские кадры, одно время говорили только на украинском языке. Сюда же из Финляндии приехал мой отец Рудольф Мартынович Хилтунен и поступил на только что открывшийся в МГУ факультет журналистики. В начале 1950‑х годов он проходил практику в «Московском комсомольце», после окончания МГУ работал ответственным секретарём в «Ленинской правде» – органе ЦК Компартии Карело-Финской ССР, а затем Карельского обкома КПСС, стоял у истоков Агентства печати «Новости». В Петрозаводске мы жили в элитном доме, в котором жили многие партийные руководители Карелии, в том числе первый секретарь Карельского областного комитета КПСС в 1958–1984 годах Иван Ильич Сенькин. Чуть подальше до своего отъезда в Москву жил Юрий Владимирович Андропов. В школе я сразу включился в пионерскую работу, меня избрали в совет дружины имени Дзержинского. И в первых числах декабря 1962 года на совете дружины кто-то сказал: «А вы знаете, ведь жива ещё жена Дзержинского Софья Сигизмундовна. 4 декабря ей исполняется 80 лет. Хорошо бы её поздравить как-то необычно». На что я сразу предложил: «Давайте я съезжу к ней и поздравлю. Отвезу ей карельскую ёлочку и поздравительные письма». У меня не было почему-то и тени сомнения, что так можно сделать. Я сел на поезд и приехал в Москву. Сам нашёл адрес Дзержинских. А они жили уже не в Кремле, а на Комсомольском проспекте, в сдвоенной квартире. До звонка я не дотянулся, поэтому просто постучал в дверь, а потом стал бить по ней ногами. И вдруг внутри такой голос: «Феликс, открой, там кто-то к нам рвётся!» Я, конечно, был поражён, поскольку Феликс Эдмундович уже давно умер. Тут открывается дверь, и внук Феликс говорит: «Бабушка, тут никого нет! Наверное, ветер гудит». А я был очень маленького роста, и он меня просто не увидел. Меня это возмутило, и я закричал на весь подъезд: «Как это никого нет! Мы, пионеры дружины имени Дзержинского, поздравляем Софью Сигизмундовну с днём рождения и с Новым годом!» Он так посмотрел на меня с удивлением, но провёл в квартиру. Бабушка напоила меня чаем с вареньем и погладила по голове – это я точно помню. Она гладила меня, а мне казалось, что мне передают эстафету.

– Точнее сказать, она тебя благословила.

– Да, Софья Сигизмундовна Дзержинская. После этого я начал основательно изучать историю семьи Дзержинских, и уже тогда понял, что Феликс Эдмундович был очень непростым человеком. Попутно возникла фамилии Бокия, организовавшего экспедицию в Лапландию для поисков остатков древней цивилизации…

– Может быть и ты её представитель.

– Я тоже там бродил в поисках Шамбалы. Но финны не произносят буквы «ш», «б» и «в». То есть Шамбалы в нашем понимании там нет. И мне потом говорили в окружении Ванги, что Шамбала – это не конкретное место, а такой туннель для общения. Во всяком случае, в 1962 году я возвращался из Москвы окрылённый успехом. По итогам поездки обо мне вышла статья в финской газете, потом меня от пионеров Карелии послали на Неделю дружбы в Эстонию. По возвращении на вокзале какая-то девушка с микрофоном задавала мне вопросы, я что-то говорил. Видимо, она была в восторге, потому что пригласила меня на радио. И уже с декабря 1963 года, в 12 лет, я вёл еженедельную программу на карельском радио. В 1964 году про меня сняли документальный фильм, потом был «Артек», после него «Орлёнок». 13 октября 1965 года в 13.15 Женя Давыдов собрал двенадцать толковых ребят и учредил коммунарский клуб «Товарищ», который стал младшим братом «Алого Паруса», с 1963 года выходившего в «Комсомольской правде». Первым коммунарским документом, который мне выдали, была справка для въезда в погранзону, подписанная Давыдовым. В ней говорилось, что «предъявитель сего Хилтунен Валерий, 14 лет, направляется для организации лагеря труда и отдыха коммунарского клуба “Товарищ” в сопровождении двоих: Колобова Александра, 14 лет, и Зайцевой Раи, 14 лет». Бумага была с печатью, и мы предъявляли её пограничникам. В 1968 году я увидел объявление о всесоюзном конкурсе, трое победителей которого будут без экзаменов зачислены на журфаки нескольких университетов. Всего было пять тысяч триста участников. Но мне удалось дойти с приключениями до финала, и я был зачислен на отделение радиожурналистики журфака МГУ. И уже оттуда попал в «Алый Парус». Вначале стажёром, а уже через девять месяцев корреспондентом, что тоже является рекордом.

– Валера, ты сказал, что был направлен Давыдовым, которого я кстати тоже знал по «Веснянке-74», для организации лагеря труда и отдыха. Звучит немного странно. Обычно считается, что работа не отдых, а отдых не работа. С чем связана идея такого лагеря?

– Идея связана с Полянским. Однажды на свадьбе его дочери побывал Хрущёв, после чего Никита все знания о молодёжи черпал у Полянского. А Полянский предложил создать российский «Артек», поскольку всесоюзный пионерский лагерь «Артек» вместе с Крымом отъехал на Украину.

Здесь автор должен сделать некоторые пояснения. В 1959 году было принято решение о строительстве нового пионерского лагеря в Краснодарском крае, в Туапсе. Он получил название «Орлёнок» в честь знаменитой песни:

Орлёнок, орлёнок, блесни опереньем,

Собою затми белый свет.

Не хочется думать о смерти, поверь мне,

В шестнадцать мальчишеских лет.

В 1962 году по инициативе «Комсомольской правды» здесь прошёл Первый Всесоюзный сбор юных коммунаров. В основу новой методики воспитания, которая обкатывалась в «Орлёнке», была положена «методика коллективно-творческого воспитания», обобщавшая опыт трудовых коммун. Её отличали коллективное планирование, коллективное исполнение и коллективная оценка сделанного. Всякий индивидуализм изгонялся. Термин «коммуна» указывал на идейно-методическую приверженность нового движения опыту макаренковской коммуны.

Детская трудовая коммуна имени Феликса Эдмундовича Дзержинского была образована 29 декабря 1927 года в пригороде Харькова на добровольные отчисления чекистов из своей зарплаты. Благодаря покровительству председателя ГПУ Украины (1923–1931), заместителя председателя ОГПУ (1931–1934), наркома внутренних дел УССР (1934–1937) Всеволода Аполлоновича Балицкого педагог Антон Семёнович Макаренко успешно занимался здесь перевоспитанием недавних воров и беспризорников. За пять лет коммуна превратилась в мощное учебно-воспитательное учреждение, воспитанники которого не просто учились, но и работали на построенных ими же заводах электроинструментов и фотоаппаратов ФЭД:

Дзержинцы, дни прекрасные

Впереди цветут.

Вас знамёна красные

К лучшим дням ведут.

Великими дорогами

Коммуна пусть идёт,

Эй, веселей, эй, веселей…

Трубами вперёд!

Дни тяжёлые забыты,

С лучшей долей, с лучшей волей

Наши жизни перевиты

Песней молодой.

Коммунары, трудовой дорогой,

Вспоминая подвиги отцов,

Бодрым маршем идите к жизни новой,

Маршем радостным новых борцов.

Коллективное воспитание строилось на принципе параллельного педагогического действия. Суть его заключалась в том, что педагоги работали не с личностью конкретного подростка, а с коллективом, группой, и индивидуальное воздействие на каждого происходило именно через группу. То есть воспитание строилось по принципу «от коллектива – к личности», а не наоборот. При этом Макаренко допускал наказание и принуждение, считая их необходимыми методами воспитания.

«Я позволил себе выставить несомненное для меня утверждение, – писал он в “Педагогической поэме”, – что пока не создан коллектив и органы коллектива, пока нет традиций и не воспитаны первичные трудовые и бытовые навыки, воспитатель имеет право и должен не отказываться от принуждения. Я утверждал также, что нельзя основывать всё воспитание на интересе, что воспитание чувства долга часто становится в противоречие с интересом ребёнка, в особенности так, как он его понимает. Я требовал воспитания закалённого, крепкого человека, могущего проделывать и неприятную работу, и скучную работу, если она вызывается интересами коллектива».

– Идеи Макаренко, – продолжает Валерий Хилтунен, – позднее подхватил Игорь Петрович Иванов, создатель методики «КТД» (коллективных творческих дел) или «коллективного творческого воспитания». В 1959 году в Ленинграде он основал Коммуну юных фрунзенцев (КЮФ) – школу районного актива старшеклассников. На Первый Всесоюзный сбор юных коммунаров в 1962 году «Комсомолка» в лице Симона Соловейчика вытащила вожатыми трёх «старших друзей» из КЮФ и несколько школьников-«кюфовцев». С этого момента появился официальный термин «коммунарское движение», которое из «Орлёнка» стало быстро распространяться по всей стране и вскоре охватило десятки тысяч последователей. Однако сегодня, трезво оглядываясь на прошлое, я могу с уверенностью сказать, что у коммунарства был ещё один учитель – это Богданов.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.

Александр Александрович Богданов, русский революционер (партийные клички «Вагнер», «Иванов», «Максимов») и учёный-энциклопедист, один из крупнейших идеологов социализма, редактор перевода на русский язык «Капитала» К. Маркса, выполненного В.А. Базаровым и И.И. Скворцовым-Степановым, основатель партийной школы РСДРП на острове Капри, создатель теории систем и кибернетики, родился 22 августа 1873 г. в городе Соколка Гродненской губернии Российской империи, имя при рождении Александр Александрович Малиновский, окончил гимназию с золотой медалью, поступил на физико-математический факультет Московского университета, откуда в 1894 г. за участие в Союзе северных землячеств был исключён, арестован и выслан в Тулу, в 1897 г. на основании опыта занятий с рабочими издал «Краткий курс экономической науки», который высоко оценил Ленин, в 1895–1899 гг. заочно учился на медицинском факультете Харьковского университета, в 1899 г. получил диплом врача и в том же году был арестован, полгода провёл в московской тюрьме, затем был выслан в Калугу, познакомился там с Анатолием Васильевичем Луначарским, вместе с которым был выслан на три года в Вологду, где работал врачом в психиатрической больнице, причём одним из его пациентов был философ Николай Бердяев, в 1904 г. выехал в Швейцарию, где познакомился и сблизился с Лениным и привлёк на его сторону Луначарского, женатого на сестре Богданова, а также Леонида Борисовича Красина, и таким образом вместе с Лениным и Красиным составил руководящую тройку большевистской фракции РСДРП, в 1908 г. произошёл разрыв с Лениным, в 1909 г. вместе с Луначарским создал группу «Вперёд», которая выступала за опережающую выработку социалистической пролетарской культуры, науки и искусства, организовал школу для рабочих на Капри, где развивал идеи «богостроительства», обосновывая возможность интеграции марксизма и религии, весной 1911 г. покинул группу «Вперёд» и отошёл от политики, в годы Первой мировой войны служил врачом в действующей армии, после революции стал идеологом Пролеткульта, членом президиума Коммунистической академии, 8 сентября 1923 г. был арестован ГПУ, но после часовой беседы с Дзержинским освобождён, в 1926 г. стал директором Института переливания крови, созданного им по распоряжению Сталина, выдвинул совместно с Красиным идею обменного переливания крови для широкой пропаганды социалистических идей, умер от последствий одного из таких переливаний 7 апреля 1928 г., мозг был передан в Институт мозга.

– Валера, скажи, пожалуйста, а в чём, по твоему мнению, связь Богданова с коммунарством? Может быть, в его системном взгляде на природу и общество, согласно которому любой элемент приобретает новое качество и раскрывается только во взаимосвязи с другими элементами, а система (коллектив) всегда больше простой суммы своих составных частей?

– Основные свои идеи Богданов изложил в фундаментальном труде «Тектология: Всеобщая организационная наука». Текст его очень сложен для восприятия, но многое можно понять из его романа-утопии о Марсе «Красная звезда» 1908 года и романа «Инженер Мэнни» 1912 года. Ленину он говорил: «Ты знаешь, не успев воспитать новое поколение людей, способных быть комиссарами духа, тебе придётся прибегнуть к уже заплесневелым, отчасти заржавелым, но ещё работающим механизмам государственного управления, основанного на иерархии, и ты зальёшь страну кровью». Сам Богданов хотел воспитать две тысячи специалистов по человеческому менталитету. Он хотел создать людей с интенцией на креатив, подготовить их духовно к восприятию нового общественного устройства. Ленин торопился, он говорил, что нам некогда заниматься всей этой вашей поповщиной. А такие люди, как Богданов, Куусинен, Коллонтай, Базаров, Луначарский, Горький, они пытались примирить ментальность и религию с коммунизмом. И они смотрели, как выяснилось, намного дальше, чем Ленин. Ведь и Сталин был во многом религиозным человеком. Есть даже версия, что Сталина благословили старцы на то, чтобы он возродил церковную историю. Даже Александра Коллонтай не побоялась в 1946 году приехать на похороны обновленческого митрополита Введенского.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.

Александр Иванович Введенский, «первоиерарх московский и всех православных церквей в СССР», родился 30 августа 1889 г. в Витебске в семье директора гимназии, действительного статского советника, в 1912 г. окончил историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета, в 1914 г. экстерном сдал экзамен за полный курс в Санкт-Петербургской духовной академии и был рукоположен в священники, в качестве клирика Ведомства протопресвитера военного и морского духовенства выезжал на фронт, после Февральской революции был близок к эсерам, приветствовал Октябрьскую революцию, проповедовал «христианский социализм», в период Гражданской войны сдал экстерном экзамены в нескольких петроградских вузах и получил дипломы биолога, юриста, физика и математика, в 1921 г. был возведён в сан протоиерея, в 1922 г. вошёл в состав Высшего церковного управления, выступал от лица «Живой церкви», что стало началом обновленчества, настаивал на участии на равных правах клириков и мирян в управлении делами общин, введении древнеапостольской простоты в богослужение, родного языка взамен славянского, в работах 1922–1923 годов подчёркивал, что церковным идеалом являются всепрощение, отрицание классов и национальных различий, осуждение всех видов эксплуатации и насилия. Главный «грех… старой Церкви», по мнению Введенского, заключался в том, что она не осуждала капитализм, между тем как «Церковь должна освятить правду коммунистической революции», ибо в государственной сфере большевики «воплотили принцип социальной правды» и ближе, нежели предшествующие правители, «подошли к исполнению заветов Христа». Введенский был избран обновленческим архиепископом Крутицким, первым викарием Московской епархии, в 1935 г. вторично женился, оставаясь при этом в сане митрополита, пользовался огромной популярностью как проповедник и оратор, часто выступал с лекциями, участвовал в диспутах на религиозные темы с наркомом просвещения Анатолием Васильевичем Луначарским, 10 октября 1941 года был объявлен «святейшим и блаженнейшим первоиерархом московским и всех православных церквей в СССР», умер 8 августа 1946 года в Москве, завещал свой мозг Институту мозга.

– Очевидное сходство идей социалистического и христианского мировоззрений, нашедшее своё выражение в «богостроительстве», получило своё развитие в работах Каприйской школы, в которую входили Богданов, Красин, Горький, Луначарский, Покровский и другие, и группы «Вперёд», к которой, помимо каприйцев, принадлежал Вячеслав Рудольфович Менжинский, будущий председатель ОГПУ, поддержавший создание трудовой коммуны Макаренко. Однако эти идеи были категорически отвергнуты Лениным, который разгромил сборник «Очерки философии коллективизма», изданный в 1909 году Луначарским, Богдановым, Базаровым и Горьким. Но мне лично рассказывал секретарь Луначарского, с которым мы дружили, что уже в 1922 году Ленин говорил, имея в виду Богданова, что «Сашка прав». Ленин ведь закрыл Каприйскую школу и увёл всех слушателей, которых Богданов хотел подготовить как ментальных людей, в Лонжюмо – а там, помимо Ленина, были и Зиновьев (Овсей-Гершон Аронович Радомысльский), и Каменев (Лев Розенфельд), и Рязанов (Давид-Симха Зельман-Берович Гольдендах), и Ледер (Файнштейн), и Владимиров (Шейнфинкель), и Инесса Арманд, и бундовцы. Они готовили подпольщиков и боевиков. Это тоже нужно, но Богданов смотрел дальше, что будет потом. А потом понадобился креатив, творчество, готовность к сознательному труду.

– Валера, мы, наверное, достаточно подробно коснулись философских основ коммунарства. Давай теперь поговорим о наших современниках.

– Идеи Богданова восприняли в ОГПУ и доверили их реализацию, с одной стороны, Антону Макаренко – который, кстати, был эсером, но при этом ненавидел окружающее украинское население – а, с другой стороны, Станиславу Шацкому, который был выходцем из смоленских дворян, учился в Московском университете и Московской консерватории, был солистом оперной группы Большого театра. Образцом для себя он считал школу Льва Николаевича Толстого в Ясной Поляне, где учащиеся много внимания уделяли труду. Свою педагогическую деятельность Шацкий начал в 1905 году среди детей и подростков рабочих окраин Москвы, в 1911 году основал летнюю детскую колонию «Бодрая жизнь» на территории Обнинска. Основой жизни в колонии был физический труд: приготовление пищи, самообслуживание, благоустройство, работа на огороде, в саду, в поле, на скотном дворе. Свободное время отводилось играм, чтению, беседам, постановкам спектаклей, занятиям музыкой, пению. По предложению Луначарского с 1919 до 1932 года Шацкий руководил первой опытной станцией по народному образованию Наркомата просвещения. Сельское отделение станции в Калужской губернии включало 13 школ первой ступени, школу второй ступени и четыре детских сада. Задачи методического центра отделения выполняла колония «Бодрая жизнь». Городское отделение станции в Москве объединяло детский сад и школы первой и второй ступени. Шацкий сделал вывод, что физический труд оказывает организующее влияние на жизнь детского коллектива, первым выдвинул идею детского самоуправления. Отношения между педагогами и детьми понимались им как отношения между старшими и младшими товарищами. Большое значение придавалось воспитанию у детей чувства товарищества, солидарности, коллективизма. К сожалению, Шацкий скоропостижно умер в Москве 30 ноября 1934 года.

– Макаренко тоже скоропостижно умер 1 апреля 1939 года от сердечного приступа в вагоне подмосковной электрички. Кстати, всего через месяц после смерти Надежды Константиновны Крупской, которая его очень не любила. Зато Крупская и Аллилуева были в восторге от Шацкого. Но к моменту смерти Макаренко уже не было никого из них, так же как не было ни Богданова, ни Красина, ни Дзержинского, ни Менжинского, ни Горького, ни Луначарского. После этого коммунарская деятельность стала сходить на нет. И возродилась уже только в конце 1950‑х годов.

– Шацкий и Макаренко, к сожалению, так и не состыковались. А ведь они, каждый по-своему, воплотили в жизнь идеи Маркса, создали из каторжан и беспризорников подлинных производителей. Коммуна имени Дзержинского зарабатывала миллион рублей, из которых половину забирал Харьков. Но и этого хватало для полного самообеспечения и оставалось на развитие. Численность коммуны с 60 поднялась до 600 человек и выше. У Макаренко были проекты поселения из расчёта на 100 тыс. человек. Но главное, что у них не происходило того отчуждения, о котором писал Маркс. Они по-прежнему чувствовали себя миссионерами, не скатываясь в силу успеха на позиции потребительства. Только Макаренко смог найти эту грань, разгадать психологию коллектива. Все остальные попытки воспитать из человека иной формации коммуниста провалились. Тем более, когда за дело берётся государство. Сразу возникает элита, привилегии, спецпайки, в погоне за которыми наверх лезут приспособленцы, потребители. Это и привело к развалу Советского Союза.

– За исключением белорусских коммунистов во главе с Машеровым, которые, опираясь на свой партизанский опыт, создали подлинно передовой народный социализм. И за это их не любили брежневские партократы. Потому что те им не кланялись.

– Как раз про это говорил Богданов, что один человек, вооружённый ментальностью, может поднимать и сёла, и города, и целые республики. Также как на фронте один политрук мог поднять за собой людей и решить исход боя. Вот вам и роль личности в истории. Командир строит иерархию под себя, командует, отдаёт приказы. А нужен человек, способный увлечь коллектив своим примером.

– Вот давай, Валера, поговорим о тех, кто попытался возродить опыт Макаренко.

– Для Иванова главной сложностью оказалось обоснование детского труда. Советские ревизионисты по недоумию его полностью вычеркнули. Но ведь Маркс не случайно писал в 16‑м томе, что, несмотря на все ужасы нынешней эксплуатации детского труда, я категорически настаиваю, что люди будущего с девяти лет будут участвовать в общественном производстве. Когда в 1977 году обсуждали проект новой Конституции, наибольший интерес вызвала 42‑я статья «Граждане СССР имеют право на охрану здоровья». В ней говорилось о запрещении детского труда. Я послал Брежневу пятьсот писем, под разными фамилиями, и она была принята в следующей редакции: «запрещение детского труда, не связанного с обучением и трудовым воспитанием». То есть мы спасли идею Макаренко. Но это началось раньше, и начал это Сима Соловейчик. Он нашёл Сухомлинского. Я ездил к Сухомлинскому, мы были друзьями. Но он всё внимание уделял умственному труду, эстетике воспитания, разработал программу «воспитания красотой». На самом деле так воспитывать нельзя. Сухомлинский был нужен Соловейчику, чтобы что-то противопоставить Макаренко. В итоге Соловейчик полностью разошёлся с Ивановым, который считал Симу диверсантом. Но и у Иванова, который во многом опирался на Макаренко, не было экономической основы. Главной формой коммуны и коммунарского движения для него стал сбор. К концу первого дня люди раскрывались, начинали создавать креатив. Эти первые «огоньки» готовились по шесть часов. Там важно всё: и как сидишь, и каким локтем касаешься соседа, и какая тональность музыки. Всё было рассчитано по минутам. Например, на второй день в 12.15 возникает проседание коллективного поля, потому что люди устают. Поэтому все идут в бассейн или поют песни на крыше. Там даже скорость смены ролей играет роль. Но некоторые пошли дальше. Например, в Горловке и в Туле. Там был свой завод, где выпускали парашюты. Или, например, собирали грибы и сбивали все цены на рынке.

– В коммунарстве важно ещё и то, что помимо практических дел каждый был обязан рассказать о них, написать что-то в газету, т. е. попробовать себя в роли комиссара.

– При этом в конце сбора комиссарский отряд показывал перспективу, движение вперёд, как бы всё надо было сделать. Поэтому комиссары, которые были постарше, пользовались огромным авторитетом. Таким в Петрозаводске был Евгений Давыдов.

– Я тоже его знал лично, он был журналистом.

– Такие люди были и в других городах. Например, Гамаюнов в Горловке. Они не давали угаснуть этому ощущению праздника, чувству товарищества, своей полезности общему делу, с которым пионеры и комсомольцы разлетались из «Орлёнка» и погружались в унылые будни. Это был прорыв в будущее, осуществление человеческой мечты о счастье. Отсюда и Тимур с его командой, и стахановское движение, и выход в космос, и богостроительство. Потому что у Бога нет другой руки, кроме твоей.

– Какова при этом роль «Комсомолки»?

– «Комсомолку» делали коммунары. Потому что, за исключением первых лиц, которых присылали сверху, все были коммунарами. А это была ежедневная газета с самым большим в мире тиражом, который к 1990 году составлял 22 миллиона 370 тысяч экземпляров. Это была даже не газета. Это была община, почти коммуна. Человек триста. Страничка «Алый Парус» была придумана Симой Соловейчиком как коммунарская стенгазета. Сима придумал три вещи. Он предложил фрунзенскую коммуну КЮФ в качестве модели коммунарского движения, «Орлёнок» в качестве кузницы комиссаров и «Алый Парус» как печатный орган коммунаров.

– С позиций сегодняшнего дня, когда обшество столкнулось с серьёзным вызовом, и оказалось, что у него достаточно скреп, чтобы не дать себя в обиду: считаешь ли ты, что коммунарство стало одной из таких скреп?

– Безусловно стало. Как мы подсчитали с Симой Соловейчиком, через коммунарские клубы прошло 500 тыс. человек. Всё наиболее светлое в комсомоле шло от коммунарства. А потом у коммунаров стали подрастать дети, за ними внуки. И эти методики работают. Я это вижу по своим внукам и правнукам.

– Можно ли коммунарское движение возродить в полном объёме?

– Можно. Для этого нужно провести определённые социологические исследования, как это сделал Иванов. Он выявил наиболее подходящий возраст и нашёл модель в виде сбора. Кроме того, нужен лагерь для подготовки комиссаров. «Орлёнок» погубили в 1965 году. Был донос в КГБ, конкретно на Гамаюнова в Горловке, что создаётся подпольная альтернатива комсомолу. Из ЦК ВЛКСМ прислали комиссию во главе с заместителем председателя центрального совета Всесоюзной пионерской организации Юрием Афанасьевым, который с 1972 по 1981 год был проректором по учебной работе Высшей комсомольской школы при ЦК ВЛКСМ, при этом почему-то дважды ездил на стажировку в Сорбонну, в 1983 году стал членом редколлегии журнала «Коммунист», в 1986‑м – ректором Московского историко-архивного института и одним из «прорабов перестройки», в 1990 году вышел из КПСС, в 2005 году открыто выступил против Владимира Владимировича Путина. Вот при участии этого Афанасьева всех уволили и разогнали. Архивы «Орлёнка» едва успели спрятать в гараже.

Вот такая история. И мы с Валерием Хилтуненом, стоящим у истоков коммунарского движения, надеемся, что этот опыт не канет в Лету и будет востребован грядущими поколениями строителей нового мира.

Кадры решают всё

Герои-разведчики вечно бессмертны,

На пёстрой планете они неприметны,

Они без следа растворимы в толпе,

Они и сегодня на тайной тропе.

Так вот в чём судьбы нелегальной разгадка!

Явление это иного порядка,

И даже могила, где спит резидент,

Всего лишь подробность одной из легенд.

Ольга Жогло

Перебирая в памяти события уже далёкой и в то же время близкой истории московского района Раменки, я время от времени поглядывал в окно на ужасающее нагромождение небоскрёбов, растущих как грибы там, где ещё вчера зеленели сады, пели птицы, во дворах звучала музыка и отовсюду доносился весёлый шум детворы. Как пел Вилли Токарев:

Ни товарища, ни друга, растворились как в воде,

И никто здесь не поможет, если, скажем, ты в беде.

Небоскрёбы, небоскрёбы, а я маленький такой.

То мне страшно, то мне грустно,

То теряю свой покой.

Переполнены до смерти все большие города,

Не гуляют в них по паркам люди ночью никогда.

Небоскрёбы, небоскрёбы, а я маленький такой.

То мне страшно, то мне грустно,

То теряю свой покой.

То гляди тебя ограбят, то гляди тебя убьют,

Похоронят как собаку и молитвы не споют.

Небоскрёбы, небоскрёбы, а я маленький такой.

То мне страшно, то мне грустно,

То теряю свой покой.

Неожиданно телефон заиграл мелодию «Smoke on the Water» группы Deep Purple, которую у нас в школе на танцах исполняли под названием «Блюз памяти Яна Гиллана»:

We all came out to Montreux

On the Lake Geneva shoreline.

To make records with a mobile, yeah!

We didn’t have much time now.

Frank Zappa and the Mothers

Were at the best place around.

But some stupid with a flare gun

Burned the place to the ground.

Smoke on the water, a fire in the sky,

Smoke on the water, you guys are great.

Внезапно в трубке раздался знакомый голос: «Андрюша, привет! Это Слава Шпанкин, генерал-майор СВР».

Честно говоря, я не знал, что Слава генерал-майор. Мы в школе учились вместе в параллельных классах, жили в домах друг напротив друга. В студенческие годы тоже часто встречались по дороге в институт. Потом Слава переехал, и, хотя я знал, что он работает в системе госбезопасности, мы как-то потеряли связь.

Конечно, мы сразу договорились о встрече – тем более что, как выяснилось, Вячеслав Сергеевич собирался лечь в госпиталь. Поэтому уже через несколько дней мы сидели за чашечкой кофе в его уютной квартире как раз на месте бывшей деревни Раменки.

– Слава, в следующем, 2025 году исполняется ровно пятьдесят лет нашему школьному выпуску. Но школу № 38 построили, когда мы учились в 8‑м классе. А мы ведь переехали сюда, в Раменки, на улицу Винницкая в 1970 году и вначале учились в старом здании школы № 573, из которой потом сделали комбинат профтехобразования.

– Из неё лучше было бы сделать музей раменской шпаны, которая вся здесь училась. Хотя учёбой то, что они творили, назвать трудно. Ты же помнишь, что каждый день после уроков у дверей школы кого-то били, в том числе и учителей. Одновременно с этим из окон вылетали различные предметы, даже целые парты.

– Это я помню. Правда, у меня с самого начала сложились с ними нормальные отношения. Во-первых, я дружил с Серёжкой Гребневым, а он был раменским. Мы с ним неплохо учились, и остальные списывали у нас. В нашем классе было много «деревенских», а они были круче «раменских», т. е. жителей бараков. Один Филат чего стоил. У него была голубятня, и первую ходку он получил за то, что украл мешок пшена для голубей.

– А ты помнишь, был такой Сурик? Тот вообще считался королём.

– Слава, как же мне не помнить – я же увёл у него девушку. Это была моя первая любовь, Дина Цыбульская. Они приехали из Молдавии и жили в длинном доме на Мичуринском. У неё была шикарная фигура, огромные глаза и чёрные волосы до пояса. Дина была на год старше меня, уже десятиклассница. И гуляла с Суриком. Но когда создали клуб «Дозор», мы как-то сразу оказались в центре внимания. И вот на одном из школьных вечеров она меня пригласила на танец. Как сейчас помню, под Michelle группы Beatles. Песня совсем короткая, и мы договорились встретиться. Я её проводил. Спасибо Серёжке, он потом ходил к Сурику, чтобы со мной ничего не случилось. А мы буквально на следующий день с Валей Юмашевым взяли её на КСП, где были Валера Хилтунен и Юра Щекочихин. А потом поехали к Вале в Переделкино. Была зима 1974 года, и там только что забрали Солженицына. Приехал «воронок» и увёз. Солженицын оставил Вале свой кожушок, т. е. овчинный тулуп. Дина, конечно, была в восторге. В общем, получилось, как в кино «Табор уходит в небо».

– Андрюша, ты помнишь, ведь и Витя Косых – Данька из «Неуловимых мстителей» – тоже учился с нами в 573‑й школе. Правда, когда мы пришли, он как раз заканчивал. Жил он на Мосфильмовской улице. А я до Винницкой жил у метро «Аэропорт», в коммунальной квартире на улице Планетная. Эту квартиру получили мои бабушка и дедушка. Мы с мамой туда приехали из Метрогородка. Сам понимаешь, что такое приехать из бараков почти в центр Москвы. Мама растила меня одна. С отцом они развелись, когда мне был годик. Фактически с полутора лет я рос без отца. Когда появилась возможность переехать в отдельную двухкомнатную квартиру на Винницкую, или, как тогда говорили, Раменки-2 – это было счастье. Хотя грязь была непролазная, а до ближайшего метро «Университет» надо было добираться в битком набитом автобусе.

– Мне особенно ездить было не нужно – я в МГУ часто ходил пешком, мимо биофака и химфака, заходил в ГЗ обычно с клубной части.

– Я вначале хотел пойти по стопам мамы и поступить в Московский институт инженеров железнодорожного транспорта (МИИТ). А мой друг, с которым мы жили в одном подъезде, Юрка Тарасов, готовился в МАИ. Неожиданно в наш класс приехали товарищи из Университета дружбы народов (УДН) им. Патриса Лумумбы. И из всех кандидатов на физмат отобрали меня и Юру. Экзамены были трудные, но мы прошли. А в УДН было правило: первый курс подготовительный. Иностранцы учат русский язык, а мы – английский. Люди после спецшкол сразу учили второй язык, как правило – испанский. А я ещё в школе на выпускных экзаменах написал в сочинении, что хочу работать в органах госбезопасности. Возможно, это было результатом просмотра фильмов, которые в те годы появлялись один за другим: «По тонкому льду», «Ошибка резидента», «Мёртвый сезон», «Щит и меч», «Семнадцать мгновений весны». А мама в 1980 году вышла замуж за бывшего кадрового сотрудника ГРУ, который в годы службы был помощником военного атташе в Великобритании. Это мой отчим Советников Николай Алексеевич. К 1981 году, когда я оканчивал УДН, он уже очень сильно повлиял на меня. И когда он увидел, что мои намерения серьёзные, то рекомендовал меня на работу в Научно-исследовательский институт разведывательных проблем ПГУ (внешняя разведка) КГБ СССР. Он был создан в 1979 году, и для работы в нём требовался человек с технической подготовкой, в полном объёме владеющий иностранным языком. А я по диплому был «преподаватель физики высших и средних учебных заведений» и «переводчик с английского». В августе 1981 года я был зачислен в органы как вольнонаёмный на должность старшего библиографа. Это была самая низшая должность в этом институте, который условно назывался Всесоюзный НИИ комплексных проблем и находился в Москве по адресу Флотская улица, дом 15. У меня уже была дочь, которая родилась в мае того же года. Старт у меня был неплохой, уже через два месяца я стал передовиком производства. Именно такая квалификация там присваивалась поквартально за хорошие результаты в работе.

– Ты разве не был офицером?

– Нет, в УДН не было военной кафедры. Поэтому я был призывник. А в то время в КГБ для вольнонаёмных сотрудников брони не было. Но из-за дочки мне пошли навстречу и дали отсрочку на год. За это время я стал младшим научным сотрудником и приступил к изучению испанского языка.

– Это я хорошо помню. Ты мне даже рассказывал, поскольку у меня тоже был маленький сын, что твой товарищ обучает грудного сына сразу двум языкам.

– Этот товарищ готовился работать в особых условиях, то есть стать нелегалом. Он, конечно, скрывал, какие языки учил для работы в особых условиях. Но он владел английским, французским, испанским и немецким.

– А в чём заключалась твоя работа в институте?

– В открытых зарубежных источниках я искал информацию, которая могла представлять интерес для Комитета государственной безопасности с целью подготовки аналитических документов в ЦК КПСС для принятия решений в той или иной области. Я занимался первичной обработкой газет, журналов, монографий и т. д. Мои данные с моей отметкой (штампом) поступали в аналитическое подразделение ПГУ, где все эти данные обобщались и отправлялись наверх.

– То есть речь идёт о научно-технической разведке?

– Не совсем. Было много газет и журналов, которые считались непрофильными с точки зрения научно-технической проблематики, но там иногда появлялись очень интересные статьи. Например, в нашем подразделении выписывали даже Playboy. Оказывается, в Playboy встречались крайне интересные публикации по военно-стратегической тематике. Мы изучали журналы Stern, Quick, U.S. News & World Report и т. д. В них тоже могла появиться важная информация. Или газеты The Times, The Daily Telegraph и т. д. Там тоже могли быть интересные вещи.

– Что например?

– Например, всех интересовал материал кевлар, выпускаемый фирмой DuPont для производства бронежилетов. Но поскольку он применяется и в гражданской сфере, то искали все соответствующие публикации. То же самое по технологии «стелс» для объектов-невидимок. Затем плиты для многоразовых космических кораблей «шаттл». Это технические вопросы. Но то же самое касалось, например, геополитики. Причём ты не просто искал статьи по определённым странам, но те, в которых фигурировали известные учёные. Например, крупный политолог, скажем Збигнев Бзежинский, приехал туда-то и встретился с тем-то. То есть ты ищешь материал, на основании которого можно сделать определённые выводы. Или такой пример: поворот рек вспять. По этой проблематике мы отыскивали всё, что только можно. Чтобы ответить на вопрос: чем это грозит Советскому Союзу? Нужно ли продолжать работы в этом направлении? И один молодой учёный обобщил все эти материалы, как по нашим данным, так и из разведточек за рубежом, и написал прекрасную аналитическую записку. И на основании этой записки было принято решение отказаться от этих планов. Потому что это грозило экологической катастрофой. По итогам этой работы председатель КГБ СССР генерал армии Юрий Владимирович Андропов получил орден Ленина, начальник ПГУ КГБ СССР генерал-полковник Владимир Александрович Крючков получил тоже орден Ленина, начальник НИИ разведывательных проблем ПГУ КГБ СССР генерал-лейтенант Эдуард Николаевич Яковлев получил орден Красного Знамени, начальник отдела НИИ получил орден «Знак Почёта». Когда дошла очередь до учёного, который написал записку, выяснилось, что он вольнонаёмный. Тогда было принято решение: зачислить его в кадры. Тут же вызывают кадровика и ставят ему задачу. И через полгода этот молодой учёный был зачислен офицером. Я его лично знал и имел отношение к этому вопросу.

– Но ведь таких тем огромное количество, как не потонуть в них?

– Очень просто. Был такой документ, который носил скромное название «рубрикатор». Он имел гриф «совершенно секретно». В нём по разделам «политика», «наука и техника», «вооружения» и т. д. были перечислены основные темы. И этот документ направлялся во все подразделения института. То есть мы ничего не брали из головы. Мы работали по определённым темам, у каждой из которых был свой код. Были темы с пометкой «не для всех», которые носили антисоветский характер. А у нас у каждого была своя печать, которую называли «шестигранник». На ней стоял твой номер. И если ты нашёл информацию «не для всех», то ставишь свой штамп. Тем самым ты несёшь ответственность, что ты проанализировал эту информацию и считаешь, что её можно довести до сведения на ступень выше. А там уже решают, нужно ли развивать данную тему. Что-то докладывается на уровне руководства ПГУ, что-то идёт дальше председателю, а он уже докладывает в ЦК КПСС. То есть на основе рубрикатора готовились прогнозы, какие прорывы могут быть в той или иной области. И это самая настоящая разведывательная работа, без погонь и стрельбы, в тиши кабинетов. Мне, например, ближе всего были оптоволокно и лазерная техника, с учётом накачки: химическая, ядерная и т. д., а также средства их размещения в космосе. И мы достаточно быстро продвигались в этой области вперёд. Скажем, наш «Буран» был круче «Шаттла».

– Или, например, наш «Луноход» и американский полёт на Луну. Ведь нашу программу под сомнение никто не ставит. А вот был ли полёт на Луну – это ещё вопрос.

– Ещё один важный источник информации – Congressional Record. Это официальный отчёт о заседаниях и дебатах в Конгрессе США, который постоянно обновляется онлайн и публикуется ежемесячно. А там туфту не обсуждают. И вот в этих отчётах можно было выявить темы новейших разработок, отчётов ЦРУ, военной разведки РУМО и т. д. В то время интернета не было, и мы получали из американской резидентуры отдельные тома в печатном виде.

– А насколько реально было охватить такие объёмы информации? Тогда же не было искусственного интеллекта.

– Зато была очень чёткая организация. Мы были подразделением в более крупном информационно-аналитическом подразделении и занимались «разметкой», т. е. первичной разбраковкой. Нас было десять человек, мы все сидели в одной комнате. Причём, поскольку материалы были открытые, разрешалось обращаться друг к другу и советоваться. Это было очень эффективно. У каждого была своя специализация. С учётом языка. Например, у меня были материалы на английском, испанском, японском и китайском.

– Но ты разве знал японский и китайский?

– Там была своя технология «разметки». На основании графики, иллюстраций, ссылок, по формулам и другим признакам можно было определить, о чём идёт речь. С учётом языка и тематики распределялся весь поступающий материал. У меня, например, помимо всего прочего был Congressional Record. Но работать приходилось много, так что руки были чёрные от типографской краски.

– Ну а когда ты стал военнослужащим?

– В октябре месяце 1982 года я был призван на действительную военную службу. Первый месяц я служил в Тушино матросом. После этого меня направили в Кубинку, в Институт бронетанковой техники (НИИ БТВТ). Мне он дал очень много. Все офицеры института писали кандидатские или докторские диссертации. Со знанием иностранных языков у них были проблемы. Поэтому в первой половине дня я делал переводы из научных журналов, а во второй половине участвовал в испытаниях на полигоне. Это было очень интересно. Вечером я заступал в караул. Там же я стал кандидатом в члены КПСС. Это было сознательное решение. Ни в коем случае не карьерное. Отслужив полтора года, в июле 1984 года я вернулся в НИИ разведывательных проблем, в свой отдел, в то же самое подразделение, в котором работал до армии. При этом снова вольнонаёмным, хотя я уже был офицером запаса и имел звание лейтенанта. Поскольку вакансии мэнээса уже не было, меня приняли на должность инженера. Дело в том, что в этом отделе был лимит офицеров. Предположим, три или четыре. И тут волею судеб меня присмотрело другое подразделение института – отдел кадров и режима. А в институте работало свыше тысячи человек. Началась процедура моего оформления на офицерскую должность. Летом 1986 года я был зачислен старшим лейтенантом и назначен на должность оперуполномоченного. У каждого кадровика были отделы, которые он курировал. Мне достались отделы, которые занимаются оперативной проблематикой. Один из них назывался отделом оперативного искусства, другой был связан с нелегалами и спецтехникой, а третий – с применением этих оперативных методов в нелегальной разведке. Все эти отделы были укомплектованы исключительно офицерами. Как правило, это были так называемые «сгоревшие» разведчики.

– Это имеются в виду провалившиеся разведчики?

– Не совсем. Это были те разведчики, которые по работе контактировали с предателями. На тот момент был список из четырнадцати предателей. И в нашу задачу входило выявить все возможные контакты каждого из офицеров с этими предателями на предмет расшифровки. Каждому предъявлялся список этих предателей, и он писал объяснительную записку: с кем, где, когда, при каких обстоятельствах он встречался и т. д. Устанавливались все личные связи. Изучались личные дела, оперативные дела, докладные записки, и на основании всех этих материалов я писал заключение о степени расшифровки данного офицера. Это вкладывалось в личное дело в части, касающейся спецпроверки.

– Но ведь они уже провалились и были отозваны с оперативной работы.

– Тем не менее важно было установить степень их расшифровки по всем известным предателям. Не его личное мнение, а объективная проверка. Например, каким разведкам тот или иной офицер мог стать известен. Исходя из этого определялась его дальнейшая судьба. По каждому из них я писал заключение. Но это только одна сторона моей деятельности. Другая сторона – это взаимодействие с людьми. Вот именно тогда я познакомился с Козловым Алексеем Михайловичем.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.

Разведчик-нелегал Герой России Алексей Михайлович Козлов родился 21 декабря 1934 г. в селе Опарино (ныне Кировской области) Северного края РСФСР, воспитывался бабушкой и дедушкой в Вологде, в 1953 г. поступил в МГИМО, изучал немецкий и датский языки, после окончания института был направлен в Управление «С» (нелегальная разведка) ПГУ КГБ при СМ СССР и с 1 августа 1959 г. проходил спецподготовку как разведчик-нелегал, стажировался в Лейпциге, где приобрёл саксонский диалект. 2 октября 1962 г. был направлен на нелегальную работу в Данию, получил специальность чертёжника, затем прибыл в Ливан и в сентябре 1963 г. в Алжир, где устроился в архитектурное бюро швейцарских инженеров, через них вышел на руководство Алжира, добыл ценную военно-политическую информацию, в 1964 г. через Тунис, Голландию и Францию приехал в Западную Германию, где устроился на работу в химчистку в Штутгарте, получил паспорт на имя Отто Шмидта, в 1965 г. переехал в Мюнхен, где повторно зарегистрировал брак со своей супругой с целью получения ей гражданства ФРГ, в 1968 г., после двухмесячной стажировки в Москве, выехал с семьёй в Брюссель, устроился управляющим сетью химчисток, в 1970‑е гг. после смерти жены оставил сына и дочь в СССР и выехал в Израиль, с 1974 г. работал в Иране, где проник в министерство госбезопасности (САВАК), объездил как агент фирмы по продаже и обслуживанию оборудования для химчистки десятки стран Азии и Африки, успешно работал в Израиле, Гонконге и на Тайване, с которыми у СССР не было дипломатических отношений, был единственным советским разведчиком в Португалии в период фашистской диктатуры 1933–1974 гг., связь с Центром поддерживал, принимая сообщения из Москвы на обычный радиоприёмник, свои отчёты писал с помощью тайнописи и отправлял на различные адреса в Европе, а также через тайники, в 1977 году впервые побывал в ЮАР, затем в Намибии, которая являлась колонией ЮАР, в городе Блантайр в Малави на вечеринке в ресторане познакомился с секретаршей директора завода в ЮАР, от которой узнал, что на этом заводе в декабре 1976 г. была собрана первая в ЮАР атомная бомба, после чего получил дополнительные свидетельства атомной программы ЮАР, 28 июля 1980 г. был арестован контрразведкой ЮАР в Йоханнесбурге, как теперь известно, в результате предательства офицеров ПГУ Гордиевского и Ветрова, был обвинён в ЮАР по статье о «терроризме», что означало лишение адвоката и применение пыток, два года находился сначала во внутренней тюрьме контрразведки, а затем в центральной тюрьме Претории в одиночной камере, шесть месяцев провёл в камере смертников, выводился на казнь через повешение и к бассейну с аллигаторами, где казнили негров, протоколы его допросов как гражданина ФРГ пересылались в Федеральное ведомство по охране конституции (BfV), откуда их смог передать в Москву внедрённый туда агент Министерства госбезопасности (Штази) ГДР, в мае 1982 г. при участии разведслужб ФРГ Козлова обменяли на десятерых разведчиков ФРГ, арестованных в ГДР и СССР, и одного военнослужащего ЮАР, захваченного в Анголе, за время заключения Козлов потерял в весе 32 кг, не раскрыв никакой информации, после возвращения работал в центральном аппарате ПГУ КГБ СССР, с конца 1980‑х гг. до 1997 г. вновь работал с нелегальных позиций за границей, по возвращении работал в СВР России, владел немецким, английским, датским, французским и итальянским языками. Указом Президента Российской Федерации от 7 декабря 2000 года за мужество и героизм, проявленные при выполнении специального задания, полковнику в отставке Козлову Алексею Михайловичу было присвоено звание Героя Российской Федерации с вручением медали «Золотая Звезда». Скончался Алексей Михайлович Козлов 2 ноября 2015 года.

Алексей Михайлович был начальником отдела, который занимался проблематикой, касающейся ряда вопросов нелегальной разведки. Тогда он ещё не был Героем, но был очень уважаемым человеком. Кстати, когда я работал на «разметке», я и в этот отдел направлял материалы. Поэтому с самого начала у нас с Алексеем Михайловичем установились хорошие, добрые отношения. В отделе у него был заместитель и три сектора. И во всём отделе был только один женатый человек. Все остальные были либо холостяки, либо в разводе. В том числе и Алексей Михайлович. У него же дети погодки. Мальчик и девочка. Все думали, что они близняшки, а они оказались погодками. При этом все в отделе курили. Алексей Михайлович был тоже заядлым курильщиком. А у женатого сотрудника жена оказалась стервой. Она забирала у мужа всю зарплату и не оставляла ему даже на партвзносы и сигареты. Алексей Михайлович мне говорит: «Слава, поезжай и разберись». И когда мы с одним товарищем съездили к ней, Алексей Михайлович потребовал отчёт о проделанной работе. В итоге он остался доволен и поблагодарил нас. В этом коллективе холостяков к Козлову обращались «Лёшка». Вроде того, что, мол, «Лёшка, ну чё ты там». Но авторитет «Лёшки» был непререкаем. Но при этом всё это время его проверяли. К оперативной работе он допущен не был. Даже когда в 1987 году вручали юбилейный знак «70 лет ВЧК – КГБ», то согласовывали на самом верху, можно ли Козлову этот знак вручать. Если же говорить о человеческих качествах Алексея Михайловича, то он, конечно, был сердцеедом и имел успех у женщин. Поэтому та история с секретаршей в ЮАР, конечно, не исключение. И мужики в отделе при случае его постоянно просили рассказать, где и какие дамы. Потому что большинство сотрудников имели за плечами одну-две командировки и были списаны с боевой работы. А Козлов побывал в 86 странах. Он, если можно так выразиться, был «виртуозом». Он легко менял свою личность, перевоплощался, прекрасно умел находить контакт с людьми и мог поехать в любую страну. Я даже возьму на себя смелость утверждать, что, если представить себе условия Великой Отечественной войны, он бы стал кем-то вроде Николая Кузнецова. Их можно сравнивать не только по владению немецким языком, но и по куражу, по умению рисковать. Я не считаю некоторый авантюризм разведчика негативной чертой. Просто иногда нужно принять решение моментально. У Козлова был кураж разведчика, талант мгновенной оценки ситуации и принятия решения. Это во многом врождённые качества. Умение разбираться в людях, найти их сильные и слабые стороны, струны, на которых можно сыграть – всё это отличало Алексея Михайловича Козлова.

– Правда ли, что он, будучи расшифрованным нелегалом, снова выехал на нелегальную работу за границу?

– Алексей Михайлович постоянно просил, чтобы его вернули на работу в особых условиях. Ему нашли женщину, чтобы создать так называемую пару, настоящую русскую красавицу, с которой он заключил брак. Это был 1989 год. Народ на это отреагировал: «Лёха, а что ты нас не пригласил на свадьбу? Боишься, что мы, молодые, отобьём её у тебя?» А там люди были матёрые и выражались без всяких обиняков: «Что, боялся, что-ли?» Но она не смогла взять язык до уровня родного. Поэтому была придумана легенда, что она из числа «зовьетдойче» – советских (этнических) немцев, также как у Николая Кузнецова невеста была из «фольксдойче». По легенде, они были представлены как восточные немцы. Они выехали на нелегальную работу по линии Управления «С», но эта работа являлась проверкой для тех, кого готовили в нелегалы. То есть создавались различные ситуации для будущих нелегалов с целью обкатки молодёжи в особых условиях.

– Это вопрос очень серьёзный, при этом ведь решается судьба человека. Любое неверное решение может сломать ему жизнь.

– Решения, которые он принимал, были судьбоносными. Но и он тоже при этом находился на нелегальной работе, т. е. с другими документами, под легендой и т. д. Он мог предствиться, скажем, журналистом или бизнесменом. Но это не было связано с длительным оседанием в стране. Если раньше речь шла о длительной командировке, то теперь это были краткосрочные выезды. Работал он уже в Управлении «С» (нелегальная разведка), вначале КГБ СССР, затем СВР России. А в качестве начальника отдела в институте его заменил как раз тот человек, которого мы ездили проверять.

– А как складывался твой карьерный рост?

– Как это нередко бывает, на меня обратили внимание в вышестоящей инстанции, т. е. в Управлении кадров ПГУ КГБ СССР. Но меня не хотели отпускать. Я был секретарём партийной организации, в состав которой входило руководство НИИ: начальник института генерал-лейтенант Эдуард Николаевич Яковлев и его заместитель генерал-майор Николай Картерьевич Козырев. А я был ещё только капитаном. Поэтому на всех собраниях я как секретарь всегда смотрел в глаза начальнику, пытаясь определить, правильную ли линию я веду, поскольку против начальника нередко выступал его заместитель Козырев, который был опытным партийным работником. Поскольку в 1977–1981 гг. президентом США был Джимми Картер, то Николай Картерьевич любил повторять, что это не его отец.

– Я могу добавить, что Николай Картерьевич Козырев родился 24 декабря 1928 г. в деревне Дешинское Харовского района Вологодской области в крестьянской семье, после окончания Пустораменской семилетней школы поступил на паровозное отделение Вологодского техникума железнодорожного транспорта и в 1947 г. по распределению был направлен в локомотивное депо станции Печора. В 1950 г. он был призван в армию и служил в Группе советских войск в Германии. После армии он продолжил работу в должности помощника машиниста, но вскоре перешёл на комсомольскую работу, став секретарем комитета ВЛКСМ Вологодского железнодорожного узла. В 1956 г. он был избран первым секретарём горкома ВЛКСМ Вологды, а в 1959 г. направлен на учёбу в Ленинградскую высшую партийную школу, после окончания которой в 1962 г. был избран секретарём парткома Вологодского локомотивного депо. Затем Козырев был направлен на работу в органы госбезопасности и в 1964 г. был назначен помощником начальника УКГБ по Вологодской области. В 1984–1987 гг. Николай Картерьевич участвовал в боевых действиях в Афганистане, после возвращения откуда был направлен в центральный аппарат ПГУ КГБ СССР, с 1987 по 1991 г. был заместителем по кадрам начальника НИИ разведывательных проблем ПГУ КГБ СССР. Умер Николай Картерьевич Козырев в Москве 27 марта 2011 года.

– Всё это уникальные люди. Но когда я в очередной раз пришёл к начальнику института за взносами, он мне говорит: «Да, Вячеслав Сергеевич, жаль, что Вы от нас уходите». А я ещё не знал, что я ухожу. После этого я прихожу к Николаю Картерьевичу, который мне сообщает, что меня берут в «большие кадры».

– Я добавлю, что в то время начальником Управления кадров ПГУ КГБ СССР был генерал-майор Анатолий Александрович Корендясев. Он родился 28 февраля 1946 г. в Моршанске Тамбовской области, в 1967 г. окончил факультет иностранных языков Волгоградского пединститута, работал учителем английского языка, служил на Балтийском флоте, в 1969 г. был направлен на работу в органы госбезопасности, в 1970 г. окончил Высшие курсы КГБ в Минске, работал в УКГБ по Волгоградской области, был лично знаком с Владимиром Александровичем Крючковым, уроженцем Волгограда (Царицына), который 26 декабря 1974 г. был назначен начальником ПГУ КГБ СССР, поступил в Краснознамённый институт КГБ (ныне Академия внешней разведки), после его окончания в 1975 г. работал в ПГУ КГБ СССР, выезжал в загранкомандировки, в т. ч. в 1980 г. работал в резидентуре КГБ в Париже под прикрытием должности 3‑го секретаря Посольства СССР во Франции, с 1985 по 1988 г. работал инструктором сектора органов госбезопасности Отдела административных органов ЦК КПСС, в 1988 г. был назначен заместителем начальника ПГУ КГБ СССР по кадрам – начальником Управления кадров ПГУ КГБ СССР (1 октября 1988 г. председателем КГБ СССР стал Крючков Владимир Александрович).

– После перехода в «большие кадры» я продолжал курировать уже весь НИИ разведывательных проблем ПГУ КГБ СССР. Кроме этого я курировал финансовое управление и оргштатные вопросы некоторых подразделений ПГУ. 6 ноября 1991 года на базе ПГУ была создана Центральная служба разведки СССР, преобразованная 18 декабря в Службу внешней разведки (СВР) России. Начальником Управления кадров СВР (но уже не в ранге замначальника Службы) был назначен генерал-майор Лыжин Игорь Васильевич. Мы с ним встретились, и он предложил мне стать его помощником. Это была подполковничья должность, и я дал своё согласие. До этого моя должность называлась старший помощник начальника отдела. В новой должности помощника начальника управления я помимо прочего стал отвечать за материалы проведения директоратов. То есть все директораты СВР для начальника Управления кадров готовил я. Плюс я готовил указы президента о присвоении высших офицерских званий и назначении на высшие офицерские должности.

– Комиссию по высшим воинским должностям, высшим воинским званиям и высшим специальным званиям Совета по кадровой политике при Президенте Российской Федерации возглавлял Юрий Михайлович Батурин.

– Вначале я был знаком с его помощником. С самим Юрием Михайловичем Батуриным мы близко познакомились позднее.

– Я тоже хорошо знаком с Юрием Михайловичем. Следует отметить, что он стал лётчиком-космонавтом (первый полёт в 1998 году, второй – в 2001 году) и получил звание Героя России. Юрий Михайлович является сыном известного разведчика Михаила Матвеевича Батурина и был инициатором написания мной моей первой книги «Незримый фронт. Сага о разведчиках».

– Как помощник начальника Управления кадров я взаимодействовал со всеми подразделениями службы, в том числе и с Управлением «С». Мне приходилось участвовать во встречах с нелегалами. Это, конечно, не действующие нелегалы, а те, которые после своего возвращения работали в центральном аппарате СВР. В это время я снова встретил Алексея Михайловича Козлова, у меня установились хорошие отношения с Геворком Андреевичем Вартаняном.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.

Разведчик-нелегал Герой Советского Союза Геворк Андреевич Вартанян родился 17 февраля 1924 г. в Ростове-на-Дону. В 1930 г. его отец Андрей Васильевич Вартанян выехал по заданию советской внешней разведки в Иран, где стал владельцем известной кондитерской фабрики в Тегеране. Под влиянием отца 4 февраля 1940 г. Геворк установил связь с резидентом НКГБ СССР в Иране Иваном Ивановичем Агаянцем и собрал группу подростков под названием «Лёгкая кавалерия», которая помогала выявлять немецкую агентуру и участвовала в предотвращении готовившегося немецкими спецслужбами покушения во время Тегеранской конференции 28 ноября – 1 декабря 1943 г. на лидеров «большой тройки» – Сталина, Черчилля и Рузвельта. 30 июня 1946 г. Геворк Вартанян женился на Гоар Пахлеванян, входившей с 1942 г. в разведгруппу «Лёгкая кавалерия». В 1951 г. они приехали в Ереван и в 1952 г. официально расписались, но впоследствии с целью получения новых документов в других странах заключали брак ещё дважды под разными именами. В 1955 г. они окончили Ереванский государственный педагогический университет русского и иностранных языков, прошли спецподготовку и в 1957 г. в качестве нелегалов выехали в первую длительную командировку за рубеж, в 1957–1960 гг. работали в Японии, где Вартанян легализовался как студент местного университета, затем до середины 1960‑х гг. в Индии, после чего переехали в Швейцарию и во второй половине 1960‑х гг. с помощью богатых представителей армянской диаспоры легализовались во Франции. В 1968 г. по личному распоряжению Андропова нелегал Вартанян получил первое воинское звание капитана. С 1971 по 1986 г. под оперативными псевдонимами «Анри» и «Анита» в качестве торговцев элитными персидскими коврами Вартаняны работали в Италии и жили в богатой квартире в центре Рима. Во второй половине 1970‑х годов они приобрели такой высокий статус в обществе, что общались с министрами и американскими офицерами Верховного главнокомандования ОВС НАТО в Южной Европе, оказывая им разнообразные услуги, а те в свою очередь помогали «Анри», когда ему приходилось выезжать в США. В начале 1980‑х гг. в связи с размещением в Европе баллистических ракет средней дальности «Pershing-2» супруги прошли переподготовку в Москве, за восеиь месяцев выучили немецкий язык, после чего им удалось через свои связи получить сведения об организации, боевом составе, дислокации и вооружениях баз НАТО в Европе, расположении и планах строительства позиций ракет и хранилищ ядерного оружия. В результате полученной от Вартанянов информации советской стороной были предприняты ответные шаги, которые привели к подписанию в декабре 1987 г. Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности. Закрытым указом Президиума Верховного Совета СССР от 28 мая 1984 г. за достигнутые результаты по сбору разведывательных данных и проявленные при этом мужество и героизм полковнику Вартаняну Георгию Андреевичу было присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда», о чём супруги узнали, находясь в Италии. Гоар Левоновна Вартанян была награждена орденом Красного Знамени. Осенью 1986 г. Геворк и Гоар Вартаняны окончательно завершили нелегальную деятельность за рубежом и вернулись в СССР. Геворк Андреевич Вартанян скончался 10 января 2012 года на 88‑м году жизни. Гоар Левоновна Вартанян скончалась 25 ноября 2019 года на 94‑м году жизни.

С Геворком Андреевичем у нас сложились прекрасные отношения. И тут меня постиг внезапный удар судьбы. В ноябре 1993 года у меня погибает супруга. Её сбила машина прямо напротив цирка на проспекте Вернадского.

– Я узнал об этой ужасной трагедии от моей мамы, она тогда работала в детской поликлинике.

– Твоя мама приезжала к нам на новую квартиру, она же была врач-педиатр. У меня на руках две дочки: одной 12 лет, другой четыре годика. А я вдовец в 35 лет. И я принял следующее решение. У меня был товарищ, который работал в подборе кадров для СВР. Это отдельное подразделение. Он там был начальником направления. Потом он перешёл к нам в Управление кадров и стал начальником отдела. Как-то мы разговорились, и я ему говорю, что девочкам не хватает материнского тепла. Мать, конечно, не заменишь, но женская забота необходима. А здесь, за забором, никого не найдёшь. Вышел, сел на служебный автобус, он тебя довёз до ДК «Высотник» в Раменках, два шага – и ты дома. В свободное время надо заниматься с детьми. Он мне и предложил: «Давай я пойду к твоему начальнику и попрошу его, чтобы тебя перевели на подбор кадров». Потому что подбор кадров находился не в Ясенево, а в городе, на Новослободской. Но это означало, что начальник должен был от меня как от помощника отказаться. А мой товарищ был с ним в хороших отношениях, они вместе были в Германии. Он ему и говорит: «Отпусти человека, ему надо решать семейный вопрос. Глядишь, найдёт там кого-нибудь на подборе или в городе с кем-то познакомится». Лыжин Игорь Васильевич, конечно, не хотел, чтобы я уходил. Но отнёсся с пониманием и попросил, чтобы я кого-то рекомендовал вместо себя. Я порекомендовал такого человека, он с ним побеседовал и меня отпустил. В 1994 году я перешёл на подбор. И там нашёл женщину, которая работала в лаборатории психологом и сумела меня убедить, что будет хорошей матерью моим детям. В 1995 году мы с ней заключили брак.

– С Лыжиным вы больше не виделись?

– По роду новой служебной деятельности я продолжал встречаться с Игорем Васильевичем. Он по-прежнему интересовался моей судьбой. В один прекрасный день пришёл новый заместитель директора СВР по кадрам. Фактически ввели новую должность. До этого кадры курировал Зубаков Юрий Антонович. Он был заместителем Евгения Максимовича Примакова с 1991 года. Когда 9 января 1996 года Примаков был назначен министром иностранных дел, Зубаков ушёл вместе с ним в МИД и стал заместителем министра иностранных дел. 11 сентября 1998 года Примаков был назначен председателем правительства Российской Федерации, и Зубаков стал руководителем аппарата правительства Российской Федерации – министром Российской Федерации. 12 мая 1999 года Примаков был отправлен Ельциным в отставку. Зубакова услали сначала послом в Литву, затем в Молдову, а потом назначили заместителем секретаря Совета безопасности. Мы с ним были знакомы, потому что я был секретарём приёмной комиссии на работу в Службу, а он был председателем этой комиссии. Когда перешли на контрактную систему, именно я как начальник направления ездил к нему подписывать контракты. Когда в 1995 году я женился, ещё находясь на той территории, Юрий Антонович прислал мне со своим помощником бутылку виски и поздравление со вступлением в брак. После того как Примаков и вместе с ним Зубаков ушли, директором СВР был назначен Вячеслав Иванович Трубников.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.

Почётный сотрудник госбезопасности, Герой Российской Федерации, генерал армии Вячеслав Иванович Трубников родился 25 апреля 1944 г. в Иркутске в семье слесаря-сборщика авиационного завода, эвакуированного из Москвы, после Победы семья вернулась в Москву, в 1961 г. окончил среднюю школу № 87 Краснопресненского района с золотой медалью, в девятом и десятом классах учился в физико-математической школе при МГУ, в 1967 г. окончил МГИМО, владил английским и хинди, в том же году был направлен в ПГУ КГБ при СМ СССР, окончил Школу № 101, которая в 1968 г. была переименована в Краснознамённый институт КГБ (ныне Академия внешней разведки), в 1971–1977 гг. находился в длительной командировке в Индии под прикрытием журналиста Агентства печати «Новости», с 1975 по 1977 г. был заместителем резидента КГБ в Дели по линии «ПР», с 1977 по 1984 г. являлся старшим помощником начальника 17‑го отдела ПГУ КГБ СССР (Индия, Шри-Ланка, Пакистан, Непал, Бангладеш, Бирма), заместителем начальника отдела был Леонид Владимирович Шебаршин. В 1984–1987 гг. Трубников был резидентом КГБ в Дакке, в 1987–1990 гг. главным резидентом КГБ в Дели, в 1990–1991 гг. начальником 17‑го отдела ПГУ, в 1991 г. начальником 1‑го (американского) отдела ПГУ, 2 декабря 1991 г. был назначен 1‑м заместителем директора Центральной службы разведки СССР, с 13 января 1992 по 10 января 1996 г. был 1‑м заместителем директора Службы внешней разведки России, с 10 января 1996 до мая 2000 г. директором СВР, членом Совета обороны и Совета безопасности России, с июня 2000 г. 1‑м заместителем министра иностранных дел, с 29 июля 2004 до 27 октября 2009 г. Чрезвычайным и Полномочным Послом России в Индии, с октября 2009 г. по 2022 г. работал старшим научным сотрудником в Институте мировой экономики и международных отношений имени Е.М. Примакова РАН. Умер Вячеслав Иванович Трубников 18 апреля 2022 года в Иркутске.

Когда Примаков Евгений Максимович уходил в МИД, он поставил условие, что вместо него директором СВР должен быть назначен Трубников. И уже при Вячеславе Ивановиче появился заместитель директора по кадрам. На эту должность был назначен генерал-майор Геннадий Васильевич Новиков, товарищ Трубникова по учёбе в МГИМО, который работал в Китае, был там официальным представителем. Новикову потребовался помощник. Начальник Управления кадров Лыжин, конечно, хотел, чтобы помощником был его человек. Это было нужно, чтобы владеть ситуацией больше, чем того требовала необходимость. И когда я приехал к нему в очередной раз с документами, он предложил эту должность мне. Я сказал: «Да, я готов. Но могу сказать честно: стукачом я не буду. Не может человек быть слугой двух господ. Засланным казачком я не буду». Возникла пауза. Я предполагаю, что в это время Новикову докладывали несколько кандидатур, которые его по какой-то причине не устроили. Во время очередного приезда к Лыжину я спросил: «Игорь Васильевич, а что, в отношении помощника вопрос закрыт?» – «А ты что, готов идти?» – «Если Вы сочтёте нужным, я готов». Он берёт трубку, звонит Новикову и посылает меня к нему. После беседы я иду назад к Лыжину. Он говорит, что ему уже звонили, вопрос решён положительно. Тут же издаётся приказ, и я из подбора кадров перехожу на должность помощника заместителя директора СВР России генерал-лейтенанта Новикова Геннадия Васильевича. Но главное, что, став его помощником, я очень близко познакомился с Вячеславом Ивановичем Трубниковым.

– Это был потрясающий человек, один из моих кумиров. В моём понимании это идеал разведчика. Я обсуждал с Вячеславом Ивановичем написание его мемуаров или совместной монографии, и он отнёсся к этому серьёзно. К сожалению, это был период пандемии, и что-то случилось. Я не могу иначе объяснить его уход.

– Ты же знаешь, у него была страшная трагедия. Во время второй командировки в Индию в Москве был убит его сын Иван. Ему было 24 года. Вышел поздно вечером из дома проводить товарища, на остановке возникла ссора, он попытался вступиться за женщину, и его ударили ножом. Сразу насмерть. Как рассказывала дочь Мария, ей в Индии родители тогда ничего не сказали, а сами уезжали на похороны. По её словам, за сутки волосы отца стали белыми. Мои отношения с Вячеславом Ивановичем сложились в силу того, что мой начальник Геннадий Васильевич и он были очень большими друзьями. Этому способствовало ещё и то, что их жён, которые тоже заканчивали МГИМО, одинаково звали – Наталия Дмитриевна. Поэтому с самого начала мне приходилось исполнять определённые личные поручения. У Вячеслава Ивановича никогда не было никакого апломба. Он не делил люднй по должности, по званию. К людям он относился исключительно человечно, с учётом их профессиональных качеств. Он всегда приходил на юбилеи тех сотрудников, с которыми ему приходилось работать раньше. Независимо от их звания и должности. Я, честно говоря, таких руководителей больше не встречал. У него был такой помощник, Лёша Фомин, который погиб, отдыхая на Байкале. Он вошёл в ледяную воду после бани, и у него остановилось сердце. Он был даже не помощник, а референт – дежурный по приёмной. Вячеслав Иванович вызвал меня и сказал: «В обязательном порядке его сыну, который хочет поступить в Академию ФСБ, обеспечить всё возможное для его поступления». И на похоронах у Вячеслава Ивановича были слёзы на глазах – а ведь человек потерял своего сына. Так близко он воспринимал чужое горе.

– А как скадывались твои новые служебные обязанности?

– После моего назначения помощником заместителя директора СВР мои контакты с величайшими нелегалами, такими как Козлов Алексей Михайлович, Вартанян Геворк Андреевич, Шевченко Юрий Анатольевич, перешли в иную плоскость. Мы стали не только хорошими знакомыми, но и в определённой мере сотоварищами. Вместе с Новиковым я выезжал в учебный центр, в Академию внешней разведки, где мы проводили совместные мероприятия. И вот в один прекрасный день возникла необходимость направить человека в Администрацию Президента России на должность начальника отдела Управления кадровой политики. Речь шла о работе под крышей, нужно было представлять там интересы Службы.

– Руководителем Администрации Президента с 1997 до конца 1998 года был наш одноклассник Валентин Юмашев.

– Он приезжал к нам в Ясенево. Но каких-то личных контактов у нас не было. Новикову там был нужен свой человек, и он решил направить меня. Трубников дал своё согласие. Я уже собирался идти встречаться с начальником Управления кадровой политики Президента Российской Федерации. Это был Мацко Сергей Витальевич.

– Однозначно это было при Юмашеве, поскольку Мацко занимал эту должность с 7 октября 1996 по 15 декабря 1998 года.

– Это был 1998 год. Но перед этой встречей я на три дня вылетел в Норвегию в составе делегации министерства обороны. Это была инспекция по линии ОБСЕ, контроль за сокращением обычных видов вооружений в Европе. Через три дня возвращаюсь и на следующее утро иду к начальнику с последним, как я думал, докладом. И тут я узнаю, что ситуация изменилась. Моё назначение в администрацию отменяется. Для меня это было чувствительным ударом, поскольку такой переход означал для меня значительный карьерный рост. Я спрашиваю, что произошло. «Ты идёшь возглавлять подбор кадров». Спорить нечего, приказ есть приказ. Как выяснилось, ситуация была следующая. Сын начальника подбора, который работал в Службе, написал рапорт на увольнение. А этот начальник всегда заявлял, что, мол, надо наказывать родителей, которые рекомендовали в Службу своих детей, а те потом уходят. Ему, естественно, сказали: всё, вместо тебя придёт другой человек. А ты поедешь помощником посла по безопасности в одну из стран. И в тот же день вместо администрации президента я еду принимать подбор кадров. Пересчитываю пятьдесят с лишним пистолетов, которые будут храниться у меня в сейфе, проверяю все обоймы, все патроны, меня представляют, я получаю печать и на следующее утро заступаю на службу начальником подбора кадров. По рангу эта должность называлась заместитель начальника Управления кадров – начальник подбора. При этом начальник Управления кадров, уже генерал-лейтенант, Лыжин воспринял моё назначение негативно, поскольку меня назначили без согласования с ним. Тем не менее, хотя он обиделся на меня, на этой должности я оставался до 2002 года.

– К этому времени, в 2000 году, Вячеслав Иванович Трубников был снят с должности директора СВР и назначен 1‑м заместителем министра иностранных дел. Чем это было вызвано?

– Вячеслав Иванович был назначен 1‑м заместителем министра иностранных дел России по делам СНГ и стал спецпредставителем президента в государствах СНГ в ранге федерального министра. Вместо него директором СВР был назначен генерал-лейтенант Сергей Николаевич Лебедев. В ПГУ КГБ СССР он работал в немецком отделе, многократно выезжал в командировки в ГДР, ФРГ и Западный Берлин. В 1998–2000 годах Лебедев был официальным представителем СВР в США.

– С сегодняшних позиций такая должность выглядит немного странно. Статус представителя спецслужбы означает, что речь идёт о дружественной стране, о партнёрстве спецслужб. Например, офицером связи английской разведки МИ‑6 в Вашингтоне был Ким Филби. Но при этом представитель разведки тесно контактирует с местными спецслужбами, такими как ЦРУ и ФБР. И после этого его назначают директором внешней разведки своей страны. 5 октября 2007 года генерал армии Сергей Николаевич Лебедев был назначен исполнительным секретарём СНГ, с 2023 года – Генеральным секретарём СНГ. Кстати, интересно отметить, что в том же 2007 году генерал-лейтенант Корендясев Анатолий Александрович был избран депутатом Госдумы от партии «Единая Россия» и стал заместителем председателя Комитета Госдумы по делам СНГ.

– Здесь нужно подчеркнуть, что Лебедев как профессионал, конечно, не идёт ни в какое сравнение с Трубниковым. У Вячеслава Ивановича был огромный опыт руководства резидентурами. Это был профессионал высочайшего класса. Но и его подставили. Причём подставлял его как раз начальник Управления кадров СВР. И он же на место Трубникова предложил Лебедева, с которым они были близкими друзьями. И вот когда он вместо Трубникова поставил фактически своего человека, он смог реализовать свою мысль убрать меня с должности заместителя начальника Управления – начальника подбора, чтобы назначить на эту должность более близкого ему человека. Потому что меня он из близких людей исключил. Тем более что заместитель директора по кадрам Геннадий Васильевич Новиков тоже ушёл, его направили в Болгарию, и Игорь Васильевич Лыжин занял его место. Но сразу меня убрать он не мог, поскольку у меня были хорошие результаты. Не к чему было придраться. Такого подбора в истории вообще никогда не было. Но такая задача стояла. Первый заход был следующим: готов ли я пойти заместителем к Фрадкову Михаилу Ефимовичу, который тогда был директором Федеральной службы налоговой полиции (ФСНП) России. Идёт 2001 год, в ноябре месяце умирает моя мама. И как раз в это время был подготовлен план, согласно которому на одном из собраний заместитель директора по кадрам должен был устроить мне разнос. Мне позвонили и предупредили, чтобы я, поскольку у меня есть уважительная причина, не проводил отчётное собрание в моём подразделении, поскольку на меня собираются «наехать». Но я всё равно решил проводить собрание. В ходе его в какой-то момент я почувствовал, что тучи надо мной сгущаются. Но замдиректора вовремя спохватился: человек-то он был порядочный, только злопамятный. И вопрос с моим снятием повис. Тем временем ситуация менялась. После Примакова Евгения Максимовича министром иностранных дел был назначен Игорь Сергеевич Иванов.

– Кстати, его отец, Сергей Вячеславович Иванов, был командиром 2‑го мотострелкового полка ОМСБОН НКВД СССР – спецназа госбезопасности, который подчинялся Павлу Анатольевичу Судоплатову.

– Да, сын чекиста, суворовец. В это время, в декабре 2001 года, Примаков становится президентом Торгово-промышленной палаты и забирает у Иванова человека, который сидел под крышей МИД в качестве заместителя директора Департамента кадров – генерал-майора Куприянова. Это место освободилось, что оказалось прекрасным решением моего вопроса. Меня пообещали наградить знаком «За службу в разведке» (награда нашла своего героя через полгода) и направили в МИД. А первым заместителем министра иностранных дел был Вячеслав Иванович Трубников. Он мне звонит и говорит: «Слава, хочу сказать тебе одну вещь. Тебя хотят обмануть. Тебя назначат не замдиректора Департамента кадров, а главным советником». Я говорю: «Понял». Первым меня принял заместитель министра иностранных дел по кадрам Алексей Леонидович Федотов, затем директор Департамента кадров МИД Станислав Вилиорович Осадчий. Кстати, его отец был начальником отдела ПГУ КГБ СССР, который после того, как Крючков ему сделал выволочку, скончался от инфаркта в своём кабинете. И вот во время беседы я говорю: «Вы письмо получили?» – «Да, получили». – «Что в письме написано?» – «Написано назначить заместителем директора Департамента кадров». Я говорю: «Очень хорошо. Давайте мне проект приказа, я пошёл к замминистра». Иду к Федотову, он визирует приказ. Возвращаюсь к директору Департамента. Мне заявляют: «Вы знаете, у нас принято таким образом, что вначале назначают исполняющим обязанности». Я говорю: «Письмо читайте за подписью руководства СВР, в нём сказано: “Назначить заместителем директора”». Вопрос был решён. 14 января 2002 года я стал первым замдиректора, которого назначили без испытательного срока. При этом все знали, что я от Службы внешней разведки. Потому что, когда послы уезжали в командировку, они все приходили на беседу ко мне и говорили: «Будьте добры, позвоните Лебедеву Сергею Николаевичу, потом Фрадкову Михаилу Ефимовичу, потом Нарышкину Сергею Евгеньевичу – о том, что мы хотим встретиться». И я докладывал руководству, какие вопросы они хотят обсудить. Но основная моя работа заключалась в том, что всех, кто выезжал за рубеж по линии СВР, отправлял я. То есть все разведчики до единого, которые выезжали на боевую работу за границу под прикрытим министерства иностранных дел – атташе посольства, советники, старшие советники – все они проходили через меня. Я проверял, с какой легендой они выезжают за рубеж. И если что-то было не так, я звонил начальнику соответствующего подразделения и говорил, что с такими документами за рубежом делать нечего. Сюда же относились оргштатные вопросы: переброска должностей из одной страны в другую, запрос виз, линия работы в резидентуре и т. д. Потому что они должны занять ту должность, которая закреплена за разведкой. Посол знает, кто к нему едет. Также бухгалтер, советник-посланник, помощник по безопасности и резидент. Главное в страну въехать. Вот это была главная моя задача – чтобы человеку дали визу. На этой должности я находился с 14 января 2002 по 1 июня 2018 года. И за эти шестнадцать с половиной лет не было ни одного существенного прокола.

– Когда Вячеслав Иванович выезжал послом в Индию, он тоже к тебе приходил?

– С Вячеславом Ивановичем мы общались постоянно. Он ко мне заходил, я приходил к нему. Когда он приезжал в отпуск, он обычно заходил со словами: «Виски, который делает Европа, это дрянь. Вот самый лучший виски», – и доставал из большого дипломата Black Dog. Это «мушка», или «наживка». Или «мотылёк». А когда я приезжал в Индию как мидовский куратор, он говорил: «Слава, хочешь, я тебя удивлю?» – «Вячеслав Иванович, может не стоит, потом…» – «Нет, пошли в ресторан». И вот мы в Индии заходим в итальянский ресторан, в котором нас угощают по рецепту Вячеслава Ивановича: суп-пюре из грибов и русские пельмени. Потом он говорит: «Сейчас поедешь в Ченнаи, будешь жить в номере высокого гостя». А в Ченнаи резиденция расположена в бывшем слоновнике – можешь себе представить, какие там потолки. Я звоню ему и докладываю: «Вячеслав Иванович, вот сижу в твоих хоромах…» Всего я объездил более 90 стран. В основном это было связано с тем, что, когда возникало недопонимание между послом и резидентом, я выезжал урегулировать конфликт. Ну а когда командировка Вячеслава Ивановича закончилась, он по большим революционным праздникам приходил ко мне в кабинет. У меня день рождения 10 февраля, а это День дипломатического работника. Он всегда заходил сначала ко мне, потом говорил: «Ну ладно, я пошёл к Лаврову, увидимся на общем фуршете». Потом уже и в санатории вместе отдыхали. То есть наши хорошие дружеские отношения никогда не прерывались. Вообще у нас было два места, где мы не реже одного раза в месяц встречались и обменивались новостями. Это Ulysses Pub у метро Смоленская, а второе место – ресторан «Илья Муромец» на Ленинском проспекте.

– Мы с Вячеславом Ивановичем встречались там же недалеко, на другой стороне Ленинского проспекта – в доме, где раньше был магазин «Спартак». Сейчас это ресторан «Пивнушка». Это чисто баварский ресторан, который Вячеславу Ивановичу очень нравился. Там напротив корчма «Тарас Бульба».

– Вообще, оглядываясь на пройденный путь, я хотел бы сказать, что мне посчастливилось встречаться с уникальными, замечательными людьми, выдающимися разведчиками, которых объединяло, помимо любви к Родине, ещё одно важное качество – их человечность. Это были простые во всех отношениях люди, гениальность которых не удастся оспорить никому. Что интересно, даже в преклонном возрасте они всегда были готовы оказать любую помощь. Например, Геворк Андреевич Вартанян нередко брался подписать тот или иной важный документ для Службы, например, в минфине. При этом он категорически отказывался надевать муляжи «Золотой Звезды», которую держал дома. В этом случае в Музее истории внешней разведки открывали стенд, посвящённый Меркадеру, и он надевал его подлинную медаль «Золотая Звезда» Героя Советского Союза. Когда он приехал в МИД на моё 50‑летие, а это был фуршет, я его пригласил присесть. Никогда не забуду его слова: «Слава, дорогой, я ещё по жизни и насижусь, и належусь, поэтому я лучше постою, как все». А ему было 84 года. Таких людей сейчас уже не встретишь. При этом эти люди видели тебя насквозь. От них ничего невозможно было скрыть. Однажды Вячеслав Иванович мне сказал: «О тебе там говорят нехорошие вещи. Посмотри мне в глаза и скажи, это ложь или правда?» – «Вячеслав Иванович, это ложь». Он говорит: «Мне достаточно». И я не скрываю, что именно он рекомендовал меня перед Нарышкиным Сергеем Евгеньевичем на присвоение звания генерал-майора. При этом он нашёл очень точную формулировку, что тем самым мы уважим не только человека, представляющего нас в МИД, но и само министерство, повысив статус своего представителя в МИД до генеральского звания. Это событие мы отмечали как раз в «Илье Муромце». Вячеслав Иванович пришёл, сказал тёплые слова, и я понимаю, что, если бы не его поддержка, наверное, ничего бы не было.

– Но твоя служба завершилась не в МИД?

– После этого, в 2018 году, мне предложили поехать в долгосрочную командировку в Туркмению.

– Надо сказать, нелёгкая миссия. Мне приходилось бывать в Туркмении в 1980‑е годы, в бытность молодым. К тому же у меня была мощная поддержка в лице 1‑го заместителя председателя КГБ Туркменской ССР Сулеймана Юсуповича Юсупова, который был другом моего отца. И тем не менее это было нелегко.

– В том-то и дело. Как я сейчас понимаю, думали, что я откажусь. В это время возникла необходимость меня заменить. Как посчитали в Службе, столько не живут – особенно «под крышей». Мне было 60 лет, и я поехал под прикрытием должности старшего советника как представитель Службы внешней разведки. Когда мне это предложили, я согласился в течение пяти минут. Я же знал, сколько длятся такие командировки, и что люди, выезжающие в них, вовсе не стремятся возвратиться в Москву на неизвестно какую должность. Это хорошая возможность для завершения карьеры. Уволен я был 11 февраля 2023 года по достижении 65 лет. Это предельный возраст службы для генерал-майора. Что же касается Туркмении, то могу сказать, что, хотя я достаточно посмотрел и мир, и людей, лучше страны я не видел. И в первую очередь с точки зрения безопасности и уважительного отношения к старшему поколению.

– Я вообще никогда не делил страны и народы на главные и второстепенные. Это всё наследие колониального мышления, которому привержены так называемые «цивилизованные» народы.

– Андрей, ну вот такой пример. Ты же помнишь, когда-то считалось ниже своего достоинства вести равный диалог с такими странами, как Буркина-Фасо. Но мы же к этому пришли. Туркмения выступает нашим партнёром, ничего за это не требуя. Мы в Туркменистан ничего не вкладываем. Они сами всё покупают у нас. Даже наш газ, хотя у них есть свой. В геополитическом отношении это южное подбрюшье России, которое в силу богатых запасов углеводородного сырья и неопределённости международно-правового статуса Каспийского моря создаёт предпосылки для подрывной деятельности западных спецслужб с целью подготовки «цветных революций», что может угрожать национальной безопасности России. Для нас очень важно, чтобы Туркменистан сохранял свою приверженность политике постоянного нейтралитета. Тем самым они демонстрируют, что они не за американцев, которые пытаются оказывать на них давление так же, как и на соседние Иран, Афганистан и Узбекистан. В данной ситуации они самодостаточны. И поэтому их нейтралитет и поездки Президента Сердара Гурбангулыевича Бердымухамедова в Россию говорят о том, к кому он больше склоняется. Последнее время мы не видим его визитов в США, его визитов в Турцию. Он умело выстраивает отношения с Саудовской Аравией, с Эмиратами. Это говорит о многом. Поэтому в политике, как и в межличностных отношениях, иногда лучше не навредить. В этом отношении политика постоянного нейтралитета представляется более прогрессивной. Так что, учитывая 50‑градусную жару, у меня о Туркмении остались самые тёплые воспоминания.

Возвращаясь от Вячеслава Сергеевича Шпанкина прохладным и дождливым московским вечером, я шёл по той самой дорожке, которая когда-то была центральной улицей деревни Раменки. Она хорошо читается в современном нагромождении асфальта и бетона по двум рядам стройных тополей, которые живут по 80 и даже 100 лет и могут ещё помнить наши приключения среди раменских джунглей. И мне показалось, что, может быть, из-за ближайшего поворота, как в знаменитом фильме «Верные друзья», вынырнет наша лодочка и поплывёт вниз по речке Раменке и Москве-реке:

Шёл ли дальней стороною,

Плыл ли морем я,

Всюду были вы со мною,

Верные друзья.

И, бывало, в час тревоги,

В сумрачный денёк

Освещал нам все дороги

Дружбы огонёк.

Крутые горки офицера госбезопасности

Вот опять небес темнеет высь,

Вот и окна в сумраке зажглись.

Здесь живут мои друзья,

И дыханье затая,

В ночные окна вглядываюсь я.

Михаил Матусовский

Говоря о выдающихся разведчиках и контрразведчиках нашей страны, нельзя забывать о сотрудниках территориальных подразделений госбезопасности, таких как горотделы и райотделы. В своё время Хрущёв руками своих ставленников Серова и Шелепина ликвидировал эти подразделения, нарушив тем самым один из фундаментальных принципов контршпионажа, а именно связь с народом. И лишь когда в 1967 году Комитет государственной безопасности возглавил Юрий Владимирович Андропов, он восстановил райотделы и горотделы КГБ со штатом сотрудников, курировавших практически все предприятия и организации, находящиеся на территории того или иного района. Насколько важна деятельность территориальных органов госбезопасности, я хотел бы показать на примере биографии моего хорошего знакомого, кавалера двух орденов Красной Звезды, полковника в отставке Валерия Фёдоровича Бодряшова. Это человек во всех отношениях уникальный, и скоро читатель узнает почему.

Валерий Фёдорович Бодряшов родился 9 января 1947 года в Москве. Но, как говорит он сам, это только роддом находился в Москве. А семья их проживала в таком священном для любого советского человека месте, как Горки Ленинские. Здесь, на живописнейшем берегу реки Пахры, в 7 км от города Видное, расположена усадьба «Большие Горки», которая ведёт свою историю с XVIII века. Именно тогда в селении Вышние Горки капитаншей Марфой Афанасьевной Спасителевой был выстроен первый каменный дом и разбит регулярный сад. В своём нынешнем виде усадьба создана трудами Аграфены Алексеевны Дурасовой, сестры и наследницы Николая Алексеевича Дурасова, отец которых, бригадир Алексей Николаевич Дурасов, переселился в Москву из Симбирска после брака с Аграфеной Ивановной Мясниковой, старшей дочерью баснословно богатого симбирского купца и владельца уральских заводов Ивана Семёновича Мясникова, выходца из купеческой старообрядческой семьи, одного из богатейших людей Российской империи XVIII века. Аграфена Алексеевна Дурасова, всю жизнь тайно исповедовавшая старообрядчество, скупила земли в 1800–1803 годах и велела разбить на них парк. В 1824 году она уступила усадьбу мужу своей дочери Аграфены Михайловны Дурасовой (третьей Аграфены подряд в этой линии рода Дурасовых), герою войны 1812 года генерал-майору Александру Александровичу Писареву – попечителю Московского университета, президенту Московского общества испытателей природы, впоследствии генерал-лейтенанту, сенатору и варшавскому губернатору. После смерти мужа в 1848 году Аграфена Михайловна, которая, несмотря на своё огромное состояние, постоянно нуждалась в деньгах, вынуждена была продать усадьбу «Горки» и скончалась в 1877 году.

В 1909 году усадьбу и поместье «Горки» приобрела Зинаида Григорьевна Морозова, вдова фабриканта и мецената Саввы Тимофеевича Морозова, представителя старообрядческой купеческой династии Морозовых. Будучи богатейшим человеком Российской империи, он поддерживал революционное движение, финансировал издание нелегальной газеты «Искра», дружил с Горьким, Бауманом и Красиным. 26 мая 1905 года Савва Морозов был найден мёртвым в гостиничном номере в Каннах, куда выехал на лечение, с пулевым ранением в грудь. По воспоминаниям Горького, Савва Тимофеевич говорил ему, что в его смерти заинтересованы черносотенцы, которые не раз присылали ему письма с угрозами из-за его участия в революции. Версия самоубийства тем более сомнительна, что у старообрядцев самоубийство является страшным грехом. К тому же 18 октября 1905 года был зверски убит по тем же политическим мотивам Николай Бауман, причём убийцу Михалина черносотенцы тут же объявили «мучеником». Вскоре Николай II помиловал убийцу, и Михалин вышел на свободу. В 1925 году Михалина, скрывавшегося в Тамбовской губернии под фамилией Михальчук, разыскали сотрудники ОГПУ. В том же году он был расстрелян.

Кстати, сама Зинаида Григорьевна Морозова, урождённая Зимина, хозяйка усадьбы «Горки», также происходила из купеческой старообрядческой семьи. Унаследовав основную часть состояния Саввы Морозова, она развернула грандиозную реконструкцию усадьбы. По проекту знаменитого архитектора Фёдора Осиповича Шехтеля (Franz Albert Schechtel), выходца из семьи баварских колонистов, к дому были пристроены зимний сад и большая летняя терраса. Комнаты украшали коллекции мейсенского фарфора и прекрасная дворцовая мебель Росси, на стенах висели картины старых и современных мастеров Ивана Макарова, Валентина Серова, Исаака Левитана и других. В 1913–1915 годах по проекту архитектора Фёдора Никитича Кольбе были построены хозяйственный двор, водонапорная башня, конюшни и парковые беседки. В дома провели паровое отопление, электричество, водопровод. Во вновь отстроенной оранжерее были высажены экзотические для средней полосы фрукты и редкие цветы (цикламены, хризантемы, гелиотропы, гортензии, орхидеи, розы, оралии), разбит фруктовый сад, где было около 500 яблонь и 300 вишен, высажены ягодники, в которых насчитывалось более 150 кустов черной смородины, свыше 60 кустов красной смородины, 24 грядки малины, 26 клубники. Немалый доход приносили молочный скот и элитная пшеница. Постепенно «Горки» приобретают вид передовой сельскохозяйственной фермы.

После революции всё имущество Морозовой было национализировано. До 1924 года Зинаида Григорьевна жила в Москве в Староконюшенном переулке, потом переехала в посёлок Ильинское Раменского района Московской области. В 1927 году ей была назначена пенсия в размере 120 рублей. Зинаида Григорьевна умерла 1 сентября 1947 года и была похоронена в Ильинском, а затем перезахоронена на старообрядческом Рогожском кладбище Москвы в семейном склепе Морозовых.

После Октябрьской революции усадьба «Горки» служила резиденцией председателя Совета Народных Комиссаров РСФСР Владимира Ильича Ленина. Он приехал сюда 25 сентября 1918 года после совершённого на него 30 августа эсеркой Каплан покушения. Хотя ранение Ленина отравленной пулей в шею казалось смертельным (другая пуля попала ему в руку), он выздоровел достаточно быстро и 14 октября вернулся в Москву, сразу приступив к работе. В дальнейшем Ленин приезжал в Горки наездами, в нерабочие дни, но, начиная с зимы 1921/22 года, стал проводить здесь основную часть времени. В мае 1922 года он тяжело заболел, но в начале октября вернулся к работе. 16 декабря 1922 года состояние его здоровья вновь резко ухудшилось, и 15 мая 1923 года из-за болезни, вызванной перегруженностью в работе и последствиями ранения, Ленин окончательно переехал в Горки. В январе 1924 года он почувствовал себя хуже, и 21 января 1924 года в 18 часов 50 минут Владимир Ильич Ленин скончался.

В январе 1949 года, к 25‑й годовщине смерти Ленина, на территории усадьбы «Горки» был открыт Дом-музей В.И. Ленина, сохраняющий обстановку, в которой жил и работал вождь мирового пролетариата, его личные вещи и рукописные документы. В 1950‑х годах была создана Экспериментальная база «Горки Ленинские», где академик Лысенко Трофим Денисович занимался выведением новых сортов зерновых культур и пород молочного скота. Именно сюда после окончания Великой Отечественной войны была направлена участковым врачом Людмила Фёдоровна Бодряшова, которая прошла всю войну с первого и до последнего дня, работая в хирургическом отделении санитарно-эвакуационного госпиталя № 290. День Победы Людмила Фёдоровна встретила в Кёнигсберге, была награждена орденом Красной Звезды и медалью «За Победу над Германией». В госпитале она познакомилась с Фёдором Ивановичем Лошаковым и вышла за него замуж. 9 января 1947 года у них родился сын, которого назвали Валерой. К сожалению, их брак распался, когда Валере было три года.

В обязанности Людмилы Фёдоровны входило обслуживание не только Экспериментальной базы, но и близлежащих населённых пунктов, среди которых Мещерино, Белеутово, Новосьяново и деревня Горки. После напряжённого приёма больных ей приходилось вечером, а то и ночью, при любой погоде, пешком обслуживать экстренные вызовы. При этом расстояние от Мещерино до Белеутово, расположенных по разные стороны Каширского шоссе, составляет 5 километров, а штат амбулатории состоял, помимо врача, только из одной медсестры и врача-стоматолога. Служебного транспорта не было – в лучшем случае кто-то приезжал на лошади. Суровые военные годы и напряжённая работа после войны подорвали здоровье Людмилы Фёдоровны, и она рано ушла из жизни.

Валера в 7 лет пошёл в первый класс знаменитой школы памяти В.И. Ленина, которая была основана в Горках в 1921 году при непосредственном участии Надежды Константиновны Крупской. Общаясь с местными жителями, она обратила внимание, что в Горках нет школы. Хотя начальные школы были в селе Ям (в 3 км от Горок на другом берегу реки Пахры) и в деревнях Новленское и Белеутово, но из-за отсутствия дорог дети из Горок посещать их не могли.

Сохранились воспоминания учительницы Ямской школы Александры Николаевны Колосовой. В мае тяжелого голодного 1920 года она перебирала картофель в погребе, когда её окликнули наверху. Каково же было её удивление, когда, выбравшись наверх, она увидела Надежду Константиновну Крупскую и Марию Ильиничну Ульянову. Они обратились к ней с просьбой поработать летом воспитателем на организованной ими «детской площадке».

В конце мая в лесу на берегу Пахры, у небольшой заброшенной дачи на поляне, окружённой старыми липами, собрались дети из Горок. На длинном столе под старой липой дымился самовар, перед каждым стояла кружка, лежало по кусочку чёрного хлеба и по два кусочка сахара. Александра Николаевна читала детям книги, рассказывала им о новой жизни, водила их на экскурсии, так что в конце лета, когда ей нужно было возвращаться в школу села Ям, никто уже не хотел расставаться с полюбившейся учительницей. Тогда Александра Николаевна и Надежда Константиновна пошли к Владимиру Ильичу с просьбой помочь создать в Горках школу 1‑й ступени. Поздней осенью 1920 года по распоряжению Ленина двухэтажное здание бывшего барского особняка, расположенное недалеко от Пахры в липовом лесу, было отдано детскому дому со школой 1‑й ступени. В документах тех лет он именуется как колония им. Ф.И. Калинина, воспитанниками которой были дети-сироты из разных мест и дети из многодетных семей Горок.

Фёдор Иванович Калинин родился в 1882 г. в семье ткача, трудовую жизнь начал в 15 лет рабочим, член РСДРП с 1903 г., партийная кличка «Аркадий», во время революции 1905 г. руководил вооружённым восстанием в Александрове, слушатель партийной школы на Капри, в 1912–1917 гг. жил во Франции, после Октября – член коллегии Наркомпроса и ЦК Пролеткульта, умер в 1920 г.

Анатолий Васильевич Луначарский писал в журнале «Пролетарская культура» (№ 13–14, январь – март 1920): «Я познакомился с Калининым давно, в эпоху создания первой партийной школы на острове Капри. Главный организатор ее, давно уже покойный Вилонов, отправившись для приглашения учеников-рабочих в Россию, обрел там основного помощника в лице Калинина. Я помню тот день, когда перед всеми нами, преподавателями школы и уже собравшейся половиной учеников, Калинин делал доклад о своей работе. Со мною рядом сидел тов. А. Богданов, и я сказал ему шепотом: “Вот тебе тип рабочего-организатора”. Богданов ответил мне: “Если это так, то можно порадоваться за русское рабочее движение”… Политикой тов. Аркадий интересовался меньше. …Несмотря на это, он был всегда крупным сотрудником группы “Вперед” и в политическом смысле, во-первых, как всегда спокойный, уравновешенный и умный муж совета, во-вторых, как практик, к которому вновь и вновь обращались, когда от речей и статей надо было перейти к делу. <…> Только в последние перед его смертью месяцы московского периода мы, руководители Наркомпроса, поняли, какого несравненного организатора мы имеем в его лице. Мало-помалу в его руках сосредоточилась вся организационная работа, и он богатырски и сгорая от увлечения и жажды работы принялся рационализировать и строение и функции Наркомпроса. Я утверждаю, что это страстное увлечение огромной и захватывающей работой, эта непомерная готовность все сделать, всюду поспеть была одной из причин такой ужасающе ранней смерти молодого борца, выраставшего в огромную величину, в первоклассную для Советской республики руководящую и организующую силу. И если все уважали его ум, волю, работоспособность, то и все любили его милую душу, его простую доброту, его тихую веселость, его внимательную ласковость ко всякому».

Весной 1921 года начались занятия по программе школы 1‑й ступени. Одна учительница вела две группы: 13 мальчиков и 19 девочек. За пять лет в школе обучились грамоте 150 детей. Семья Ульяновых постоянно помогала школе различными пособиями, учебными принадлежностями. Мария Ильинична подарила школе пианино для уроков пения и художественной самодеятельности. По вечерам в воскресные дни школа как центр культуры превращалась в клуб, где собирались жители Горок.

После смерти Ленина по инициативе Крупской начальная школа в Горках была преобразована в школу крестьянской молодежи (ШКМ) с семилетним образованием. В дополнение к обязательным предметам вводились уроки по животноводству, полеводству, садоводству, пчеловодству и бухгалтерскому учёту.

Учитель Илья Петрович Новиков, до глубокой старости обучавший детей и пользовавшийся их любовью и уважением, вспоминал: «На вступительных испытаниях было предложено написать сочинение на тему “Наша семья” и решить задачу на четыре действия с легким ходом решения. Сочинение у всех занимало не более шести строчек и состояло из перечисления членов семьи, как кого звали. Безграмотность невероятная, даже в заглавии делали пропуски букв. В решении задач ни у кого не было правильного ответа, таблицы умножения ребята не знали…»

В результате отобрали 23 ученика, которые явились в школу со своим постельным бельем. Деревянные кровати-раскладушки выделил совхоз. Столы-козлы ученики смастерили сами. Занятия начались с усиленного изучения русского языка и арифметики. Учебные пособия для школы, химикаты и библиотеку прислала Мария Ильинична. Позже школе был подарен киноаппарат с «динамой» из усадьбы, который раньше использовался для показов фильмов Ленину.

Связь школы с совхозом ВЦИК была постоянной, школа входила в состав совхоза, учащиеся питались в совхозной столовой, помогали на сельхозработах, проходили практику на ферме, в саду, на пчёльнике. Вскоре в ШКМ были организованы кружки: театральный, струнного оркестра, хоровой, фотографии. Ученики, с отличием окончившие ШКМ, без вступительных экзаменов могли продолжить обучение в Сельскохозяйственной академии им. К.Е. Тимирязева.

Надежда Константиновна Крупская, бывая в Горках, обязательно посещала школу. Весной 1933 года на одном из уроков она сказала: «Скоро у вас будет новая школа», и уже 1 сентября 1936 года средняя школа памяти В.И. Ленина распахнула свои двери для учеников. Паркетные полы, кабинеты физики, химии, биологии, пения, огромный спортивный зал, библиотека, кабинет врача, комната для занятий рукоделием. Ниже спортзала расположена столовая. Но особенно всех поразило огромное зеркало в вестибюле с двумя пальмами по бокам – настоящий дворец! Рядом со школой построили столярную мастерскую, где кружком руководил Илья Петрович Новиков. Недалеко от школы был построен двухэтажный жилой дом для учителей.

В сентябре 1941 года школа была переоборудована под госпиталь. В классах и коридорах разместили 200 раненых бойцов. Над госпиталем взяли шефство учителя и ученики. Девочки помогали на кухне, мыли полы, читали вслух, писали письма. В спортивном зале проводились концерты художественной самодеятельности. Уроки в это время проходили в здании старой школы в две смены. Дров для отопления не хватало, поэтому занятия проходили в верхней одежде. Стужа была такая, что в морозные зимние дни чернила замерзали в чернильницах-«непроливайках». 14 октября 1942 года был издан приказ по Народному Комиссариату Просвещения РСФСР: «Преобразовать школу памяти В.И. Ленина в школу-интернат для детей, родители которых погибли в Отечественной войне. Направлять в школу в первую очередь детей из Ленинского района Московской области». В конце осени 1944 года госпиталь перевели в санаторий Лукино, и в новой школе возобновилась учёба, а в здании старой школы разместили 75 интернатских детей, среди которых были и сыновья полка. Директор школы-интерната Иван Васильевич Бородулин с женой, которая была воспитательницей, и тремя детьми жил в интернате, питался вместе с семьёй за общим столом, утром подымал всех на зарядку и стал для воспитанников интерната как отец. При интернате содержалось несколько коров, лошадь, свиньи, пасека. Все ребята трудились по хозяйству. Интернат прекратил свое существование в 1954 году, но многие его воспитанники долгие годы поддерживали связь со школой, присылали учителям письма, приезжали на вечера встречи.

Именно 1 сентября 1954 года в 1‑й класс «Средней общеобразовательной трудовой политехнической школы памяти В.И. Ленина» пришёл новый ученик Валера Бодряшов. Тем временем школа получила статус Экспериментальной школы Академии педагогических наук (АПН) РСФСР. В стенах школы стали проводиться конференции, показательные уроки. Работали различные кружки: литературный, биологический, фотографии, хоровой, художественной гимнастики, лёгкой атлетики, баскетбольный и волейбольный.

В 1958 году Верховный Совет СССР принял закон «Об укреплении связи школы с жизнью и о дальнейшем развитии системы народного образования в СССР», на основе которого вместо всеобщего обязательного семилетнего образования было введено всеобщее обязательное восьмилетнее образование, завершённое повсеместно в 1962 году. Полное среднее образование было увеличено на один дополнительный класс – с 10 до 11 лет обучения, но через пять лет, в 1963 году, 11‑й класс был ликвидирован, как неудавшийся эксперимент. Одновременно началась большая работа по укреплению и расширению учебно-материальной базы. В школе памяти В.И. Ленина создаются кабинеты электротехники, машиноведения и черчения. Школа закупает тракторы, электроустановки, измерительную и контрольную аппаратуру. Уроки по новым предметам проводят специалист по механизации сельского хозяйства С.И. Шишкин и кандидат педагогических наук Ю.Е. Дурасевич. Летом ученики работают на полях и фермах колхоза имени Владимира Ильича и совхоза Ямской. За время обучения 152 ученика получили свидетельства тракториста-машиниста III класса и 260 – электромонтёра сельской электрификации. Многим выпускникам полученные знания пригодились в дальнейшей жизни.

В этот период в школе под руководством заведующего лабораторией русского языка и литературы АПН Ивана Ивановича Кулибабы и Татьяны Клавдиевны Ступневой проводились уроки для создания учебника по русскому языку для 5–6‑х классов. Изданный учебник получил Государственную премию СССР.

Огромным событием в жизни советских школьников было вступление в ряды Всесоюзной пионерской организации им. В.И. Ленина, которая была образована решением II Всероссийской конференции РКСМ, принявшей 19 мая 1922 года резолюцию «Детское движение». С тех пор 19 мая отмечают как День пионерии. С 1922 по 1924 год пионерская организация носила имя Спартака и называлась Юными пионерами им. Спартака, а после смерти Ленина получила его имя и стала называться Детской коммунистической организацией им. В.И. Ленина. Ученикам школы памяти В.И. Ленина красный пионерский галстук повязывали в Доме-музее В.И. Ленина – в том самом большом доме усадьбы «Горки», в котором Владимир Ильич провёл свои последние месяцы и дни. Тем самым юные пионеры получили эстафету от самого вождя и клялись верно нести заветы Ильича.

Как уже говорилось выше, в школе было много спортивных кружков, в том числе и баскетбольный. В этот кружок вступил и Валерий Бодряшов. К старшим классам здесь сложилась неплохая команда, которая в 1962 году завоевала звание чемпиона РСФСР среди школьников, а на следующий год на Всесоюзной Олимпиаде школьников созданная на базе этой команды сборная РСФСР, в составе которой играл Валерий, заняла почётное четвёртое место.

В качестве призов за победу в первенстве РСФСР всем игрокам команды, помимо медалей и грамот, были вручены мужские наручные часы «Луч», которые Валерий по возвращении домой подарил маме. Дело в том, что в этих часах была секундная стрелка, которая была ей так необходима для определения частоты пульса у пациентов. В женских же часах секундная стрелка в то время, как правило, отсутствовала.

Школа приобщала детей к труду. После окончания учебного года каждый школьник должен был отработать несколько дней или на приусадебном участке, или на сельскохозяйственной экспериментальной базе. Но многие оставались работать на месяц, а то и два, поскольку эта работа оплачивалась. Самой высокооплачиваемой была работа помощником пастуха – 54 рубля в месяц. Работа была не из лёгких: в 4.00—5.00 стадо выгонялось в поле или лес, а затем пригонялось на скотный двор, на утреннюю дойку. Вечером процесс повторялся. Таким образом, у пастушка практически весь световой день был занят. Зато Валерий до сих пор вспоминает, как с первой зарплаты купил себе за 48 рублей взрослый велосипед.

В 1965 году Валерий Бодряшов получил Аттестат о среднем образовании с серебряной медалью. Помимо оценок, из которых толко одна четвёрка и остальные пятёрки, в нём сказано, что «кроме того Бодряшов Валерий Фёдорович прошёл производственное обучение по специальности тракториста-машиниста III класса. 28 июня 1965 г. Горки Ленинские».

Когда я писал эти строки, то с ужасом узнал, что в 2008 году появился документ под названием «Концепция реализации инвестиционного проекта на базе имущественного комплекса ГОУ “Центр образования “Горки” Российской Академии образования (РАО)». В ней говорится, что школа, в которой в основном обучаются дети из семей с уровнем дохода ниже среднего, занимает избыточную площадь, и предлагают сократить её с 16 до 2,5 га, отведя оставшиеся 13,5 га под строительство коттеджного посёлка бизнес-класса.

Концепция предлагает потенциальному инвестору вложить в проект 39 млн долларов, в том числе заплатив инвестиционный платёж РАО в размере 5 млн долларов и надстроив новое здание школы мансардным этажом (здание 1936 года предполагалось изъять из образовательного процесса). Прогнозируемая выручка от реализации проекта должна была составить более 54 млн долларов, чистая прибыль – более 15 млн долларов. Особый интерес представляет строка в смете «согласование инвестиционного контракта – 2 млн долларов». Видимо, так теперь именуются отчисления на подкуп должностных лиц.

Мы не знаем, вносились ли позже какие-либо изменения в эту концепцию, но 7 ноября 2018 года, в годовщину Великой Октябрьской социалистической революции, школа памяти В.И. Ленина была закрыта – прямо посреди учебного года. Детей спешно распихали по соседним школам, расположенным в нескольких километрах от Горок Ленинских, а их родителям объявили, что причина закрытия – ремонт.

Однако никакого ремонта начато так и не было. Среди родителей пошли слухи, что одну из первых школ народного образования хотят превратить в платный пансион для богатых.

В 1965 году выпускник школы памяти В.И. Ленина серебряный медалист Валерий Бодряшов, сдав на отлично вступительный экзамен по математике, был зачислен в Московский автомеханический институт (МАМИ). Его мама по-прежнему лечила все Горки, и в 1968 году здоровье её не выдержало – случился инфаркт. Благодаря помощи академика Лысенко её доставили в Центральную клиническую больницу АН СССР, но спасти её не удалось – Людмила Фёдоровна умерла в 52 года. Для студента 4‑го курса это был тяжёлый удар судьбы. Он перевёлся на вечернее отделение института и поступил на работу лаборантом в отдел испытаний Научно-исследовательского института шинной промышленности (НИИШП).

В 1972 году Валерий Бодряшов окончил институт, получив диплом инженера-конструктора двигателей внутреннего сгорания. Его дипломная работа, расчётная часть которой содержала более ста страниц, была посвящена конструированию двигателя для автомобиля ЗиЛ-130. На её защиту он представил чертёж двигателя в различных проекциях в натуральную величину.

Отслужив один год в Севастополе в радиотехнических войсках, Валерий вернулся в НИИШП, начал готовиться к сдаче кандидатских экзаменов. И тут в его жизни произошёл крутой поворот: его приглашают на работу в органы госбезопасности. Он даёт своё согласие и после окончания Высших курсов КГБ в Минске в 1974 году в звании лейтенанта поступает в распоряжение отдела кадров Управления КГБ по Москве и Московской области, откуда его направляют в родной Ленинский район оперуполномоченным Ленинского горотдела КГБ.

Ленинский район Московской области в то время славился на всю страну своими передовыми сельскохозяйственными предприятиями. Председателем колхоза им. Владимира Ильича был Герой Социалистического Труда Иван Иванович Кухарь. Он родился в Диканьке – той самой, о которой писал Николай Васильевич Гоголь. Перед войной его отец стал заместителем наркома земледелия СССР. Под руководством Ивана Ивановича колхоз превратился в современное высокоэффективное хозяйство с хорошо развитым животноводством, кормпроизводством, птицеводством и тепличным овощеводством. Появилось новое оборудование, были построены современные птичники, молочно-племенной Калиновский комплекс, тепличный комбинат. В 1973 году колхоз получил статус племзавода. В 1986 году Иван Иванович Кухарь стал дважды Героем Социалистического Труда.

Директором госплемзавода «Коммунарка» была Герой Социалистического Труда Александра Никитична Монахова. Она родилась в Мордовии, в годы Великой Отечественной войны осталась вдовой, муж погиб на фронте. Александра Никитична вступила в ряды КПСС и была назначена секретарём Ленинского райкома КПСС Московской области, курировала и отвечала за сельское хозяйство района. В 1960 году по решению райкома партии она была назначена директором совхоза, который в 1961 году получил статус государственного племенного завода «Коммунарка» в посёлке Коммунарка Ленинского района Московской области. Она сумела вывести рядовой совхоз в передовые и сделала его известным на всю страну молочным гигантом, на котором была внедрена система механической дойки, за что в 1971 году была удостоена звания Героя Социалистического Труда. К началу 1980‑х годов поголовье крупного рогатого скота на «Коммунарке» возросло до 9 тыс., при этом коров было 4250 голов. Менее чем за 20 лет продажа молока государству выросла в 3 раза и составила около 20 тыс. тонн в год. За 1970‑е годы племзавод продал 5718 голов чистопородного скота, который разошёлся по всем сельхозпредприятиям Советского Союза. В девятой пятилетке (1971–1975 гг.) доярки госплемзавода «Коммунарка» Анна Петровна Дюдюкина и Мария Сергеевна Громова также были удостоены звания Героя Социалистического Труда.

Председателем колхоза им. М. Горького (племзавода-колхоза) был фронтовик, прошедший всю Великую Отечественную войну с июля 1941 года, кавалер орденов Красной Звезды и Славы III степени, Герой Социалистического Труда Виктор Фёдорович Исаев. До 1934 года село, где находилась центральная усадьба колхоза, называлось Ирининское. В 1934 году в честь подвига героев-челюскинцев оно было переименовано в Молоково, т. к. здесь родился Герой Советского Союза Василий Сергеевич Молоков (медаль «Золотая Звезда» № 3). Исаев возглавил колхоз в 1952 году, когда тот считался одним из беднейших в районе. К середине 1960‑х годов колхоз уже насчитывал 3159 га пахотной земли, 3500 голов скота, в т. ч. 1400 коров, имелся современный тепличный комбинат, Островский промышленный животноводческий молочный комплекс на 1100 коров, численность колхоза составляла 3500 человек, были построены квартиры для работников животноводства, детский сад, школа-интернат со спорткомплексом и дом культуры. За достигнутые успехи в развитии животноводства, увеличении производства и заготовок мяса, молока, яиц, шерсти и другой продукции 22 марта 1966 года Исаеву Виктору Фёдоровичу было присвоено звание Героя Социалистического Труда.

Директором совхоза-комбината «Московский» был депутат Верховного Совета СССР Евгений Сергеевич Рычин. Под его руководством первые блоки тепличного комбината были запущены в работу уже в 1969 году, а в 1970 году на столах москвичей появилась первая овощная продукция «Московского». Ныне комбинат является лидером российского овощеводства, располагает более чем 3 тыс. га земли, 115 из них укрыты гигантским прозрачным шатром. Площадь защищенного грунта так велика, что агрокомбинат признан ведущим среди подобных хозяйств России и считается одним из крупнейших в Европе.

Все эти сельхозпредприятия считались объектами показа, которые постоянно посещались зарубежными делегациями, в т. ч. и правительственными. Безопасность и порядок во время проведения этих мероприятий обеспечивал горотдел во взаимодействии с сотрудниками 9‑го Управления КГБ СССР и районного управления МВД. Кроме того, во время работы по 9‑й линии на молодого сотрудника было возложено обеспечение участка трассы от кольцевой дороги до правительственного аэропорта Внуково-2. Он должен был знать обстановку в прилегающих населённых пунктах, граждан, имеющих огнестрельное оружие, судимость и т. д. Причём при каждом таком проезде нужно было выдвигаться на трассу на общественном транспорте, а это полтора часа туда и столько же обратно. Когда я узнал об этом, то сразу же спросил его о мотивах перехода на эту работу.

– Валерий Фёдорович, насколько осознанным было на тот момент Ваше согласие перейти на работу в органы КГБ? Не пришлось ли Вам потом пожалеть об этом?

– Андрей Юрьевич, могу сказать, что мне не пришлось пожалеть о своём решении ни тогда, ни сейчас. Ещё от мамы, которая прошла всю войну, я слышал, что «есть такая профессия – Родину защищать». А когда мамы не стало, появилось новое чувство долга, чувство ответственности за то, что наши родители дали нам ценой неимоверных лишений. И я сделал свой выбор. Ну и потом в Минске мне очень понравилось: интересные предметы, опытные преподаватели. Как правило, это были люди, которые «засветились», работая по линии разведки. Но не только. Например, у нас был преподаватель, который курировал Ли Харви Освальда. Он рассказал, что когда в октябре 1959 года Освальд прибыл из Хельсинки в Москву и сразу заявил о своём желании получить советское гражданство, то вначале его ходатайство было отклонено. Тогда Освальд вскрыл вены на левой руке в ванне своего гостиничного номера, после чего был помещён в психиатрическую больницу. Затем его направили работать токарем на Минский радиозавод им. Ленина (ныне завод «Горизонт»), где он получал повышенный оклад, премию и пособия, всего порядка 700 рублей в месяц, что значительно превышало зарплату рабочих на предприятии. Ему дали квартиру, он женился, писал матери восторженные письма (которые, конечно, читали), но потом почему-то засобирался назад в США – якобы, чтобы написать книгу о СССР – и в 1962 году покинул СССР вместе с женой Мариной и их маленькой дочкой Джун. А потом стало известно, что 22 ноября 1963 года Освальд стрелял в президента Кеннеди. Причём за несколько дней до этого в нескольких американских газетах был описан предстоящий маршрут проезда президентского кортежа через Даллас и указывалось, что он будет проходить мимо книжного склада, в котором работал Освальд.

– Вот видите, насколька важна была Ваша работа по 9‑й линии, связанная с обеспечением проезда первых лиц государства.

– Я тоже это понял. Но из всех чекистских дисциплин больше всего у меня была тяга к агентурной работе. Ленинский район был очень вытянут – от Капотни до Солнцево. В него даже попадал городок писателей Переделкино. У меня там была агентесса, по профессии медсестра, которая мне рассказывала: «Странный перед Вами чекист был. Я ему говорю, что у Галича вещи, мебель распродают. А он всё сомневается. Так Галич втихую и уехал». А там был ещё санаторий для старых большевиков. Сейчас это «Геронтологический центр “Переделкино”». Сколько в нём было интересных людей! Я ещё всё удивлялся, что журналисты туда не приезжают. Их, наверное, больше интересовали диссиденты из писательского городка. А жаль, столько интересного можно было узнать.

– Валерий Фёдорович, у Вас ведь было прекрасное техническое образование. Помогло ли оно в Вашей работе?

– Среди объектов моего оперативного обслуживания был ВНИИГАЗ – головной научный центр газовой промышленности. Его сотрудники занимались новейшими разработками в области добычи, транспортировки, переработки и использования природного газа, часть из которых имела гриф «совершенно секретно». Институт находится в посёлке Развилка Ленинского района, надалеко от пересечения Каширского шоссе и МКАД. Его сотрудники выезжали на зарубежные форумы, в загранкомандировки. Так что было много работы по защите гостайны и получению важной научно-технической информации из-за рубежа, часть которой, по оценке экспертов, представляла значительный интерес. Одним из моих негласных помощников был доктор наук, который часто выезжал за границу. А я уже так глубоко окунулся в газовую отрасль, что он предложил мне защитить в институте кандидатскую диссертацию. Я, конечно, посчитал это нескромным и отказался. А сейчас оказывается – некоторые чиновники платят большие деньги, лишь бы иметь учёную степень. И вот в 1978 году от своего негласного помощника я узнаю, что его аспирант Кан Чан Хо, кореец по национальности, проявляет интерес к сведениям, составляющим гостайну, и, располагая значительными суммами денег, старается завести знакомства со специалистами, работающими по закрытым темам. Это был наш советский гражданин, который жил в общежитии в Солнцево. Я, естественно, начинаю его проверку, собираю сведения о нём, выясняю его прежние места работы, устанавливаю родственников – и в этот момент в райотдел поступает звонок из Управления КГБ по Москве и Московской области. Мой начальник мне говорит, что просят привезти материалы на корейца. Я беру материалы и еду – меня сразу направляют к заместителю начальника 1‑го отдела 2‑й Службы (контрразведка) Евгению Павловичу Карабанову. Этот отдел был создан по инициативе начальника УКГБ по Москве и Московской области, тогда генерал-лейтенанта Виктора Ивановича Алидина.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.

Почётный сотрудник госбезопасности генерал-полковник Виктор Иванович Алидин родился 16 октября 1911 года на Волге в городе Кимры Тверской губернии в семье рабочего, с 1925 г. член ЛКСМ (комсомола), в 1927 г. окончил трудовую школу 2‑й ступени, после чего поступил на работу в мастерскую учеником раскройщика, с мая 1929 г. работал рабочим-раскройщиком на обувной фабрике им. Р. Люксембург, в январе 1930 г. по комсомольской путевке был направлен на работу в уголовный розыск помощником уполномоченного УГРО Кимрского райотдела милиции, с августа по октябрь 1930 г. учился на курсах оперативных работников милиции в Москве, после чего был назначен уполномоченным, начальником отделения, а в 1932 г. – начальником УГРО Кимрского райотдела милиции (в возрасте 21 года), с ноября 1933 г. красноармеец 27‑го полка войск ОГПУ в Харькове, в 1934 г. учился в школе младшего комсостава, затем командир бронедрезины 30‑го полка войск ОГПУ – НКВД, с мая 1935 г. секретарь бюро ВЛКСМ 56‑го железнодорожного полка НКВД, в 1936–1937 гг. служил в учебном дивизионе бронепоездов, после демобилизации в феврале 1937 г. был направлен на партийную работу: с марта по июль 1937 г. начальник спецчасти и секретарь парторганизации ортопедического института в Киеве, с июля по декабрь 1937 г. – помощник секретаря Кировского райкома КП(б) У по апелляциям, с декабря 1937 по январь 1938 г. – инструктор Кировского райкома КП(б) У, затем инструктор Киевского горкома КП(б) У, с мая 1939 г. – заместитель заведующего, с декабря 1939 г. – заведующий организационно-инструкторским отделом Киевского горкома КП(б) У, после начала Великой Отечественной войны был одним из организаторов народного ополчения, партизанских отрядов, истребительных батальонов и партийного подполья в Киеве, в сентябре 1941 г. попал в окружение, в октябре с отрядом перешёл линию фронта, с ноября 1941 г. – заведующий организационно-инструкторским отделом Уфимского горкома ВКП(б), затем с февраля 1942 г. – инструктор, с сентября 1942 и до мая 1945 г. – заместитель заведующего организационно-инструкторским отделом ЦК КП(б) Украины, который находился сначала в Саратове, а затем в Ворошиловграде (ныне Луганск), с мая 1945 по 1949 г. – слушатель (заочник) Высшей партийной школы при ЦК ВКП(б), с июля 1947 г. – инспектор ЦК КП(б) Украины, с июля 1950 г. – секретарь Херсонского обкома КП(б) У, в августе 1951 г. был направлен на работу в органы госбезопасности: с 23 августа 1951 по 8 апреля 1953 г. – подполковник, заместитель начальника 7‑го Управления (наружное наблюдение) МГБ СССР, с 9 апреля 1953 по 10 мая 1954 г. – начальник Отдела «П» (спецпоселения) МВД СССР, с 10 мая 1954 г. – полковник, заместитель начальника, с 9 января 1960 г. начальник 7‑го Управления (наружное наблюдение) КГБ при СМ СССР, с 10 декабря 1964 г. – генерал-майор, с 20 декабря 1968 г. – генерал-лейтенант, с 7 января 1971 г. по 6 января 1986 г. – начальник Управления КГБ СССР по Москве и Московской области, с 30 сентября 1967 г. – член Коллегии КГБ при СМ СССР, с 16 января 1979 г. – генерал-полковник, с 1986 г. на пенсии, скончался 9 января 2002 г. в ЦКБ после операции, похоронен на Ваганьковском кладбище.

1‑й отдел 2‑й Службы занимался исключительно делами, касающимися шпионажа. Такие сигналы в территориальных органах были нечастыми, и в случае их появления дела передавались в 1‑й отдел, в котором работали опытные контрразведчики. В некоторых случаях в отдел переводился и работник, проводивший первичную проверку. Ознакомившись с материалами разработки, Евгений Павлович Карабанов сказал, что нас ждут во Втором главке (контрразведка) КГБ СССР. Там мы узнали, что на одном из оборонных предприятий Перми органами госбезопасности был завербован агент, тоже кореец, ранее обращавшийся в посольство КНДР в Москве с просьбой узнать о судьбе его сестры, проживающей в Северной Корее. После этого он получил письмо от Кан Чан Хо с просьбой приехать в Москву якобы для получения сведений о сестре. Когда тот приехал, Кан Чан Хо встретил его на вокзале и сразу повёз к военному атташе посольства, где состоялась вербовочная беседа, мотивом для которой послужила национальная принадлежность и помощь в поиске родственников. При этом прибывший из Перми кореец получил задание добыть определённую информацию на режимном объекте, были оговорены способы поддержания дальнейшей связи и назначено время следующей встречи. После этого на моих материалах появилась резолюция генерал-лейтенанта Алидина: «Завести дело оперативной разработки». После этого я пишу постановление: «Я, старший оперуполномоченный Бодряшов В.Ф., рассмотрев материалы… завести дело…» и ставлю на Кан Чан Хо, как положено, карточку в архивном отделе, чтобы, если кто-то другой на него выйдет, мог связаться со мной. И в карточке указано, что дело числится за Ленинским горотделом. А начальником 2‑й службы тогда был полковник Стерлигов.

– Я добавлю, что Александр Николаевич Стерлигов родился 20 октября 1943 года в селе Выглядовка Епифанского (ныне Кимовского) района Тульской области в семье железнодорожника, в 1966 году окончил Московский автомобильно-дорожный институт (МАДИ) и Высшие курсы КГБ в Минске, с 1967 по 1983 год работал в УКГБ по Москве и Московской области, с конца 1970‑х годов возглавлял 2‑ю Службу. В 1983 году Юрий Владимирович Андропов начал жёстко наводить порядок в стране: «Когда власти увидели, что милиция вся разваливается во взятках и разлагается, – рассказывает генерал-майор Стерлигов, – верхние этажи власти во главе с Андроповым решили усилить МВД – направить туда серьёзную группу оперативных работников из КГБ с тем, чтобы очистить ряды. И так, образно, я в один день превратился в руководителя службы по борьбе с хищениями в Москве. Меня просто позвали в кадры, как я из отпуска вышел, и сказали: “Есть решение ЦК и Андропова, Вы должны возглавить вот такое-то…”» И в 1983 году генерал-майор Стерлигов возглавил УБХСС ГУВД Мосгорисполкома, с 1986 по 1990 год – начальник сектора экономического отдела Совета Министров СССР, начальник хозяйственного управления Совета Министров СССР, в июле – октябре 1990 года – управляющий делами Совета Министров РСФСР, в 1991 году – помощник по экономическим вопросам, заместитель руководителя секретариата вице-президента России Александра Владимировича Руцкого. 15 мая 1992 года в Нижнем Новгороде под председательством Стерлигова состоялся Учредительный съезд Русского Национального Собора. Александр Николаевич является автором книг «Опальный генерал свидетельствует» (1992), «Враги» (1993), «Я обвиняю…» (1994), «Что мы хотим?» (1996).

– Я захожу к нему, он мне: «Ты оставь здесь, немного шероховато. Завтра приедешь, подправим всё, подпишем у Алидина…» Я приезжаю на следующий день, смотрю, а там уже стоит не «Я, Бодряшов…», а «Мы, Бодряшов, сотрудник Ленинского горотдела, и сотрудник 1‑го отдела 2‑й Службы такой-то, заводим дело и т. д.». И карточка уже выписана на них, т. е. дело числится за ними. Оно получает кодовое наименование «Фотон», создаётся оперативная группа, по месту жительства и на рабочем месте подозреваемого устанавливается оперативная техника и т. д. Но у них только сводки, а все агентурные сообщения от меня идут. Видимо, с делом ознакомился кто-то из руководства и высказал им, что дело, мол, ваше – а в основном работает по нему Бодряшов. И меня из горотдела переводят в 1‑й отдел 2‑й Службы УКГБ по Москве и Московской области. Операция продолжалась около полутора лет, за это время были выявлены связи Кан Чан Хо в других городах страны, где он за деньги приобретал секретную документацию и образцы изделий оборонной промышленности. Про него даже учебный фильм сняли, когда начальником Академии ФСБ России был генерал-полковник Валентин Александрович Власов, с которым мы были в очень хороших отношениях.

– Ещё бы – вы же одногодки и пересекались по работе. Я от себя добавлю, что почётный сотрудник контрразведки генерал-полковник Валентин Александрович Власов родился 20 августа 1947 года в Москве, в 1971 г. окончил Московский энергетический институт, работал инженером на московских предприятиях оборонного комплекса, в том числе в космической промышленности, занимался разработкой систем стыковки космических аппаратов, избирался депутатом райсовета (1975–1982 гг.), депутатом Моссовета (1977–1980 гг.), с 1981 года служил в органах госбезопасности, окончил Высшую школу КГБ СССР, занимал должность 1‑го заместителя начальника, с июля по август 2000 года – начальника Управления ФСБ России по Москве и Московской области, участвовал в операциях по борьбе с незаконными поставками оружия и наркотиков, по внедрению оперативных сотрудников в бандформирования, возглавлял подразделения по борьбе с терроризмом, с 2000 по 2007 год был начальником Академии ФСБ России. Умер в Москве 3 августа 2017 года, похоронен на Троекуровском кладбище.

– Я, кстати, так и не посмотрел этот фильм. Что касается Кан Чан Хо, то во время очередной передачи материалов он был задержан с поличным. Московский окружной военный суд города Москвы (военный трибунал Московского военного округа), расположенный по адресу: улица Арбат, 37, приговорил его к десяти годам лишения свободы. Военный атташе и ряд сотрудников посольства КНДР были выдворены за пределы СССР. В 1980 году, сразу после Олимпиады, за успешную реализацию дела о шпионаже я был награждён орденом Красной Звезды. Поощрения получили и другие члены оперативной группы. Моему агенту во ВНИИГАЗе вручили хрустальную вазу. Ценный подарок получил и наш негласный помощник из Перми. В дальнейшем, работая в этом элитном подразделении госбезопасности, я принял участие во многих интереснейших чекистских мероприятиях, увидел и попробовал своими руками всё то, что было в то время на вооружении органов государственной безопасности – как это показано в фильме «ТАСС уполномочен заявить…» 1984 года. Я бы хотел также назвать имена моих сослуживцев, профессионалов высочайшего уровня. Это начальник отделения Николай Тулинов, а также оперативные работники Михаил Нечаев, Валентин Лобан и Иван Голубятников, который тоже по итогам опереации «Фотон» получил орден Красной Звезды.

– Воронцов тоже работал в вашем отделе?

– Да, я его хорошо знал. Мы работали вместе на субботниках. После субботников выпивали вместе – он был такой, компанейский. Ведь в нашем 1‑м отделе 2‑й Службы был целый ряд отделений. Например, наше отделение было азиатским. Воронцов был начальником 1‑го (американского) отделения. Как оперативник он был очень сильным. У него уже тогда был орден за разоблачение вражеского агента. В 1984 году заместителем начальника 2‑й Службы был полковник Гулин Станислав Васильевич. Вот с ним у Воронцова возник конфликт.

– Я слышал о Гулине от Николая Владимировича Губернаторова, помощника Юрия Владимировича Андропова. В своё время УКГБ по Москве и Московской области завернуло Владимиру Семёновичу Высоцкому выезд за рубеж, когда он 1 марта 1973 года впервые в жизни заполнил заявление в ОВИР с просьбой разрешить ему выезд во Францию к жене. И визу Владимир Семёнович получил только благодаря личному вмешательству Юрия Владимировича Андропова. Однако Гулин, который, видимо, вначале и зарубил выезд, впоследствии предстал перед Высоцким как его спаситель. У одного из американских меломанов по имени Марк Цыбульский имеется купленная на Украине пластинка Владимира Высоцкого 1974 года с надписью: «Станиславу Васильевичу Гулину от автора с уважением и благодарностью за добро! Высоцкий (подпись)». Приобрёл он эту пластинку у проживающего в Николаеве Валентина Чванцева, который рассказал следующее: «Я племянник Станислава Васильевича Гулина. Моя тётя, сестра моей матери, была за ним замужем. Я часто бывал у них в гостях. Мой дядя закончил службу в Москве в должности заместителя начальника контрразведки по Москве и Московской области, а в 1985 году был назначен первым заместителем председателя КГБ Латвийской ССР. От него самого я знаю, что он был знаком с Высоцким. Тот часто бывал в гостях у дяди, приходил вместе с Мариной Влади. Дядя помогал Высоцкому с получением виз. Однажды у него были неприятности какие-то. Станислав Васильевич добился, чтобы дело передали ему, он его закрыл. Вот, собственно, всё, что я знаю. Домашний телефон Гулина имеется в записной книжке Высоцкого. Более того, у Чванцева есть фонограмма, сделанная у Гулина дома в конце декабря 1974 года. Она содержит всего две песни. Первая из них «Песня про Джеймса Бонда, про агента 007», написанная весной 1974 года. Исполнив её, Владимир Семёнович говорит: «Вот ещё, специально для Вас, Станислав Васильевич, шуточная песенка, называется она “Перед отъездом”»:

Я вчера закончил ковку,

Я два плана залудил, —

И в загранкомандировку

От завода угодил.

Копоть, сажу смыл под душем,

Съел холодного язя, —

И инструктора прослушал —

Что там можно, что нельзя.

Говорил со мной как с братом

Про коварный зарубеж,

Про поездку к демократам

В польский город Будапешт:

«Там у них уклад особый, —

Нам – так сразу не понять.

Ты уж их, браток, попробуй

Хоть немного уважать.

Будут с водкою дебаты – отвечай:

«Нет, ребяты-демократы, – только чай!»

От подарков их сурово отвернись, —

«У самих добра такого – завались».

– Вот как-раз всё дело в водке – Воронцов на День чекиста устроил попойку на конспиративной квартире, и кто-то его заложил. Я даже знаю кто. Из их отделения. Гулин понизил Воронцова до старшего опера. И тот покатился по наклонной – в принципе мы об этом знали, его даже Сашка Ходарев, тоже из 1‑го отделения, хотел перетянуть в «Совтрансавто», где я тогда уже тоже работал под прикрытием. Я тоже настаивал на том, чтобы Сергей Воронцов как опытный оперработник перешёл к нам. А тот решил отомстить Гулину вот таким способом – предложив свои услуги ЦРУ. Мог бы в конце концов пистолет у него украсть или документ секретный. Но пойти на такое – в голове не укладывается. Хотя, возможно, Гулин обошёлся с ним несправедливо, сломав ему карьеру.

– Сотрудники отдела знали, что ведётся поиск «крота»? Сергей Степанович Терехов утверждает, что об этом знали только несколько человек, причём в центральном аппарате – во Втором главке. Получается, что вы знать не могли.

– Нет, мы знали. Произошло вот что. Воронцов вёл американское направление в нашем отделе и знал, что, если он позвонит американцам, наружка не успеет подтянуться. Он так и сделал. А у нас своя наружка была, 7‑я Служба. Начальником её был полковник Поваров Владимир Ильич. В ней работал Сергей Михайлов, хороший такой парень. Они с Воронцовым были друзьями, дружили семьями. Когда наша служба отфиксировала звонок в американское посольство, идентифицировать голос не смогли. И тут Михайлов приходит к Карабанову, который возглавил 2‑ю Службу московского Управления после Стерлигова, и говорит ему: «Слушай, Женя, с Воронцовым что-то странное творится. То всё время деньги занимал у меня, а тут поехал с женой в Дагомыс отдыхать, живёт на широкую ногу». И тут Карабанов синтуичил: сверили голоса, и они совпали. Что делать? А у нас в кабинетах была финская система «мастер-ключ», которая состоит из замков, каждый из которых имеет свой ключ с индивидуальной секретностью, но при этом есть мастер-ключ, который открывает их все. Воронцов сделал себе мастер-ключ и после работы ходил по кабинетам и смотрел, что у кого лежит. Например, у нас был такой Подобедов, начальник отдела. Воронцов у него украл секретный документ, а тот его в акт включил, что документ якобы уничтожен. А все эти документы лежали у Воронцова в сейфе. И тут объявляют проверку сейфов. Тогда он берёт и увозит эти документы домой. Когда к нему нагрянули, то нашли и подобедовский документ, и другие. Крутил, вертел – но сознаться пришлось. Я, кстати, был на суде Воронцова. Там пришлось как свидетелю выступать начальнику нашего отделения Николаю Тулинову, который тоже дружил с Воронцовым. Он говорит: «Вы знаете – да, Воронцов изменил. Но у нас же был Гулин начальником, он такой человеконенавистник, он…» – но тут прокурор его сразу оборвал. То есть Гулина в Службе ненавидели все. Он, когда уехал первым зампреда в Ригу, ему отсюда звонят: «Станислав Васильевич, Вы когда квартиру в Москве освободите, Вы же там получили». Он отвечает: «Эта квартира на жене, а мы с ней разведены давно». Так что он многим насолил. У нас был уже пенсионер Рожков Анатолий Иванович из 5‑й службы – борьба с идеологической диверсией. У них начальником службы, кстати, был полковник Ковалёв Николай Дмитриевич, который в 1996 году стал директором ФСБ России и генералом армии. А Рожков в 5‑й службе постоянно выезжал за границу с ансамблем «Берёзка». Он уже ушёл в другое подразделение, а Надеждина звонит Алидину: «Мы выезжаем, дайте нам Рожкова». И вот Рожков мне рассказывает, что Гулин ему говорит: «Ты же ездишь везде, в Америку – ты спецслужбам подставься. Скажи, что ты готов на них работать». – «Станислав Васильевич, это же должен Андропов как минимум завизировать. Это же серьёзное мероприятие». – «Ну ты что, боишься, что-ли?» Вот это Гулин! Не получилось бы – он бы сказал, что ничего такого не советовал. Так что его многие не любили.

– Кроме Высоцкого.

– Я уверен, что он и Высоцкому хотел насолить. А когда не получилось, поскольку дело дошло до Андропова, – выставил себя спасителем. Это тоже талант.

– Валерий Фёдорович, мы с Вами остановились на том, что в 1980 году Вы были награждены орденом Красной Звезды. К этому времени ограниченный контингент советских войск уже находился в Афганистане. Как это повлияло на Вашу службу?

– В Афганистане мы впервые открыто столкнулись с международным терроризмом, созданным при поддержке США и их союзников. Наши военнослужащие вместе с подразделениями афганской армии проводили операции по уничтожению антиправительственных бандформирований моджахедов, за спиной у которых стояли спецслужбы США, Пакистана, Великобритании и ряда других стран. Поэтому с целью оказания практической помощи афганским друзьям на фронте борьбы с диверсионно-террористической деятельностью противника постановлением ЦК КПСС и СМ СССР № 615–200 от 18 июля 1980 года был сформирован отряд специального назначения «Каскад», задачи и функции которого были определены приказом председателя КГБ СССР Юрия Владимировича Андропова № 00100 от 22 июля 1980 года. Как и многие сотрудники московского Управления КГБ СССР, я подал рапорт с просьбой включить меня в состав этого отряда. В июле 1981 года с одного из подмосковных аэродромов поднялся в воздух самолёт Ил‑76 с группой офицеров УКГБ СССР по Москве и Московской области. Я был назначен командиром одного из подразделений отряда спецназначения «Каскад-3» – группы «Север» и направлен в столицу провинции (вилаята) Бадахшан – город Файзабад. Но перед вылетом у меня состоялась интересная встреча. У меня был товарищ Сашка Коровин, мы вместе учились на Высших курсах КГБ в Минске. Его отец Коровин Василий Владимирович преподавал в Высшей школе КГБ в Москве историю органов ВЧК – КГБ.

– И меня его отец хорошо знал. В своё время диссертация Василия Владимировича Коровина «Деятельность оперативных групп органов госбезопасности в тылу противника в годы Великой Отечественной войны и использование их опыта в будущей войне» во многом повлияла на создание КУОС, где готовился спецназ КГБ СССР.

– С его сыном мы вместе занимались спортом, и я бывал у него дома. Я позвонил Василию Владимировичу и договорился о встрече. Приезжаю к нему и говорю: «Василий Владимирович, еду в Афганистан. Расскажите, пожалуйста, об опыте борьбы с басмачеством». Он отвечает: «Валера, нельзя сказать, что басмачество мы победили. Просто началась Вторая мировая война, и этот вопрос отошёл на второй план. И потом я тебе скажу – ведь это партизанское движение. А никто в мире партизанское движение нигде и никогда не победил. Он днём школьный учитель, а вечером откопал автомат и пошёл на теракт – как там его отфильтруешь. Так что будете заниматься агентурной работой, это самое главное». Назвать это войной, как порой утверждается в СМИ, было бы неправильно. Мы ведь в Афганистане не воевали ни против афганского народа, ни против его армии. Напротив, мы помогали им защитить себя и наших специалистов, возводивших в этой стране более 200 промышленных объектов, от направляемых извне бандформирований и исламских террористов. Выполняя приказ Андропова, мы приобретали агентуру среди афганцев, устанавливали места дислокации бандитов, и вместе с афганской армией и нашим спецназом уничтожали их. То есть это была не война, а спецоперация. Внедряли агентуру, создавали ложные бандформирования – методика всё та же, что и в борьбе с ОУН – УПА. Что касается вербовки, то она всё же в основном велась на материальной основе. Они там настолько бедные, что даже не деньги – дашь ему банку керосина, он и рад. Там же горы вокруг, Файзабад расположен на высоте 1500 м, на правом берегу реки Кокча, которая протекает по узкому ущелью в северных отрогах Гиндукуша (высоты до 5000 м) и впадает в Пяндж. Древесины там нет, дорог тоже. Город полностью изолирован от окружающего мира. Большинство населения составляют таджики и узбеки.

– Есть там какая-то промышленность?

– Практически нет. В городе было два базара, на которых продавали шерсть, соль, сахар, чай, одежду, посуду. Там можно было купить мумиё, которое применяют в народной медицине. Высоко в горах, на высоте 2500 метров, примерно 95 км южнее Файзабада, на том же правом берегу реки Кокча, к западу от горы Тиргаран, находится лазуритовый рудник Сар-э-Санг, где добывают лучший в мире лазурит.

– Слово «сар» (سر) означает голова, а «санг» (سنگ) – камень. Запасы и качество лазурита из месторождения Сар-э-Санг являются уникальными, он был обнаружен даже в гробницах фараонов и при раскопках Трои. Его стоимость может доходить до 8 долларов США за 1 грамм (в среднем 2 доллара). Нелегальная добыча и сбыт бадахшанского лазурита были главными источниками валюты для моджахедов (ныне для движения Талибан). Чтобы не пустить туда правительственные войска, они взорвали все подходы к руднику, взлётную полосу, которая там имелась, и заняли круговую оборону, а сами на ишаках по горным тропам переправляли лазурит за границу. Обратно по тем же тропам поступало оружие.

– А что собой представляли местные бандиты?

– Главаря местной банды звали Басир, он был учителем. Его банда, порядка 30 боевиков, базировалась в горах. Другие банды были ещё меньше. Во всяком случае, до 100 никогда не доходило. Они боролись и против нас, и между собой. Семья Басира жила в городе. Но агенты из числа афганцев никогда не скажут, что он придёт, например, завтра. Нет, только: «Вчера приходил». Всё задним числом. А каждый день там засаду не сделаешь. Мы после обеда вообще не выходили – могут пристрелить. Хотя по документам считалось, что у меня батальон. А весь батальон – три офицкра-агентуриста (я, Женя Бутлин из Вильнюса и Володя Забровский из Москвы), переводчик Умар Каримов из Ленинабада (ныне Худжанд, Таджикистан) и 13 солдат-пограничников, которые несли караульную службу, чтобы ночью нас не прирезали, не убили. Жили мы в самом городе, на «вилле» – там так почти любой большой дом называется – постоянно испытывая дефицит питьевой воды и дров, электричество два часа в сутки. В 13 км от города были дислоцированы вертолётный полк и полк мотопехоты, которому был придан наш «батальон». Раз в неделю мы ездили туда за продуктами и топливом. Из техники у нас было два БТР и два грузовых автомобиля, одна машина была оборудована ёмкостью под питьевую воду. Почти каждый вечер с гор спускались бандиты и пытались штурмовать город. Гарнизон города – это царандой (милиция) и мы. Но на противоположном склоне, как раз напротив тех мест, откуда приходили бандиты, располагался армейский взвод, у которых была зенитка, гранатомёты АГС‑17 и миномёты. Горы были хорошо пристрелены, и как только начинался обстрел, они отвечали душманам прицельным огнём. Игорь Морозов, тоже «каскадёр», так написал об этом:

Здесь ветры с Джелгара, на склонах – отары,

На озеро Шиво бредёт караван.

Здесь рвутся гранаты, летают снаряды

И тянет с дуканов гашишный дурман.

Мы вспомним, ребята, как пели когда-то

Под лампочки тусклый, скупой огонёк.

Как жили на вилле, как в горы ходили,

Где нас прикрывал миномёт «Василёк».

Если я через свою агентуру получал информацию о дислокации банды или складов, то ещё должен был гарантировать, что это не ближе 300 м от кишлака. После этого ехал в полк за огневой поддержкой. Помню первую операцию – в горах нужно было разбомбить склад. Я приехал в вертолётный полк, навешиваем бомбы, я смотрю – год выпуска 1942. Я так и обомлел. Садимся в вертолёт, сажаем туда афганца – а он сверху ничего не может узнать. Это же не на ишаке ездить. Хорошо, бандиты свой флаг зелёный воткнули, так что отбомбились. Но из 12 бомб взорвались только четыре.

– Не возникало ли идеи о крупных войсковых операциях?

– Такая идея у советского командования возникла. Было запланировано масштабное наступление с юга, из района Файзабада, и с севера, прямо с территории СССР. К нам подтянули большие армейские силы, бронетехнику, РСЗО «Град». И началось наступление по всем законам военной науки, с артподготовкой, танками, авиацией. В итоге за пять дней этой грандиозной кампании удалось продвинуться на три километра. Оказалось, что крупные воинские подразделения и бронетехника в горной местности неэффективны. А от бомбовых ударов моджахеды успешно укрывались в заранее обустроенных глубоких пещерах. Наступление было свёрнуто, а мы вернулись к своей повседневной работе – разведке, вербовке, работе с агентурой. И результаты у нас были очень даже неплохие. Каждый месяц я летал с отчётом о проделанной работе в Кундуз, где находилась штаб-квартира команды «Север-2» из состава «Каскад-3». Вертолёты ходили только парами, поодиночке там никто не летал. Мы долго выбирали, в какой из вертолётов сесть. В конце концов выбрали. Подошли к нему, но из другого нас пригласили к себе. Вертолёты поднялись в воздух и полетели. Вертолёт, в который мы не сели, не долетев до аэродрома, рухнул на землю. Перемена машины сохранила нам жизнь.

– Как долго Вы находились в Афганистане, Валерий Фёдорович?

– Отряд специального назначения «Каскад-3», в составе которого я действовал, выполнял боевую работу в Афганистане девять месяцев, с июня 1981 по апрель 1982 года. По возвращении на Родину я был удостоен второго ордена Красной Звезды. Как было сказано в приказе: «За заслуги во время выполнения интернационального долга в Республике Афганистан». Награду в торжественной обстановке мне вручил начальник Управления КГБ СССР по Москве и Московской области генерал-полковник Виктор Иванович Алидин.

– Вы вернулись в свой 1‑й отдел 2‑й Службы?

– Я вернулся в свой отдел и окунулся в напряжённые чекистские будни московского Управления КГБ. Однако афганские события довали о себе знать, порой совсем с неожиданной стороны. После возвращения у нас на руках имелось некоторое количество чеков Внешпосылторга (ВПТ), которыми в то время платили зарплату советским гражданам, работающим за границей. Эти чеки можно было отоварить только в сети фирменных магазинов «Берёзка», в которых по официальному курсу 1 рубль ВПТ = 1 рубль СССР продавались дефицитные импортные товары – джинсы по цене 120–180 чеков, японские телевизоры Panasonic и Toshiba (1200–2000 чеков), кассетные магнитофоны Sanyo (500 чеков), которые отсутствовали в обычных «рублёвых» магазинах. Наш переводчик Умар из Таджикистана попросил меня купить ему японский магнитофон, и я постоянно носил с собой в пиджаке чеки на сумму 600 рублей купюрами по 50 рублей, подбирая нужную модель. В это время у нас в отделении появился новый сотрудник Игорь Калягин, сын большого начальника из внешней разведки.

– Я уточню, что речь идёт о генерал-майоре Николае Егоровиче Калягине, заместителе начальника ПГУ КГБ СССР по Дальнему Востоку (в этой должности в 1990–1991 гг. он курировал будущего директора СВР Вячеслава Ивановича Трубникова). Николай Егорович родился 2 января 1929 года, с 1973 по 1976 год был начальником 7‑го отдела (Таиланд, Индонезия, Япония, Малайзия, Сингапур, Филиппины) ПГУ, с 1977 по декабрь 1980 года – главным резидентом КГБ в Бонне (ФРГ), с января 1981 года – начальником направления (ГДР) 11‑го отдела (связи с органами безопасности соцстран), с августа 1982 года – начальником 11‑го отдела ПГУ, с 1984 года – руководителем представительства КГБ СССР в Афганистане, с 1987 по 1991 год – заместителем начальника ПГУ КГБ СССР по Дальнему Востоку, с 1991 года – на пенсии. Скончался Николай Егорович Калягин 21 ноября 2019 года в Москве.

– Примерно раз в год из ПГУ в московское Управление КГБ приходил запрос на двух опытных сотрудников для работы по линии внешней разведки. В очередном письме указывалось уже конкретно, что в ПГУ нужно направить Игоря Калягина. И в этот момент у меня пропали те самые чеки на 600 рублей. В нашем кабинете сидело трое – я, Валентин Лобан и Игорь Калягин. Я им, естественно, рассказал о своей пропаже. Через некоторое время у Игоря стали появляться новые импортные вещи – джинсы, итальянские галстуки и т. д. Однажды, когда я заходил в кабинет, он торопливо закрыл свой портфель, как будто хотел что-то скрыть. Дождавшись, когда он выйдет, я заглянул в него – и к своему изумлению обнаружил конверт, в котором лежали чеки на сумму 500 рублей, купюрами по 50 рублей. Я решил забрать их. К моему удивлению, со стороны Игоря не последовало никакой реакции. Поскольку чеки мы получали вместе с моим сослуживцем по «Каскаду» и московскому Управлению Владимиром Забровским, я попросил его сообщить мне по телефону номера оставшихся у него 50‑рублёвых купюр. Расхождения были в единицах, сомнения не оставалось – это были мои чеки. Я рассказал об этом сотруднику нашего отделения, моему лучшему другу Михаилу Нечаеву. Он рассудил, что ситуация довольно сложная, ведь Калягин мог сказать, что он ничего не брал и у него ничего не пропадало. Тогда выходило, что я пытаюсь оболгать перспективного сотрудника, идущего на повышение. Михаил посоветовал мне переговорить с Калягиным с глазу на глаз и записать разговор на диктофон. Я так и сделал. Поскольку Калягин, как и предполагал Михаил, ушёл в «несознанку», я сказал, что отдаю чеки на экспертизу с целью сличения отпечатков пальцев. После этих слов он заявил, что нашёл конверт с чеками у лифта. На мой вопрос, почему он об этом не сказал, зная о моей пропаже, он ответил, что у меня пропало 600, а он нашёл 500. И попросил, с учётом его ухода в разведку, шума не поднимать. Недостающие 100 чеков он обещал взять у отца и вернуть. После этого я написал рапорт о случившемся и доложил его с приложением аудиозаписи начальнику отдела полковнику Карабанову. Он дал команду создать комиссию по разбору случившегося. На комиссии Калягин сразу же сознался в краже моих чеков. Однако на следующий день он заявил, что сознаться его принудили, а чеки он всё-таки нашёл. Такое поведение Калягина вызвало в отделе бурю негодования. Был поставлен вопрос о его исключении из партии и увольнении из органов госбезопасности. Но поскольку из ПГУ сообщили, что к себе они его тоже не берут, раздались голоса в защиту Калягина. И тут дело принимает новый оборот. Незадолго до этого пропала иностранная пишущая машинка, которую один иностранец подарил начальнику отдела Карабанову после московской Олимпиады. А Лобан вспомнил, что Калягин говорил ему что-то насчёт комиссионного магазина. Мы выяснили, что в Москве есть только два комиссионных, принимающих такую технику. Начальник отдела поручил нашему отделению провести в них проверку. Через пару дней я обнаружил в комиссионном магазине на Садовом кольце квитанцию, выписанную на паспорт Калягина, о сдаче машинки на комиссию. Материалы на Калягина передали руководству Управления, и на его карьере был поставлен крест. Мы же, как позднее заметил Нечаев, возможно, предотвратили серьёзный урон для внешней разведки. Ведь с такими наклонностями Калягин, оказавшись за границей, мог легко попасть в сети контрразведки противника и быть завербован.

– Вы уже много раз упоминали Вашего коллегу и товарища Михаила Нечаева. Как в дальнейшем сложилась его судьба?

– Сотрудник нашего отделения Михаил Владимирович Нечаев родился 11 марта 1952 года. В 1974 году он окончил Высшую школу КГБ с китайским языком и начал свою чекистскую карьеру в Красногвардейском райотделе УКГБ по Москве и Московской области, тогда как я в том же году начинал в смежном Ленинском горотделении, так что мы уже тогда нередко пересекались по работе, вместе защищали честь московского Управления на футбольных полях, а потом судьба свела нас в азиатском отделении 1‑го отдела 2‑й Службы УКГБ по Москве и Московской области. Дело в том, что Мишка был китаистом и востоковедом. А я туда попал из-за моего корейца. Но, как говорится, «не важно, за что попадают – важно, как сидят и как выходят». Кстати сказать, мне через десять лет позвонили и сказали, что через несколько дней кореец выходит на свободу. Я спросил, ну и что мне теперь делать? Я его и в лицо-то не помню. Вот такой был разговор. Вообще Михаил был из потомстенных чекистов. Его отец работал в 7‑м Управлении, потом ему ноги отняли. Так что Михаил звёзд с неба не хватал, всего добивался сам, но был исключительно порядочным. И вот, не имея никаких подпорок, он стал начальником 2‑й Службы Управления КГБ по Москве и Московской области, а в 2004 году был назначен начальником Департамента контрразведывательных операций (ДКРО) Первой службы – Службы контрразведки (СКР) ФСБ России. Если сравнивать с КГБ СССР, то это соответствует начальнику Второго главка. Например, такую должность занимал генерал-полковник Григорий Фёдорович Григоренко. Из московского Управления госбезопасности Михаил Нечаев шагнул в начальники всего федерального аппарата контрразведки, что само по себе является уникальным случаем в истории отечественных спецслужб. И многие там, на Лубянке, на него косо поглядывали. Всё это происходило в годы чеченских войн, и на нём была вся Чечня. Все контртеррористические операции и спецоперации по ликвидации полевых командиров типа Масхадова, Басаева и других. Я тогда уже уволился из органов. Он мне звонил раз в неделю, выписывал пропуск, и я к нему заезжал. Посидим вместе, выпьем дагестанского коньяку – у него командировок на Северный Кавказ было чуть не двести дней в году. Бывало, ездили на охоту. Один раз вместе с его непосредственным начальником Сыромолотовым.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.

Кавалер трёх орденов Мужества, генерал армии Олег Владимирович Сыромолотов родился 19 мая 1953 г., в 1976 г. окончил Рижский Краснознамённый институт инженеров гражданской авиации имени Ленинского комсомола, с 1979 г. в органах госбезопасности, с 1993 г. заместитель начальника Управления экономической безопасности Министерства безопасности России – Управления контрразведывательного обеспечения стратегических объектов ФСБ России, с 1998 г. начальник Управления по контрразведывательному обеспечению транспорта Департамента экономической безопасности ФСБ России, с 12 июля 2000 г. до июля 2004 г. заместитель директора ФСБ России – начальник Департамента контрразведки, с июля 2004 г. – начальник Первой службы (Служба контрразведки) ФСБ России, с 2009 г. член различных комиссий по подготовке XXII зимних Олимпийских игр и развитию города Сочи как горноклиматического курорта, с 15 января 2013 г. – заместитель председателя Государственной комиссии по подготовке и проведению XXII Олимпийских зимних игр и XI Параолимпийских зимних игр 2014 г. в Сочи, с 18 февраля по 14 мая 2014 г. – член Организационного комитета по подготовке и проведению XXIX Всемирной зимней универсиады 2019 года в Красноярске, с 19 марта 2015 по 19 мая 2023 г. – заместитель министра иностранных дел Российской Федерации по вопросам противодействия терроризму.

Вот тогда мы с Сыромолотовым вместе охотились. Но потом я Михаила тяну на охоту – он всё: «Я на хозяйстве». Мы тогда с женой завозим ему мясо домой. А он как жил раньше, так там и остался – развилка Каширки и Варшавки, Хлебозаводский проезд. Там у него гараж-ракушка, и он стоит с мужиками в бушлате – никто не знает, что он генерал-полковник: «Мишуня, давай колбаску на капоте!» Я как-то очередной раз звоню, а Михаил не отвечает. Я звоню Люсе – его жене. Она говорит: «Валера, ты знаешь, он в госпитале на Пехотной». Я через два дня туда приезжаю. Мы с ним часа два пробыли вместе, посмотрели футбол, врач какой-то заходил. Потом он мне говорит: «Ты знаешь, Валера, я хочу тебе что-то сказать, но не могу. Мысль в голове мелькнула, что надо сделать – но сделать не могу». Это была суббота. В понедельник его собираются вывозить за границу, убирать опухоль, но в итоге возвращают на Пехотную, делают химию, и во вторник 5 декабря 2007 года он умирает. Это всё произошло в течение недели. А по словам Люси, за два месяца до этого Михаила обследовали на предмет межпозвонковой грыжи, делали МРТ – и ничего не было, никаких опухолей. Сгорел мгновенно, в 55 лет. Что это могло быть? Я надеюсь, что лет через двадцать что-то, возможно, приоткроется.

– А Вы не пробовали спросить об этом генерал-майора Бориса Константиновича Ратникова, одного из создателей группы экстрасенсов и парапсихологов при Главном управлении охраны России (ныне ФСО), которого Вы хорошо знали?

– Ну как же, мы с Борисом вместе учились на Высших курсах КГБ в Минске, одновременно их окончили в 1974 году и потом работали в УКГБ по Москве и Московской области: я начинал в своём Ленинском горотделе, а он в Жуковском горотделе. Он там курировал аэропорт Быково.

– Я добавлю, совсем кратко, что Борис Константинович Ратников родился 11 июня 1944 года в деревне Курово Луховицкого района Московской области (до 1929 года село Курово относилось к Рязанской губернии), его отец был директором колхоза. В 1969 году Борис Константинович окончил Московский авиационный институт (МАИ) по специальности системы управления летательных аппаратов, затем Высшие курсы КГБ в Минске, начинал службу в УКГБ по Москве и Московской области, в 1984 году окончил Высшую школу КГБ, специализировался на изучении языка фарси, дважды в 1981–1982 и 1985–1987 годах находился в Афганистане в качестве советника Службы государственной безопасности (ХАД), участник боевых действий, затем работал в 4‑й (транспортной) Службе УКГБ по Москве и Московской области, с 1991 по 1994 год являлся первым заместителем начальника Главного управления охраны, в мае 1994 года был назначен главным консультантом Службы безопасности президента (СБП) России, с 1996 по 1997 год был советником директора ФСО России, затем до 2003 года – советником председателя Московской областной думы, впоследствии – руководителем Энергоинформационной лаборатории Академии Национальной Ассоциации телохранителей (НАСТ) России. Борис Константинович Ратников умер 6 декабря 2020 года.

– В Афганистане мы с Борисом тоже пересекались, хотя были в разных структурах. Он там познакомился с Коржаковым Александром Васильевичем, который охранял Бабрака Кармаля. И когда в 1991 году Коржаков стал начальником Службы безопасности президента (СБП), он перетянул туда Ратникова. При этом Борис отвечал не за физическую безопасность президента, а за психическую. Для этого он привлёк Георгия Георгиевича Рогозина, которого ты знал. Занимаясь сверхспособностями человека, Борис объезжал монастыри, общался с Джуной, привлекал специалистов по парапсихологии. Их сотрудники принимали участие в боевых действиях в Чечне. Однако в один прекрасный день эту группу ликвидировали. По словам Бориса, это произошло, когда поняли, что они могут читать мысли. У него и у самого были определённые способности такого рода. Например, он самостоятельно научился играть на баяне. Но главное, он был очень порядочным, я бы сказал, совестливым человеком. Главным предметом его переживаний была не душа президента, а народная душа, нравственное состояние народа, которое на его глазах деградировало. Сам он никогда не пользовался никакими привилегиями. Даже став генералом, жил в обычной «хрущёвке» в Жуковском, хотя ему предлагали квартиру в Барвихе.

– 57 тысяч рублей – моя пенсия, – рассказал Борис Константинович в одном из своих интервью. – Я – вдовец, особых расходов у меня нет. Кормлю своих котов и ещё подкармливаю четырёх «бомжиков» из подвала. Котики – мой камертон на гармоничное состояние внутри. А внутренняя гармония и равновесие – это высокая частота нашей энергетики, которая убивает все вирусы и микробы.

– Абсолютный бессребреник. Занимаясь ветеранской деятельностью по линии фонда «ПРАВОПОРЯДОК-ЩИТ», мы вместе с ним ездили по школам. Хотя он и генерал, но в простой и доходчивой форме говорил с детьми, старался привить им чувство справедливости, доброты, любовь к Родине и т. д. Уже находясь в СБП, он приезжал к нам на День чекиста, брал баян, пели песни. Он же простой рязанский мужик. Лукашенко ему предлагал в своё время стать председателем Комитета государственной безопасности Беларуси. Но Борис отказался, мотивируя это тем, что он не белорус.

– Валерий Фёдорович, а почему Вы ушли со службы. Что произошло?

– В 1984 году, учитывая моё автомобильное образование, мне предложили перейти в 4‑ю Службу (контрразведывательное обеспечение объектов транспорта и связи), начальником которой был Олег Владимирович Харламов. Незадолго до этого на предприятии «Совтрансавто-2», осуществлявшем международную перевозку грузов, была вскрыта масштабная система коррупции. Работать в советское время в «Совтрансавто» было весьма престижно. Туда существовал строгий конкурсный отбор водителей, которые, кроме большого опыта и профессионального мастерства, должны были состоять в КПСС, иметь кристально чистую биографию, без судимостей и родственников за рубежом, и быть женатыми. И вот оказалось, что за выгодные рейсы в ту или иную страну водители должны были расплачиваться деньгами или подарками с руоводством предприятия. После вскрытия этой коррупционной схемы ряд сотрудников предприятия во главе с директором Федуловым С.П. были приговорены к различным срокам лишения свободы. Были уволены из органов госбезопасности и оперативные работники, курировавшие этот объект. Меня и направили на одну из освободившихся вакансий. Основной моей задачей было выявление среди водителей-международников лиц, которые могли быть связаны со спецслужбами противника. На предприятии было 200 грузовиков и 400 водителей. У меня было 20–25 негласных помощников, однако подобных сигналов от них не поступало. Кстати, хотелось бы подчеркнуть, что негласный помощник, секретный сотрудник, агент – это не стукач и не доносчик, как это порой пытаются представить либеральные СМИ. Стукач, доносчик, кляузник – это черта характера, в большей степени присущая как раз самим радетелям демократии и свободы слова. Такие люди постоянно чем-то недовольны, строчат жалобы, «стучат» на соседей и коллег по работе. А агент, секретный сотрудник – это прежде всего патриот, который приобретается в местах устремлений противника, внедряется в преступную среду и при этом сам нередко подвергается смертельной опасности. Эти люди даже имеют правительственные награды, поощряются правоохранительными органами. Вскоре мне удалось приобрести немалый авторитет в коллективе, когда я встал на его сторону в конфликте с руководством главка «Совтрансавто», куда, по моему мнению, тянулись коррупционные связи. В ходе следствия всем водителям разъяснялось, что они будут освобождены от уголовной ответственности, если дадут по делу о коррупции честные и правдивые показания. Почти все водители написали признательные заявления, и никто из них не пострадал. Однако в главке это расценили по-своему и потребовали наказать всех заявителей по партийной линии, исключив их из членов КПСС, что автоматически ставило крест на их дальнейшей карьере. Я записался на приём к 1‑му секретарю Люблинского райкома КПСС, где стояла на учёте партийная организация автопредприятия, и в беседе с ним изложил, что существовала жёсткая схема вымогательства, и, если водитель не платил, он практически лишался работы. Мои разъяснения возымели действие, и в автопредприятие из райкома поступило указание прекратить незаконные преследования водителей. Этим поступком я завоевал большое доверие коллектива предприятия. В этом коллективе была легендарная личность – Александр Николаевич Бучин.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.

Личный шофёр Маршала Советского Союза Георгия Константиновича Жукова, мастер спорта по мотогонкам, трёхкратный рекордсмен СССР Александр Николаевич Бучин родился 2 февраля 1917 г. в Туле, его отец Николай Борисович Бучин был профессиональным гонщиком, неоднократным чемпионом России по автогонкам, в 1909 г. установил абсолютный рекорд скорости, преодолев дистанцию в одну версту за 43 сек. на автомобиле Laurin & Klement (предшественник Škoda), в 1933 г. семья Бучиных переехала в Москву, где Александр был приглашён на работу в автобазу НКВД СССР, в 1937 г. впервые принял участие в соревнованиях по мотогонкам, выступал за спортивное общество «Динамо», его первым тренером был брат Сергей – виртуозный мотогонщик, заслуженный мастер спорта, чемпион и рекордсмен СССР, который в 1937 г. был среди основателей нового вида спорта – мотогонок на льду, он же был их первым победителем, принимал участие в открытии Всесоюзного парада физкультурников на Красной площади в Москве, погиб во время Великой Отечественной войны, братья Сергей и Александр выступали на мотоциклах конструкции мужа их сестры Зинаиды – мотоконструктора Олега Кучеренко, брат Виктор из-за травмы не смог продолжить карьеру гонщика, но стал мастером спорта по лыжным гонкам, а затем тренером, среди его учеников – двукратный олимпийский чемпион Вячеслав Веденин, а также Фёдор Симашев, Анатолий Наседкин и многие другие, в 1938 г. Александр был призван в армию, службу проходил в Отдельной мотострелковой дивизии особого назначения (ОМСДОН) им. Ф.Э. Дзержинского войск НКВД СССР, во время советско-финляндской войны 1939–1940 гг. возил командира ОМСДОН Павла Артемьевича Артемьева, после демобилизации вернулся в Гараж особого назначения НКВД СССР, где его оформили шофёром-разведчиком 1‑го класса, возил руководителей Коминтерна – Георгия Михайловича Димитрова, Отто Вильгельмовича Куусинена и других, с началом Великой Отечественной войны был зачислен в «группу обслуживания» генерала армии Георгия Константиновича Жукова, вскоре стал его личным водителем (с 18 января 1943 года – водителем Маршала Советского Союза Г.К. Жукова), прошёл с ним всю войну, по окончании которой продолжал возить Жукова в Германии, затем в Одессе, но не забывал и мотоспорт: в 1947 г. установил три всесоюзных рекорда в шоссейных гонках на 300 км, в 1949 г. стал чемпионом Москвы, в связи с опалой Жукова был уволен из МГБ СССР, по приглашению Василия Сталина был принят на штатную должность в штаб ВВС МО, войдя в состав мотогонщиков команды ВВС, получил звание мастера спорта СССР по мотоспорту, в 1949 г. был уволен из армии, но оставлен вольнонаёмным инструктором по мотоспорту, выступал в соревнованиях по мотогонкам вплоть до своего ареста в 1950 г., был осужден на 5 лет и этапирован в Унжлаг (Горьковская и Костромская области) на лесозаготовки, после освобождения в 1953 г. и реабилитации в 1955 г. вернулся в Москву, поступил работать в 3‑й автобусный парк на междугородние рейсы, в начале 1980‑х гг. стал выездным и, работая «дальнобойщиком» в «Совтрансавто», гонял тяжёлые фуры в соц- и капстраны – Польшу, ГДР, Францию, Италию, Австрию и другие страны, в общей сложности провёл за рулём почти 50 лет, выйдя на пенсию в 1992 г. в возрасте 75 лет, автор книги «170000 километров с Г.К. Жуковым», проживал в Москве по адресу: ул. Б. Черкизовская, дом 12, корп. 1, умер 26 июня 2009 г., похоронен на Преображенском кладбище.

– Здесь необходимо сказать несколько слов о генерал-полковнике Артемьеве, который заслужил их никак не меньше, чем маршал Жуков. Павел Артемьевич Артемьев родился 29 декабря 1897 г. в деревне Лисичкино Старорусского уезда Новгородской губернии (ныне в составе Поддорского района Новгородской области) в крестьянской семье, окончил трёхклассное земское училище и один класс средней школы, по причине крайней бедности семьи уже с 11 лет работал сапожником, чернорабочим, шпаклёвщиком, санитаром, в 1915 году был призван в армию, участвовал в Первой мировой войне, во время Октябрьской революции 1917 года вступил в Красную гвардию, с 1918 года в РККА, участник Гражданской войны, будучи минёром-подрывником и политруком роты отдельного инженерного батальона 1‑й стрелковой дивизии воевал на Северном и Южном фронтах, с 1920 года член РКП(б), с июля 1921 года служил в Войсках внутренней службы Республики: секретарь партийной ячейки, военком батальона, военком Екатеринославского конвойного полка, с 1923 года во внутренних и пограничных войсках ОГПУ – НКВД СССР: военком 91‑го дивизиона конвойной стражи, военком 1‑го Харьковского конвойного полка, заместитель военкома повторных курсов при ГПУ СССР, в 1925 году окончил Высшую пограничную школу ОГПУ СССР, после чего служил в пограничной охране ОГПУ: с 1926 года комендант погранучастка 22‑го Волочиского погранотряда, с 1929 года комендант погранучастка 20‑го Славутского погранотряда, с 1931 года во внутренних войсках – командир 23‑го стрелкового, 56‑го железнодорожного и 4‑го Украинского мотомеханизированного и 1‑го Белорусского мотомеханизированного полков ОГПУ – НКВД СССР, в 1938 году окончил Военную академию РККА им. М.В. Фрунзе, с августа 1938 года командовал Отдельной мотострелковой дивизией особого назначения (ОМСДОН) им. Ф.Э. Дзержинского войск НКВД СССР, с 10 сентября 1938 года комбриг, с 23 июня 1939 года комдив, в феврале – марте 1940 года в должности командира Отряда особого назначения ОМСДОН НКВД СССР принимал участие в советско-финляндской войне, с 4 июня 1940 года – генерал-лейтенант, с 26 февраля 1941 года – начальник Управления оперативных войск НКВД СССР, с 30 июня 1941 года – командующий войсками Московского военного округа, согласно приказу ГКО от 19 октября 1941 года «на начальника гарнизона г. Москвы генерал-лейтенанта т. Артемьева возложена оборона Москвы на её подступах», 7 ноября 1941 года командовал легендарным парадом на Красной площади, 22 января 1942 года получил звание генерал-полковника, до 15 октября 1943 года был командующим Московской зоны обороны, в 1945 году на него была возложена организация и общее руководство Парадом Победы на Красной площади 24 июня 1945 года, до 1947 года оставался командующим войсками Московского военного округа, в 1949 году окончил Высшие академические курсы при Высшей военной академии им. К.Е. Ворошилова, с мая 1949 по июнь 1953 года – вновь командующий войсками Московского военного округа, в ходе госпереворота 26 июня 1953 года как «человек Берии» был снят с этой должности (вместо него Хрущёв назначил участника переворота украинца Москаленко) и отправлен в отдалённый округ в ссылку: с августа 1953 года заместителем, с 1956 года – первым заместителем командующего войсками Уральского военного округа, с сентября 1960 года в отставке, умер 19 марта 1979 года в Москве, похоронен на Новодевичьем кладбище.

– Андрей Юрьевич, завершая свой рассказ об Александре Николаевиче Бучине, который возил и Артемьева, и Жукова, я хотел бы сказать, что по натуре он был весёлым и общительным человеком и слыл в коллективе искуссным рассказчиком. Водители охотно выезжали с ним в загранрейсы в одном экипаже. Он брал с собой пиджак со всеми своими наградами, и при движении по территории ГДР они останавливались в воинских частях Группы советских войск в Германии, в которых Александр Николаевич выступал перед собравшимися военнослужащими.

– Валерий Фёдорович, вот один из таких рассказов Александра Николаевича, записанный Александром Добровольским: «Вскоре после начала войны я попал в “группу обслуживания” генерала Жукова. Выдали наган, нож, и гонял я “на хвосте” у генеральской машины “эмку” с тремя ребятами-охранниками, хотя были и другие задания. Однажды в сентябре 1941‑го, когда возил жуковского порученца генерала Кокорева на передний край обороны, удалось благополучно вывести машину из-под внезапно начавшегося воздушного налета. Видимо, он доложил о том случае “наверх”, и на следующее утро Николай Бедов, начальник охраны Георгия Константиновича, мне сказал: “Повезешь самого!” Вот с той поры и ездил почти 7 лет с Жуковым, в буквальном смысле бок о бок – на соседних сиденьях машины. Практически весь штат его “группы обслуживания” во главе с начальником охраны Бедовым состоял из сотрудников госбезопасности. Я ведь тоже к концу войны имел чин лейтенанта ГБ, хотя и велено было носить для маскировки форму танкиста. Летом 1946‑го в Москве во время очередной поездки маршал удивил меня неожиданным вопросом: “Александр Николаевич, а ты Черное море любишь?” Я непонимающе кивнул, а Жуков улыбнулся грустно и говорит: “Ну, тогда поехали со мной в Одессу!” В начале января 1948 года маршал пригласил меня к себе домой: “Убирают тебя от меня, Александр Николаевич! Срочно отзывают в Москву, в распоряжение отдела кадров МГБ”. Жуков упомянул и о том, что написал начальнику Главного управления охраны Власику письмо с просьбой оставить ему опытного шофера Бучина. Однако из этого ничего не вышло. Генерал Власик во время нашей встречи просто обложил меня матом, объявил, что я “позорю органы”, и выгнал из кабинета. А 19 января я был уволен из МГБ “за невозможностью дальнейшего использования”. Когда в 1957‑м по прихоти Хрущева Жукова сняли со всех постов и отправили в отставку, я решил попробовать встретиться с маршалом, поддержать его. С трудом добыл номер дачного телефона, позвонил. Георгий Константинович обрадовался, пригласил в гости. Посидели, вспомнили прошлое. Маршал посетовал, что Хрущев вбил себе в голову, что он, Жуков, якобы хочет стать первым человеком в стране и в партии. “Ты же знаешь, Александр Николаевич, я царем не собирался быть!..”»

– Вот с такими людьми, как Александр Николаевич, мне пришлось поработать. Приказом главка «Совтрансавто» на предприятии была введена практика выезда некоторых административных работников за границу. С целью «ознакомления и контроля за режимом работы водителей в загранрейсе» допускалось включение в состав экипажей руководителей основных подразделений предприятия. В их число попал и я, и мне удалось покалесить по дорогам Польши, Германии, Франции, Испании. Тогда же резко возрос поток товаров, ввозимых из-за границы, документальное оформление которых часто осуществлялось с нарушением таможенного законодательства. В транспортной службе московского Управления, наряду с отделом по борьбе с классической контрабандой (незаконное перемещение через государственную границу СССР оружия, наркотиков, ценностей), имеющимся уже в Службе контрразведки, был создан отдел по борьбе с так называемой экономической контрабандой, который впоследствии я и возглавил. Благодаря оперативной информации, поступавшей от водителей, мы совместно с сотрудниками таможенных органов предотвратили многочисленные попытки недостоверного декларирования товаров, ввозимых в нашу страну автомобильным транспортом. От коммерсантов нам порой поступали предложения закрыть глаза на ту или иную перевозку. При этом в качестве «вознаграждения» предлагались просто астрономические суммы в валюте. Естественно, все эти предложения категорически отвергались. Однако страна неуклонно скатывалась на рыночные рельсы, морально-нравственные тормоза становились пережитком прошлого, и постепенно работники органов безопасности, освободившись от сдерживающих партийных принципов и идеологических установок, стали приобщаться к этому процессу. Когда мне стали поступать просьбы, в том числе и от руководства, «повнимательнее присмотреться» к той или иной коммерческой структуре, осуществляющей международные перевозки грузов, с целью затруднить ей коммерческую деятельность, я написал рапорт об увольнении из органов госбезопасности.

– Валерий Фёдорович, подобные решения о досрочном завершении профессиональной карьеры, да ещё в такой элитной сфере, как госбезопасность, всегда сопряжены с огромными эмоциональными нагрузками и переживаниями. Как Вам удалось найти выход из ситуации и обрести душевное равновесие?

– Андрей Юрьевич, решение действительно было непростым. Для меня, помимо участия в ветеранском движении, большим подспорьем стало увлечение спортом, которое прошло через всю мою жизнь. Сейчас я отчётливо понимаю, что спорт дал мне здоровье, закалку, способность ориентироваться в сложных ситуациях, развил быстроту реакции, привил чувство взаимопомощи и коллективизма. Всё это мне очень пригодилось в жизни. В школьные годы я серьёзно увлекался баскетболом и достиг определённых успехов в этом виде спорта. В МАМИ я тоже входил в сборную института по баскетболу и, кроме того, выступал за сборные института по футболу и хоккею с шайбой. Хорошая физическая подготовка позволила мне легко пройти медкомиссию при приёме на службу в органы госбезопасности. Во время обучения на Высших курсах КГБ в Минске я входил в сборную этого учебного заведения по многоборью. В период службы в Управлении КГБ СССР по Москве и Московской области я продолжал играть в хоккей в составе ветеранской команды мастеров «Динамо». Никогда не забуду, с какими легендарными игроками я выходил на лёд. Это прежде всего Павел Жибуртович, чемпион мира 1954 года, серебряный призёр ЧМ 1955 и 1957, чемпион СССР 1951–1953, серебряный призёр чемпионатов СССР 1954, 1959, 1960 и 1962, бронзовый призёр чемпионатов СССР 1956–1958, обладатель Кубка СССР 1952 и 1954 годов; Виталий Давыдов, трёхкратный Олимпийский чемпион 1964, 1968 и 1972 годов, девятикратный чемпион мира 1963–1971 годов, признавался лучшим защитником ЧМ 1967 года, серебряный призёр чемпионатов СССР 1959, 1960, 1962–1964, 1971, 1972, бронзовый призёр чемпионатов СССР 1958 и 1966–1969, обладатель Кубка СССР 1972 года; Александр Мальцев, двукратный Олимпийский чемпион 1972 и 1976 годов, серебряный призёр Олимпийских игр 1980 года, девятикратный чемпион мира 1969–1971, 1973–1975, 1978, 1981 и 1983, серебряный призёр ЧМ 1972 и 1976, бронзовый призёр ЧМ 1977, обладатель Кубка Канады 1981, серебряный призёр чемпионатов СССР 1971, 1972, 1977, 1978 и 1980, бронзовый призёр чемпионатов СССР 1968, 1969, 1974, 1976, 1981, 1982 и 1983, обладатель Кубка СССР 1972 года, за московское «Динамо» забил 329 голов в 529 матчах, в 1970, 1972 и 1981 годах признавался лучшим форвардом чемпионатов мира и Европы, в 1970, 1971 и 1978 гг. входил в символическую сборную мира как правый крайний, а в 1972 и 1981 годах – как центрофорвард, признавался лучшим хоккеистом СССР в 1969, 1970, 1971, 1973, 1974, 1975, 1976, 1977, 1981, 1982 и 1983 годах, полковник в отставке пограничной службы ФСБ России; Александр Голиков, серебряный призёр Олимпийских игр 1980 года, чемпион мира 1978 и 1979, серебряный призёр ЧМ 1976, бронзовый призёр ЧМ 1977, серебряный призёр чемпионатов СССР 1977–1980, бронзовый призёр чемпионатов СССР 1981–1983 годов, в чемпионатах СССР забил 225 голов в 385 матчах, подполковник КГБ; его родной брат Владимир Голиков, серебряный призёр Олимпийских игр 1980 года, чемпион мира 1978, 1979, 1981 и 1982, серебряный призёр ЧМ 1976, обладатель Кубка Канады 1981, серебряный призёр чемпионатов СССР 1978–1980 и 1985, бронзовый призёр чемпионатов СССР 1981–1983 годов, в чемпионатах СССР забил 172 гола в 435 матчах, и многие другие великие хоккеисты прошлого – всех и не перечислишь. От них я шаг за шагом набирался хоккейной мудрости. В составе команды ветеранов «Динамо» мне посчастливилось побывать на турнирах во многих городах нашей страны, а также в Финляндии, Швеции, Германии и Швейцарии. Запомнилась наша поездка в Минск в 2005 году, где мы встречались в товарищеском матче с командой Президента Республики Беларусь. Александр Григорьевич Лукашенко принимал непосредственное участие в этом матче и по окончании игры вручил нам памятные подарки. Осталась в памяти и наша поездка в Дубай в 2006 году, где мы в форме сборной СССР провели три матча с ветеранами канадского хоккея и во всех трёх выиграли. Наша команда была усилена такими звёздами советского хоккея, как защитник ЦСКА, капитан сборной СССР подполковник в отставке Виктор Кузькин – трёхкратный Олимпийский чемпион 1964, 1968 и 1972 годов, восьмикратный чемпион мира 1963–1969 и 1971, 13‑кратный чемпион СССР 1959–1961, 1963–1966, 1968, 1970–1973 и 1975 годов (кроме него, 13 раз в чемпионатах СССР побеждал только Владислав Третьяк), обладатель Кубка СССР 1961, 1966–1969 и 1973 годов; нападающий московского «Спартака» Александр Якушев, прозвище Як-15 (YAK‑15), двукратный Олимпийский чемпион 1972 и 1976 годов, семикратный чемпион мира 1967, 1969, 1970, 1973–1975 и 1979, на чемпионате мира 1975 года признан лучшим нападающим, входил в символическую сборную чемпионата мира в 1974 и 1975 годах, трёхкратный чемпион СССР 1967, 1969 и 1976, серебряный призёр чемпионата СССР 1965, 1966, 1968, 1970, 1973, 1979 и 1980, бронзовый призёр чемпионата СССР 1964, 1972 и 1975, обладатель Кубка СССР 1970 и 1971, в чемпионатах СССР забил 339 голов в 568 матчах, входил в список лучших хоккеистов СССР в 1965, 1967–1971, 1973–1977 и 1979 годов, главный тренер сборной России 1998–2000 годов; самый титулованный игрок команды «Крылья Советов» Юрий Лебедев, серебряный призёр Олимпийских игр 1980 года, шестикратный чемпион мира 1973–1975, 1978, 1979 и 1981, чемпион СССР 1974 года, серебряный призёр чемпионата СССР 1975, бронзовый призёр чемпионата СССР 1973 и 1978, обладатель Кубка СССР 1974, в чемпионатах СССР забил 181 гол в 473 матчах, семь раз входил в расширенные списки лучших хоккеистов страны в 1974–1977, 1979, 1981 и 1982 годах; нападающий ЦСКА Юрий Блинов, Олимпийский чемпион 1972 года, серебряный призёр ЧМ 1972, пятикратный чемпион СССР 1970–1973 и 1975, лучший нападающий СССР 1970 года, серебряный призёр чемпионатов СССР 1969 и 1974, обладатель Кубка СССР 1968, 1969 и 1973 годов, в чемпионатах СССР забил 119 голов в 236 матчах. В состав делегации в качестве почётных гостей входили легендарные хоккеисты Александр Рагулин, Виталий Давыдов и Зинэтула Билялетдинов, а также Елена Николаевна Боброва, вдова величайшего спортсмена всех времён и народов Всеволода Михайловича Боброва – единственного в истории спортсмена, выступавшего и на летних (1952), и на зимних (1956) Олимпийских играх и являвшегося при этом в обоих случаях капитаном национальной сборной СССР. Перед началом матчей нас приветствовал один из шейхов, исполнялись гимны СССР и Канады. С трибун постоянно раздавались призывы: «СССР, СССР, СССР!!!» Помню, как на турнире в Швейцарии, где в случае поражения команда выбывала, хозяева турнира собрали из проигравших швейцарских команд лучших игроков, и к финальной встрече с ветеранами «Динамо» у них подобрался довольно сильный состав. Перед матчем ко мне обратился Владимир Голиков: «Фёдорыч, может, отдохнёшь?» Ну как я мог ослушаться капитана команды? В итоге в финале мы выиграли. Володя вновь подошёл ко мне и стал благодарить за вклад в общую победу. Я стал возражать: «Володь, я ведь не участвовал в матче, за что мне благодарность?» На что он ответил: «Понимаешь, ты играл в предыдущих матчах, принял на себя часть физической нагрузки, тем самым разгрузив нас. Поэтому мы к финалу подошли более свежими и одержали победу». Я, конечно, был тронут таким внимательным отношением к себе со стороны выдающегося спортсмена.

Звенит в ушах лихая музыка атаки…

Точней отдай на клюшку пас, сильней ударь!

И всё в порядке, если только на площадке

Великолепная пятёрка и вратарь!

Суровый бой ведёт ледовая дружина:

Мы верим мужеству отчаянных парней.

В хоккей играют настоящие мужчины,

Трус не играет в хоккей!

Эти строки замечательной песни, написанные поэтами Сергеем Гребенниковым и Николаем Добронравовым в 1968 году, многим из нас, конечно, знакомы с детства, но всякий раз вновь и вновь поражаешься их правоте и жизненной силе. В настоящее время Валерий Фёдорович Бодряшов продолжает вести активный образ жизни, являясь членом ветеранской организации Управления ФСБ по Москве и Московской области, членом Правления ветеранской организации Ленинского городского округа и участником Фонда «Правопорядок-Щит». Валерий Фёдорович проводит большую работу по патриотическому воспитанию молодёжи, правдиво рассказывая школьникам на уроках мужества об афганских событиях, о подвигах чекистов в годы Великой Отечественной войны, о легендарных советских разведчиках, прививая тем самым подрастающему поколению чувство любви к Родине, стремление стать людьми грамотными, творчески развитыми.

Остаётся только удивляться, как человек, прошедший по чекистским меркам «огонь, воду и медные трубы», не садится на скамейку запасных, а продолжает идти вперёд и добиваться всё новых выдающихся результатов. Наверное, потому, что первым его звеном была октябрятская пятёрка школы памяти В.И. Ленина, что в Горках Ленинских.

Погружение в глубины следствия

Лодка диким давлением сжата,

Дан приказ – дифферент на корму, —

Это значит, что скоро ребята

В перископы увидят волну…

На пирсе тихо в час ночной.

Тебе известно лишь одной,

Когда усталая подлодка

Из глубины идёт домой.

Николай Добронравов

В начале 2019 года меня пригласили принять участие в работе Общественного Совета объединения правоохранительной направленности «Безопасная столица», руководителем которого являлась на тот момент председатель комиссии Мосгордумы по безопасности, ныне сенатор, представитель города Москвы, с 2023 года вице-спикер – заместитель председателя Совета Федерации Инна Юрьевна Святенко. Активисты «Безопасной столицы» участвуют в обеспечении правопорядка в общественных местах, например, проводят рейды по борьбе с ночной продажей алкоголя, проверяют торговые точки методом «тайного покупателя» и участвуют в других мероприятиях по предупреждению и пресечению преступлений и административных правонарушений, осуществляют взаимодействие и оказывают содействие в работе антитеррористических комиссий. Я, естественно, поинтересовался, что помогает им решать стоящие перед объединением задачи, осуществлять свою деятельность в точном соответствии с законодательством. Как мне объяснил председатель Общественного Совета, заместитель руководителя объединения «Безопасная столица» Дмитрий Евгеньевич Галочкин, это прежде всего 5‑томный труд профессора Валерия Иннокентьевича Шестакова «Негосударственная сфера безопасности, охранная деятельность, частный сыск». Я этому очень обрадовался, потому что знаю Валерия Иннокентьевича очень давно. Он полковник КГБ в отставке, дружил с моим отцом, часто бывал у нас дома и подарил папе упомянутый выше пятитомник со своей дарственной надписью. Поскольку мне приходилось слышать много интересных рассказов дяди Валеры о его жизни, работе в следственных и оперативных подразделениях Комитета государственной безопасности и его последующей научной и законотворческой деятельности, я позвонил ему, и мы встретились у меня дома.

– Дядя Валера, я конечно помню немало Ваших рассказов и о таёжных, и о морских приключениях, и о работе следователем в органах госбезопасности, но всё же хотелось бы услышать их ещё раз.

– Начнём с того, что я родился 5 октября 1941 года. Уже шла Великая Отечественная война, и мой отец Иннокентий Фёдорович ушёл на фронт. Родился я на золотом прииске Целик Усть-Карского района Читинской области. Посёлок расположен на реке Кара, которая впадает в реку Шилка. Слияние Шилки и Аргуни образует Амур. Район богат полезными ископаемыми и, прежде всего, золотом. Поэтому его население в основном занималось золотодобычей. Для этого использовались различные приспособления: драги, бутары, двухколёсные самоопрокидывающиеся тележки (таратайки). Наряду с государственными организациями добычей золота занимались единоличники, именуемые старателями, которые по своей психологии похожи на героев рассказов Джека Лондона о «золотой лихорадке». Там никто прямо не скажет, где он нашёл золото, а будет долго темнить, ходить вокруг да около. Самое чистое золото 95‑й пробы находили в долине реки Кара. Сданное старателями золото оплачивалось бонами по курсу: за один грамм чистого золота старатель получал один бон. Боны принимались в оплату в золотоскупках, специальных магазинах с широким ассортиментом товаров, многие из которых нельзя было купить в обычных магазинах. За день можно было намыть порядка трёх граммов золота. А иногда и ничего. Особенностью этих мест, где я родился, является то, что здесь находилась Карийская каторга. О том, как содержались каторжане, подробно рассказал русский писатель и врач Владимир Яковлевич Кокосов.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.

Действительный статский советник (гражданский чин 4‑го класса Табели о рангах, давал право на потомственное дворянство и соответствовал чинам генерал-майора в армии и контр-адмирала на флоте) Владимир Яковлевич Кокосов, человек высоченного, почти богатырского роста, с приветливым лицом, большой белокурой бородой и ласковыми серыми глазами, отличался, по воспоминаниям старожилов Забайкалья, удивительной добротой, любовью к простым людям и отзывчивостью к человеческому горю. Он родился 20 июля 1845 г. в селе Крестовском Камышловского уезда Пермской губернии (ныне село Крестовка Далматовского района Курганской области). Его отец, священник Иаков Ерастов (Яков Эрастович) Кокосов, умер в конце 1847 – начале 1848 г. от последствий крестьянского «картофельного бунта» – массовых протестов крестьян Российской империи против посадок картофеля. Во многих местах представителей духовной и светской власти крестьяне избивали, подвергали истязаниям, обливали холодной водой и «морозили». Его мать, Мария Марковна, переехала с детьми к своему отцу-священнику в село Песковское Шадринского уезда Пермской губернии (ныне Курганской области). В 1851–1857 гг. Владимир Кокосов учился в Пермском духовном училище, затем, в 1857–1861 гг. – в Пермской духовной семинарии, откуда был исключён как неблагонадёжный за участие в кружке, распространявшем газету «Колокол» (первая русская революционная газета, издававшаяся А.И. Герценом и Н.П. Огарёвым в эмиграции) и альманах «Полярная звезда». Через год он устроился помощником кочегара на пароход и добрался до Казани, в 1862–1863 гг. посещал лекции в Казанском университете, в августе 1863 г. переехал в Санкт-Петербург, работал грузчиком, заболел тифом и долго лежал в клинике профессора С.П. Боткина. После своего выздоровления Владимир присутствовал на гражданской казни Н.Г. Чернышевского 31 мая 1864 г. на Мытнинской площади, в 1865 г., самостоятельно подготовившись к экзаменам, поступил в Императорскую медико-хирургическую академию, которую окончил в 1870 г. В январе 1871 г. Владимир Кокосов был прикомандирован к Восточно-Сибирскому окружному военно-медицинскому управлению, с августа 1871 г. служил в Иркутском военном госпитале, с февраля 1871 по 1874 г. был лекарем на Карийских золотых приисках, в 1874–1881 гг. – врачом на Карийской каторге, где сблизился с политическими ссыльными и принимал меры для облегчения их участи. С 1875 г. Кокосов занимал должность старшего врача при Управлении Нерчинскими ссыльнокаторжными, с конца октября 1881 г. – старшего врача 2‑го военного отдела Забайкальского казачьего войска, заведовал участком в 1500 верст, участвовал в ликвидации чумы и первым предположил, что разносчиками чумы являются тарбаганы. В 1890–1897 гг. Кокосов служит ординатором, затем главным врачом, начальником Читинского военного госпиталя, одновременно выполняя обязанности тюремного врача. Он преподавал в военно-фельдшерской школе, был членом Забайкальского общества врачей и Читинского отделения Русского географического общества. Его жена, Юлия Семёновна, была дочерью политического ссыльного Семёна Киселева. В браке у них родилось 9 детей: 5 сыновей и 4 дочери. В 1903 г. Владимир Яковлевич Кокосов переехал в Центральную Россию, служил в должности бригадного врача в Воронеже, Бобруйске, Минске, 21 июля 1906 года вместе с 60‑й пехотной резервной бригадой был переведён в Нижний Новгород, где в 1907 г. вышел в отставку. Он опубликовал более шестидесяти рассказов и очерков, вошедших в сборникики «Не наш» (М., 1907) и «Рассказы о Карийской каторге». (СПб., 1907). Умер Владимир Яковлевич Кокосов 30 октября 1911 г. В 1926 году Центральная комиссия по назначению персональных пенсий и пособий при Народном комиссариате социального обеспечения РСФСР назначила его вдове персональную пенсию в 30 рублей за заслуги мужа.

Вот отрывки из книги Владимира Яковлевича Кокосова «На Карийской каторге» (Чита, 1955):

«У правого берега реки Кары, над пространством в четыре тысячи квадратных саженей, окруженном обработанными промывкой грудами песку и гальки, нависло густое облако желтой пыли, поднявшейся от движения тысячи шестисот человеческих ног. Двигаются каторжные работники с носилками, нагруженными породой, наклоняются для ударов железным пудовым ломом, взмахивают руками с кайлами, железными лопатами. Выпрямляются спины для новых ударов закованных по ногам людей, с грязными, потными лицами, с ошельмованными бритыми головами, в рваных рубахах и портах; в глотках у всех пересохло, томит нестерпимая жажда. Гудит в воздухе разнообразнейшая масса звуков от движения толпы, покрываясь лязгающим звуком цепей, топаньем ног о твердую почву».

«В конце апреля эпидемии тифа и цынги приняли грозные размеры. Захваченный сыпным тифом, в полубессознательном состоянии, я подписал врачебному инспектору (в Читу) телеграмму: “Ежедневная прибыль тифозных, цинготных двадцать-тридцать, смертность – восемь-двенадцать, фельдшер Андреев [от] тифа умер, сам заболел тифом”. В течение двадцати пяти суток моего бессознательного состояния цифра больных в лазарете достигла шестисот человек. <…>

Судьба, или “фарт”, как говорит каторга, вынесла: организм мой болезнь выдержал. Придя в сознание, получил возможность передвижения. Волей-неволей приходилось браться за заведование лазаретом и подачу медицинской помощи. Обессиленный, с трудом передвигая ногами, опираясь на березовую палку… в начале июня начал я обходить лазаретные палаты.

Картина лазаретных палат была незабываемо-трагична. Сотни тифозных, цынготных больных в собственных тюремных одеяниях, с кандалами на ногах, валялись на полу. От дверей внутри палат к окнам приходилось пробираться с большой осторожностью, чтобы не придавить руки, ноги, головы лежавших в отупении людей, бредивших, распухших от цынги. Оконные рамы, снаружи забитые железными решетками, отворялись подъемом нижней половины, но мало помогали проветриванию воздуха. Запах экскрементов, специфический запах цынготных, разлагавшейся мочи, карболки, хлорной извести ошеломлял, одурманивал привыкших ко всему фельдшеров, лазаретную прислугу из военной каторги (вымер двойной комплект). Мириады вшей ползали по больным, по полу, по стенам. Раза четыре в сутки приходилось осматривать палаты для выноса умерших (“выгрузка упокоенных!” угрюмо говорил фельдшер Морозов), места которых заполнялись вновь прибывшими. И в этом аду люди выживали, выздоравливали, через пять-восемь лет оканчивали сроки каторги, выходили на волю!

Около двух месяцев не выходя из пределов лазарета, я не видел обстановки тюрем, казарм, каторжных работ, но я знал: каторга была полуголая, изморенная недоеданием, обессилевшая, изможденная… Несмотря на существование эпидемии тифа и цинги, обессиление людей, наказания плетьми, розгами продолжались… Не один десяток болевших тифом каторжных умирал в лазарете с незажившими от плетей, розог “травматическими повреждениями”».

«В 1863 году сидел в нашей Верхне-карийской тюрьме – до решения дела – бессрочный каторжный Путин. Из каторги Путин бегал много раз… Курчавый, черноватый, с небольшой бородкой, с серьгой в ухе, лет сорока, громадной силы; зубы на всех скалит, всегда говорит с усмешечкой. <…>

Подошли мы к карцерной двери: я впереди, за мной урядник, за урядником сторож; отворили дверь, я ногу на порог поставил.

– Здорово, Путин! Каково поживаешь?

Он ка-ак уда-ри-ит меня кандальным замком по голове! Я на спину свалился, затылком урядника с ног сшиб – оба упали. Путин через нас, мимо казаков, в дверь, на крыльцо и… пошел улепетывать! <…>

На другой день к вечеру захватили Путина: ножные кандалы сбил, ручных сбить не мог, руки окровянил, мясо клочьями висит, до кости изрезано. Нашли верст за восемь, под колодиной: лежит, согнувшись в три погибели, тут его и накрыли! Разыскали по следам крови: из пораненных рук кровь текла ручьями. Избили его ружейными прикладами, волоком всю дорогу тащили, били по чему попало; бить били, убить не могли – такова его планида! Отдышался, отлежался в карцере, кровью долго харкал: сейчас жив, в тюрьме находится, зубы скалит по-старому, усмешечки не бросил. Этим дело не кончилось! Месяца через три вышло решенье – “полняк, сто ударов плетью”. Все думали: конец пришел Путину, не выдержит! Начальство злобилось, милости не окажет.

– Выдержал, господин доктор, Путин и сто плетей, – как бы очнувшись, продолжал рассказ старик, – сто ударов выдержал… это значит триста концов человеческая душа выдержала… больше часа били при всей каторге…

Стонал, стонал, пощады у начальства не просил, потом и стонать перестал, замер… Увезли в лазарет замертво; месяца через три отдышался, снова появился в тюрьме. Есть в таких делах много непонятного для человеческого разумения…

Спрашивал я Путина: за что ты меня изувечил?! Что я тебе худого сделал?

– Виноват я перед тобою, Тарас Титыч, прости Христа ради! Не я тебя бил, видит бог, не я! Дума моя о вольной волюшке била, не был я в себе властен, терпеть дольше сил не хватило! Прости меня, родной, прости Христа ради…

– То-то и оно-то! – вздохнув, закончил рассказ старик. – Думаю я, что Путин человек особой категории: души своей не продаст, дорожит ею больше всякого телесного благополучия…»

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.

С 1873 года на Карийскую каторгу стали прибывать политические ссыльные. Узниками Карийской каторги в разное время были Е.К. Брешко-Брешковская, Е.Н. Ковальская, И.Н. Мышкин, Л.Г. Дейч, П.И. Войнаральский, П.А. Алексеев, Ф.Я. Кон и другие известные революционеры. Здесь же отбывала ссылку участница «Народной воли» Наталья Армфельд. Она послужила прообразом революционерки Марьи Павловны Щетининой, героини романа Льва Толстого «Воскресение». В самой Усть-Каре располагалась женская политическая тюрьма. Именно с ужасной судьбой её заключённых связана Карийская трагедия 1889 года: попытка массового самоубийства заключённых в качестве протеста против произвола тюремного начальства и самодержавия. Поводом для него послужило телесное наказание политической ссыльной Надежды Константиновны Сигиды, приговорённой к 100 ударам розгами за то, что она публично дала пощёчину коменданту каторги Масюкову. Выдающийся советский историк, представитель известного дворянского рода Пётр Андреевич Зайончковский писал: «Как рассказывает в своем дневнике [Главноуправляющий по делам печати] Е.М. Феоктистов, со слов министра внутренних дел И.Н. Дурново, распоряжение о наказании розгами Н.К. Сигиды исходило от самого Александра III. Более того, по словам Дурново, он после этого послал царю второй доклад, в котором указывал, “что преступница получила некоторое образование и что, вероятно, продолжительное заточение подействовало на ее нервную систему”, и предлагал уменьшить ей наказание, сведя его до минимума. На это последовала такая резолюция: “Дать ей сто розог”». После экзекуции, протестуя против жестокого обращения с политзаключёнными, Надежда Константиновна покончила с собой. Когда эта весть дошла до Фридриха Энгельса, он заявил: «Подвиг этой удивительной русской молодой женщины, я уверен, никогда не забудется. Трагедия на Каре достойна открыть историю жизнеописания святых героев и мучеников за революцию». В ходе следствия было установлено, что каторжане – как мужчины, так и женщины – принимали в качестве яда медицинские препараты опия, но вследствие истёкшего срока годности – препараты были произведены в 1882 году – выжили. Некоторые принимали опиаты повторно, но также без ожидаемого результата. В результате Карийской трагедии шестеро человек умерло, включая Надежду Сигиду (8 ноября), Марию Калюжную, Надежду Смирницкую, Марию Ковалевскую (умерших 10 ноября), а также Ивана Калюжного и Сергея Бобохова (умерших 16 ноября). Весть о Карийской трагедии разлетелась по всей стране, вызвав протесты общественности. Правительство было вынуждено ликвидировать политическую тюрьму Карийской каторги, а государственных преступников перевели в другие тюрьмы. Всего за 17 лет на Карийскую политическую каторгу сослали 217 человек, в том числе 32 женщины. Двадцать пять узников отбывали здесь бессрочную каторгу. За время существования политической каторги на Каре умерло 24 государственных преступника.

– Андрей, в 40‑градусный мороз политических заключённых приковывали к тачкам и заставляли возить руду. Поэтому, когда меня спрашивают, где я родился, я говорю: «На каторге». О женской тюрьме напоминают клочья женских волос, которые здесь можно найти. В марте 2001 года был открыт Усть-Карский поселковый краеведческий музей. Его спонсором стал Валерий Павлович Котельников, генеральный директор ОАО «Прииск Усть-Кара», уроженец этих мест. Первым директором музея была моя одноклассница Тамара Петровна Кузьмина, учитель с 40‑летним стажем, ещё в молодости собиравшая экспонаты и фотографии среди местных жителей посёлка. К сожалению, в 2012 году она ушла из жизни. После неё должность директора музея занимали Алёна Перебоева, Вера Луцок, Надежда Власова, Инга Цыганкова, Оксана Кустова. Сегодня музеем руководит Олеся Шадрина.

– Одним словом, место суровое. А как там с природой?

– Природа прекрасная, величественная. Вокруг горы, тайга. Шилка река судоходная, по ней ходили колёсные китайские пароходы. Здесь были верфи, строили суда и сплавляли в сторону Тихого океана на понтонах. В то время в посёлке Целик была средняя школа-десятилетка, которую я окончил. Сейчас её уже нет, да и сам посёлок почти полностью исчез, так как по его территории прошли драги и для добычи золота перемыли породу. Отец вернулся на первом году войны контуженным. Сам он не ходил, его привезли санитары. Врачи оказались бессильны, его вылечила мама: деревянная кадка, в ней берёзовые веники и раскалённые докрасна камни, сверху одеяло. И сажали туда отца. Через месяц он пошёл. Отец был классным сапожным мастером, к нему с заказами приезжали даже из Читы. Работал он на дому. А я после 8‑го класса пошёл в вечернюю школу. Зимой учился, а с мая и до октября уходил с геологами в тайгу. Вначале с читинской экспедицией на поиски урана и золота, затем со львовской. Сплавлялись по реке на пароходе, потом ехали на вьючных лошадях, в сложных условиях, без дорог. Я был радиометристом.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.

К середине 1950‑х годов произошёл революционный сдвиг в технологии поисков и разведки урана, обусловленный внедрением в практику работ первых отечественных приборов – радиометров. Массовое их использование вскоре привело к целому ряду открытий. В Кызылкумах было открыто крупное месторождение урана Учкудук, положившее начало разведке крупнейшей в мире Притяньшанской провинции урановых месторождений. В 1963 году в Приаргунской степи геологоразведочной партией № 324 Сосновской экспедиции Первого главного управления Министерства геологии СССР было открыто Стрельцовское месторождение урана. Постановлением Совета Министров СССР № 108—31 от 20 февраля 1968 г. на базе месторождений Стрельцовского рудного поля был создан Приаргунский горно-химический комбинат. В настоящее время это крупнейшее в Забайкальском крае многоотраслевое горнодобывающее и перерабатывающее предприятие, флагман российской уранодобывающей отрасли.

– Я начал работать в геологической экспедиции в полевой сезон 1956 года. У нас было семнадцать лошадей, и мы уходили очень далеко. Вокруг полное безлюдье, шли тропами, лошади вязли. Брали пробы воды в ручьях и реках, отбирали образцы пород, всё это документировали, упаковывали и отправляли в лабораторию. Я ходил в паре с геологом, нёс рюкзак, заполненный образцами, который к вечеру становился неподъёмным. Так что приходилось оставлять его за километр до лагеря, потом идти к палаткам подкрепиться хлебом и чаем и только затем возвращаться за рюкзаком. Начальник отряда был настоящим романтиком, у него был вьючный ящик с книгами таких известных в то время авторов, как Джек Лондон, Эрнест Хемингуэй, Теодор Драйзер и многих других. Именно он привил мне любовь к книгам.

– Но всё же после школы Вы выбрали службу в армии.

– В то время служба в армии считалась действительно почётной, и молодые люди призывного возраста не только не пытались уклониться от призыва, а, наоборот, даже скрывали от призывной комиссии свои болезни, чтобы быть признанными годными к службе. Такому отношению к службе в армии способствовало и общественное мнение. Главной моей мечтой было служить на флоте. У меня два брата, один шесть лет отслужил на флоте, другой пять, а я четыре года. Когда меня призвали, нас только до Владивостока везли три или четыре недели. Вагоны для перевозки скота, в них нары, на нарах – солома. Так и ехали. Но никто не жаловался. Наоборот, все были счастливы, ведь служба на флоте во все времена считалась элитной. Но оказалось, что есть ещё элита из элит – подводники. Чтобы попасть туда, нужно было пройти медкомиссию. В результате из 500 человек отобрали около ста. Многие срезались на барокамере. Тех, кто остался, направили в 51‑й Учебный Отряд Подводного Плавания УОПП‑51 (в/ч 25151), расположенный во Владивостоке на возвышенности между бухтой Золотой Рог и бухтой Малый Улисс. В процессе обучения прежде всего отрабатывалась борьба за живучесть корабля. Нас учили, что необходимо сохранять хладнокровие, уметь быстро находить и устранять неисправности, быть готовыми к действиям в аварийных ситуациях, в том числе борьбе с пожарами, с поступлением забортной воды внутрь корпуса через пробоины (например, при столкновениях), через повреждённые трубопроводы и арматуру. А на глубине 50 метров струя воды пронзает человека как шпага. Единственная возможность заделать пробоину – это задраить все люки, сравнять давление в лодке с забортным. В любом случае, личный состав должен до последней возможности пытаться сохранить корабль и лишь в крайнем случае обеспечить собственное спасение. Пройдя полный курс подготовки и получив специальность рулевого-сигнальщика подводной лодки, я прибыл, как сейчас помню, 12 апреля 1961 года, когда Юрий Гагарин совершил первый в истории полёт в космос, на базу подводных лодок в бухту Малый Улисс. Там мне говорят: «Сейчас вот к тому пирсу подойдёт для заправки топливом подводная лодка, на которой вам предстоит дальнейшая служба». А на пирсе крики: «Гагарин полетел!» и всеобщее ликование, что мы первые.

– Это знаете, дядя Валера, есть такой известный актёр, мой земляк Юрий Гальцев, худрук Театра эстрады имени А.И. Райкина в Санкт-Петербурге. Он родился 12 апреля 1961 года. По его словам, через час после его рождения по радио объявили, что Юрий Гагарин полетел в космос: «На следующий день к маминой койке подходит делегация из горкома: “Ваш сын появился на свет в такой исторический момент, хорошо бы назвать его Юрием”». У Гальцева есть такая песня:

Ух ты! Мы вышли из бухты.

Впереди – наш друг океан.

Наши девочки запрятали

Рученьки в муфты

И ждут нас,

Нас на берегу.

А где-то в Крыму —

Девушка в розовом сарафане,

И мама её не отпускала гулять,

Но мы просили:

«Отпусти, мама, дочку с нами!

Ведь мы, блин, подводники.

Мы – силачи».

– Вот так и мы – прямо, не заходя в казарму, сразу вышли из бухты за боны и отправились в поход. И вернулись мы из него только в сентябре, практически через полгода. Ходили в водах Тихого и Атлантического океанов, подо льдами Северного Ледовитого океана.

– А вы знали, что идёте подо льдами?

– Я всё знал, потому что мой боевой пост в рубке был рядом с командиром. При всплытии я снимал штурвал, поднимался на мостик, там его снова надевал, так что моё место даже выше, чем у командира лодки. Я должен наблюдать за горизнтом и докладывать командиру, какие цели справа, слева и прямо по курсу. По другую сторону находятся или старпом, или вахтенный офицер. Мне приходилось невольно слышать их разговоры, и я думал: «Какие же они умные!» Особо хочется отметить роль командира подводной лодки. На подводной лодке командир – это и отец, и бог. Он пользуется абсолютным авторитетом, неподдельным уважением всего экипажа. Поэтому члены экипажа обращаются к нему не по званию, как это принято по уставу, а по должности: «Товарищ командир». Для меня до сих пор капитан 3‑го ранга Слёзкин – идеал мужчины и офицера. Не было на подводной лодке и так называемой «дедовщины», характерной для других родов войск. Матросы 4‑го года службы («годки») пользовались уважением, но не злоупотребляли своим статусом. Они были настоящими профессионалами, заинтересованными передать свой опыт принимающим у них эстафету молодым матросам. По существу, они занимались на подводной лодке их профессиональной подготовкой и делали это качественно, порой сурово, но справедливо, не унижая при этом достоинства молодых матросов. Например, командуют: «Пролезь через всю лодку по трюму!» Или: «Вот эта труба – посмотри, куда она идёт». Или: «Вот этот клапан для чего?» и т. д. Свою специальность «годки» знали досконально и были правой рукой офицеров. Между «годками» были свои отношения, существовал свой негласный кодекс, но морской, а не уголовный. Все понимали, что от каждого на лодке зависит судьба всего экипажа. Не тот клапан открыл – вода пошла в цистерны, рули в подводном положении не так поставил – дифферент на нос, и лодка пошла вниз, может затонуть.

– Всё это, наверное, очень пригодилось вам в боевых условиях во время Карибского кризиса в октябре 1962 года.

– Когда начались эти события, мы находились на берегу, в казарме. На самой лодке условий для отдыха нет – я три года спал на торпеде, в первом торпедном отсеке. Особенно плохо в надводном положении – лодку мотает как бочку. Но зато, когда лодка погрузится на глубину более тридцати метров, качка прекращается и наступает приятная тишина и блаженство, так как в подводном положении дизеля не работают. Первый и шестой отсеки подводной лодки являются жилыми. В них находятся подвесные койки, расположенные между и над торпедами. Для того чтобы забраться на койку, нужно подтянуться на клапанах и занять горизонтальное положение. При этом для того, чтобы изменить положение тела на койке (повернуться на другой бок), нужно спуститься с койки и проделать ту же операцию, так как, когда лежишь на койке, тебе в бока с обеих сторон упираются клапана и различные приборы. Первый и шестой отсеки служат для рядового состава и необычной столовой, именуемой «бочок». На торпеды, расположенные по правому и левому борту отсека, кладут толстую доску, хранящуюся в этом же отсеке, на которую ставят посуду из дюралевого шкафчика и принесённую из камбуза пищу. Питание любое, вплоть до варенья – но аппетита нет. Хотя в морской паёк входит бутылка портвейна «777» и шоколадка. Но не хочется, и без того мутит. В плавании кок вечером нередко обходит всех членов экипажа, включая матросов, и спрашивает, что приготовить на следующий день. Самое ценное – это таранка в запаянных банках и сухари. Частые проблемы с личной гигиеной, особенно когда лодка уходит в дальнее плавание. Душ вообще не предусмотрен, а умываться можно только при наличии пресной воды, которой нередко хватает только на три-четыре дня. Потом для этого используется морская вода, которая вредит коже. Поэтому умывание прекращается. Врач утром берёт бачок со спиртом и вату и предлагает протереть вам лицо. Поэтому после похода на берегу первым делом экипаж везут в баню.

– Почти как шахтёров после забоя.

– Да, грязь приходилось буквально отскребать. После дальнего похода подводную лодку встречают комбриг и оркестр. В столовой бригады для команды накрывают стол, на нём по традиции поросёнок. После этого команду направляют в дом отдыха на двухнедельный отдых. За время службы было много интересных походов, различных достойных упоминания случаев. Но, наверное, самый яркий и запомнившийся на всю жизнь был поход во время Карибского кризиса. Наша подводная лодка принимала в нём непосредственное участие и, по мнению руководства, успешно справилась с поставленной задачей. В тот день в четыре часа объявили боевую тревогу. Но подготовка лодки к этому походу осуществлялась заранее. Были загружены торпеды, пополнен запас питания, заправлены цистерны с питьевой водой. Накануне закрасили бортовые номера, сняли флаг, сварщики заварили аварийно-сигнальный буй, который лодка в случае аварии выбрасывает с глубины для связи со спасателями. Это означало, что помощи не будет. Всех построили на пирсе. После этого выходит комбриг: «Товарищи матросы, вам предстоит дальний поход. Это боевой поход, связанный с выполнением особо важного задания Родины. Если кто-то отказывается, прошу шаг вперёд. Никаких последствий для вас не будет». Тишина, никто не шелохнулся. «Тогда желаю успеха, хорошего вам похода!» Прозвучала команда: «По боевым местам!», отошли от пирса, вышли за боны – и сразу погружение. Наша задача состояла в том, чтобы через Корейский пролив выйти в Тихий океан и у берегов Австралии перехватить и сопроводить два американских авианосца, следующих, по данным разведки, в Токийский залив. Но Корейский пролив заминирован. Его можно пройти только в надводном положении. Поэтому мы приблизились к нему в сумерках и пошли в надводном положении. Я стою на мостике рядом с командиром. Вдруг с Хоккайдо приближаются американские самолёты, пускают осветительные ракеты и запрашивают: «Чья подводная лодка». Мы набираем полный ход, чтобы уйти и погрузиться. Нас начинают бомбить. Как мы потом узнали, у идущей за нами подводной лодки оторвало рубку, и она была вынуждена вернуться назад. Проскакиваем минные заграждения, поворачиваем на север и ложимся на грунт. А американцы, видимо, думали, что мы пойдём на юг. Мой пост находился в первом отсеке, и было слышно, как работают винты противолодочных кораблей. Замполит ходит по отсекам и успокаивает, мол, не опозорим наш флот, в 1905 году здесь в Цусимском сражении наша эскадра осенила себя вечной Славой. А я думаю: «Зачем он это говорит, каждый и так знает, что нужно делать в этой ситуации». Несмотря на реальную опасность, страха не было. Было ощущение, что всё это происходит на учении. Видимо, возраст такой, что не верится, что можно погибнуть. И трое суток мы пролежали на грунте. Поднимаемся на перископную глубину, командир запрашивает радиста: «Как горизонт?» Тот отвечает: «Горизонт чист!» Тогда мы всплываем и идём полным ходом в надводном положении. Через некоторое время радист докладывает, что слышны шумы судна большого водоизмещения. Это были американские авианосцы. Их эскорт составлял 140 кораблей и вертолёты. А у нас на борту находились сотрудники КГБ СССР, которые слушали и записывали переговоры американских лётчиков между собой и с командованием кораблей. Мы поднырнули и в подводном положении следовали между авианосцами и в случае приказа готовы были применить торпеды. Так, в подводном положении, мы благополучно сопроводили их до Токийского залива, где они встали на рейде, а мы остановились у входа в залив в подводном положении. Спустя какое-то время кризис миновал, и нам последовала команда: «Отбой!» Но назад через Корейский пролив мы уже не пошли, а возвращались на базу через пролив Екатерины. Встретили нас торжественно, с оркестром. Командир доложил комбригу о выполнении поставленной задачи. После этого экипаж отправили в дом отдыха, и мы там две недели были на полном обслуживании. На этом мое участие в Карибском кризисе закончилось, а служба продолжалась.

– Но Ваша служба уже подходила к концу. Какие у Вас были планы на будущее?

– На 4‑м году службы я решил поступать в Дальневосточный государственный университет. Для подготовки к поступлению мне и ещё двум сослуживцам разрешили посещать во Владивостоке подготовительные курсы. Поскольку я уже работал в геологии, то решил поступать на геологический факультет. Но мои товарищи предложили ехать вместе с ними поступать в Воронежский государственный университет, мотивируя это тем, что если мы провалим экзамены, то должны будем возвращаться на лодку дослуживать, а это стыдно. Если же мы не поступим в Воронежский университет, то нас направят дослуживать в близлежащие к Воронежу воинские части. Поскольку в Воронежском университете был геологический факультет, то я согласился. Но когда мы приехали туда и пришли в приёмную комиссию, то мои товарищи говорят: «Раз уж мы вместе приехали, давай вместе поступать на юридический факультет». Конкурс туда был 20 человек на место, и набирали всего 25 человек. Я подумал – и согласился. Я успешно сдал вступительные экзамены, набрав даже полбала лишних. Мои товарищи, к сожалению, не прошли по конкурсу, и один из них поехал дослуживать в одну из подмосковских воинских частей, а другой был зачислен с имеющимися баллами в Воронежский педагогический институт. Таким образом, начался новый и необычный этап моей жизни – студенческий. На курсе все 25 человек были военные, и, по крайней мере, первый год мы ходили в военной форме, поскольку ничего другого у многих не было. Учились мы очень прилежно, много работали в библиотеках города. Я жил на квартире, так как общежитие можно было получить только на третьем курсе. Особо хотел бы подчеркнуть высокий профессиональный уровень профессорско-преподавательского состава юридического факультета Воронежского госуниверситета. Они не просто давали знания, но и учили думать, размышлять, не принимать на веру те или иные факты. Многие из них затем были приглашены в ведущие вузы Москвы. На старших курсах я поработал на общественных началах в органах прокуратуры и милиции. Стажировку я проходил в прокуратуре Ленинского района Воронежа. До сих пор вспоминаю их с благодарностью и признательностью. Это были следователи с большой буквы, к тому же с хорошей теоретической подготовкой. На последнем курсе встал вопрос о моём распределении. Мой однокурсник, тоже моряк, предложил обратиться в Управление КГБ по Воронежской области, что мы и сделали. В отделе кадров Управления нас выслушали, записали наши данные и сказали, что, мол, продолжайте учиться, а мы вам сообщим, берём мы вас или нет. После этого меня приглашали на беседу ещё несколько раз, уточняли данные, однако конкретного решения о зачислении на службу не принимали. Тем временем наступили зимние каникулы перед последним семестром. Я поехал в Тюмень, где жили два моих брата. Приехав к ним, я зашёл в Управление КГБ по Тюменской области, поговорил с начальником отдела кадров, и он меня заверил, что, мол, не беспокойтесь, мы Вас берём. Я приезжаю в Воронеж, а там заявляют, что они тоже решили принять меня на службу и не отдадут. Они звонят в Тюмень и требуют объяснений, почему у них забирают кадры – но успеха не добились, и мне пришлось ехать в Тюмень. Это был 1968 год.

– Я в 1964 году в Тюмени пошёл в школу № 25 прямо напротив Управления КГБ на улице Володарского, где работал мой отец, и учился там до 1967 года. А потом мы переехали в Москву.

– Да, с Юрием Андреевичем мы познакомились позднее. Когда я по распределению приехал в Тюмень, меня пригласили к начальнику Управления полковнику Лобанову. Во время беседы присутствовал и его заместитель по кадрам.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.

Полковник Иван Петрович Лобанов родился в 1916 г. в селе Могильное Шадринского района Курганской области в крестьянской семье, в декабре 1939 г. окончил зоотехнический факультет Омского сельскохозяйственного института, работал в зоотехническом хозяйстве Дальстроя НКВД СССР, с 1941 г. был на партийной работе в Якутии, затем в Омске, в органах госбезопасности с 1950 г., с 1951 г. начальник 9‑го отдела (спецпоселенцы) МГБ Карело-Финской ССР, с 1953 г. – заместитель начальника тюремного отдела УМВД – УКГБ по Омской области, затем заместитель начальника УКГБ по Омской области, с апреля 1962 по 1972 г. начальник УКГБ по Тюменской области, с 1972 г. в действующем резерве КГБ, заместитель директора по режиму Калининградского машиностроительного завода.

– Дядя Валера, папа оставил следующую характеристику начальника Управления Лобанова и его заместителя (помощника) по кадрам Матросова: «Помощником начальника Управления по кадрам был полковник И.С. Матросов. Он приехал из Москвы в составе кремлевской охраны, сопровождая тело В.И. Ленина, в 1941 году. Очень скромный, культурный человек. Хорошо знал свое дело. С принимаемыми на работу беседовал очень обстоятельно. Уже при первой беседе со мной мне он сразу показался симпатичным человеком. С начальником Управления (полковником Лобановым. – А.В.) у него не сложились отношения… и Матросов, подав рапорт на увольнение, вскоре уволился. В дальнейшем он много лет работал в “Тюменьнефтегаз”. Был там на хорошем счету. О Лобанове у него осталось самое плохое впечатление, как о самодуре, бестактном и бескультурном человеке. Для такого суждения у Матросова были основания. По заданию начальника Управления Матросов проводил очень непростые беседы с женами молодых сотрудников, разъясняя им специфику работы их мужей, например, как научиться вести себя спокойно при неожиданной встрече с мужем, идущим по улице с женщиной, помня, что это его работа. Естественно, не всегда беседы Матросова приносили те результаты, на которые рассчитывали организаторы этих мероприятий. Нередко эффект был с точностью наоборот. У меня о Матросове И.С. сохранились самые добрые воспоминания».

– Мне тоже запомнилась первая беседа с начальником Управления и его замом по кадрам: «Валерий Иннокентьевич, а Вы знаете, что у нас есть агентура?» – спрашивают они. Я говорю: «Знаю». Начальник округляет глаза – и замолкает. Через некоторое время он спрашивает: «А откуда Вы знаете?» Я говорю: «Я же практику в прокуратуре проходил, знаком с внутрикамерной агентурой». То есть в то время само слово «агент» было секретом, его даже произносить было нельзя. По-видимому, мои ответы понравились, потому что Лобанов сказал: «Вас направили к нам следователем. Но у нас практика, год-полтора поработайте на оперативной работе. Тогда я Вас снова переведу в следственное подразделение». И меня определили в 5‑й отдел – борьба с идеологической диверсией. Там мы познакомились с Петром Сергеевичем Никулиным, который работал в этом же отделе. Он был очень эрудированным человеком, обладал глубокими научными знаниями во многих сферах, владел английским языком. Пётр Сергеевич познакомил меня с Юрием Андреевичем Ведяевым, который в то время уже был в аспирантуре Высшей школы КГБ СССР в Москве.

– Это был друг отца. К сожалению, в прошлом году его не стало. Я помню, в Тюмени я ещё в школу не ходил и часто оставался у бабушки с дедушкой на Семакова, 15. Они с папой заходили вечером перекусить, дядя Петя вынимал из пистолета обойму и давал его мне поиграть.

– Пётр Сергеевич рассказал мне много интересного о твоём отце, о его новых идеях в контрразведке, об использовании научных знаний при решении стоящих перед органами госбезопасности задач. Меня это очень увлекло. Я впервые узнал, что в Москве есть Высшая школа КГБ, где занимаются наукой, теорией контрразведывательного искусства, защищают диссертации, становятся кандидатами и докторами юридических наук, профессорами. Для меня это было открытием, оказалось, что есть интересная перспектива. В самом отделе все сотрудники были с высшим образованием, настоящие интеллектуалы. Здесь царила прекрасная рабочая атмосфера. Сегодня я часто вспоминаю имена тех людей. Этот период работы, как и служба на флоте – самые лучшие годы в моей жизни. Примерно треть отдела составляли фронтовики. Но какие это были люди – кристальной чистоты. Как же они относились к работе – несмотря на ранения и тяготы войны, это были увлечённые преданные своему делу люди. Помимо всего прочего – люди душевные. Мой первый начальник Степанов Юрий Фролович был мне как родной отец. Он меня устроил жить на квартиру к матери нашего сотрудника. И хотя она была уже в возрасте, но ухаживала за нами, заботилась о нас. Это было действительно трогательно. Почувствовать моральный климат в коллективе можно на таком примере. У нас была такая статья, как «Оперативные расходы». Например, нужно было в интересах дела сходить в ресторан. Особенно если встреча с иностранцем. При этом начальник отделения всегда подчёркивал: «Имейте в виду, это деньги народные. Поэтому будьте скромнее». И все это неукоснительно соблюдали. Свои деньги можешь тратить – а это статья святая. Важной задачей органов госбезопасности в то время была борьба с идеологической диверсией, осуществляемой враждебными нашей стране зарубежными государствами и их спецслужбами, антисоветской агитацией и пропагандой. Идеологическая диверсия – это по своей сути информационная война против СССР. При этом главный акцент в работе КГБ по этому направлению делался на профилактику. В тот период в большинстве управлений вообще не возбуждалось уголовных дел за антисоветскую агитацию и пропаганду. Поэтому, когда рассказывают все эти небылицы о массовом привлечении к уголовной ответственности за это преступление, – всё это выдумки. Уголовные дела по статье 70 УК РСФСР возбуждались в основном в Москве, Ленинграде, на Украине и составляли мизерную часть от иных уголовных дел, возбуждаемых органами госбезопасности. Вот и все репрессии «кровавой гэбни».

– Я напомню, ст. 70 УК РСФСР «Агитация или пропаганда, проводимая в целях подрыва или ослабления советской власти либо совершения отдельных особо опасных государственных преступлений, распространение в тех же целях клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно распространение либо изготовление или хранение в тех же целях литературы такого же содержания» предусматривала лишение свободы на срок от шести месяцев до семи лет и со ссылкой на срок от двух до пяти лет или без ссылки или ссылкой на срок от двух до пяти лет. Те же действия, совершённые с использованием денежных средств или иных материальных ценностей, полученных от иностранных организаций или лиц, действующих в интересах этих организаций, либо лицом, ранее осужденным за особо опасные государственные преступления, а равно совершённые в военное время, – предусматривали лишение свободы на срок от трёх до десяти лет и со ссылкой на срок от двух до пяти лет или без ссылки.

– Наиболее эффективной мерой в борьбе с идеологическими диверсиями в то время было официальное предостережение, основания и порядок объявления которого были определены в соответствующем указе Президиума Верховного Совета СССР. Официальное предостережение выносилось лицам при осуществлении ими действий, создающих условия для совершения правонарушений, либо в целях недопустимости продолжения антиобщественного поведения и применялось только в случаях, когда в действиях таких лиц отсутствовали основания для привлечения их к уголовной или административной ответственности. Для вынесения такого предостережения лицо официально вызывалось в орган КГБ СССР, где в присутствии оперработника, следователя, а иногда и прокурора ему сообщалось о совершаемых им действиях, которые хотя пока и не содержат признаков преступления, отнесённого к ведению органов госбезопасности, однако их совершение в дальнейшем может перерасти в преступление. Далее, гражданину разъяснялось, что государство не заинтересовано в том, чтобы этот этап наступил, и поэтому информирует его, к каким правовым последствиям может привести продолжение совершения им указанных действий. После этого профилактируемому лицу предлагалось ознакомиться с протоколом вынесения официального предостережения и подписать его. Помимо индивидуальной профилактики, органы государственной безопасности занимались и общей профилактикой в борьбе с идеологическими диверсиями. Для этого сотрудники КГБ были обязаны выступать с лекциями о противодействии идеологической диверсии перед коллективами предприятий и организаций. Борьба с идеологической диверсией была лишь одним из направлений деятельности органов госбезопасности. Я остановился на работе по этому направлению подробно лишь по той причине, что непосредственно участвовал в ней. Не менее важными в работе органов были и другие направления. Это, например, обеспечение экономической безопасности, защита государственной тайны. Эти направления были особенно характерны для УКГБ по Тюменской области. В тот период в Тюменской области как раз открывались мощные месторождения нефти и газа. Зарубежные разведки проявляли повышенный интерес к запасам этих месторождений, их качественным характеристикам и другой стратегической информации. Тюменские чекисты успешно справились с поставленными перед ними задачами в этом направлении. В марте 1969 года я был назначен на должность следователя следственного подразделения УКГБ при СМ СССР по Тюменской области. Поскольку в тот период в Управлении уголовные дела, отнесённые к подследственности следователей органов госбезопасности, возбуждались довольно редко, то основная моя работа состояла в оказании правовой помощи оперативным подразделениям (правовая оценка полученной ими информации) и пересмотре дел по архивным уголовным делам, рассмотренным в 1937–1953 годах. Кроме того, часто приходилось выезжать в командировки для участия в расследовании сложных и объёмных уголовных дел в других регионах страны. Эти командировки длились иногда по полгода и более. При расследовании таких уголовных дел формировались в соответствии с уголовно-процессуальным кодексом следственные группы, в которые включали следователей из других регионов. Благодаря этому решались две задачи – оказание помощи в расследовании дел и повышение квалификации прикомандированных следователей. Более длительными у меня были командировки в Следственный отдел КГБ при СМ СССР, где я был в составе следственной группы по расследованию уголовных дел по статье «Нарушение правил о валютных операциях» (ст. 88 УК РСФСР). В тот период КГБ при СМ СССР по поручению ЦК КПСС начал борьбу с валютчиками, преступная деятельность которых представляла угрозу финансовой безопасности государства, и добился серьезных успехов. Так, например, вошли в историю уголовные дела в отношении крупных фарцовщиков Файбишенко, Яковлева, Рокотова. Особо хочу остановиться на работе следователей того времени по пересмотру уголовных дел в отношении лиц, осужденных в период 1937–1953 годов. Речь идёт об уголовных делах, рассмотренных в указанный период в судебном и внесудебном порядке («тройками», «двойками» и даже единолично). В процессе пересмотра проводилась проверка каждого конкретного дела, запрашивались справки из других дел и архивов, по возможности проводился повторный допрос свидетелей. По окончании проверки следователь выносил заключение, в котором на основании собранных материалов высказывал свою позицию: «Полагал бы прекратить уголовное дело за отсутствием состава преступления или за отсутствием события» или «Оставить приговор, постановление в силе», и направлял прокурору. На основании этого прокурор выносил своё заключение, которое направлял в суд. И уже суд принимал окончательное решение о прекращении уголовного дела и выплате осужденному или его родственникам соответствующей компенсации или об оставлении решения по делу в силе. За период участия в этой работе через мои руки прошло не менее десяти тысяч уголовных дел. Что хочется сказать по поводу этой работы. Об этом периоде в истории нашей страны, а точнее СССР, много написано, только ленивый не высказал своего мнения. При этом оценка тем событиям давалась, как правило, в зависимости от политической ситуации в стране, позиции и партийной принадлежности автора. Поэтому об объективности здесь говорить не приходится. Особенно это касается количества репрессированных в те годы. В 1990‑е годы, в период «разгула» демократии, по существу шло соревнование, кто из так называемых «счётчиков» назовёт большую цифру репрессированных. Что могу сказать по этому поводу? Отрицать, что репрессии были, глупо. Оправдывать их – надругательство над справедливостью и памятью невинно пострадавших. С другой стороны, не стоит и спекулировать на этом, используя горе людей в неблаговидных целях.

– Дядя Валера, с подачи правозащитников и диссидентов период рассмотрения уголовных дел во внесудебном порядке принято называть периодом беззакония. Но ведь «тройки» создавались на основе законов того времени и действовали на законных основаниях. Такова была воля государства по защите своих граждан в совершенно особых обстоятельствах в новый исторический период. Как Вы можете прокомментировать эту ситуацию?

– Внесудебные органы создавались на основании постановлений Центрального исполнительного комитета СССР, НКВД СССР, в соответствии с которыми право на внесудебные рассмотрения уголовных дел предоставлялось Особому совещанию при НКВД СССР и его органам на местах. Особое совещание при НКВД СССР состояло из заместителя наркома внутренних дел, уполномоченного НКВД СССР по РСФСР, начальника ГУРКМ, прокурора СССР и его заместителя. Дела рассматривались заочно. Тройки создавались на местах из 1‑го секретаря обкома или ЦК, начальника соответствующего органа НКВД, прокурора края, области или республики. Так что нормативная база была. Поэтому формально они действовали на основании законодательства. Вопрос мне кажется в другом, была ли необходимость в установлении такой формы рассмотрения уголовных дел и именно в той конкретной исторической обстановке. Это отдельный вопрос, и он требует серьёзного, всестороннего, объективного и беспристрастного исследования. Кроме того, как говорил один из моих коллег, к любому закону нужна еще и голова. Наши доблестные правозащитники, учёные, историки и некоторые журналисты при оценке тех событий нередко забывают или не хотят применять принцип историчности. Невозможно дать объективную оценку тем событиям и действиям, исходя из современной обстановки и действующего законодательства. Приведу для примера одно уголовное дело 1937 года, которое я пересматривал. За поджог колхозной скирды сена гражданин был приговорён к высшей мере наказания. Если оценивать его действия и причинённый вред с позиций сегодняшнего дня, то любой скажет, что это жестоко и несправедливо. Мол, что там сено по сравнению с человеческой жизнью. А в то время в результате этого «теракта» в колхозе погиб скот. Создалась угроза голода. Есть разница? Поэтому сегодняшние реалии нельзя автоматически переносить на прошлое и судить о тех днях по дням нынешним. Да, были сфабрикованные дела. Я помню, осудили женщину на пять лет за подрыв моста. Я приезжаю в этот населённый пункт и спрашиваю старожилов: «У вас здесь был мост?» Они говорят: «Никогда не было, реку всегда вброд переходили». Я дал заключение о прекращении дела «за отсутствием события преступления». Однако из рассмотренных мной дел примерно в 30 % случаев на основании вновь собранных материалов я делал заключение, что приговор обоснован, т. е. вынесен справедливо. В других случаях дело переквалифицировалось, то есть изменялась статья обвинения. Например, одного руководителя органов НКВД осудили по статье 58–10 «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений». Он вызывал к себе жён своих подчинённых и насиловал их. Его расстреляли. Хотя не по той статье. Но разве это было несправедливо?

– Это как сейчас любого спросить, что делать с педофилом. И не важно, по какой статье.

– Но если разобраться, то и по статье 58–10 заключение вынесено справедливое. Ведь этот нерадивый руководитель своими действиями компрометировал государственные органы и, следовательно, способствовал ослаблению советской власти. Так что приговор был вынесен справедливо. А одна из задач уголовного процесса – это как раз и есть назначение справедливого наказания.

– Вы по-прежнему работали в Тюмени?

– Да, в Тюмени в должности следователя я работал до декабря 1972 года, после чего решил вернуться в Управление КГБ СССР по Воронежской области. В Воронеже у тёщи оставался мой сын, он уже собирался пойти в школу. Я прихожу к полковнику Лобанову и прошу меня отпустить. Доложил ему все обстоятельства, и он дал своё согласие. За что я ему искренне благодарен. В Управлении КГБ по Воронежской области я был назначен на должность следователя следственного отделения, начальником которого был полковник Поцелуев Михаил Иванович. Тоже фронтовик. У меня с ним сложились хорошие деловые отношения. Следственная работа мало чем отличалась от той, которой я занимался в тюменском Управлении, разве что её объемом. Учитывая, что часть Воронежской области в годы Великой Отечественной войны была временно оккупирована немецко-фашистскими захватчиками, то, естественно, велась работа по выявлению нацистских пособников и карателей, а также лиц, перешедших на сторону противника. Розыском таких лиц занимались не только оперативные работники, но и следователи. Некоторые из них могли работать в других территориальных органах, куда и направлялись материалы для возбуждения уголовных дел и их расследования. В мою бытность один из карателей был установлен на территории Воронежской области следователями из УКГБ по Псковской области. Как сейчас помню, накануне 9 Мая из Пскова к нам приезжает следователь Агибалов Валентин Иванович и докладывает начальнику Управления генерал-майору Минаеву Николаю Григорьевичу, что в Воронежской области проживает бывший каратель, которого он приехал арестовывать.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.

Почётный сотрудник госбезопасности Николай Григорьевич Минаев родился 5 декабря 1917 г. в городе Чембар (ныне Белинский) Пензенской губернии в крестьянской семье, окончил Чембарское педагогическое училище, затем филологический факультет Ленинградского педагогического института, с 1937 г. работал преподавателем русского языка и литературы, затем директором средней школы в Пензенской области, с 1940 г. в органах госбезопасности, с началом войны направлен на фронт, служил в особых отделах НКВД, с 1943 г. – в контрразведке Смерш по частям Брянского и 2‑го Прибалтийского фронтов, войну окончил в Риге, с 1945 г. работал в УНКГБ по Новгородской области, в МГБ – МВД Чувашской АССР, с 1954 г. – в УКГБ по Мурманской области, с мая 1957 по октябрь 1962 г. – начальник УКГБ по Омской области, с октября 1962 по ноябрь 1980 г. – начальник УКГБ по Воронежской области, 20 декабря 1966 г. присвоено звание генерал-майора, делегат XXIII, XXIV и XXV съездов КПСС, умер 13 апреля 1994 г. в Воронеже.

– Получается, что начальник воронежского Управления КГБ генерал-майор Минаев хорошо знал начальника тюменского Управления КГБ полковника Лобанова, так как они вместе работали: Минаев был начальником Управления КГБ по Омской области, а Лобанов – его заместителем. Это, наверное, сыграло свою роль и в Ваших перемещениях по службе между Воронежем и Тюменью.

– Вполне возможно, хотя я тогда об этом не знал. Как я уже сказал, накануне 9 Мая меня вызывает генерал-майор Минаев и говорит, что после праздника Победы мне необходимо с оружием выехать вместе со следователем Агибаловым на задержание нацистского пособника, занимавшегося в годы войны карательной деятельностью. Во избежание непредвиденных обстоятельств мы решили для его задержания пригласить участкового милиционера. Это оказалось весьма кстати. Как выяснилось, участковый его как раз вызывал по какому-то делу, а тот не приходил. Приезжаем в село и видим – бывший каратель вскапывает огород. Участковый ему: «Слушай, ты чего не приходишь? Я же тебе повестку посылал, ты получил?» – «Да вот, некогда всё, дела» – «Ну-ка садись в машину, поехали в райотдел». Такое приглашение не вызвало у него никакого подозрения, и он спокойно сел в машину. Поскольку он был изрядно выпивши, то всю дорогу разговаривал. Рассказал, что жена у него работает директором местной школы, а он конюхом в колхозе. Мы в участок не едем, высаживаем участкового и едем дальше в сторону Воронежа. Тут он замолк, о чём-то напряжённо думая, а затем произнес: «Я всё понял, вы везёте меня в Воронеж». По приезде в Воронеж его поместили в камеру, предъявили ему постановление о привлечении в качестве обвиняемого и допросили. Он признал, что в годы войны принимал участие в массовых расстрелах советских граждан, и назвал село в Воронежской области. Для проверки его показаний в селе был проведён следственный эксперимент с его участием. Об этом стало известно жителям этого села, которые стали собираться в месте проведения следственного эксперимента, вооружившись вилами и лопатами. Пришлось следственное действие прервать. Как выяснилось, задержанный принимал непосредственное участие в расстреле жителей этого села, и селяне его узнали. После этого его этапировали самолётом в Псков, там состоялся суд и объявление приговора – высшая мера наказания. В самолёте произошел курьёзный случай. Поскольку он летел в наручниках, то, чтобы не шокировать пассажиров, руки с наручниками накрыли пиджаком. Стюардесса разносит еду и протягивает ему поднос. Он машинально поднимает руки, пиджак падает, стюардесса видит наручники и роняет поднос с едой прямо на него. Вот такие бывали случаи.

– У нас с тех времён на память осталась книга «Воронежские чекисты рассказывают…», Центрально-Чернозёмное книжное издательство, Воронеж, 1976, под общей редакцией генерал-майора Н.Г. Минаева с дарственной надписью: «Юрию Андреевичу от Валерия Иннокентьевича и Дмитрия Васильевича в знак глубокого уважения, г. Воронеж, 1976 г. (подписи)».

– В этой книге акцент сделан на деятельности воронежских чекистов по пресечению идеологической диверсии. В ней описывались проводимые мероприятия, в которых принимал участие и я. В то время после подписания Хельсинкских соглашений 1975 года заметно активизировались правозащитники, инспирируемые западными подрывными центрами. В связи с этим увеличилась нагрузка на оперативные подразделения и потребность в правовой оценке оперативных материалов. Меня вызывает генерал-майор Минаев и просит поработать в 5‑м отделе. И я стал там разработчиком дел оперативного учета. Это означает следующее. Дело оперативного учета на стадии его завершения передаётся мне для оценки и реализации (вынесение официального предостережения, вынесение постановления о возбуждении или об отказе в возбуждении уголовного дела). С точки зрения закона к оценке подходили очень строго. Без санкции следователя начальник Управления ни одно постановление о проведении профилактики не подписывал. Например, ознакомившись с материалами, я пишу: «Признаков преступления в представленных материалах не имеется». На этом основании выносится официальное предостережение или принимаются иные профилактические меры. Законность принятого следователем решения проверяет прокурор области по надзору за деятельностью органов госбезопасности. Следует подчеркнуть, что начальник Управления доверял следователям, не вмешивался в их процессуальную деятельность и при возникновении спорных вопросов с работниками оперативных подразделений поддерживал следователя.

– Что Вам запомнилось из того периода, когда Вы были старшим следователем?

– На должность старшего следователя я был назначен в марте 1974 года. В этот период страна переживала не лучшие времена. Низкий уровень жизни, недостатки в снабжении продуктами, предметами первой необходимости, расхождение между реальной действительностью и информацией в средствах массовой информации, воровство и коррупция вызывали недовольство населения. Это использовали зарубежные антисоветские центры в своей пропаганде против СССР, что приносило свои плоды. Появилась масса анекдотов, порочащих социалистическую систему, высмеивающих героев Гражданской и Великой Отечественной войн. Издавались разного рода «исследования», в которых принижалась роль нашей страны в разгроме нацистской Германии, а иногда доходило до того, что в нападении Германии на нашу страну обвиняли СССР. Активно насаждались западные ценности, очернялось всё русское. Активизировалась и так называемая оппозиция, поддерживаемая и управляемая зарубежными центрами. В связи с этим возросла и роль органов госбезопасности в борьбе с идеологической диверсией. Сотрудники КГБ отслеживали ситуацию и постоянно информировали соответствующие государственные и партийные органы о существующих негативных процессах: нарастающей напряженности в межнациональных отношениях в ряде регионов страны (проблемы крымско-татарского населения, ситуация в Абхазии, беспорядки в городе Фрунзе (ныне Бишкек), крупные волнения в Чимкенте Казахской ССР), росте коррупции в партийных и государственных структурах, разбалансированности планов развития экономики, утаивании правды средствами массовой информации. Однако действенных мер по нашей информации не принималось и вследствие этого обстановка в стране постепенно ухудшалась, что в конечном счете привело к развалу СССР. Хочу отметить, что зарубежные антисоветские центры работали на все слои населения, в том числе и на представителей интеллигенции. Чтобы не быть голословным, приведу всего лишь один пример. Однажды мне передали материалы на преподавателя одного из вузов, который распространял клеветнические сведения в отношении нашей страны, поступавшие из-за рубежа. Я пригласил его в Управление, беседую с ним. В ходе беседы в кабинет врывается начальник Управления генерал-майор Минаев. Как принято у начальников, он строго поговорил с ним и пригрозил ему арестом. По завершении беседы я выписываю пропуск, и преподаватель уходит. Через какое-то время звонит дежурный: «Валерий Иннокентьевич, к Вам гражданин». Я спускаюсь – а там этот мой друг с узелком. Я пытаюсь понять, в чём дело, а он мне заявляет: «Начальник же сказал, что меня арестуют – вот я и пришёл». – «Да нет, никто Вас арестовывать не собирается». – «Как же так, я уже во все зарубежные центры сообщил, что меня сегодня арестуют». Я говорю: «Вот теперь идите домой, звоните им и передайте, что никто Вас арестовывать не собирается».

– Вы сами в то время уже тоже занимались научной работой?

– Да, благодаря Юрию Андреевичу Ведяеву и Петру Сергеевичу Никулину я прикрепился соискателем в Высшей школе КГБ по кафедре уголовного права и уголовного процесса. Прошло три года, я сдал кандидатский минимум, выбрал тему диссертационного исследования, но времени на написание диссертации не было. Чтобы уйти с работы в 18 часов, нужно было разрешение начальника. И в субботу был рабочий день. Я понял, что написать диссертацию в таких условиях не смогу, и нужно было принимать какое-то решение по поводу дальнейшей работы над ней. Я решил посоветоваться с начальником кафедры Высшей школы КГБ, где я значился соискателем. Как раз мне был предоставлен очередной отпуск. Перед уходом в отпуск меня вызвал начальник Управления и объявил: «Валерий Иннокентьевич, я доволен Вашей работой, назначаю Вас начальником следственного отделения». Я поблагодарил за доверие и поехал в отпуск в Москву, зашёл на кафедру. И здесь от начальника кафедры узнаю, что появилось место в очной аспирантуре. Он предлагает перейти на очное обучение. Предложение заманчивое, но для его реализации необходимо было получить разрешение руководства Управления, причём в ситуации, когда я только что был назначен начальником следственного подразделения. Тем не менее, вернувшись в Воронеж, иду к Николаю Григорьевичу Минаеву и докладываю, что меня приглашают в очную аспирантуру в Москву. Это был 1977 год, мне 36 лет, а предельный возраст приёма в аспирантуру 37 лет. Он вызывает начальника отдела кадров и говорит: «Ну вот, в аспирантуру просится». Тут выясняется, что начальник Аннинского райотдела, мой однокашник Василий Иванович Кравцов, тоже просится в аспирантуру. Начальник отдела кадров, хотя прямо не возражал, но высказал опасение, где найти замену сразу двум начальникам подразделений. Тогда Минаев говорит: «Не будем портить людям карьеру, давай отпустим». Мы вместе с Васей Кравцовым приезжаем в Москву. Поскольку у нас был сдан кандидатский минимум, с нами побеседовали и зачислили в аспирантуру. Он готовил диссертацию по административному праву, а я – по уголовно-процессуальному праву. Начальником кафедры уголовного права и уголовного процесса в то время был доктор юридических наук, профессор Василий Яковлевич Дорохов. Его докторская диссертация, защищённая в 1975 году, называлась: «Понятие доказательства, оценка и проверка». Это был просто светило юридической науки. Его перу принадлежала книга «Обоснованность приговора в советском уголовном процессе». Он был требователен к качеству диссертационных исследований аспирантов. Выступая как-то на кафедре, он сказал, обращаясь к аспирантам: «За три года защитить диссертацию по уголовному процессу невозможно. И не пытайтесь». К сожалению, он ушёл из жизни 7 октября 1981 года. Как он и говорил, для защиты понадобилось пять лет. То есть я защитился только в 1982 году, уже два года работая преподавателем на кафедре уголовного права и уголовного процесса Высшей школы КГБ СССР, куда я был распределён по окончании аспирантуры в 1980 году. Спустя 4 года я был назначен старшим преподавателем. Преподавал в основном на следственном факультете, а также на факультете повышения квалификации. Преподавательская работа мне нравилась. Поскольку я поработал и на следственной, и на оперативной работе, то мне было о чем рассказать слушателям. Не прекращал заниматься и научной работой. Подготовил ряд статей по проблемам уголовного процесса, учебное пособие. Под моим научным руководством было защищено пять кандидатских диссертаций. В Высшей школе КГБ, как и в других вузах страны, в тот период царила творческая атмосфера. Научные дискуссии велись везде, где только было возможно, в том числе и в коридорах. Поэтому нередко, прежде чем дойти до аудитории, приходилось принять участие в нескольких таких дискуссиях. Обсуждение научных работ, подготовленных сотрудниками кафедры, велось демократично, на высоком профессиональном уровне и принципиально. При этом должностное положение, учёная степень и звание автора научной работы не имели значения. Для объективности первыми должны были выступать аспиранты. К 1986 году я был исполняющим обязанности заместителя начальника кафедры. Начальником был Дьяков Сергей Васильевич, крупный учёный в области уголовного права, хороший организатор, блестящий лектор, пользующийся уважением как в научном сообществе, так и на практике.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.

Почётный сотрудник госбезопасности, профессор генерал-лейтенант Сергей Васильевич Дьяков родился 26 марта 1939 г. в городе Балашов Саратовской области, в 1958 г. окончил Сталинградский машиностроительный техникум, в 1962 г. окончил Ленинградское военно-инженерное училище им. А.А. Жданова, в органах госбезопасности с 1963 г., в 1964 г. окончил Школу КГБ № 311 в Новосибирске, затем служил в особых отделах КГБ частей РВСН, в 1969 г. заочно окончил юридический факультет Казанского государственного университета, в 1971 г. поступил в аспирантуру Высшей школы КГБ, после окончания которой с 1974 г. – доцент, с 1981 г. – начальник кафедры уголовного права и уголовного процесса Высшей школы КГБ, с 1988 по 1989 г. – заместитель начальника Высшей школы КГБ – начальник факультета № 5 (факультет повышения квалификации руководящего состава и специалистов КГБ), с 1989 по 1991 г. – помощник председателя КГБ СССР генерала армии Владимира Александровича Крючкова, с 1992 г. – начальник Академии Министерства безопасности Российской Федерации, с 1994 г. – начальник Договорно-правового Управления ФСК – ФСБ Российской Федерации, с 2002 г. – председатель Совета директоров ОАО «Военно-страховая компания», с 2005 г. – профессор кафедры юриспруденции Московского государственного технического университета им. Н.Э. Баумана и Академии ФСБ России. Умер 24 августа 2016 г.

В Высшей школе КГБ СССР был факультет № 6 (подготовка дипломированных специалистов и повышение квалификации оперативного и руководящего состава органов безопасности дружественных стран). На 1989 год на нём обучалось 900 слушателей из Восточной Европы, Азии и Латинской Америки. Занятия проходили на объекте, расположенном по улице Хавская. Однажды меня вызывает начальник кафедры профессор Дьяков и говорит: «Валерий Иннокентьевич, пойдёте начальником спецкафедры № 21 (уголовное право, уголовный процесс, криминалистика) на этот факультет». Я попытался отказаться, ссылаясь на то, что административная работа не даст возможности в полной мере заниматься научной работой. Однако мои аргументы не были приняты во внимание, и приказом начальника Высшей школы КГБ в августе 1988 года я был назначен на должность начальника спецкафедры, где проработал до августа 1992 года. К этому времени я получил учёное звание доцента и воинское – полковника. Работа оказалась интересная, через факультет прошли подготовку многие руководители и рядовые работники органов безопасности соцстран. При факультете была также аспирантура, которая готовила научные кадры для этих государств. 24 августа 1992 года на основе Высшей школы им. Ф.Э. Дзержинского и Академии пограничных войск была создана Академия Министерства безопасности Российской Федерации (ныне Академия ФСБ России). Я был назначен на должность профессора кафедры уголовного права и уголовного процесса.

– В то время Вы часто бывали у нас дома, эти встречи запомнились надолго.

– Это был круг интересных любознательных интеллектуальных людей, единомышленников, патриотов, среди которых Юрий Андреевич Ведяев, Пётр Сергеевич Никулин, Яков Фёдорович Семенов – человек-легенда, настоящий герой, но при этом настолько скромный, что даже в узком кругу старался не упоминать о том, что брал дворец Амина в Кабуле во главе группы «Зенит». Наши встречи всегда носили научный характер, мы стремились взглянуть на вещи всесторонне, с системных позиций. Вот именно тогда я приобщился к законотворческой работе. Как говорил профессор Василий Яковлевич Дорохов: «Законотворческая деятельность – это венец научной работы». В 1989 году первым законопроектом, в подготовке которого мы приняли участие, был Закон СССР «Об органах государственной безопасности», принятый в мае 1991 года. Такой закон принимался впервые. Нас вместе с Никулиным, Ведяевым и ещё несколькими сослуживцами поселили в мае месяце на одной из подмосковских дач, где мы приступили к работе. А там была ещё одна команда, примерно из четырёх человек, но с ними мы разошлись и в итоге подготовили альтернативный проект, которому отдали предпочтение депутаты Верховного Совета СССР. Возникла конфликтная ситуация. Послышались голоса, как это так, законопроект, подготовленный комиссией центрального аппарата, оказался хуже альтернативного законопроекта. В то время Сергей Васильевич Дьяков, заместителем которого я был в бытность его начальником кафедры, уже являлся помощником председателя КГБ СССР Крючкова. Он мне звонит: «Валерий Иннокентьевич, ну что вы там какую-то возню затеяли. Приезжайте, Крючков поручил мне с вами переговорить». А перед этим мне позвонил начальник Высшей школы КГБ Постников Леонид Андреевич: «Валерий Иннокентьевич, почему звонят из Центра по поводу законопроекта о КГБ, что там у вас за партизанщина?» Я отвечаю, что мы считаем наш проект более правильным. Он начинает выражать недовольство, тогда я говорю: «Хорошо, в таком случае я не буду участвовать в этой работе». Он: «Нет, Вы должны участвовать». Я говорю: «Хорошо». Приезжаю к Дьякову. Он говорит: «Руководство предложило назначить Вас руководителем рабочей группы по разработке закона о КГБ. Но надо сделать один проект». Я посоветовался со своими коллегами, и мы согласились при условии, что наша позиция будет учтена. И действительно, в дальнейшем нам удалось достичь компромисса. В данном случае председатель КГБ показал себя мудрым руководителем. Ведь он мог просто приказать нам отозвать наш законопроект, и мы были бы вынуждены подчиниться. Но вместо этого он предпочёл найти сбалансированное решение сложной проблемы.

– А в чём была особенность вашего проекта?

– Мы подготовили законопроект с учётом происходящих в стране перемен, потребности практики, научных достижений в сфере обеспечения безопасности. Акцент был сделан на неукоснительное соблюдение законности при осуществлении деятельности органами госбезопасности, на её соответствие объективным процессам развития общества. Особое внимание мы уделили вопросу использования результатов оперативно-розыскной деятельности в доказывании по уголовному делу. После принятия данного законопроекта Уголовно-процессуальный кодекс был дополнен статьёй 89 (Использование в доказывании результатов оперативно-розыскной деятельности).

– В дальнейшем Вы продолжали заниматься законопроектной работой?

– Да, и более интенсивно. После 1992 года, когда я вернулся со спецфакультета на кафедру уголовного права и уголовного процесса, у меня появилось больше времени заниматься этой работой. Так, в начале 1992 года я принимал участие в подготовке первого в Российской Федерации Федерального закона «О безопасности», принятого 5 марта 1992 года. Он закреплял правовые основы обеспечения безопасности личности, общества и государства, определял систему безопасности и её функции, устанавливал порядок организации и финансирования органов обеспечения безопасности, а также контроля и надзора за законностью их деятельности. Специалисты в области безопасности до настоящего времени отзываются о нём положительно, несмотря на то, что в 2010 году был принят новый федеральный закон с аналогичным названием. Начиная с 1994 года, я являлся помощником депутата и экспертом Комитета Государственной Думы по безопасности и противодействию коррупции. Руководством ФСБ России я направлялся в рабочие группы, создаваемые указанным Комитетом для подготовки законопроектов, затрагивающих интересы ФСБ. Так, в 1995 году была создана рабочая группа во главе с генерал-майором Ипполитовым Ксенофонтом Христофоровичем по подготовке к первому чтению проекта Федерального закона «О частной детективной и охранной деятельности», внесённого Правительством Российской Федерации. В ходе этой работы в законопроект было внесено более двухсот поправок. Правительство с некоторыми из них не согласилось и отозвало законопроект.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.

Кандидат юридических наук, профессор, член-корреспондент Российской академии естественных наук генерал-майор ФСБ Ксенофонт Христофорович Ипполитов родился 15 марта 1935 г. в городе Сухуми Абхазской ССР, по национальности грек, с 1941 г. жил в Москве, после окончания школы работал звукооператором в Комитете по радиовещанию СССР, с 1955 г. был студентом историко-филологического факультета Московского государственного педагогического института им. В.И. Ленина (в настоящее время МПГУ), который окончил по специальности «преподаватель русского языка, литературы и истории», владел греческим и французским языками, с 1962 по 1993 г. работал в органах госбезопасности, в 1971 г. был зачислен в штат преподавателей Высшей школы КГБ СССР им. Ф.Э. Дзержинского, с 1988 по 1991 г. был заместителем начальника Высшей школы КГБ по науке, подготовил и опубликовал три монографии и четыре учебных пособия, которые носят закрытый характер, был идейным и научным руководителем проекта в подмосковном Зеленограде по внедрению вычислительной техники и современных информационных технологий в оперативную практику органов госбезопасности для сбора, обработки и анализа информации, в 1992 г. был назначен на должность начальника Главного информационно-аналитического управления Министерства безопасности РФ, в том же году ему было присвоено воинское звание генерал-майора. Ксенофонт Христофорович был исключительно честным мужественным человеком, и в августе 1993 г., после увольнения генерала армии Виктора Павловича Баранникова с поста министра безопасности России, подал в отставку. С 1995 г. он работал советником Ассоциации ветеранов подразделений антитеррора «Альфа», с 1995 г. по 2000 г. являлся вице-президентом Российского союза предприятий безопасности (РСПБ), который он создал вместе с ветеранами «Альфы», «Вымпела» и «Витязя», с марта 1997 г. был директором Информационно-аналитического Центра РСПБ, экспертом по вопросам национальной безопасности Экспертного совета Комитета Госдумы по безопасности, сыграл ключевую роль в том, что охранный бизнес в России осознал свою социальную роль и ответственность, оформился на корпоративных принципах и был включён в правовое поле. В 2001 г. Ксенофонт Христофорович Ипполитов создаёт Независимый научный фонд «Институт проблем безопасности и устойчивого развития», руководителем Научного совета которого являлется Валерий Иннокентьевич Шестаков. В рамках института были организованы исследовательские направления «Аналитика как элемент системы управления», «Социальная безопасность москвичей», «Экономическая безопасность Москвы», «Преступность и основные подходы борьбы с ней», «Коррупция», «Миграция», «Страноведение», «Современная православная община». В результате в апреле 2004 г. исполнительная власть, в частности, Правительство Москвы, официально признала негосударственные структуры безопасности частью правоохранительной системы. Распоряжением первого заместителя мэра Москвы № 282‑РЗМ от 25 октября 2005 г. Ипполитов К.Х. был включён в состав комиссии по проведению паспортизации негосударственных предприятий безопасности (частных охранных предприятий), позднее стал заместителем председателя этой комиссии. Ксенофонт Христофорович Ипполитов ушёл из жизни на 75‑м году жизни и был похоронен 29 декабря 2009 г. на Троекуровском кладбище Москвы.

– Валерий Иннокентьевич, я знал Ксенофонта Христофоровича как большого учёного, патриота и замечательного человека. У нас дома есть его книга «Экономическая безопасность: стратегия возрождения России» (1996) с дарственной надписью моему отцу: «Юре в память о долгих годах совместной работы с лучшими пожеланиями успехов. 29.02.05 (подпись)». Эта книга рекомендована в Московском государственном институте международных отношений (МГИМО) МИД России по программе курса «Национальная экономическая безопасность России». Какими законопроектами Вам ещё приходилось заниматься?

– За подготовку проекта Федерального закона «О Следственном комитете Российской Федерации» в составе межфракционной рабочей группы Госдумы приказом Генерального прокурора Российской Федерации Юрия Яковлевича Чайки я был награждён именными часами. В общей сложности мною были подготовлены и внесены депутатами Государственной Думы более двадцати законопроектов о внесении изменений в Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации, Налоговый кодекс Российской Федерации, Федеральные законы: «О полиции», «О ведомственной охране», «О частной детективной и охранной деятельности в Российской Федерации». Довольно часто по просьбе депутатов приходилось давать заключения на законопроекты, в том числе и на заседаниях Комитета Госдумы по безопасности и противодействию коррупции в 1990‑е и начале 2000‑х годов. По просьбе законодательных органов Киргизии и Казахстана оказывалась помощь в подготовке законопроектов «О негосударственной (частной) охранной деятельности». Совместно с директором Независимого научного фонда «Институт проблем безопасности и устойчивого развития» Ананьевым Виктором Алексеевичем, в котором я являюсь на протяжении ряда лет руководителем Научного совета, мы подготовили проекты федеральных законов «О частной охранной деятельности», «О частной детективной деятельности» и «О частных военно-охранных организациях». Важным этапом законопроектной работы считаю подготовку проектов модельных законов в МПА СНГ и ПА ОДКБ, где я являюсь экспертом постоянных комиссий по социально-экономическим и правовым вопросам. Одной из основных задач этих международных организаций является подготовка модельных законов, которые хотя и носят рекомендательный характер, однако имеют важное значение для унификации законодательства входящих в эти объединения государств. В 2017 году в МПА СНГ были приняты подготовленные совместно с Ананьевым Виктором Алексеевичем проекты модельных законов «О негосударственной (частной) детективной деятельности» и «О негосударственной (частной) охранной деятельности», а в 2019 году в ПА ОДКБ был принят Модельный закон «О негосударственных субъектах обеспечения национальной безопасности». Кроме того, был подготовлен проект Модельного закона «О национальной безопасности», который пока ещё не принят.

– Но как получилось, что Вы заинтересовались негосударственной сферой безопасности?

– Это произошло в 1990‑е годы во время подготовки первого российского федерального закона «О безопасности». Тогда было много споров о понятии «безопасность», её системе, субъектах обеспечения безопасности. В них превалировало мнение, что под безопасностью следует понимать только государственную безопасность, а под субъектами её обеспечения лишь государство. Подобные взгляды уже не отвечают реалиям нашего времени. Члены рабочей группы решили глубже вникнуть в эту проблему с учётом современных научных взглядов. Поэтому в законопроекте наряду с государственными органами к субъектам обеспечения безопасности были отнесены граждане и организации. После принятия указанного законопроекта научная работа в сфере безопасности продолжилась в рамках Института проблем безопасности и устойчивого развития. Большую помощь в понимании проблем безопасности (национальной безопасности) оказали научные взгляды профессора генерал-майора Алексея Александровича Прохожева, заведующего кафедрой национальной безопасности Российской академии государственной службы при Президенте Российской Федерации (РАНХиГС), который разработал общую теорию национальной безопасности. На её основе был сделан вывод о том, что система национальной безопасности состоит из двух подсистем – государственной системы национальной безопасности и негосударственной системы национальной безопасности. Негосударственная система обеспечения национальной безопасности является неотъемлемой составной частью целостной общей системы обеспечения национальной безопасности Российской Федерации. Основу её составляет гражданское общество. Среди его субъектов особое место занимают граждане и организации, которые осуществляют коммерческую деятельность, непосредственно связанную с обеспечением безопасности. В разработанной нашим институтом концепции такие граждане и организации отнесены к негосударственным субъектам обеспечения национальной безопасности. К ним относятся, например, частные охранные организации, частные детективы, частные коммерческие организации, выполняющие работы и оказывающие услуги в области пожарной безопасности, частные коммерческие организации, выполняющие работы и оказывающие услуги в сфере информационной безопасности. Среди субъектов негосударственной сферы безопасности особое место в обеспечении национальной безопасности занимают частные охранные организации и частные детективы, которые по существу являются её сферообразующими элементами. Это объясняется целями осуществляемой ими деятельности (защита прав и законных интересов) и имеющимися у них значительными потенциальными возможностями для участия в обеспечении национальной безопасности. Изложенные в Концепции идеи были реализованы в Модельном законе «О негосударственных субъектах обеспечения национальной безопасности», в котором прописано, в чём конкретно выражается их участие в обеспечении национальной безопасности.

– Валерий Иннокентьевич, переходя к текущим событиям, что, на Ваш взгляд, необходимо сделать в законотворческом плане для укрепления национальной безопасности?

– Наверное, дело не только и даже не столько в законодательстве. Необходимо организационно обеспечить одновременное функционирование государственной и негосударственной систем обеспечения национальной безопасности. Это требует определенных усилий и, прежде всего, принятия мер организационного характера. Применительно к субъектам негосударственной сферы безопасности они организационно не объединены, так как нет государственного органа, который бы занимался этими вопросами. По мнению экспертов, общая численность работников негосударственной сферы безопасности насчитывает более трёх миллионов человек, но при отсутствии единого организационного центра их потенциальные возможности в полной мере не реализуются. Особо в их помощи нуждаются на территориях, прилегающих к Украине. Например, в условиях СВО в Курской и Белгородской областях эти силы должны быть включены в единую систему национальной безопасности и по сигналу тревоги сразу же принимать участие в общих мероприятиях по защите гражданского населения и отражению внешней и внутренней угрозы. Широко известно, как 10‑летний Федя вывел из-под обстрела украинской разведывательно-диверсионной группы двух маленьких девочек-первоклассниц и сумел доставить их в школу, сам получив при этом пулевое ранение в спину. Это произошло в приграничном селе, школьные автобусы сейчас там не ходят из-за близости дороги к границе, поэтому каждое утро местных ребят в школу возил на личном автомобиле односельчанин. Но этим могли бы заниматься и сотрудники охранных предприятий, многие из которых имеют служебное оружие, которое в соответствии с законодательством они могут использовать для уничтожения беспилотников. В эту же работу могут быть включены айтишники, которые в процессе работы получают необходимую информацию, и другие специалисты, которые могут действовать против тех же беспилотников.

– Что бы Вы могли сказать по поводу ЧВК?

– Проблемой частных военных компаний (ЧВК) наш институт занимается уже более двадцати лет. Нами подготовлен проект закона «О частных военно-охранных организациях». Мы не используем термин ЧВК, поскольку в нашем Гражданском кодексе нет такой организационно-правовой формы, как «компания». Этот законопроект мы обсуждали с представителями ряда иностранных посольств в Российском союзе промышленников и предпринимателей (РСПП). Все нас поддержали в том смысле, что российский вариант ЧВК необходим. Но СВО показала, что в настоящий момент статус ЧВК не определён. Официально таких ЧВК, как Группа Вагнера, Славянский корпус, РСБ-Групп, Мар, в России нет, как и не существует нормативных правовых актов, запрещающих или разрешающих деятельность ЧВК. Президент России Владимир Владимирович Путин на заседании международного дискуссионного клуба «Валдай» сказал, что «в России нет частных военных компаний, потому что нет закона о частных военных компаниях. У нас же их не существует и не существовало. Тот опыт, который был, он и был таким корявым, потому что он не был основан на законе». В соответствии с нашим проектом такого закона ЧВК могут заниматься охраной, защитой людей и объектов, разведывательной деятельностью, организацией логистики в районах боевых действий, обучением личного состава и консультированием. Но как коммерческие структуры они не могут быть участниками боевых действий, не могут ходить в атаку, их сотрудники не имеют воинских званий, они не комбатанты, на них не распространяется международное гуманитарное право. Заказчиками услуг ЧВК может быть государство, международная организация, в т. ч. ООН, транснациональные корпорации и негосударственные структуры. В настоящее время в связи с отсутствием законодательства, регламентирующего деятельность ЧВК, Россия вынуждена нанимать зарубежные ЧВК для обеспечения безопасности и имущества своих граждан, работающих в других странах (например, строителей, нефтяников, геологов) и платить за это огромные деньги. По некоторым данным, годовой оборот услуг военного консалтинга может достигать 400 млрд долларов. Капитализация одной только британской G4S достигает 29 млрд долларов. Основной документ, регулирующий деятельность ЧВК в мире, – «Документ Монтрё» от 17 сентября 2008 года. Он не имеет юридической силы и носит рекомендательный характер. Его подписали США, Великобритания, Франция, Германия, Китай и ещё ряд государств. К 2018 году членами соглашения были уже 54 государства. Однако к 2021 году только в ЮАР, Израиле, Великобритании и США деятельность ЧВК регулировалась национальными законодательствами, тогда как российские ЧВК оказываются вне закона. С учётом возможной легализации подобных компаний можно ожидать, что в скором времени интересы многих стран, в том числе СНГ, будут представлять не военнослужащие по призыву, а наёмники-добровольцы, готовые отправиться в любую точку мира для защиты интересов своего нанимателя. Как сказал Сергей Викторович Лавров, речь идёт о защите государственных интересов без участия государства. Вот именно с проектом такого закона «О частных военно-охранных организациях» мы и выступили на Парламентской Ассамблее ОДКБ, но пока не добились успеха.

– Остаётся только надеяться, что Ваши законодательные инициативы найдут необходимое понимание. То же самое касается и Вашей творческой деятельности. Над чем Вы сейчас работаете?

– В настоящее время я работаю над новой книгой «Частная охрана: теория, практика, законодательство». В ней будут отражены фундаментальные теоретические положения, в том числе о зарождении новой науки «Охранология», предметом исследования которой будет профессиональная охранная деятельность в целом. Эта идея высказана в моей статье «Охранология – новая наука о профессиональной охранной деятельности: первое знакомство», опубликованной в журнале «ПРАВОПОРЯДОК: история, теория, практика». В статье обосновывается тезис о том, что частная охранная деятельность – это составная часть единой охранной деятельности, которой в России занимаются множество структур: Федеральная служба охраны (бывшее 9‑е Управление КГБ СССР), Ведомственная охрана (бывшая ВОХР), Вневедомственная охран Росгвардии (ОВО Росгвардии), ФГУП «Охрана» Росгвардии, частные охранные организации. Всё это единая система охранной деятельности в Российской Федерации. Соответственно, есть основания для выработки общих подходов к решению проблем охранной деятельности. В книге раскрывается правовая природа частной охранной деятельности, высказаны концептуальные подходы к её правовому регулированию, обоснована необходимость в формировании новой отрасли права – охранного права. Значительное место в книге отводится практическим вопросам, а именно, толкованию норм, представляющих сложность на практике, грамотному использованию институтов административного и уголовного права в охранной деятельности, законодательства, регулирующего охранную деятельность, применение специальных средств и огнестрельного оружия, и другим практическим вопросам. Другими словами, эта книга – итог многолетней работы в области национальной безопасности, охранной и детективной деятельности. Что касается ближайших целей в законотворческой работе – это подготовка проекта Федерального закона «Об охранной деятельности», продолжение работы над проектом Федерального закона «О частных военно-охранных организациях».

Ну а мне остаётся лишь пожелать профессору, полковнику в отставке Валерию Иннокентьевичу Шестакову, большому другу нашей семьи, успехов в научной и практической деятельности, и чтобы его подводная лодка, отправившаяся в поход на реке Шилка, уверенно двигалась в глубинах российского правового океана.

Этюд в бело-голубых тонах

Тебе судьбу мою вершить.

Тебе одной меня судить,

Команда молодости нашей,

Команда, без которой мне не жить.

Николай Добронравов

История спортивного общества «Динамо», старейшего спортивного общества страны, неразрывно связана с историей советских органов государственной безопасности. 6 февраля 1922 года во исполнение решений IX Всероссийского съезда Советов, проходившего в Москве с 23 по 28 декабря 1921 года, Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК) была упразднена, а вместо неё постановлением ВЦИК было создано Государственное политическое управление (ГПУ) при НКВД РСФСР. Внесудебные полномочия ВЧК прекращались. Все общеуголовные дела (спекуляция, должностные и прочие преступления) подлежали передаче в народные суды в двухнедельный срок. Функции по наблюдению за социалистической законностью, ранее выполнявшиеся ВЧК, были возложены на Наркомат юстиции РСФСР, при котором 28 мая 1922 года постановлением ВЦИК была учреждена Прокуратура.

Председателем ГПУ был назначен нарком внутренних дел Феликс Эдмундович Дзержинский. Именно ему принадлежит идея перенести в условиях развернувшегося мирного социалистического строительства энергию, силу и упорство чекистов на спортивную площадку, одновременно подняв планку уровня боевой и физической подготовки личного состава на новую высоту. Вскоре эта идея нашла своё красивое воплощение.

Инициатором создания ведомственной спортивной организации выступил заместитель начальника политсекретариата войск ГПУ Московского округа Павел Семёнович Уралец. Его настоящая фамилия – Нестерок-Нестеренков. Он родился 28 января 1898 года в Киеве. Родители Павла были безземельными крестьянами села Слоут Глуховской волости одноимённого уезда Черниговской губернии Российской империи. Однако в автобиографии Павла Семёновича Уральца упоминаний об отце нет, есть только о матери – Ефросинии Семёновне. Когда Павлу исполнилось десять лет, она вышла замуж за бухгалтерского служащего Солодовникова, который в 1918 году умер от туберкулёза. Родители Павла работали по найму в разных городах Российской империи и в конце концов обосновались в Екатеринбурге, где Павла определили в Алексеевское реальное училище, расположенное на углу современных проспекта Ленина и улицы Маршала Жукова.

Окончив шесть классов и не доучившись одного года до завершения полного семилетнего курса, в ноябре 1914 года 16‑летний Павел предоставил дирекции училища письменное согласие родителей на его исключение из училища для добровольного поступления в действующую армию. 21 ноября 1914 года он был зачислен в Уральский партизанский отряд (УПО), который вскоре был направлен на Северо-Западный фронт для проведения разведывательно-диверсионных операций на территории Литвы. Со слов Павла Семёновича известно, что 8 февраля 1915 года он был назначен помощником атамана УПО. Столь скорое и неожиданное выдвижение юного бойца произошло благодаря его смелым и решительным действиям в сложной фронтовой обстановке и прирождённым навыкам разведчика.

12 марта 1915 года недалеко от местечка Радвилишкис (Радзивилишки) Шавельского (Шяуляйского) уезда Ковенской губернии Российской империи произошли события, о которых Павел Семёнович скупо сообщает в своей автобиографии: «В одном из боев был тяжело ранен и взят в плен, где мне ампутировали правую ногу по среднюю часть бедра»… Через некоторое время едва начавшего передвигаться с помощью костылей Павла перевели из лазарета в лагерь для военнопленных, где на протяжении трёх лет изо дня в день ему приходилось преодолевать все мучения и тяготы немецкого плена.

После подписания в марте 1918 года Брест-Литовского мирного договора между Советской Россией и Центральными державами (Германией, Австро-Венгрией, Османской империей и Болгарией), обеспечившего России выход из Первой мировой войны, начался процесс возвращения пленных, в первую очередь инвалидов. Процесс этот, судя по всему, был нелёгким, поскольку по возвращении 19 июня 1918 года Павел Нестерок-Нестеренков находился в московском временном госпитале. Несмотря на отсутствие ноги, он записывается добровольцем в Красную армию, демонстрируя один из тех невероятных подвигов преодоления и самопожервования, которыми будет так богата советская история.

1 июля 1918 года Нестерок-Нестеренков был зачислен сотрудником отдела личного состава штаба Московского военного округа (МВО), а 15 июля он был направлен в распоряжение Басманного райвоенкомата (РВК) города Москвы, где в его обязанности входили подбор и формирование боеспособного полка численностью полторы тысячи штыков, а также организация боевой подготовки личного состава. По окончании ускоренного цикла обучения 34‑й рабочий полк Басманного района вошёл в состав 2‑й Московской рабочей дивизии, в дальнейшем переименованной в Особую интернациональную дивизию. Незаурядные деловые качества, проявленные Павлом при комплектовании полка, не остались незамеченными, и 15 августа он был назначен помощником, а 1 октября 1918 года – военным комендантом Басманного района Москвы. Вскоре он избирается депутатом райсовета, а в ноябре 1918 года становится членом РКП(б).

12 февраля 1919 года Нестерок-Нестеренков был освобождён от должности коменданта – уже Бауманского района Москвы – и распоряжением командующего войсками МВО направлен в распоряжение Реввоенсовета Украинского фронта, где 16 февраля он был назначен комиссаром бригады 2‑й Украинской Советской повстанческой дивизии, с 25 февраля по 8 июля был председателем Следственной комиссии с Чрезвычайными полномочиями той же дивизии, одновременно с 24 апреля по 22 мая – начальником Уманьского и Винницкого боевых участков, затем с 24 мая – полевым комендантом Винницкого района, с 6 июня – заместителем комиссара 2‑й Украинской Советской повстанческой дивизии.

10 июля 1919 года Павел Нестерок-Нестеренков становится начальником контрразведки, с 3 августа по 16 октября – начальником агентурной разведки 46‑й дивизии. Именно тогда, на Уманьщине, он и получает оперативный псевдоним «Уралец».

Создав количественное и качественное превосходство над силами Деникина на главном, орловско-курском, направлении, Красная армия перешла в октябре 1919 года в контрнаступление и начала теснить белых по всей линии фронта. В связи с этим 30 октября Павла Уральца отзывают с Украины в распоряжение РВСР и 13 ноября направляют в политуправление Восточного фронта. 16 декабря он прибывает в распоряжение члена РВС 5‑й армии тов. Смирнова. 20 декабря Томск был освобождён от остатков армии Колчака, и Павел Семёнович Уралец 29 декабря, в возрасте 22 лет, был назначен военным комиссаром города Томска и начальником томского гарнизона.

В это время в городе свирепствовали голод, разруха, тиф, уносившие тысячи жизней. На учёт было поставлено всё: хлеб, оружие, скот, транспорт, санитарно-медицинские кадры. Военкому приходилось действовать быстро и применять чрезвычайные меры. Вот один из его приказов того времени (газета «Знамя Революции», № 63, от 3 апреля 1920 г.): «Приказываю в воскресенье, 4 апреля, с 8 часов всем заведующим складами, кладовыми, хозяйственными цейхгаузами всех без исключения учреждений гор. Томска и его окрестностей, а также и отдельным частным лицам… быть с ключами у своих кладовых. Никакие объяснения не принимаются. Виновные в неисполнении сего приказа подлежат суду реввоентрибунала. Начальник гарнизона г. Томска, военный комиссар П. Уралец».

Но именно здесь в то тяжёлое время впервые проявилось его увлечение, невероятное для человека на костылях, – интерес к спорту и стремление организовать спортивную жизнь Томска. По инициативе военкома в мае 1920 года началось строительство стадиона на берегу реки Томь. Газета «Знамя Революции» от 5 мая 1920 года писала: «Ведутся подготовительные работы по благоустройству стадиона Лагерного сада, его расширение в сторону города. В саду будут проходить занятия всеми видами спорта. Разрабатывается проект постройки на этом месте большого стадиона». Открытие стадиона состоялось уже 13 июня, однако в отсутствие его организатора. 19 мая военком Томска Павел Уралец по его личному желанию был откомандирован в распоряжение Западно-Сибирского окружного военного комиссара для направления добровольцем на советско-польский фронт.

К этому времени обстановка на советско-польском фронте обострилась до предела. 25 апреля 1920 года польские войска атаковали позиции Красной армии по всей протяжённости украинской границы. 7 мая в оставленный частями РККА Киев вступила польская кавалерия. Вскоре полякам удалось создать на левом берегу Днепра плацдарм глубиной до 15 км. Для стабилизации положения южная часть Западного фронта РККА была преобразована в Юго-Западный фронт, командующим войсками которого был назначен Александр Ильич Егоров. Именно сюда в распоряжение политуправления Юго-Западного фронта 22 мая в должности военного комиссара 1‑й отдельной Красной добровольческой Западно-Сибирской стрелковой бригады прибыл Павел Семёнович Уралец. Однако командование фронта посчитало более целесообразным использовать опытного военкома для борьбы с внутренним врагом и 15 июля 1920 года откомандировало его в Одесский губвоенкомат, где велась активная борьба с многочисленными бандформированиями, действовавшими на территории Украины. Отличившись в этих боях, 18 марта 1921 года Павел Уралец становится чекистом – его переводят в распоряжение штаба войск ВЧК Украины, где он был назначен помощником командира 26‑й отдельной бригады войск ВЧК, а с 18 мая по 7 октября являлся помощником начальника Донецкой дивизии войск ВЧК. 5 декабря 1921 года Уральца направляют в Ташкент на должность заместителя начальника политсекретариата и военкома штаба войск ВЧК – ГПУ Туркестана.

16 ноября 1922 года Уралец был отозван в Москву в распоряжение ГПУ и 5 декабря назначен заместителем начальника политсекретариата и старшим инспектором войск ГПУ Московского округа (МО) и 14 декабря по совместительству – заместителем военкома штаба войск ГПУ МО. В его обязанности входило проведение политико-воспитательной и культурно-просветительской работы с личным составом. Вскоре он обратил внимание на то, с каким азартом красноармейцы участвуют в стихийно возникающих спортивных состязаниях. У него возникла идея создать структуру, которая обеспечила бы все необходимые условия для занятий спортом для всех желающих из числа подведомственных ГПУ служб.

В феврале 1923 года состоялось собрание инициативной группы по созданию первого в стране спортивного общества. В состав группы, помимо Павла Семёновича Уральца, вошли начальник политсекретариата войск ГПУ МО Леонид Владимирович Недоля-Гончаренко, начальник орготделения политсекретариата войск ГПУ МО Кирилл Иванович Кузьмин, начальник отдела штаба войск ГПУ МО Михаил Иванович Лаврентьев и старший инспектор штаба войск ГПУ МО Дмитрий Константинович Иванов.

Впоследствии Павел Семёнович Уралец так изложил свои предложения, вынесенные на суд группы товарищей: «Цели общества мыслились как утилитарные – подготовка к несению военной службы, так и общефизкультурные – оздоровление членов общества, интересное и полезное использование свободного времени красноармейцев, предоставление им возможности осуществлять естественную тягу к физическим состязаниям. Приобщение к физической культуре максимального количества людей путем наглядной пропаганды состязаний, пропаганды физической культуры и спорта через демобилизованных красноармейцев в местах их постоянного проживания, особенно в деревне. И, наконец, создание материальной базы для занятий спортом. Общество должно культивировать любые виды спорта, если появлялись желающие ими заниматься. Состязания и рекорды признавались наряду с общеоздоровительными упражнениями средствами достижения поставленных целей. Организация научного и медицинского контроля и ответственность общества за здоровье своих членов. Физкультура в том виде, как она проводилась (в то время), не соответствовала моим представлениям о спорте. Заботы политработника, да к тому же войск ГПУ, привели меня к мысли, что спорт нужен для службы, для физической разрядки, для использования свободного времени. Наконец, для удовольствия. Спорт в полном смысле слова, но под медицинским контролем. При этих условиях он служит пролетариату, его диктатуре, советскому обществу. Форма организации должна быть самостоятельной, противопоставленной обязательным воинским упражнениям. Иначе говоря, должно быть организовано спортивное общество».

В тот же вечер в качестве официальных цветов общества были выбраны бело-голубые, а к заявленному Уральцем названию «Московское пролетарское военно-спортивное общество» Недоля-Гончаренко предложил добавить краткое и звучное слово «Динамо». Раньше он был рабочим носящего такое же название московского завода электродвигателей, который был основан в 1897 году как «Центральное электрическое общество в Москве», и получил своё современное наименование «Динамо» в 1913 году по названию первого электрического генератора – динамо-машины.

В начале 1932 года знаменитый советский писатель Максим Горький, которого избрали почётным динамовцем, удачно перефразировал идею, заложенную в названии общества: «“Динамо” – это сила в движении, призванная взорвать и разрушить в прах и пыль всё старое, гнилое, всё, что затрудняет рост нового, разумного, чистого и светлого – рост пролетарской социалистической культуры». С тех пор девизом общества является фраза: «Сила – в движении».

В ходе дебатов из названия общества убрали слово «военное», поскольку среди сотрудников госбезопасности и членов их семей были как военные, так и гражданские лица, а спортом должны заниматься все, и было утверждено окончательное название «Московское пролетарское спортивное общество (МПСО) “Динамо”», которое просуществовало до 1939 года.

Интересна история логотипа «Динамо» – знаменитой буквы «Д». Первоначально в качестве эмблемы по предложению Кирилла Ивановича Кузьмина за основу был принят ромб, внутри которого в символическом виде были изображены, уже по предложению Уральца, винтовка, весло, лыжа, ракетка, подкова, футбольный мяч – всего одиннадцать видов спорта. Также в эмблему включили Серп и Молот, Красную Звезду и два слова – «Динамо» и «Москва». Однако изготовление таких значков оказалось сложным и затратным, да и на футболках логотип терялся. Поэтому в 1926 году приступили к разработке новой эмблемы и, соответственно, нового флага МПСО «Динамо».

Художником, нарисовавшим ставший известным на весь мир логотип «Динамо», был действующий футболист – крайний нападающий бело-голубых Александр Борисов. После демобилизации он испытывал денежные затруднения. Об этом узнали в команде и решили помочь парню, у которого был художественный талант. Вначале ему за небольшую плату предложили нарисовать вывеску для спортивного магазина «Динамо». Поскольку получилось неплохо, форварду доверили более ответственную задачу – создать новый логотип общества. К ней он отнёсся, как и положено, со всей ответственностью.

– Пришлось собрать и изучить все существующие эмблемы других спортивных обществ Москвы, – вспоминал Александр Борисов. – В основном их изображения сводились к монограммам и трудно расшифровывались, как своего рода шарады.

И он пошёл другим путём – не стал утяжелять логотип лишними деталями, а просто нарисовал букву «Д». Руководству такая идея понравилась: «Эмблема элегантна, молодцевата и подтянута. Она горда, но не напыщенна. Она изящно приукрашена, но строга в своем изяществе. Она совершенна, особенно в выбранной цветовой гамме».

За «Динамо» Александр Борисов провёл 19 матчей и забил четыре мяча. Но умение рисовать открыло перед ним совершенно новые горизонты. Руководство общества отправило его на учёбу в Высший художественно-технический институт (ВХУТЕИН), где футболист получил архитектурное образование. После войны он занимался восстановлением Сталинграда и Кишинёва, а также создавал облик подмосковной Дубны.

На следующий день после собрания инициативной группы Павел Уралец отправился на Лубянку за получением санкции руководства. Войска ГПУ МО подчинялись начальнику Московского губотдела ГПУ Филиппу Демьяновичу Медведю, который одновременно являлся начальником Особого отдела ГПУ Московского военного округа (МВО) и был третьим лицом в чекистской иерархии после Феликса Эдмундовича Дзержинского и Иосифа Станиславовича Уншлихта. Внимательно выслушав доклад Уральца и уточнив для себя некоторые детали, Медведь тут же по телефону попросил связать его с заместителем председателя ГПУ Уншлихтом или в случае занятости последнего доложить ему суть вопроса и узнать, как отнесётся высшее руководство ГПУ к инициативе по созданию спортивного общества чекистов. Не прошло и получаса, как в кабинете Медведя раздался звонок, и секретарь Уншлихта сообщил, что руководство ГПУ поддерживает данную инициативу. Повеселевший Медведь в продолжение беседы неожиданно предложил Уральцу под нужды МПСО «Динамо» здание на Большой Лубянке, 13, тут же отдав соответствующее распоряжение. Кроме того, Коллегия ГПУ выделила на первоначальные расходы небольшую финансовую поддержку в размере 300 рублей, с учётом того, что в дальнейшем общество сможет существовать в режиме самоокупаемости.

Вскоре информация о спортивном обществе чекистов, существовавшем пока ещё только на бумаге, проникла в печать. По свидетельству издания «Спорт-Экспресс» (материал Е. Школьникова от 18 февраля 2013 года), первое упоминание о «Динамо» в прессе появилось в журнале «Известия спорта» (№ 7–8 за 1923 г.): «2 марта в 1‑м Государственном цирке состоялся спортивный праздник, организованный молодым пролетарским обществом физического развития и спорта “Динамо”. Собравшиеся в большом количестве красноармейцы войск и органов ГПУ с глубочайшим вниманием прослушали доклад помощника Главного начальника Всеобуча т. Кальпуса о значении физкультуры и лекцию преподавателя общества т. Спиридонова о джиу-джитсу с иллюстрацией приемов обороны и нападения. В заключение слушателями Главной военной школы физического образования трудящихся были показаны приемы бокса, французской борьбы, а также спортивные игры. Иллюстрация видов спорта произвела громадное впечатление среди собравшихся красноармейцев и возбудила громадный интерес. Можно надеяться, что начинания общества встретят отклик среди красноармейцев и сотрудников ГПУ».

Всю весну 1923 года приметную фигуру инвалида в серой армейской шинели, неустанно ковыляющего на костылях, можно было увидеть на многих объектах спортивной жизни столицы: на стадионе «Ширяево поле» (московский район Ширяево поле назван так по имени любимого сокола царя Алексея Михайловича – Ширяя) в Сокольниках, где выступала команда под названием Кружок футболистов «Сокольники» (КФС), в здании Московского общества гимнастов на Цветном бульваре, 5, где до начала Первой мировой войны проходили занятия немецкого гимнастического общества «Турн-ферейн», ну и, конечно, на Большой Лубянке, в уже упоминавшемся доме № 13.

Окончательное решение о создании МПСО «Динамо» было принято на заседании объединенного Бюро ячейки РКП(б) при ГПУ МГО: «Протокол заседания Бюро ячейки РКП при ГПУ/МГО от 14 апреля 1923 г. Слушали: Об организации спортобщества. Докладчик – тов. Уралец. Его проект – организовать добровольное общество, которое объединяло бы сотрудников ГПУ, красноармейцев ГПУ и их шефов – фабрик и заводов. Выработан Устав общества. Из Главвсеобуча получено спортимущество, выделены помещения. Постановили: 1) Принципиально одобрить создание общества. 2) Оказать всемерное содействие популяризации общества и вовлечению в его состав сотрудников ГПУ/МГО. Ответственный секретарь Бюро Жбанков».

Учредительное собрание МПСО «Динамо» состоялось в среду 18 апреля 1923 года. В списке членов-учредителей МПСО «Динамо», согласно протоколу, значатся 65 человек. По всем основным вопросам повестки выступил Павел Семёнович Уралец. Собрание утвердило отчёт о проделанной подготовительной работе, Устав нового общества, наказ собрания впервые избранному Совету общества, а также решение о членских взносах. Их постановили взимать в размере половины процента от получаемого жалованья раз в два месяца.

На первом пленарном заседании Совета был избран Президиум МПСО «Динамо» в количестве семи человек:

 председатель Президиума МПСО Иосиф Станиславович Уншлихт, заместитель председателя ГПУ,

 товарищ (заместитель) председателя Президиума МПСО Карл Викторович Паукер, заместитель, с 12 мая 1923 года – начальник Оперативного отдела ГПУ (проведение непосредственной разведки, ликвидации, ареста и обысков, борьбы с бандитизмом),

 товарищ (заместитель) председателя Президиума МПСО Павел Семёнович Уралец, заместитель начальника политсекретариата войск ГПУ МО,

 казначей общества Карл Иванович Вейс, комендант ГПУ,

 секретарь общества Фёдор Павлович Фокин, сотрудник Московского губотдела ГПУ,

 Иван Петрович Пелькин, сотрудник Особого отдела ГПУ МВО,

 Борис Алексеевич Кальпус, помощник начальника Всеобуча.

На первом отчётно-выборном собрании членов МПСО «Динамо», проведённом 8 октября 1923 года в здании Госцирка на Цветном бульваре, почётным председателем общества был избран председатель ГПУ Феликс Эдмундович Дзержинский.

В июне 1923 года на базе Кружка футболистов «Сокольники» (КФС) была создана футбольная команда МПСО «Динамо». В состав команды вошли: Иван Артемьев, Михаил Денисов, Василий Житарев (капитан), Николай Игнатов, Иван Ленчиков, Сергей Неверов, Иван Овечкин, Пётр Овечкин, Александр Петров, Борис Титов, Николай Троицкий, Фёдор Чулков, Сергей Шумель. Капитан команды Василий Житарев и Михаил Денисов выступали в составе сборной России на Олимпийских играх 1912 года в Стокгольме.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.

Кавалер ордена Ленина и двух орденов Красного Знамени, майор госбезопасности Фёдор Фёдорович Чулков родился 17 февраля 1898 г. в Рязани, в 1910–1915 гг. играл за детскую команду станции Удельная Московско-Рязанской железной дороги, затем в московском клубе «Унион», в 1918 г. добровольцем ушёл на фронт в составе войск ВЧК, в 1921 г. участвовал в подавлении Антоновского крестьянского восстания на Тамбовщине, за успешные действия в одном из боёв был награждён орденом Красного Знамени, служил в войсках ГПУ Московского округа, с 1922 г. выступал за Кружок футболистов «Сокольники» (КФС), по поручению Совета общества «Динамо» сформировал первый состав команды «Динамо» преимущественно из бывших футболистов клуба КФС, стал основателем знаменитой динамовской вратарской школы, был участником матча сборной Москвы со сборной Турции в 1924 г., участником поездки сборной Москвы во Францию в 1926 г., за сборную СССР в 1927 г. провёл семь неофициальных матчей против рабочих сборных Австрии, Англии и Финляндии, в составе сборной Москвы стал чемпионом СССР и победителем 1‑й Всесоюзной Спартакиады 1928 г., трёхкратный чемпион Москвы в составе «Динамо», закончил играть в 1930 г., однако после окончания футбольной карьеры продолжил играть за волейбольное «Динамо» до конца 1930‑х гг. Приказом наркома внутренних дел СССР № 247 от 7 апреля 1936 г. Чулкову Ф.Ф. было присвоено звание младшего лейтенанта госбезопасности. После этого он работал в центральном аппарате НКВД СССР, является участником Великой Отечественной войны, членом ВКП(б) c 1944 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР № 219/206 от 3 ноября 1944 г. капитан госбезопасности (что соответствует армейскому званию подполковника) Чулков Ф.Ф. был награждён орденом Красного Знамени, указом Президиума Верховного Совета СССР № 220/278 от 21 февраля 1945 г. – орденом Ленина. На февраль 1945 г. Чулков Ф.Ф. являлся сотрудником Управления исправительно-трудовых лагерей и колоний (УИТЛК) Управления НКВД по Московской области. После выхода на пенсию Фёдор Фёдорович в 1950–1960‑е гг. принимал активное участие в общественной работе, был членом спортивно-технической комиссии Федерации футбола РСФСР и футбольно-хоккейной секции МГС «Динамо». Умер Фёдор Фёдорович Чулков 21 сентября 1971 г. в Москве.

Перед футболистами «Динамо» стояло немало проблем, прежде всего где тренироваться и проводить домашние матчи. Вскоре подходящая площадка была найдена недалеко от Виндавского (ныне Рижского) вокзала. С разрешения детской городской больницы Святой княгини Ольги, которую в народе называют «Ольгинкой», построенной в 1886 году графом Сергеем Владимировичем Орловым-Давыдовым в память о своей матери Ольге Ивановне Орловой-Давыдовой (урождённой Барятинской), динамовцы получили в пользование пустырь на больничной территории. В честь графа был назван и тот самый переулок, где в итоге и разместился первый «дом» динамовцев. По ночам активисты спорта, привлечённые руководством «Динамо», трудились в Орлово-Давыдовском переулке, обустраивая столь необходимый для команды стадион. К августу 1923 года футбольное поле с тремя рядами деревянных скамеек было готово.

В весеннем первенстве Москвы 1924 года «Динамо» поднялось на 4‑ю строчку в турнирной таблице, а осенний чемпионат завершило уже на втором месте. В чемпионате Москвы 1926 года «бело-голубые» впервые стали победителями, хотя историки ЦСКА до сих пор оспаривают этот очевидный факт. 6 сентября 1926 года динамовцы провели свою первую международную встречу против сборной Союза рабочего спорта и самообороны Латвии и выиграли 7: 1. В 1927 году динамовцы вновь вторые, но в памятном 1928 году, когда состоялось открытие Центрального стадиона «Динамо» в Петровском парке, футболисты «Динамо» стали чемпионами весеннего первенства Москвы. Ворота «бело-голубых» по-прежнему защищал легендарный Фёдор Чулков. В том же году в составе сборной Москвы он стал чемпионом 1‑й Всесоюзной Спартакиады и чемпионом СССР.

Для проведения 1‑й Всесоюзной Спартакиады в 1928 году, исключительно благодаря инициативе и настойчивости Совета общества «Динамо», в кратчайшие сроки был построен Центральный стадион «Динамо». Изначально он имел форму подковы, открытой в сторону Петровского парка, и только в 1936 году была построена восточная трибуна, замкнувшая стадион, который вмещал 54 тыс. зрителей. До 1956 года, пока не появились «Лужники», стадион «Динамо» являлся главной спортивной ареной страны.

В конце 1928 года «крёстный отец» общества «Динамо» Павел Семёнович Уралец решает восполнить пробелы в своём образовании и в течение следующих лет без отрыва от производства получает целых три (!) высших образования. Вначале он поступает в только что созданную Торговую академию при Наркомате внешней и внутренней торговли СССР (в 1930 году переименована во Всесоюзную торговую академию им. И.В. Сталина), по окончании которой его зачисляют в Московский институт народного хозяйства (МИНХ) им. Г.В. Плеханова, а в 1941 году он получает ещё и диплом Московского института стали им. И.В. Сталина (МИСиС).

Сразу после окончания Торговой академии Уральца направляют в Главное геологоразведочное управление ВСНХ СССР. В 1931 году ему поручают сформировать и возглавить первую комплексную геологоразведочную экспедицию ВСНХ СССР для проведения изыскательских работ в Монголии. С января 1933 по февраль 1939 года Уралец работает в центральном аппарате Наркомата тяжёлой промышленности в должности заместителя управляющего делами наркомата, а затем начальником Главного геодезического управления. Одновременно он участвует в редакционном совете по изданию «Большого советского атласа мира», утверждённого ЦИК СССР 18 сентября 1935 года.

Время нельзя остановить, и «Динамо» летело вперёд на крыльях побед к своим звёздам – всегда красным, пятиконечным, но порой отливающим голубоватым отблеском чекистского небосвода.

Своими приказами № 372 от 8 октября и № 387 от 25 октября 1924 года ОГПУ СССР утвердило порядок организации ПСО «Динамо» в регионах страны при местных органах и войсках ОГПУ. По примеру Москвы ещё в 1923 году были организованы ПСО «Динамо» в Пензе и Рязани, в 1924 году они были созданы в Ленинграде, Царицыне, Нижнем Новгороде, Астрахани, Хабаровске, Ново-Николаевске, Оренбурге, Ташкенте, Ярославле, Ростове-на-Дону. В 1925 году были образованы Сибирский, Средне-Азиатский, Белорусский, Уральский, Ленинградский, Псковский, Азербайджанский и Грузинский Советы «Динамо». В 1926 году появились Советы ПСО «Динамо» на Украине, в Армении, Армавире, Татарии, в 1927 – в Дагестане, в 1928 – во Владикавказе и на Кубани. К началу 1929 года насчитывалось более 200 обществ «Динамо».

Сразу же при создании МПСО «Динамо» встал вопрос материально-финансового обеспечения его уставной деятельности. Вступительные и членские взносы, а также разовая финансовая помощь со стороны ГПУ в сумме 300 рублей не покрывали нужд созданного спортивного общества. Отсутствие государственной финансово-бюджетной поддержки заставляет руководство общества организовывать деятельность «Динамо» на принципах самофинансирования и хозрасчета. На начальной стадии развития «Динамо» создается мелкое кустарное производство и оптово-розничная торговая сеть. Рациональное использование средств накопительного фонда «Динамо» уже в предвоенные годы позволяет создать обширную сеть торговых, складских и производственно-промышленных предприятий, составляющих основу спортивной индустрии страны. Эффективное развитие экономического блока уставной деятельности «Динамо» позволило в 1930‑е годы приступить к созданию в крупнейших центрах страны материально-технической базы спортивного назначения с необходимой инфраструктурой.

Обществу «Динамо» принадлежат приоритеты в возрождении отечественного бокса, становлении и развитии в нашей стране стрелкового спорта и самбо. Динамовские спортсмены долгие годы были сильнейшими в этих видах спорта, а тренеры создали уникальную методику проведения тренировок. Спортивная медицина впервые появилась именно в «Динамо» и только потом в других спортивных обществах нашей страны, большинство из которых создавалось в СССР по образу и подобию динамовской организации.

В 1930 году динамовцы стали чемпионами Москвы по футболу в третий раз. Такой же победы удалось добиться год спустя, в осеннем чемпионате 1931 года. В 1933 году «Динамо» также добилось успеха, хотя и разделило первое место с командой ЦДКА, потому что финальный матч между соперниками принёс нулевую ничью. Свой чемпионский титул «Динамо» успешно отстояло и в 1934–1935 годах.

1936 год стал поворотным для отечественного футбола. Впервые был разыгран чемпионат страны среди команд спортивных обществ и ведомств. Московское «Динамо» стало первым чемпионом СССР, выиграв все шесть матчей весеннего первенства. В 1937 году динамовцы первыми в советском футболе добились «золотого дубля», став одновременно и чемпионами, и обладателями Кубка СССР. В том же году были проведены легендарные матчи со сборной Басконии.

В ходе Гражданской войны в Испании Страна Басков оказала ожесточённое сопротивление фашистским войскам генерала Франко. Среди защитников республики были тысячи спортсменов, в том числе футболисты национальной сборной Испании, участники чемпионата мира 1934 года: полузащитники Леонардо Силаурен, Хосе Мугерса, нападающие Хосе Ирарагорри, Луис Регейро, Исидро Лангара, Гильермо Горостиса.

Весной 1937 года корреспондент испанской газеты «Вечер» Аллегрия, заручившись поддержкой главы баскского правительства Хосе Антонио Агирре (бывший игрок клуба «Атлетик Бильбао»), организовал турне сборной Басконии по Европе. 11 июня было опубликовано официальное сообщение о приглашении испанских футболистов в СССР, которое было принято. Сборная Басконии была первой зарубежной высококлассной футбольной командой, приехавшей в СССР. Первым её соперником стал обладатель Кубка СССР 1936 года московский «Локомотив».

Для «Локомотива» это был первый международный матч в истории клуба. Ажиотаж вокруг встречи был огромным – всего было подано около 1 млн заявок на билеты. На матче, проходившем на стадионе «Динамо», присутствовало около 90 тыс. зрителей. Игра закончилась со счётом 5: 1 в пользу гостей. У испанцев хет-трик оформил Луис Регейро, два гола на счету Исидро Лангары – лучшего бомбардира чемпионатов Испании 1934, 1935 и 1936 годов, чемпионата Аргентины 1940 и чемпионата Мексики 1946 года.

Многие из испанских футболистов во время турне играли на фоне колоссального эмоционального стресса, поскольку потеряли близких людей в ходе гражданской войны. В частности, после приезда в Москву Исидро Лангара узнал, что его родители погибли. Перед игрой с «Динамо» вратарь Грегорио Бласко узнал, что в предместье Бильбао франкисты убили у него мать, отца и двоих детей.

27 июня 1937 года в 19.05 на стадионе «Динамо» начался второй матч, на этот раз против сильнейшей команды СССР – московского «Динамо». На стадионе собралось не менее 90 тыс. зрителей. Против Лангары у динамовцев было поручено играть персонально Льву Корчебокову, а против Луиса Регейро – Гавриилу Качалину. При этом динамовцы играли без центрального защитника. Первый тайм проходил при большом преимуществе советских футболистов, которые первыми открыли счёт в матче. Однако к перерыву баски успели отыграться и выйти вперёд – первый гол на 41‑й минуте забил Лангара, второй на 44‑й минуте – легенда клуба «Атлетик Бильбао» Гильермо Горостиса, лучший бомбардир чемпионатов Испании 1930 и 1932 годов. Счёт первого тайма – 1: 2. Второй тайм также проходил при преимуществе «Динамо», однако отыграться москвичи не сумели. Матч так и закончился – 1: 2.

В следующем матче баски сыграли 2: 2 со сборной Ленинграда, один из голов опять забил Лангара – он вообще забивал во всех девяти матчах (всего на его счету 17 голов из 32). В четвёртой игре баскам противостояла сборная команд «Динамо». Матч проходил 5 июля 1937 года в присутствии 90 тыс. зрителей при проливном дожде. Игра началась с яростных атак басков. Уже к 20‑й минуте они вели 3: 0, затем 4: 0… Однако к перерыву на табло было уже 4: 3. Во втором тайме на 55‑й минуте динамовцы сравняли счет – 4: 4. Назревал перелом. Но с 65‑й по 75‑ю минуты баски забили 3 мяча и в итоге выиграли 7: 4. Хет-трик оформил Лангара.

8 июля на стадионе «Динамо» баски играли со «Спартаком», в составе которого выступал Пётр Теренков из «Локомотива», забивший баскам в первой игре, а также легендарный Григорий Федотов и ещё целый ряд приглашённых футболистов. На тренерском совете было решено перевести лидера «Спартака» Андрея Старостина с позиции центрального полузащитника в защиту для нейтрализации ведущего игрока гостей Лангары. Первый тайм проходил в равной борьбе, к перерыву счёт был 2: 2. Во втором тайме спартаковцы заиграли активнее и забили 4 мяча, победив 6: 2. Однако на исход встречи явно повлияло некачественное судейство Ивана Космачева, который подсуживал «Спартаку». Во втором тайме, после назначенного на 57‑й минуте в их ворота пенальти, баски покинули поле. Игра была прервана на 40 минут и только вмешательство председателя СНК СССР Вячеслава Михайловича Молотова позволило продолжить игру.

15 июля в Киеве сборная Басконии обыграла киевское «Динамо» со счётом 3: 1 (хет-трик Лангары, причём первый гол он забил на 1‑й минуте матча).

22 июля 1937 года Постановлением ЦИК Союза ССР за выдающиеся достижения в работе и ведущую роль в советском физкультурном движении общество «Динамо» награждается орденом Ленина. 25 динамовцев, среди них и Лев Корчебоков, получают высокие государственные награды.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.

Заслуженный мастер спорта Лев Николаевич Корчебоков родился 11 марта 1907 г. в Царском Селе (ныне город Пушкин) Санкт-Петербургской губернии, происходил из старинного дворянского рода, воспитывался в дворянских традициях, знал немецкий язык, обучался игре на виолончели, играл в лаун-теннис, в 1921 г. выступал за вторую детскую команду «Унион», в том же году стал выступать за команду «Коммунальники», в 1925 г. перешёл в «Динамо», где выступал за футбольную и хоккейную команды, в 1930 г. в составе сборной Москвы по хоккею с мячом выезжал в Финляндию, в том же году начал выступать за первую команду «Динамо» по футболу на месте защитника (бека), в 1932 г. в составе сборной Москвы по теннису участвовал в поединке против сборной Ленинграда, в 1935 г. провёл три матча за сборную СССР по футболу в Турции, в 1936 году в составе «Динамо» играл во Франции в матче против парижского «Рэсинга» и в том же году в Чехословакии, 27 июня 1937 года, по словам Бориса Чеснокова, «90 000 москвичей стали свидетелями блестящей игры Корчебокова в матче против замечательной команды басков. Корчебокову команда поручила закрыть форварда-“танка” Исидро Лангару. Это задание Корчебоков выполнил лучше всех других беков наших команд. Корчебоков – игрок советского стиля. В нем соединены расчет и темперамент, смелость и спортивная хитрость, быстрота и умение выбирать место. Корчебоков – классный теннисист и один из лучших хоккеистов СССР». Нападающий «Локомотива» Василий Сердюков говорил о нём: «В теле был мужичок, в “Динамо”, пожалуй, только Якушин над ним возвышался. Потолкаться с ним выходило, как говорится, себе дороже, но чтобы какое-то хулиганство на поле учинил – боже упаси! Соображением брал, да и техникой владел подходяще». В составе «Динамо» Лев Корчебоков становился чемпионом Москвы по футболу 1930 (осень), 1931 (осень), 1934 (осень) и 1935 (весна) гг., чемпионом СССР 1936 (весна) и 1937 гг., обладателем Кубка СССР 1937 г., в составе хоккейного «Динамо» чемпионом Москвы 1930, 1931, 1933, 1934, 1935, 1936, 1937, 1938, 1939 и 1940 гг., чемпионом РСФСР 1932 и 1934 гг., чемпионом СССР 1936 г., обладателем Кубка СССР 1937, 1938 и 1940 гг., обладателем Кубка Москвы 1940 г., был включён в список 22 лучших игроков по хокею с мячом сезона 1936 г. За высокие спортивные показатели 22 июля 1937 г. Лев Корчебоков был награждён орденом «Знак Почёта». В сентябре 1939 г. он был назначен старшим тренером московского «Динамо», в 1940 г. окончил тренерские курсы при ГЦОЛИФКе, в 1941 г. возглавил минское «Динамо» в первый год его выступления в высшей лиге Всесоюзного первенства, через два дня после начала Великой Отечественной войны вместе с командой был направлен в Москву для службы в составе спецназа госбезопасности ОМСБОН НКВД СССР, 7 ноября 1941 г. участвовал в параде на Красной площади, с мая по октябрь 1944 г. снова тренировал московское «Динамо». Работая тренером по хоккею с женской командой «Динамо», выигрывал первенство Москвы, Кубок Москвы и Кубок СССР в 1945 г. и Кубок СССР в 1947 г. В 1946 г. Лев Корчебоков тренировал киевское, в 1947–1950 гг. – минское «Динамо», 30 декабря 1948 года был награждён орденом Трудового Красного Знамени, в конце 1950‑х гг. переехал в Ригу, где тренировал рижские «Динамо», «Даугаву» и «Звейниекс» из Лиепаи. Лев Николаевич Корчебоков умер 16 сентября 1971 года в Риге.

24 июля 1937 года в Тбилиси на стадионе «Динамо» им. Л.П. Берии баски обыгрывают тбилисское «Динамо» со счётом 2: 0, а затем 30 июля там же сборную Грузии со счётом 3: 1 (два гола Лангары).

8 августа в Минске на стадионе «Динамо» в последней игре баски разгромили со счётом 6: 1 сборную Минска, составленную в основном из игроков минского «Динамо». И в этой игре Лангара оформил хет-трик. После этого баски уехали во Францию, оттуда в Мексику и затем на Кубу. На родину они так и не вернулись, завершив спортивную карьеру в мексиканских и аргентинских клубах.

В следующие два года московские динамовцы выступили явно ниже своих возможностей, видимо почувствовав, что до басков им ещё далеко – всего лишь 5‑е место в чемпионате страны 1938 года и 7‑е место в 1939 году. Но в 1940 году московское «Динамо» вернуло себе звание чемпионов страны и также уверенно лидировало во Всесоюзном первенстве 1941 года.

27 апреля 1941 года минское «Динамо» под руководством Льва Корчебокова провело в Минске свой первый матч в высшей лиге Всесоюзного первенства против другого дебютанта – ленинградского «Спартака» и одержало победу со счетом 2: 1. Но этот сезон доигран не был: 22 июня началась Великая Отечественная война.

«Страшная весть – о начале войны ворвалась 22 июня 1941 г. на Центральный стадион “Динамо” в г. Москве во время спортивного праздника “Мастера спорта – детям!”», – говорится на сайте Общественно-государственной организации «Физкультурно-спортивное общество “Динамо” Республики Татарстан» (dinamo.tatarstan.ru).

Начало войны застало белорусских футболистов в Минске. Через два дня они вместе с другими представителями минского «Динамо» были отправлены в Москву. Среди минских динамовцев следует отметить таких спортсменов, как фехтовальщики Герман Бокун, Александр Разживин, Александр Овсянкин, стрелок Николай Матасов, боксёр Владимир Коган, пловец Игорь Дурейко, футболисты Евгений Глембоцкий, Владимир Гусев, Сергей Аникин, Александр Горбылев. Многие из них в качестве инструкторов обучали будущих снайперов, пулемётчиков, гранатомётчиков, мастеров рукопашного боя.

Уже 26 июня на стадионе «Динамо» началось формирование первых разведывательно-диверсионных и партизанских отрядов войск Особой группы при наркоме внутренних дел Лаврентии Павловиче Берии. Первоначально войска Особой группы состояли из 4 отрядов по 100 человек и сапёрно-подрывной роты в составе 90 человек. 6 июля они были переформированы в 1‑ю мотострелковую бригаду особого назначения (МСБОН). 16 июля была создана 2‑я МСБОН. 3 октября 1941 года войска Особой группы были преобразованы в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН) НКВД СССР, «Бригаду отважных» – спецназ госбезопасности образца 1941 года, при этом бригады были переформированы в мотострелковые полки. Формирование бригады велось только на добровольной основе. И в первые ряды добровольцев встали динамовцы, известные спортсмены и тренеры, сотрудники МГС и ЦС «Динамо».

Как сказано на сайте ФК «Динамо», через фронт прошли несколько динамовских футболистов, к началу войны уже закончивших спортивную карьеру. Среди них Иван Овечкин, Ярослав Титов, Фёдор Чулков, Константин Фомин, Франц Шимкунас. В этом списке есть и автор первого гола динамовцев в чемпионатах СССР Василий Павлов, который ушёл на фронт добровольцем. Бывший нападающий бело-голубых получил сквозное ранение грудной клетки, когда советские войска форсировали Волгу в районе Ржевско-Вяземского выступа. В госпитале он оставался три месяца, а после излечения снова оказался в действующей армии. Войну Павлов закончил старшим лейтенантом и был награждён орденом Красной Звезды.

Иван Овечкин, как и Фёдор Чулков, играл ещё за КФС и был в первом составе «Динамо». Братья Иван и Пётр Овечкины жили в доме № 36 по Нижней Красносельской улице, ныне не сохранившемся. Двухэтажный купеческий дом принадлежал тестю Ивана, купцу Лобневу. У Ивана и Веры родились три дочери, благодаря которым сохранились некоторые подробности из жизни первых динамовцев.

Футболисты КФС собирались, по обыкновению, за столом в самой просторной комнате первого этажа после очередной календарной игры. Ведь стадион КФС «Ширяево поле» находился совсем неподалёку. Купеческая семья считалась зажиточной, на стол всегда ставился самовар с угощением. За столом Пётр, который в годы НЭПа служил в магазине потребкооперации «Всё для спорта, охоты и рыболовства», обычно молчал, Иван же за чаепитием вовсю балагурил. Так за дружескими беседами и сформировался списочный состав первой команды «Динамо».

– Иван Овечкин – чернявый с монгольскими глазами, высокий на прямых красивых ногах, – вспоминает одна из его дочерей. – Широкие плечи, всегда улыбающийся. Весельчак и добряк, любил животных и вообще всю скотину. В доме всегда были кошки, собаки и даже держал коз. В лютую зиму козляток отогревал под своим одеялом. У него был чудесный, прямо-таки каллиграфический почерк, и потому в протоколах матчей состав своей команды КФС обычно заполнял он. Его младший брат Пётр был другого склада, но по-своему домовитым. Сам лепил пельмени, делал это с увлечённостью, чтоб ему только не мешали. В дальнейшем его жизнь сложилась трагически, романтическая натура не смогла перенести неразделённую любовь. Родные, видя страдания и муки Петра, ничем не могли помочь, и однажды он сам решил свою участь, добровольно уйдя из жизни.

Франц Шимкунас родился в Москве в 1897 году, по своей футбольной профессии был, как и Фёдор Чулков, вратарём. Он начал выступать за «Спартак» Мытищи в 1917 году, в составе КФС стал чемпионом Москвы 1919 и 1921 годов, с 1918 по 1923 год играл за сборную Москвы, считался одним из лучших вратарей первых лет существования СССР и, по свидетельству Константина Жибоедова (чемпиона России по боксу 1916 года и чемпиона РСФСР по футболу 1922 года в составе сборной Москвы), не менее успешно занимался борьбой. С 1921 по 1926 год Шимкунас выступал за ОЛЛС/ОППВ (предшественник ЦДКА/ЦСКА), в 1927 году – за московское «Динамо». Он провёл за «бело-голубых» четыре матча и пропустил семь голов, что по тем временам было неплохим результатом. После завершения футбольной карьеры Франц Шимкунас работал детским тренером в Алма-Ате, с 1942 по 1944 год добровольцем воевал в составе 16‑й стрелковой Литовской Клайпедской Краснознамённой дивизии, участвовал в Курской битве. После демобилизации он работал директором детского дома в Литовской ССР, был женат, имел пятерых детей. Умер Франц Шимкунас в 1968 году.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.

Заслуженный работник культуры РСФСР, заслуженный художник Российской Федерации, мастер спорта Ярослав Викторович Титов родился 2 января 1906 г. в Варшаве, художественное образование получил в частной художественной мастерской, откуда перешёл в художественные мастерские Москпрофобра (Московский подотдел профессионально-технического образования), работал хромолитографом в типографии «Рабочей Москвы» и одновременно был вольнослушателем ВХУТЕМАСа, являлся членом Ассоциации художников революционной России (АХРР), в 1920–1930‑е гг. создаёт свои первые иллюстрации к произведениям Д. Лондона «Зверь из бездны» (1926), С. Есенина «Москва кабацкая» (1928), П. Бляхина «Красные дьяволята», В. Маргерит «Проститутка», А. Пушкина «Руслан и Людмила», одновременно в 1923 г. участвует в чемпионате Московской области по лёгкой атлетике, занимается волейболом и баскетболом, играет в команде «Печатник». После службы в армии Ярослав Титов выступал в «Динамо», защищал ворота сборной Москвы по футболу, на 1‑й Всесоюзной спартакиаде 1928 г. играл в сборной команде Москвы по ручному мячу, провёл один матч за «Динамо» в осеннем чемпионате Москвы 1933 г. по футболу, стал чемпионом СССР по баскетболу 1935 г. в составе «Динамо» и 1939 г. в составе «Локомотива». Он один из первых мастеров спорта по баскетболу, создатель эскиза первой формы «Локомотива» и первого эскиза эмблемы спортивного общества и футбольного клуба «Локомотив». С началом Великой Отечественной войны Титов работал в «Окнах ТАСС», в 1942–1945 гг. воевал добровольцем на Волховском, Карельском и 1‑м Дальневосточном фронтах, за участие в освобождении Новгорода в январе 1944 г. был награждён орденом Красной Звезды, получил звание майора, создал серию живописных и графических работ «Волховский фронт», в том числе «Разрушенный фашистами мост в Новгороде через р. Волхов», «Новгород снова наш!», «Малая Вишера 2 февраля 1942 г.», «Слухачи», «Лыжный отряд» и другие. Его этюды о пребывании Красной армии на Дальнем Востоке и в Китае экспонировались на персональной выставке во Владивостоке в 1946 г. Картины Титова «Футбол. Атака» и «Хоккеисты» стали хрестоматийными, специалистов поражала жизненность работ, точность мельчайших деталей. Ярослав Викторович Титов скончался 17 августа 2000 г. в Москве. Похоронен на Химкинском кладбище.

Один из лучших футболистов СССР конца 1920‑х – первой половины 1930‑х годов, заслуженный мастер спорта Константин Васильевич Фомин родился 19 декабря 1903 года в Харькове, там же в 1913 году начал играть в футбол в детской команде «Штандарт», в 1926–1928 и 1930–1934 годах выступал за харьковское «Динамо», с сентября 1928 по июнь 1930 года за московское «Динамо», в 1935–1936 годах за киевское «Динамо», в 1937–1938 годах за киевский «Локомотив», в 1922–1928 и 1931–1934 годах играл за сборную Харькова, в 1929–1930 годах – Москвы, 1935–1936 годах – Киева, 1924–1935 годах – Украины. Чемпион СССР 1924 года, серебряный призёр 1‑й Всесоюзной спартакиады 1928 года, неоднократный чемпион Харькова и Украины, чемпион Москвы 1930 года (осень), серебряный призёр чемпионата СССР 1936 года (весна), капитан сборной Харькова 1926–1928 и 1934, Киева – 1935–1936, Украины – 1926–1935, «Динамо» (Харьков) – 1930–1934, «Динамо» (Киев) – 1935–1936 годов, выступал на позиции левого защитника, чрезвычайно жёсткий и самоотверженный, в списке «44‑х» (журнал «ФиС») – № 1 (1928), в списке 33 лучших футболистов СССР – № 1 (1933), в списке «33‑х» (журнал «ФиС») – № 2 (1930), за сборную СССР в 1932–1935 годах провёл 9 матчей, одним из первых в отечественном футболе овладел подкатом, умел эффектно наносить удары по мячу, разворачивая в прыжке корпус на 180 градусов. Константин Фомин участник Гражданской и Великой Отечественной войн, кавалер орденов Красной Звезды и Отечественной войны II степени, с 1959 по 1964 год работал инспектором-методистом Центрального стадиона им. В.И. Ленина в Москве. Константин Васильевич Фомин умер 16 января 1964 года, урна с прахом захоронена в колумбарии Донского кладбища.

Игрок московского «Динамо» и сборной СССР, заслуженный мастер спорта Василий Сергеевич Павлов родился 23 января 1907 года в Москве, начинал играть в футбол в 1922–1926 годах в юношеской команде «Унион», затем, в 1926–1927 годах – в московском «Динамо», в основном составе «Динамо» с 1927 по 1939 год, выступал на позиции левого полусреднего нападающего, дебютировал 18 сентября 1927 года в матче против КОР (Клуб Октябрьской Революции) – будущий «Локомотив», матч закончился со счётом 5: 2, Павлов забил 4 гола. Он становился неоднократным чемпионом Москвы в составе «Динамо», за которое в первенствах столицы провел 78 игр и забил 85 голов. 7 июля 1929 года в матче с рабочей сборной Франции (ФСЖТ) Павлов забил 13 мячей из 20, проведённых сборной РСФСР, в 1930–1935 годах в составе сборной СССР принимал участие в поездках в Норвегию, Швецию и Турцию, где получил прозвище «король гола». Василий Павлов в списке «33‑х» (журнал «ФиС») – № 1 (1930), в списке 33 лучших футболистов СССР – № 2 (1933). 24 мая 1936 года в Киеве в матче с местным «Динамо» (5: 1) забил первый гол московского «Динамо» в чемпионате страны, чемпион СССР 1936 года (весна), серебряный призёр чемпионата СССР 1936 года (осень). Всего за московское «Динамо» Павлов провёл 105 официальных матчей и забил 121 гол, но из-за тяжелой травмы колена был вынужден в 1939 году завершить карьеру. В 1940 году он окончил школу тренеров при Государственном центральном ордена Ленина институте физической культуры им. И.В. Сталина (ГЦОЛИФК). С началом Великой Отечественной войны Павлов добровольцем ушёл на фронт, 24 августа 1942 года подо Ржевом при форсировании Волги получил сквозное ранение в грудь, три месяца пролежал в госпитале, после чего снова вернулся в действующую армию, был награждён орденом Красной Звезды, после демобилизации по просьбе своего друга Евгения Елисеева в 1946–1948 годах выступал в дублирующем составе минского «Динамо» и был там играющим тренером, в 1949–1970 годах тренировал детские и юношеские команды «Динамо», в 1953 и 1961–1963 годах входил в тренерский штаб основной команды «Динамо», получил звание заслуженный тренер РСФСР. Василий Сергеевич Павлов умер в Москве 1 июля 1977 года.

На сайте ФК «Динамо» выложена беседа с Василием Сергеевичем Павловым, которую ещё в середине 1960‑х годов записал Владимир Кузьмич Верхолашин:

– Словно калёным железом прожгло, – рассказывает Василий Сергеевич, – земля пошла кругом. Сумел лишь приподняться на одной руке, а как увидел кровоточащую рану и торчащие из неё куски нижней рубашки и гимнастёрки, лишился памяти. Очнулся уже на больничной койке в полевом госпитале.

Это случилось при форсировании Волги у деревни Антоновка, что под Ржевом. Части 274‑й стрелковой дивизии готовились к решающей схватке за переправу через Волгу. Уставшие от бессонницы и изнурительных схваток с врагом, ждали бойцы приказа. Фашисты создали на противоположном берегу Волги мощный оборонительный рубеж.

Василий Павлов, выполняя особое поручение штаба батальона, попал под шквальный артиллерийский обстрел.

– Мгновенно прыгнул в первую попавшуюся воронку, прижался лицом к свежевзорванной земле, замер. Сколько лежал, не помню, – рассказывает Василий Сергеевич. – Может час, а может и больше. Мины и снаряды визжат и ухают рядом, вздыбливая столбы земли. Трудно дышать. Глаза залепило грязью. Когда гитлеровцы притихли, решил выбираться из воронки. Но прежде, чем распрощаться со своим «гнездом», приподнял на палке каску. Вражеская пуля сразу же цокнула об неё… Лишь в вечерних сумерках приполз в окопы. Друзья обняли – жив.

Начали готовиться к форсированию Волги. Вязали плоты. Неожиданно начал накрапывать мелкий, тёплый дождь. Всё затаилось, притихло кругом.

– Приготовиться к форсированию!

Не прошло и минуты, как загрохотали пушки и миномёты. Началась артподготовка. Четверть часа лупила она по вражеским укреплениям на противоположном берегу.

– За мной! Вперёд! – звонко прозвучал голос командира взвода, и молоденький лейтенант первым выскочил из окопа. Противник в упор расстреливал рвавшихся вперёд советских солдат. Как достиг берега – Василий не помнит.

Появились «Юнкерсы». Бомбёжка застала Павлова и двух его товарищей, разместившихся на одном плоту, на середине реки. Укрыться было негде. Противоположного берега не видно.

Выбиваясь из сил, бойцы пытались быстрее переправиться на ту сторону. Они гребли всем, что попадалось под руки. Вот плот уткнулся в илистый берег. Наконец, добрались. Теперь вперёд, но путь к вражеским позициям преградили ряды колючей проволоки. Первые ряды разнесла артиллерия, но дальний стоял целёхоньким. Василий выхватил сапёрную лопатку и стал рубить проволоку. Наконец, проход готов. Группа бойцов врывается на вражескую позицию и среди них – Василий, разъярённый, неудержимый… Зазвенела сталь штыков. Завязалась рукопашная схватка.

Справа от него, держа винтовку наизготове, бежал рыжий немец. «Влево вниз отбей, прикладом бей», – мелькнуло у Василия в голове, прежде чем он сблизился с противником. Приём удался. Через какую-то долю секунды винтовка врага была выбита, и немец рухнул на землю. Такая же участь постигла и другого фашиста.

Путь до вражеских траншей для Павлова оказался недолгим. Вскоре, рядом, над самой головой Василий услышал и почувствовал душераздирающий, пронзительный свист. И что-то ударило в лицо, оглушило, сбило с ног. В беспамятстве схватился за грудь…

В госпитале узнал: пробита грудь, перебиты два ребра. Медленно тянулось время, будто вязло в пропахшей лекарствами палате. И не скоро тяжелораненому солдату Павлову разрешили подниматься с койки.

А когда через три месяца он окреп, снова оказался в действующей армии. Войну закончил командиром, старшим лейтенантом. Был награждён орденом «Красная Звезда».

Едва отгремели последние бои, как Василий Павлов принял самое деятельное участие в организации фронтовой Спартакиады (1‑й Прибалтийский фронт). Дорогой памятью хранится у него Почётная грамота, датированная 17 июля 1945 года: «Павлов Василий Сергеевич, награждается за первое место в беге на 100 метров со временем 12,2 секунды» …

В годы войны чемпионаты страны, как известно, не проводились, однако футбольные состязания не прекращались. Осенью 1941 года первенство Советского Союза не было завершено из-за введения в Москве осадного положения и наступления холодов. Но весной игры возобновились, и именно московские динамовцы победили в весеннем первенстве 1942 года. В 1941–1944 годах было проведено пять чемпионатов Москвы.

Сезон 1945 года стал одним из лучших в истории московского «Динамо» – оно одержало уверенную победу во Всесоюзном первенстве, смогло выйти в финал кубка страны и провело легендарное турне по Великобритании, которое произвело сенсацию мирового масштаба и было высоко оценено политическим руководством Советского Союза.

С 1944 года тренером московского «Динамо» был заслуженный мастер спорта Михаил Иосифович Якушин.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ.

Заслуженный мастер спорта, заслуженный тренер СССР Михаил Иосифович Якушин родился 15 ноября 1910 г. в Москве в семье бывшего крестьянина, с пятилетнего возраста гонял мяч во дворе с друзьями, с 1920 г. играл в хоккей и футбол в детской команде «Унион», в 1928 г. начал выступать в составе взрослой команды СТС («Совторгслужащие»), одновременно окончив землеустроительный техникум, после чего пятнадцать месяцев проработал землеустроителем в Курганской области. После призыва в армию он проходил службу в Москве, с 1933 г. выступал за московское «Динамо», причём сразу в трёх видах спорта: футболе, хоккее с мячом и хоккее с шайбой. В составе футбольной команды стал чемпионом Москвы 1934 (осень) и 1935 (весна), в июне 1935 г. в составе сборной Москвы выиграл Всесоюзное первенство, став лучшим бомбардиром (6 голов в 5 матчах), одержал победу в первом чемпионате СССР весной 1936 г., когда динамовцы выиграли все шесть матчей, установив таким образом абсолютный рекорд, затем стал чемпионом и обладателем Кубка СССР 1937 г., чемпионом СССР 1940 г. Всего в чемпионатах СССР Якушин забил 40 голов в 87 матчах и ещё три гола в семи матчах незавершённого чемпионата СССР 1941 г., в списке «55‑ти» – № 1 (1938). В 1939 г. Якушин стал капитаном команды, оставаясь им до завершения игровой карьеры. В составе команды «Динамо» по хоккею с мячом Якушин выиграл первый чемпионат СССР 1936 г. и «серебро» 1950 г., забив 19 мячей в 12 матчах, и девять Кубков СССР, в том числе первый Кубок СССР 1937 г., а также 1938, 1939, 1940, 1941, 1947, 1948, 1949 и 1950 гг., забив 55 мячей в 40 матчах. Он был лучшим бомбардиром чемпионатов СССР 1936 (9 мячей) и 1950 гг. (10 мячей). Михаил Якушин был также одним из ведущих игроков команды московского «Динамо» по хоккею с шайбой, которая стала первым чемпионом в истории СССР в сезоне 1946/47 г. Завершив в 1944 г. карьеру футболиста, Михаил Якушин сразу же возглавил футбольную команду московского «Динамо» в качестве старшего тренера, и уже в 1945 г. динамовцы стали чемпионами страны и вышли в финал Кубка СССР, уступив в финале московским армейцам. Под его руководством московское «Динамо» становилось чемпионом СССР 1949, 1954, 1955, 1957 и 1959 гг. (в общей сложности шесть раз), обладателем Кубка СССР 1953 г. и шесть раз – серебряным призёром чемпионата СССР. Именно в эти годы в «Динамо» засверкал талант лучшего вратаря всех времён и народов Льва Ивановича Яшина. В 1950–1953 гг. Якушин тренировал тбилисское «Динамо» и дважды, в 1951 и 1953 гг., привёл его к серебряным медалям. Одновременно в 1937–1950 гг. он как играющий тренер был главным тренером команды «Динамо» по хоккею с мячом, которая под его руководством выиграла Кубок СССР 1938, 1940, 1941, 1947, 1948, 1949 и 1950 гг. В 1950‑е гг. Михаил Иосифович Якушин работал в тренерском штабе сборной СССР по футболу, а в 1967 г. был назначен главным тренером сборной СССР. В том же году сборная СССР, бронзовый призёр чемпионата мира по футболу 1966 года в Англии, в рейтинге еженедельника «France Football» была поставлена на первое место среди европейских национальных сборных. На чемпионате Европы 1968 г. в Италии сборная СССР в полуфинале сыграла вничью 0: 0 с хозяевами турнира и лишь брошенный жребий вывел в финал итальянцев, а советская сборная в матче за 3‑е место уступила англичанам. Вскоре после этого Якушин был освобождён от должности главного тренера, и в 1975 г. принял решение завершить свою спортивную карьеру. Однако в 1993 г., в возрасте 83 лет, он вновь вошёл в Совет директоров московского «Динамо» и оставался в нём вплоть до своей смерти 3 февраля 1997 г. Михаил Иосифович Якушин похоронен на Ваганьковском кладбище.

Осенью 1945 года Футбольная ассоциация Англии (The Football Association), основанная в 1863 году и являющаяся старейшей футбольной ассоциацией мира, в лице своего главы Стэнли Роуза (Stanley Ford Rous), через посольство СССР в Лондоне официально пригласила чемпиона СССР московское «Динамо» на серию товарищеских матчей с сильнейшими профессиональными клубами Англии, Уэльса и Шотландии. Динамовцы приняли вызов, хотя на тот момент только двое из них – тренер команды Михаил Якушин и капитан команды Михаил Семичастный имели опыт международных встреч. Учитывая, что в конце напряжённого сезона, первого после Победы, не все игроки находились на пике физической формы, в состав «Динамо» были включены Всеволод Бобров из ЦДКА, а также Евгений Архангельский и Борис Орешкин из ленинградского «Динамо». После приёма в Кремле, где от имени партии и правительства напутственную речь произнёс Маршал Советского Союза Климент Ефремович Ворошилов, 4 ноября советская делегация на двух самолётах «Дуглас» вылетела из Москвы в Берлин, а оттуда прибыла в Лондон.

В аэропорту Кройдон (Croydon Airport), расположенном в Южном Лондоне, на советских футболистов налетели журналисты, вызвав у советских спортсменов, большинство из которых никогда в жизни не давали интервью, некоторое замешательство и удивление. В результате в тот же день английская пресса окрестила динамовцев «Одиннадцатью молчаливыми мужчинами в синих пальто», хотя советская футбольная делегация состояла из 37 мужчин и одной женщины – переводчицы Александры Елисеевой.

В послевоенном Лондоне, сильно пострадавшем от немецких бомбардировок и обстрелов ракетами Фау‑1 и Фау‑2, было сложно с проживанием. Первоначально русских планировали разместить в казармах королевской гвардии в парке Сент-Джеймс (St. James’s Park) в центре Лондона по соседству с Букингемским дворцом. Однако даже близость английского монарха никак не компенсировала неудобств проживания спортсменов в одном большом мрачном помещении, поэтому по просьбе советской стороны футболистов сначала раскидали по разным отелям, а 6 ноября снова собрали вместе и поселили в отеле «Империал», также в центре Лондона. При этом питалась советская делегация только в Посольстве СССР.

В соответствии с достигнутой договорённостью и учитывая, что предстоящие матчи вызвали колоссальный интерес у английской публики, общая выручка от продажи билетов за вычетом арендной платы и налогов делилась между участниками поровну. Доля СССР передавалась Футбольной ассоциации Англии. Последняя изымала из этой суммы расходы, связанные с организацией турне, а остаток шёл в благотворительный фонд на восстановление Сталинграда. Туда же передавали деньги и британцы.

13 ноября на стадионе «Стэмфорд Бридж» (Stamford Bridge) в Лондоне в присутствии более чем 90 тыс. зрителей состоялся первый матч «Челси» – «Динамо». Наплыв зрителей был столь велик, что стадион во избежание давки открыли за несколько часов до игры, однако этот шаг не возымел действия, и давки избежать не удалось. В близлежащий к стадиону госпиталь было доставлено 14 человек, из них пять с переломами. После исполнения государственных гимнов СССР и Великобритании в 14.00 матч начался.

Сразу же после стартового свистка динамовцы навязали хозяевам стремительный темп игры, и уже в первые две минуты голкиперу Вудли трижды пришлось спасать свои ворота. Вскоре после удара Архангельского мяч попал в сетку с внешней стороны, а удары Боброва и Бескова отразила перекладина. Хозява поля не остались в долгу, и на 18‑й минуте пушечный удар Лоутона в великолепном прыжке парировал динамовский вратарь Хомич. На 23‑й минуте Хомич перехватил мяч после розыгрыша углового и прострельной передачи с левого фланга, однако Лоутон выбил его из рук нашего вратаря, что в Советском Союзе считалось нарушением правил, но в Англии разрешалось – и подоспевший Гоулден отправил мяч в сетку ворот. Пока динамовцы приходили в себя, Уильямс, воспользовавшись несогласованностью Хомича и Станкевича, смог рикошетом от ноги Станкевича протолкнуть мяч в ворота и тем самым удвоить счёт. Незадолго до перерыва динамовцы упустили верный шанс отыграться – Рассел в штрафной площади сбил Боброва, и судья Кларк назначил пенальти в ворота хозяев, однако Леонид Соловьёв попал в штангу.

Второй тайм начался взаимными атаками. На 65‑й минуте Карцев получил пас от Архангельского, прошёл Харриса и сильным ударом из-за штрафной послал мяч в левый угол ворот, а уже на 71‑й минуте Архангельский, получив пас от Карцева, точно бьёт по центру и мяч рикошетом от ноги Рассела влетает в ворота – счёт становится ничейным. Англичане сразу бросаются вперёд, и на 77‑й минуте Лоутон головой в английском стиле вколачивает мяч в сетку ворот Хомича. Теперь пришла очередь динамовцев, которые всей командой пошли в атаку, и на 83‑й минуте сильный удар Боброва, получившего мяч после прострела Архангельского, достиг цели. Свисток судьи зафиксировал ничейный результат – 3: 3. После повторного исполнения гимнов зрители смяли оцепление и прорвались на поле – Хомича, Карцева, Семичастного и Боброва, не успевших добраться до раздевалки, публика унесла на руках.

Второй матч «Кардифф Сити» – «Динамо» состоялся 17 ноября в шахтёрском городе Кардифф, столице Уэльса. На стадионе «Ниниан Парк» (Ninian Park), вмещавшем 20 тыс. зрителей, собралось более 45 тыс. болельщиков. Валлийский клуб выступал в третьем английском дивизионе, однако динамовцы вышли на игру в том же составе, что и против «Челси». В итоге сокрушительный разгром хозяев поля со счётом 10: 1. Четыре гола забил Бесков, хет-трик оформили Бобров и Архангельский.

На матче впервые велась прямая радиотрансляция на СССР, комментировал матч Вадим Синявский. Ему постоянно приходилось кричать, потому что звук его голоса тонул в рёве 45 тыс. болельщиков.

После матча английские газеты писали: «Русские нашли стреляющие бутсы». Однако динамовцы прежде всего показали красивый комбинационный футбол. Михаил Якушин первым начал применять тактическую схему 4–2—4, ставшую впоследствии «бразильской», тогда как англичане предпочитали 3–2—5 («дубль-вэ»), изобретённую тренером лондонского «Арсенала» Гербертом Чепменом (Herbert Chapman). В ходе матча Михаил Якушин обычно стоял за воротами англичан, призывая своих нападающих в случае потери мяча включать прессинг и создавать численное превосходство. Великолепное вратарское мастерство демонстрировал Алексей Хомич. На 73‑й минуте за игру рукой в штрафной площади был назначен пенальти в ворота «Динамо». Терри Вуд сильно пробил в левый угол, но Хомич дотянулся до мяча кончиками пальцев – и тот, ударившись о стойку ворот, отскочил в поле.

21 ноября на лондонском стадионе «Уайт Харт Лейн» (White Hart Lane) при переполненных трибунах (55 тыс. зрителей при вместимости 36 тыс. 240 человек) состоялся центральный матч – «Динамо» против лондонского «Арсенала». По примеру москвичей тренерский штаб «канониров» принял решение пригласить на матч против советских футболистов несколько известных игроков из других английских клубов. Этими игроками стали величайший английский нападающий сэр Стэнли Мэттьюз (Stanley Matthews) из клуба «Сток Сити», ещё один игрок сборной Англии, нападающий Стэн Мортенсен («Блэкпул») и вратарь Гарри Браун («Куинз Парк Рейнджерс»).

В тот день в Лондоне стоял густой туман, температура воздуха составляла 4 °C, а видимость не превышала 30–40 метров. При средних размерах футбольного поля 105 × 68 метров это означало игру в кошки-мышки. В 14.15 прозвучал свисток советского судьи Николая Латышева, и уже на первой минуте игры Бобров открыл счёт. Однако на 12‑й минуте игрок сборной Англии Мортенсен забил ответный гол. На 35‑й минуте Стэнли Мэтьюз обошёл Станкевича, сделал навес на Мортенсена, и тот хлёстким ударом вывел хозяев вперёд, а спустя три минуты Камнер прошёл по бровке, сделал поперечный прострел, и Рук сильным и точным ударом завершил атаку. На 41‑й минуте Бесков получил мяч на левом фланге и, пробив мимо вратаря Гриффитса, который последние минуты играл с травмой, сократил разрыв в счёте до минимума – 2: 3.

В перерыве в раздевалку «Динамо» пришёл представитель «Арсенала» и предложил прекратить матч из-за тумана, но получил отказ. Кроме того, поскольку в первом тайме футболисты обеих команд неоднократно принимали судью Латышева за своего игрока, отдавая ему передачи, в перерыве он поменял тёмную форму на светлую.

После перерыва место в воротах «Арсенала» вместо выбывшего Гриффитса занял Гарри Браун. Возможно, он не сразу приспособился к туману, и на 48‑й минуте Сергей Соловьёв, получив навесную передачу, несильным ударом послал мяч ему прямо между рук. Счёт стал 3: 3. На 63‑й минуте Бесков в борьбе с Джоем отбросил мяч Боброву, и тот, точно пробив с линии штрафной площади, вывел динамовцев вперёд. Через несколько минут в жёсткой борьбе, когда Рук прорывался к штрафной площади динамовцев, Семичастный, пытаясь ему помешать, прыгнул Руку на спину, но, получив в ответ сильный удар локтем в лицо, выключился из борьбы. Рук же устоял, и метров с тридцати сильным ударом поразил ворота Хомича. Однако Николай Латышев гол не засчитал, назначив вместо него штрафной в сторону ворот «Динамо», то есть в пользу провинившегося. Несмотря на яростные возражения англичан, своё решение он не изменил. Окончательно сникнув, «канониры» в последние двадцать минут полностью отдали инициативу динамовцам, которые создали ряд голевых моментов, однако счёт так и не изменился. Итог матча 4: 3 в пользу «Динамо».

Завершающий матч «Динамо» против «Рейнджерс», в котором решалась судьба турнира, проходил 28 ноября в Шотландии на стадионе «Айброкс» (Ibrox Park) в Глазго при стечении около 120 тыс. болельщиков. Стадион вмещал 50 817 зрителей, и официальный рекорд посещаемости (118 567 зрителей) был установлен в январе 1939 года в домашней игре против «Селтика». Так что ажиотаж был небывалый. Многие считали, что в предыдущей игре советский судья погрешил против истины, и требовали сатисфакции.

Однако уже на 3‑й минуте матча хозяев поля ожидал холодный душ. Саймон сбил Бескова у линии штрафной площади, и Карцев со штрафного несильно послал мяч впритирку с правой от вратаря Доусона стойкой в сетку ворот. Вскоре английский судья Томпсон назначил не вполне очевидный пенальти после нарушения правил Станкевичем, однако Хомич, которого в ходе турне англичане прозвали «тигром», в характерном для себя броске отразил удар Уоддела поднятыми руками – мяч отскочил в перекладину, и Семичастный выбил его в поле. А вскоре последовал ответ – Архангельский с 17 метров попадает в перекладину уже шотландских ворот. На 24‑й минуте динамовцы провели многоходовую комбинацию с участием Сергея Соловьёва, Архангельского и Боброва, последний оттянул на себя двух защитников, сделал продольную передачу Бескову, и тот в одно касание переправил мяч между шотландскими защитниками на ход открывшемуся Карцеву, который также в одно касание хлёстким ударом точно пробил в левый нижний угол ворот. Счёт стал 2: 0. К концу первого тайма зрители начали аплодировать филигранной игре динамовцев в одно касание, на фоне которой шотландцы выглядели несколько неуклюже. Однако на 40‑й минуте Гиллик выиграл борьбу в воздухе у Семичастного, мяч приземлился в семи метрах от ворот между Смитом, Радикорским и Хомичем, которые столкнулись друг с другом в воздухе, и мяч, попав в грудь Смита, вкатился в ворота. При счёте 2: 1 в пользу «Динамо» команды ушли на перерыв.

Во втором тайме хозяева поля бросились вперёд, прилагая максимум усилий для того, чтобы отыграться. Динамовцы оборонялись уверенно, но на 75‑й минуте судья Томпсон назначил второй, ещё более сомнительный, чем первый, пенальти в ворота «Динамо». Никакого нарушения правил со стороны Радикорского там не было, и судья вначале назначил свободный удар от ворот «Динамо». Но потом, посовещавшись со своим помощником, он переменил своё решение и указал на 11‑метровую отметку. Янг пробил в левый от Хомича угол и сравнял счёт. На последних минутах «рейнджеры» пошли на штурм динамовских ворот, однако тщетно – матч так и завершился вничью 2: 2.

Общие итоги динамовского турне 1945 года в Великобританию выглядят весьма впечатляюще: две победы при двух ничьих, разница мячей 19—9 в пользу «Динамо». Советские футболисты показали, что ничем не уступают «канонирам» и «рейнджерам», а в чём-то даже превосходят родоначальников футбола.

Остаётся только догадываться, что испытывал в дни этих славных побед создатель общества «Динамо» Павел Семёнович Уралец, который 24 июля 1945 года постановлением СНК СССР был назначен заместителем Главного Арбитра при СНК – с 15 марта 1946 года при Совете Министров СССР и исполнял эти обязанности до 6 июня 1949 года. После этого и вплоть до самой смерти Павел Семёнович работал на различных руководящих должностях в системе Минчермета СССР, много лет возглавлял Общество советско-монгольской дружбы.

В последние годы своей жизни Павел Семёнович Уралец провёл огромную работу, собирая материалы по истории общества «Динамо». Бывший томский военком, персональный пенсионер союзного значения и, как говорят монголы, «человек длинной воли» Павел Семёнович Уралец ушёл из жизни 5 августа 1974 года. В справочнике-путеводителе Новодевичьего кладбища имеется короткая запись: «Уралец Павел Семенович – организатор спортобщества “Динамо”, главного дела, свершенного им на нашей земле».

Феликс Эдмундович Дзержинский заботился о детях

Артур Христианович Артузов с сыном Камиллом

Яков Исаакович Серебрянский

Наум Исаакович Эйтингон

Сергей Тарасович Даниленко-Карин

Павел Анатольевич Судоплатов

Основатель общества «Динамо» Павел Семёнович Уралец (крайний слева) с футбольной командой, с мячом вратарь Фёдор Чулков, 1923 г.

Павел Анатольевич Судоплатов с сыновьями Андреем и Анатолием

Павел Гаврилович Алексахин

Герой Советского Союза Евгений Иванович Мирковский с женой Софьей Августиновной

Павел Гаврилович и Валентина Августиновна Алексахины (слева), Евгений Иванович и Софья Августиновна Мирковские (справа), Алексей Николаевич Ботян (в центре)

Председатель КГБ при СМ УССР Виталий Федотович Никитченко

Главный командир УПА Василь Кук

Справа налево: Герой Советского Союза Владимир Ильич Горовой, Александр Иванович Мудрагей, Георгий Захарович Санников

Здание КГБ при СМ СССР на Лубянке (площадь Дзержинского)

Руководство КГБ при СМ СССР: в центре сидит Юрий Владимирович Андропов, справа от него Семён Кузьмич Цвигун, слева Георгий Карпович Цинёв и Гений Евгеньевич Агеев, в центре стоит Ардалион Николаевич Малыгин, третий справа – Фёдор Константинович Мортин, третий слева – Григорий Фёдорович Григоренко

Харитон Игнатьевич Болотов с семьёй

Слева направо: Григорий Иванович Бояринов, Алексей Николаевич Ботян, Фёдор Степанович Быстряков

Яков Фёдорович Семенов

Юрий Андреевич Ведяев

Валерий Иннокентьевич Шестаков

Начальник спецкафедры № 21 (уголовное право, уголовный процесс, криминалистика) факультета № 6 Высшей школы КГБ СССР Валерий Иннокентьевич Шестаков

Коммунарский клуб «Дозор» во Дворце пионеров на Ленинских горах. Сидят за столом: Андрей Ведяев (справа) и Валентин Юмашев, стоят: второй слева – Олег Всеволодович Лишин, Аркадия Константиновна Лишина и крайний справа – Валерий Хилтунен

Клуб «Дозор» после зимней ночёвки в лесу. Сидит Олег Всеволодович Лишин, стоят: Аркадия Константиновна Лишина (вторая слева), Андрей Ведяев (четвёртый справа), Валентин Юмашев (третий справа), Коля Лишин (второй справа)

Герой России Вячеслав Иванович Трубников (справа) и Вячеслав Сергеевич Шпанкин

Сергей Евгеньевич Нарышкин (справа) и Вячеслав Сергеевич Шпанкин

Президент России Владимир Владимирович Путин (справа) и Герой России Алексей Михайлович Козлов

Справа налево: президент Ассоциации группы «Вымпел» Валерий Владимирович Попов, основатель Фонда ветеранов и сотрудников подразделений специального назначения и спецслужб органов госбезопасности «Вымпел-Гарант» Валерий Юрьевич Киселёв, Андрей Юрьевич Ведяев, Виктор Иванович Идоленко

Герой России Вячеслав Иванович Трубников (справа) и Андрей Юрьевич Ведяев

Ксенофонт Христофорович Ипполитов

Валерий Фёдорович Бодряшов

Командир группы «Север-2» отряда специального назначения «Каскад-3» КГБ СССР Валерий Бодряшов. Афганистан, Файзабад. Июнь 1981 —апрель 1982 г.

Матч ветеранов СССР против ветеранов канадского хоккея. Дубай, 2006 г.

Слева направо: Александр Якушев, Валерий Бодряшов

Валерий Бодряшов в составе ветеранов московского «Динамо»

Content

Андрей Ведяев
Созвездие Лубянки. Люди и судьбы

Из истории противостояния КГБ и ОУН – УПА

Очерк истории диверсионной разведки

ГИМН КУОС

Рыцари контршпионажа

Хроники чекистского периода

Алый парус надежды

Кадры решают всё

Крутые горки офицера госбезопасности

Погружение в глубины следствия

Этюд в бело-голубых тонах