Конструктор живых систем: На пути к цели

Глава 1

Госпиталь

Ветер, сильный и порывистый, трепал мои волосы, грозя сорвать с головы форменную фуражку. Одно, особенно сильное дуновение резко дёрнуло её, да так, что я не успел ухватиться за козырёк, и она, сорвавшись, полетела по воздуху, гонимая удалым порывом.

— Стой! — крикнул я, но не услышал собственного голоса. — Стой! — ещё сильнее закричал я, но мой сиплый кашель никто не услышал, даже я сам. Спазм перехватил горло и, согнувшись, я судорожно закашлялся, пытаясь одновременно вдохнуть и выдохнуть, проталкивая через себя спазм.

Ничего не получалось, кашель продолжал душить меня, отчего в глазах темнело, я принялся судорожно хватать себя за горло, пытаясь чем-то помочь, и внезапно очнулся.

Я лежал, таращась в высокий потолок, который украшала бело-голубая лепнина, по моему лицу активно стекал пот, и я кашлял, да так сильно, будто хотел выплюнуть собственные лёгкие, от этого, видимо, и очнулся.

— Где я, что со мной, как попал сюда? — теснились в голове самые разные вопросы, на которые не находилось ответов. Откашлявшись, я откинулся на подушку и, прикрыв глаза, погрузился в глубокий сон.

— Доктор, ну что⁈ — спросил дородный мужчина, одетый в военный мундир.

Пожилой мужчина в дорогом пенсне, с седоватым ёжиком волос на голове, снял очки и, потерев пальцами покрасневшие от недосыпа глаза, ответил.

— Будет жить! Восстановление предстоит долгое и весьма непростое, возможна частичная потеря дара, хотя юноша явно прошёл дополнительную подготовку по умению его использовать. Чувствуется опытная рука инструктора, но всё равно, выжег его до последней йоты. Это плохая новость. Хорошая же в том, что вызванный лекарством кашель показал правильную работу лёгких, и кислород вновь стал постоянно циркулировать в крови. Если бы не обширная кровопотеря, вызванная применением боевого дара, он очнулся намного раньше, да и вообще, с лёгкостью перенёс все нанесённые ему раны, но…

— Это понятно, что мне докладывать военному министру, а тому — императору?

— Докладывайте, что через месяц барон Дегтярёв сможет самостоятельно присутствовать на аудиенции императора, если таковая вдруг случится для него.

— Это точно?

— Я не господь Бог, и не могу оперировать со стопроцентной вероятностью. Но жить он будет, восстанавливаться тоже, нужный уход здесь, в госпитале, мы обеспечим, а дальше… Конечно, если его начнут посещать родные люди и приносить домашнюю еду, то он скорее пойдёт на поправку, но это окажется всего лишь дополнительным фактором к вышеизложенному.

— Он сирота.

— Понятно, невеста у него есть?

— Насколько я знаю, нет.

— Это плохо. Девушки, они, знаете, — тут доктор неопределённо покрутил в воздухе пальцами, — они такие, некоторых юношей буквально одним только своим видом могут с больничного ложа поднять. Особенно, если обладают эффектной внешностью, нежным голосом и чарующими формами, вы таких знаете?

— Гм, — дородный чиновник военного ведомства смешался и беспричинно оглянулся на сидевшую недалеко от них сиделку, занятую своими делами. Сиделка, женщина далеко за сорок, одетая в длинное, чёрное с белым орнаментом платье, с белой косынкой на голове, не производила впечатления заманчивой женщины и ничем не могла помочь юноше.

— Понимаю, желательно найти прелестницу, раз император лично озаботился судьбой этого юноши, или у него, всё же, есть, пусть не невеста, а добрая знакомая? Хотя, он же сирота, ещё и не из Павлограда, к тому же, учится в инженерной академии, где девиц отродясь не бывало, а если такие вдруг там ненароком и обнаружатся, то станут, скорее, похожи на юношей своим обличьем, чем на прелестных милашек.

— Я узнаю, что можно сделать по данному вопросу, — наконец выдавил из себя красный, как рак, чиновник.

— Узнайте, это не помешает, а поможет. Думаю, что всё нужное я вам сказал, юноша спит здоровым сном. Получать он будет внутривенно питательный раствор и эфирные маски, которые насытят его лёгкие эфирной смесью. Конечно, дорогое удовольствие, но раз военное министерство оплачивает затраты, то это быстрее поставит юношу на ноги.

— Я сообщу обо всём своему начальству.

— Сообщите, а сейчас нам, пожалуй, пора уйти, мы мешаем сиделке, да и, признаться, у меня полно дел: пациентов ещё много, и каждому нужно уделить время и заботу.

— Да-да, прошу меня извинить.

— Извиняться вам незачем, просто примите мои слова к сведению и доведите до должностных лиц, которым поручен надзор за состоянием этого героического юноши, а большего и не нужно.

— Сделаем, — кивнул чиновник и поднялся с тяжело скрипнувшего под его тяжестью табурета.

— Всего хорошего! — попрощался с ним доктор и направился к очередному больному, а чиновник — на выход.

О полученных сведениях посетитель госпиталя вскоре рассказал начальству, а то, хмыкнув, довело до военного министра, на что тот возмущённо отмахнулся и рассказал о просьбе доктора главном жандарму, совершенно случайно, когда состыковывал с ним по телефону какой-то второстепенный вопрос, касающийся произошедших событий.

— М-да, интересный у вас доктор, господин военный министр.

— Какой есть, зато самый лучший, но согласен с вами, весьма своеобразный.

— Все мы своеобразные, но я наведу справки и, возможно, мы найдём девушку, с которой встречался Дегтярёв, вроде, имелась такая.

— Было бы славно, — вежливо ответил военный министр и положил трубку.

Положив трубку, главный жандарм ещё несколько секунд стоял, недоумевая, что за хренью он занимается, но чувство незавершённости дела, порученного лично императором, не дало ему просто покрутить пальцем у виска и забыть о том.

— Дурдом! — вслух сказал он и, крикнув адъютанта, велел вызвать к нему полковника Живоглотова.

Живоглотов вскоре явился.

— Геннадий Петрович, не стану вас пока расспрашивать о ходе расследования, мне поступил сегодня весьма интересный запрос. Скажите, вы помните барона Дегтярёва, юношу из инженерно-духовной академии?

— Так точно!

— Личное дело у вас?

— Нет, у ротмистра Радочкина.

— Ясно, у Дегтярёва есть невеста?

— Нет.

— А девушка?

— Не знаю, я уточню.

— Уточните, надо как-то сообщить ей его местонахождение, чтобы она смогла посетить юношу в больнице. Он очнулся, и его лечащий доктор посоветовал, чтобы его навещали близкие люди, а так как он сирота, то ближе какой-нибудь малознакомой девицы у него и нет. Глупо, конечно, заниматься такими пустяками, а с другой стороны, ему нужны положительные эмоции, а кто, как не девушки, дарят их мужчине, особенно такому храброму и пылкому. Эх, где мои семнадцать лет, но нашему барону и здесь не сильно везёт, так как ни невесты, ни любимой девушки у него, я так полагаю, всё же, нет?

— Да, если бы таковая имелась, мы о том знали.

— Ясно, разбирайтесь, по возможности направьте, если же нет, то нужно с помощью сиделки надоумить парня, когда он очнётся, чтобы сам письмо написал, а вы уже проинформируете мадмуазель о том, что ей к тому будет всевозможная выгода. Выйти замуж за такого перспективного молодого человека не каждой девице дано. Девиц у нас в империи, Слава Богу, хватает, а вот инженеров с даром, да ещё и храбрецов, не так и много.

— Слушаюсь!

— Тогда ступайте и сегодня представьте мне письменный доклад по всем происшествиям в военно-полевых лагерях!

— Слушаюсь!

Граф Васильев после разговора с военным министром и последующей аудиенции у императора, которую чуть было не перенесли на другой день, пребывал в глубоких раздумьях, вспоминая произошедший разговор. Выслушав доклад графа, император стал расспрашивать его о делах губернии, сделал замечания и поставил новые задачи, а также уточнил некоторые весьма серьёзные, а иногда и щепетильные вопросы. Одним из последних оказался вопрос, касающийся академии, где училась его дочь.

— Граф, что вы можете сказать об инженерной академии, в которой учится ваша дочь, не слышали ли вы от дочери какой-либо информации, что может дать пищу к размышлениям?

— Ваше величество! Моя дочь ничего плохого не рассказывала об академии, да я и сам ничего не слышал о том, единственное, что не так давно присутствовали волнения и слухи, дестабилизирующее веру в справедливость, но они довольно быстро были развенчаны, и всё успокоилось. С той поры больше ничего, заслуживающего вашего внимания, там не происходило, насколько я знаю.

— Понятно. У нас есть пострадавшие из числа студентов различных учебных заведений, в том числе и из этой академии, что прискорбно, за их жизнь борются врачи, а многих уже не вернёшь. Враг способен нанести самый неожиданный удар, и я бы советовал вам плотнее заняться дочерью и, если есть такая возможность, назначить ей охрану или перевести на домашнее обучение, сами понимаете, почему. А если не понимаете, то я объясню. Вы — генерал-губернатор одной из основных и значимых губерний империи, у вас учится дочь, одна, в незнакомом городе, в компании разноплеменных студентов, среди которых, наверняка, присутствуют предатели и негодяи. А после такого наглого нападения я уже ничему не удивлюсь. Вашу дочь очень легко захватить и взять в заложники, чтобы требовать от вас невыполнимых условий, или выполнимых, в случае вашего предательства.

— Я никогда не предам Отечество! — вспыхнул от гнева граф.

— Верю, но потерять дочь я никому не пожелаю, тем более, в таком юном возрасте, в котором она находится. Она и ей подобные — будущее империи, его надобно сберегать. Подумайте над моим предложением, вам нужно защитить её в любом случае, ведь сама себя она защитить не сможет. Либо познакомьте её с таким человеком, рядом с которым она всегда будет в безопасности и которого станут опасаться, зная, что он собой представляет. Хотя, я думаю, что последнее недостижимо.

— Я понял, Ваше императорское величество, я подумаю и приму все необходимые меры, вплоть до прекращения очного обучения.

— Это, я думаю, окажется самым правильным решением, а учиться никто не запрещает и на дому, или конспективно, приезжая только на сессии. Это всего лишь совет. Аудиенция закончена, вы можете идти, граф.

— Благодарю вас за участие, Ваше императорское величество, я выполню ваше волеизъявление.

— Это всего лишь совет, граф.

Васильев поклонился и вышел, стараясь сделать это как можно степеннее и, в то же время, очень быстро. Оказавшись за дверью, он, нигде не задерживаясь, вышел из дворца, сел в свою машину и направился домой. Откинувшись на спинку автомобильного сиденья, он стал анализировать разговор с императором и военным министром. А поразмыслить было над чем. Нужно разговаривать с супругой.

Вот только супруга с дочерью сейчас находятся в Крыму и вернутся только в конце лета, а он не может взять даже пару дней для того, чтобы слетать к ним. Положение дел в империи настолько серьёзное, что он не вправе требовать для себя отдых. И всё же, супругу надо предупредить, пусть там наймут себе охрану или всегда берут с собой не только гувернантку, но и кого-нибудь из мужчин, умеющих постоять не только за себя, но и за других.

Глава 2

Женевьева

Женевьева прогуливалась по набережной в сопровождении гувернантки и одной относительно молодой особы, дальней родственницы князей Юсуповых. Болтали о том, о сём, смотрели на море, где скакали на волнах прогулочные шлюпки, курсирующие недалеко от берега, и на белоснежные яхты под косыми парусами, что качались там, где уже еле угадывались.

Обе держали в руках кружевные зонтики от солнца и прогуливались в лёгких льняных платьях, зауженных в талии и немного коротковатых, дань пляжному сезону.

— А вы давно видели Сергея? — обратилась к Женевьеве собеседница, имея в виду Сергея Юсупова, её жениха.

— Давно.

— А вы переписываетесь?

Женевьева молча глянула на собеседницу, что была старше лет на пять, не больше. Ей не хотелось отвечать на подобные вопросы, да и вообще, такое любопытство она посчитала верхом бестактности, но всё же, ответила.

— Нет.

— А почему?

— А почему вы спрашиваете?

— Сергей интересовался вами и намекнул, чтобы я узнала, почему вы не пишете ему.

Женевьева не считала себя невоспитанной графиней, скорее, наоборот, но тут не сдержалась и громко фыркнула. Дальняя родственница князя являлась баронессой, причём не наследной, и много чего не понимала, а если и понимала, то не слишком принимала к сердцу, иногда выдавая бестактности, уподобляясь роте солдат на отдыхе в городе.

— Так пусть напишет мне письмо, и я решу, как ему ответить, и что там написать.

— Так он же князь!

— И что? — Женевьева внезапно остановилась и холодно взглянула на свою собеседницу, зло сжав ручку зонта в белоснежной нитяной перчатке.

— Ну, я думала, что его титул не предполагает просить вас написать ему письмо, и первой должны написать именно вы, и поэтому, дабы не ставить вас в неловкое положение, он поручил разузнать обо всём мне, так что, можете считать, что я официальное доверенное лицо его семьи.

— Послушай…те, Мария… вас навязала мне в сопровождающие моя мать. Не знаю, с какой целью она это сделала, но несомненно, предполагала самую благую из них. Увы, она несколько ошиблась в вас и вашей роли при мне. Ваш дальний родственник не интересовался мною ни разу за весь год, пока я училась в академии. Более того, он не соизволил написать ни одного письма, а по разговорам родителей я поняла, что наша помолвка стала не более, чем формальностью, если она не являлась таковой с самого начала. И теперь вы позволяете себе говорить со мной в таком тоне, как будто я должна ему писать сама и это является моим промахом? Не много ли вы берёте на себя, мадам?

Мадам смешалась, не ожидая такого отпора, искренне полагая, что раз ей сказали, что можно говорить, значит, она вправе озвучить мнение семьи, и сделать это так, как считает нужным. Сейчас же она оказалась в довольно глупом положении и не могла закрыть рот наглой девице, младше её на пять лет, но гораздо статуснее по положению. От внутренних переживаний пот заструился по лицу мадам, но смахнуть его она пока не смела. Хорошо ещё, что гувернантка довольно сильно отстала и не слышала их беседы.

— Я думала, что вы не позволите себя так вести и говорить в таком тоне! Ваша мать…

— Говорить что? — перебила собеседницу Женевьева, — как вы, бестактности? Увольте меня от подобного, я пока их слушаю только от вас, что меня очень сильно удивляет. Вы говорили с моей матерью на эту тему?

— Да.

— И что она вам сказала?

— Я не стану передавать вам наш с ней разговор.

— Хорошо, но тогда и со мной на эту тему разговаривать больше не нужно. Разговор закончен, лучше посмотрите, сколько чаек летает над морем? Как они прекрасны и как гордо реют над волнами, не то, что люди.

Дама обратила свой взгляд на море и выдохнула.

— Да, очень много чаек, большего о них мне нечего сказать. Не вижу ничего прекрасного в наглых, прожорливых птицах, что гадят на людей сверху.

— У каждого свой взгляд, — дипломатично возразила Женевьева и, закрывшись зонтом, продолжила свой путь.

Достав платок из небольшой замшевой сумочки, Мария промокнула лоб и виски, и замолчала, опасаясь своей речью навлечь на себя гнев хоть и юной, но очень самовлюблённой особы. Однако, надолго их прогулка не затянулась, и вскоре, усевшись в личный экипаж, они отправились на загородную виллу, принадлежащую семейству Васильевых.

Здесь Женевьева покинула навязчивую мадам, уединившись в своей комнате. Распахнув окно в сад, она стала любоваться высаженными строго в ряд стройными кипарисами и аккуратно подстриженными вечнозелёными туями, сейчас выставившими напоказ свои крохотные, пахнущие хвоей, наросты на кончиках упругих сетчатых веток. Мысли её завертелись вокруг больной для неё сейчас темы.

Мать вчера разговаривала с отцом по телефону, а вслед за этим пришла срочная телеграмма, содержание которой осталось для Женевьевы тайной, но после которой мать стала как-то странно посматривать на неё, больше не отпуская никуда одну. О чём она разговаривала с отцом, интересно? Неужели узнала, что она наняла частного детектива и следила за Дегтярёвым, мучаясь ревностью? Вряд ли, слишком всё сложно, да и не совершала она никаких необдуманных поступков, и всё же, мать с отцом чего-то заподозрили.

Эх, как бы хорошо сейчас прогуливаться с Дегтярёвым по набережной, или прогуливаться на морской яхте⁈ Она бы много ему смогла показать и рассказать, он же моря никогда и не видел! И плавать, наверное, не умеет, а она умеет, и могла бы его научить. Вот только, тут она фыркнула, вот только купаться вместе неуместно, она уже давно девушка, да и Дегтярёв, несмотря на свой иногда откровенно детский вид, вполне себе сформировавшийся юноша, имеющий уже не только платонические желания, но и вполне земные, низменные, так сказать.

А с другой стороны, так хочется обниматься и целоваться, и в этом нет ничего предосудительного, особенно, если они любят друг друга и готовы в скором времени пожениться и…. Тут Женевьева оборвала сама себя, почувствовав, что слишком далеко зашла в своих глупых мечтаниях.

Она отошла от окна и уселась на пуфик, морща лоб в глубоких раздумьях. Чистый, покрытый лёгким загаром лоб девушки открыто сопротивлялся морщинам, что сгрудились на нём в результате напряжённых размышлений хозяйки, но ничего поделать не смог. Слишком неравны оказались силы. И всё же, придётся идти к матери, выяснять, а то всё слишком туманно, и ничего нельзя поделать. Нужно срочно поговорить с матерью и всё выяснить. Не в лоб, конечно, а иносказательно, но так, чтобы полностью понять, что происходит вокруг неё.

Разговор с матерью случился буквально на следующий день, когда они втроём прохаживались по улицам Симферополя, приехав туда прогуляться. С ними вместе следовал и их шофёр, вооружённый револьвером, спрятанным в наплечной кобуре под тонким пиджаком, что весьма удивило Женевьеву.

Нет, их иногда сопровождали мужчины из числа доверенных лиц отца или особо приближённых слуг, но никто из них и никогда не брал с собой оружие. Это нонсенс, однако… и тут Женевьева заметила, что сумка матери немного раздувалась от несоразмерного для неё предмета.

Внезапная догадка осенила девушку. А что, если это дамский револьвер⁈ Нам грозит какая-то опасность? Но откуда? Она невольно оглянулась вокруг, но окружающий пейзаж не внушал тревогу: всё обыденно, спокойно.

Люди, как люди, улицы, как улицы. Город жил своей жизнью: неспешно прогуливались отдыхающие, скорым шагом перемещались горожане, торопящиеся по своим делам, скучали извозчики, лениво смотря на проходящих мимо потенциальных клиентов. Магазины, люди, машины — всё буднично, обыденно и без угроз. А тогда, кого бояться?

— Маман, а почему ты взяла с собой шофёра, да ещё и с оружием? — спросила Женевьева, когда, побродив по магазинам, они уселись на открытую веранду в летнем кафе.

Графиня в этот момент задумчиво смотрела в сторону моря, и лёгкий бриз игрался полями её белоснежной шляпки, удерживаемой шпильками на волосах. Она о чём-то думала или мечтала, и вопрос дочери застал её врасплох. Мгновенно выйдя из мечтательного состояния, она вперила строгий и прямой взгляд на виновницу прерывания её тайных грёз.

— Что ты сказала, Женя, повтори?

— Маман, почему ты взяла с собой шофёра, да ещё и с оружием? — старательно повторила вопрос Женевьева, пытливо заглядывая матери в глаза.

Мать помолчала, пристально смотря на дочь, но та не смешалась под её взглядом и продолжала ждать ответа. Графиня чисто машинально заметила в лице дочери новые черты, которые ранее не были ей присущи. Мягкая округлость нежных щёк сменилась некоторой резкостью, которую давали более обозначенные скулы и волевой подбородок, что не был характерен для женщин её рода и до сей поры никак не выделявшийся.

«Девочка растёт, — вздохнула про себя графиня, — и становится излишне дерзкой. Может, наказать её? Нет, слишком поздно, девица уже на выданье, восемнадцать лет исполнилось, она хочет любить и быть любимой, а князь Юсупов…» Графиня вспомнила слащавого, прилизанного юношу, что томным взглядом смотрел на мужчин высшего света, предпочитая находиться скорее в их обществе, чем в обществе экзальтированных и изнеженных барышень, и её настроение, и так не очень хорошее, испортилось ещё сильнее.

Конечно, барышни разные: и красивые, и безобразные, есть и умные, и откровенные дуры, высшего света и полу высшего, холодные в любви и страстные, но если князю они не нравятся, любые, то с этим ничего поделать нельзя, кроме как разорвать помолвку. Правда, для этого нужен достаточно весомый повод, а его всё никак не находилось.

— Ты слышала, как я разговаривала с отцом?

— Нет, но я знаю, что отец звонил тебе, маман.

— Да, так вот, — графиня замолчала, дав возможность официанту расставить чашечки с какао и тарелку с фруктами. — Отец звонил предупредить, чтобы мы приняли особые меры предосторожности, у нас в империи активизировались иностранные агенты. Конечно, мы в долгу не останемся, но пока весь мир против нас, и у наших противников больше возможностей навредить.

— И поэтому ты носишь дамский револьвер в сумочке, маман?

Взгляд графини невольно метнулся в сторону лежащей рядом на стуле сумочки, и тут же вернулся обратно. Она промолчала, не желая говорить ни да, ни нет.

— А ты, маман, умеешь пользоваться им? — не отставала от неё дочь.

— Женевьева, ты дерзишь, у меня нет никакого револьвера в сумочке.

— А, ну тогда извини, — и дочь уткнулась в свою чашку с какао.

Графиня помолчала, но дело касалось их личной безопасности, поэтому молчать ей не пристало, наоборот, уже давно надо поговорить на эту тему, но… графиня опасалась, и вот почему. Если говорить о безопасности, то придётся упоминать о нападениях на военно-полевые лагеря, о чём писали во всех газетах. Женевьева газет не читала, поэтому ни о чём не подозревала, а зря. И всё же, сказать придётся.

— Ты читала последние газеты?

— Маман, ты же знаешь, я не интересуюсь политикой.

— В газетах пишут не только о политике.

— Ну и новостями тоже.

— Это хорошо, но и одновременно плохо.

— Почему? — задала короткий вопрос дочь, отхлебывая при этом какао и вгрызаясь в хрустящий, желтовато-молочный круассан.

Графиня поморщилась, глядя, как аппетитно жуёт дочь, но ничего не ответила, а подозвала к себе официанта.

— Будьте добры, — обратилась она к нему, — принесите мне, пожалуйста, последний выпуск газеты «Вестник Крыма».

— Сию минуту, ваше сиятельство.

— Гм, мама, ты хочешь дать мне почитать газету?

— Да, думаю, тебе интересно почитать о своих сокурсниках, которые, пока ты тут отдыхаешь, продолжали учиться в военно-полевом лагере⁈ — говоря эти слова, графиня пристально смотрела на дочь, стараясь успеть поймать реакцию на её слова. Любой дрогнувший мускул лица или тела должен о многом ей сказать, сообщить то, чего не скажет язык.

Дочь, дожёвывающая почти съеденный круассан, спокойно проглотила его, запила какао и спросила.

— Опять что-то Дегтярёв натворил? И что на этот раз? — ни один мускул на её лице не дрогнул, только глаза заблестели каким-то насмешливым блеском.

— Ты, видимо, думаешь, что он там развлекался? Впрочем, принесут газету, почитаешь.

Через пару минут подошёл официант, неся на блюде свежую газету и, склонившись перед графиней, отдал её. Взявшись за газету, графиня развернула её, внимательно осмотрела все страницы и, найдя интересующую статью, свернула и передала дочери, указав, где читать. Женевьева приняла газету и полностью погрузилась в чтение. Мать внимательно следила за ней, не прекращая попыток понять её отношение по реакции.

На первой полосе газеты была напечатана статья с громким заголовком:

НАПАДЕНИЯ НА ВОЕННЫЕ ЛАГЕРЯ! ИМПЕРАТОР СДЕЛАЛ РАЗНОС ВОЕННОМУ ВЕДОМСТВУ! МНОГО ПОГИБШИХ И ЕЩЁ БОЛЬШЕ РАНЕНЫХ!

Дальше, собственно, кратко излагались прошедшие события, а в конце перечислялись лагеря, в которых всё и произошло. Отдельным списком шли фамилии погибших и раненых. Женевьева дошла до перечисления фамилий, начала читать, потом перечитывать, и стала стремительно бледнеть.

— Он убит!

— Кто убит? — опешила графиня, которая давно уже изучила все списки и нашла барона Дегтярёва в списках раненых. Об этом она даже упомянула в разговоре с графом, а тот подтвердил, что лично слышал от военного министра, что Дегтярёв ранен и находится в госпитале на излечении, правда, состояние у него тяжёлое, а остальные подробности он опустил, сказав, что расскажет их при личной встрече, и вот теперь такой пассаж.

— Дегтярёв!

— Нет, что с тобой, тебе плохо, дочь⁈

— Да, мне очень плохо, очень-очень плохо, — Женевьева, не расслышав ответ матери, откинулась назад в кресле и выронила из рук газету.

Мать вскочила, выхватила из рук дочери газету и стала напряжённо её читать, подбежал официант.

— Барышне плохо?

— Да, вызовите срочно доктора! — отвлеклась графиня, лихорадочно выискивая фамилию Дегтярёва. И действительно, в числе раненых его не оказалось, а вот в списках убитых он имелся.

— И принесите мне три самых тиражных и уважаемых газеты, если нет свежих, то вчерашние подойдут, — крикнула она уже вслед официанту и бросилась к дочери, напуганная её поведением.

— Он жив, только тяжело ранен, я видела в других газетах списки, он в числе раненых.

— Я не верю тебе, мама, не верю, — начала стонать дочь, и графиня с ужасов увидела, что она не врёт, и всё зашло слишком далеко, да так, что она даже не предполагала. Ведь невозможно подделать те чувства и эмоции, что показывал сейчас её родная дочь, и в этот момент Женевьева потеряла сознание.

— Врача, срочно врача! — вне себя от страха стала орать графиня. На их счастье, недалеко располагалась уездная больница, и вскоре оттуда прибежал врач, что привёл в чувство молодую графиню, её тут же отвели в тень, туда же принесли и пачку разных газет.

Графиня судорожно хватала каждую и, найдя искомую статью, совала её под нос Женевьеве, давая прочитать нужное место. Общими усилиями врача и матери Женевьеву привели в чувство и обнадёжили. На этом первая часть трагедии завершилась, и графиня Васильева приступила ко второй, но уже значительно позже, уже находясь дома.

— Дочь, тебе лучше?

— Да, маман, — ответила оправившаяся от потрясения Женевьева.

— Не соблаговолишь ли ты теперь объяснить мне своё умопомрачение, дорогая?

Женевьева, что едва пришла в себя и имеющая до сих пор бледный вид, отвернулась от матери, демонстративно смотря в окно.

— Игнорировать мои вопросы не получится, дорогая.

Женевьева по-прежнему смотрела в окно.

— Я жду, дочь, от тебя хоть какого-то ответа⁈

Женевьева нехотя отвела взгляд от окна и в упор посмотрела на мать.

— У меня должны быть друзья и однокурсники, это нормально, и когда они вдруг умирают, не поговорив толком со мной, это больно и очень страшно!

— Какие друзья у юной девушки на выданье в восемнадцать лет⁈

— Обыкновенные, какие и должны быть, и которых у меня нет. Да, я придумала, что он мне друг, я с ним разговаривала раза три всего, и да, мне хочется разговаривать с ним, видеть его, находиться рядом, хочется, а сейчас его больше нет. Нееттт! — сорвалась на крик Женевьева и, уткнувшись в подушку, разрыдалась.

Графиня растерялась, наверное, в первый раз за всю жизнь. Она не знала, что делать и как отреагировать на слова дочери, и начала с самого простого. Женевьева её дочь, а что должна сделать мать при виде рыдающей дочери? Успокоить её! И она стала успокаивать.

— Он жив. Вот газеты, в которых барон Дегтярёв указан в списках раненых, тяжелораненых. Я же тебе их уже читала⁈ Сейчас за его жизнь бьются лучшие военные врачи, в Крымском вестнике ошиблись, в других газетах информация более точная, я проверила пять газет, вот, посмотри.

Женевьева перестала рыдать и взяла у матери пачку газет, став их внимательно прочитывать по второму разу.

— И ещё, я не хотела тебе говорить, но когда отец звонил, он сказал, что разговаривал с военным министром, и тот сказал ему, что некий юноша, а именно, барон Дегтярёв совершил подвиг и чуть не погиб. Сейчас он находится в военном госпитале, его состояние стабильно тяжёлое, но он пришёл в сознание.

— Это правда, мама? — спросила Женевьева, подняв на мать взгляд, и что-то глубоко внутри него, такое тёплое чувство, сейчас совсем маленькое и крохотное, заблестело и засияло, даря свет всем, кто его мог увидеть. Может, это была надежда, может, радость, а возможно, и любовь, и это что-то тронуло сердце матери.

— Да, Женя, это правда, он действительно жив!

Женевьева моргнула, потом ещё раз и, прислонив ладошки к нежному лицу, вновь принялась рыдать, теперь уже, наверное, от счастья или от облегченья, кто их знает, этих юных девиц, отчего они рыдают. А может, она плакала от досады, что так глупо раскрылась перед матерью, но ничего уже не поделаешь.

Все те чувства, что она испытывала к Дегтярёву, сейчас обнажились и стали очевидны для матери. Ну и пусть знает, кого она любит и почему. А его и вправду, есть за что любить, раз военный министр лично об этом сказал отцу, а если об этом знает военный министр, то знает и император, а если знает император, то он обязательно наградит Дегтярёва, а значит, её шансы выйти за него замуж значительно увеличиваются.

Эта мысль, внезапно пришедшая Женевьеве в голову в результате нехитрых умозаключений, вызвала неподдельную улыбку на её лице, что растрогало мать, которая подумала, что она предназначена ей.

— Моя девочка! — всхлипнула графиня и прижала голову дочери к своей груди. У тебя всё получится, всё получится, слышишь!

— Да, маман, я знаю, я люблю тебя.

— И я тебя, дочь! — и графиня ещё крепче прижала Женевьеву к себе.

Глава 3

Профессор

Проснувшись в очередной раз в госпитале, я с неудовольствием разглядывал высокий потолок, что казался для меня таким же далёким, как ночные звёзды. Потолок не поражал ни великолепием классической лепнины, ни белоснежной чистотой, он просто был хорошо побелен и не осыпался мне на голову старой штукатуркой. Взгляд ни за что на нём не цеплялся, благодаря чему я спокойно обдумывал всё, со мной произошедшее, правда, с трудом припоминая отдельные события. Вернее, я почти всё помнил, но многие детали и грани боя в военно-полевом лагере оказались стёрты или, можно сказать, затёрты. Хотя после всего случившегося это как раз и неудивительно, удивительным оказалось, что я вообще выжил.

Я лежал в постели и, не имея возможности вставать, когда мне вздумается, от полученных ранений и износа организма, как физического, так и духовного, я постоянно размышлял и думал, в сотых раз прогоняя в голове свои воспоминания.

Делал я это с одной только целью — понять, всё ли я правильно сделал, и как можно было сделать ещё лучше. Думал, но никак не находил ответа на свой вопрос. С одной стороны, трудно что-то в тот момент придумать более достойного и правильного, чем я сделал, с другой стороны — всё произошло настолько спонтанно, и где-то даже очень глупо, что я просто терялся в оценках своего собственного поступка.

Я пролежал уже несколько дней в госпитале после того, как в первый раз очнулся, и мне уже разрешили вставать и самостоятельно передвигаться на небольшие расстояния. Голова часто кружилась, а подойдя как-то к зеркалу, я не узнал сам себя. На правой щеке красовался длинный, глубокий разрез, тщательно зашитый и заклеенный каким-то неизвестным мне материалом.

Раньше на голове находилась повязка, скрывающая всю эту красоту, но её сняли, и теперь я мог лицезреть воочию собственное лицо. Не сказать, что мне оно понравилось, но и поводов для самокритики я пока не нашёл. В конце концов, шрамы мужчину украшают, а не уродуют, тем более, боевые, главное, что руки-ноги целые и голова не пробита.

Щёку мне, правда, располосовали сильно, и крови из этого разреза вытекло изрядное количество, иначе бы здесь не лежал так долго. Ну, что поделать, надо скорее выздоравливать, я вздохнул. За эти дни ко мне никто не приходил, кроме врачей и медсёстры, да и кому я нужен⁈ Родных у меня не осталось, из друзей только Пётр, который и сам мог оказаться ранен, или его вообще ко мне не допускали, ну а девушки, а девушки, что называется, потом.

Какие уж тут девушки, нет их у меня. Одна так далеко, что Гималайские горы окажутся намного ближе, другую родители не отпустят, да и, положа руку на сердце, откуда они узнают вообще, что со мной случилось, и что я нахожусь здесь? Да и в каком качестве они меня посетят?

Невесты? Вряд ли, и я не готов к тому, а другого ничего и никто из них и не предложит, и то, это касается только Елизаветы, но там такой папашка, что… Впрочем, хватит ныть и жалеть себя, пойду-ка я полежу, так и время быстрее пройдёт, и раны заживут лучше. Жаль, что ни ротмистр Радочкин не зашёл, ни Кошко, ну так не до меня им сейчас, врагов нужно искать, а не по госпиталям шляться.

Так прошло несколько дней, когда ко мне пришёл первый посетитель, им оказался военный чиновник. Он опросил меня по прошедшим делам и, исписав кучу бумаги и изрядно утомив, ушёл. А вот второй посетитель, что пришёл буквально на следующий день и которому я несказанно обрадовался, оказался для меня весьма неожиданным.

— Так-так, юноша, а вот меня вы точно не ожидали увидеть⁈ — и в палату в сопровождении врача зашёл профессор Беллинсгаузен.

Я в это время сидел на кровати и вяло переговаривался с другими больными, что лежали со мной в одной палате. Оглянувшись на вошедшего, я воскликнул.

— Профессор!

— О! Вы меня узнали, господин барон! Похвально, похвально. А я смотрю, вы по-прежнему стараетесь держать себя в тонусе, то и дело, попадая в опасные ситуации? Я слышал, что у вас буквально каждый месяц что-то происходит⁈

— Да, вы правы, профессор, последнее приключение чуть меня не доконало.

— Да-да, вот об этом я и хотел с вами поговорить. Доктор, можно найти здесь комнату, в которой я смогу спокойно обсудить с бароном Дегтярёвым особенности его дара?

— Да, безусловно, — откликнулся мой лечащий врач, — пойдёмте, я отведу вас туда, где вы сможете спокойно переговорить.

— Благодарю Вас!

Профессор приглашающе махнул рукой, и я вышел вслед за ним и доктором. Довольно скоро мы добрались до какой-то комнатёнки, кажется, подсобного помещения, и разместились в ней, как придётся. Я уселся на подоконник, а профессор принялся расхаживать по комнате, то и дело, натыкаясь то на обычный табурет, то на угол стола.

— Итак, молодой человек, прошло больше полугода с того момента, как мы с вами расстались в моей лаборатории, при весьма печальных обстоятельствах. Я чуть не погиб, а вас чуть не убили, но благодаря вашей юношеской отваге и уму, вы справились и спасли и меня, и себя, что похвально и радует меня не меньше, чем вас. К сожалению, я долго провалялся в больнице, потом проходил курс реабилитации и буквально только на днях вернулся к своей обычной практике. Всё это время я думал, почему так произошло, а узнав, что вы ещё не раз попадали в похожие ситуации, принялся анализировать всю имеющуюся у меня информацию. Вернувшись в лабораторию, я поднял все записи, а также провёл ряд экспериментов, и теперь с уверенностью могу утверждать, что тогда произошёл какой-то сбой в аппаратуре, который спровоцировало постороннее вмешательство. И вот, получился такой результат, весьма неожиданный, как для меня, так и для вас.

Я молчал, внимательно слушая профессора.

— О своих выводах я доложил в жандармское управление, отвечающее за безопасность, ну и решил рассказать об этом вам лично, тем более, после моего доклада мне разрешили вас посетить. Что скажете, уважаемый Фёдор?

Я только покачал головой. Отвык уже от специфической манеры разговора профессора и, подумав, ответил.

— Я не знаю, профессор, но приключения меня не оставляют, и я иногда не знаю, что с этим делать и как реагировать. Вернее, мне уже всё равно, и я спокойно воспринимаю постоянные происшествия, приняв их, как данность.

— Гм, я думал, что вы догадаетесь и станете думать, что я тому виной?

— Нет, у меня даже мыслей о том не возникло, профессор!

— Ясно, я, как обычно, перенёс собственные мысли на других, — почесал голову профессор. — Что же, так бывает, но всё равно, я просто обязан отчитаться перед вами, и предупредить, чтобы вы знали.

— Спасибо профессор, я это учту!

— Обязательно учтите, обязательно! Вам нужно обратиться к дару и понять его!

Я чуть с подоконника не упал.

— Каким образом, профессор?

— Ах, да, вы так не можете, — профессор потряс бородой и стал ещё сильнее расхаживать по комнате, то и дело бормоча себе под нос какие-то несуразности. Кажется, он спорил сам с собой, что меня уже не удивляло, только голова закружилась из-за его мельтешений.

Я сполз с подоконника и, подойдя к столу, устало сел на свободный табурет. Профессор очнулся, остро взглянул на меня, и, видимо, понял, что я устал от него и мне нездоровиться. Мне действительно, не стало легче от его визита, скорее, наоборот, что и понятно.

— Вам плохо?

— Да, нехорошо.

— Пойдёмте тогда обратно. Да, я совсем забыл, примите от меня в дар немного эфирной эссенции, вам такой здесь не дадут, а она хорошо восстанавливает силы, — и профессор протянул мне стандартный флакон с кислородной смесью эфира.

— Спасибо, профессор!

— Не за что, это всё, что я могу пока для вас сделать. Как только выздоровеете, можете зайти ко мне в лабораторию, я всегда вам рад. А когда начнётся учёба, то вы всегда у меня долгожданный гость.

— Спасибо, профессор, — повторил я ещё раз и крепко пожал ему руку.

— Ну, что же, тогда позвольте довести вас до палаты и откланяться. А эфирную смесь примите под наблюдением доктора или медсестры, чтобы не стало плохо или хуже.

— Благодарю Вас!

Профессор довёл меня до палаты и ушёл, а чуть позже я под присмотром медсестры прошёл процедуру восстановления эфиром и действительно, мне стало немного легче.

Больше ко мне никто на этой неделе не приходил, да и на следующей тоже, я же, благодаря хорошему уходу, постепенно выздоравливал. Июль к тому времени подходил к концу, а с ним вместе и мой студенческий отпуск. Таким образом, я и весь август могу в больнице проваляться, но ничего, если повезёт, то получится домой хотя бы на неделю съездить.

* * *

Ротмистр Радочкин, который хорошо знал барона Дегтярёва лично, находился в командировке, и полковник Живоглотов раздумывал, кому препоручить довольно непростую задачу, полученную от главного жандарма. Официальных лиц для её выполнения направлять нецелесообразно, а вот кого-нибудь из внештатных сотрудников вполне можно подрядить под это дело.

Вот только, как обозначить семейству Синегреевых их заинтересованность в посещении госпиталя? Этот вопрос казался весьма сложным, однако решать его всё равно надо.

Венедикт Махоркин, частный коммивояжёр, а в дополнение к этому ещё и агент охранки, получив нетривиальную задачу, удивился, но принял к исполнению. Какая разница, за что платят деньги, лишь бы платили. Уяснив, что нужно сделать и куда идти, он сразу же направился по указанному адресу. Дверь открыла хозяйка.

— Слушаю вас?

— Здравствуйте, мадам! Я представитель достопочтенной фирмы «Зингер», не желаете ли приобрести в рассрочку швейную машинку столь прославленной тевтонской фирмы?

— Гм, желаю, сударь, но только если это окажется недорого.

— Для вас недорого, я по совместительству работаю правительственным курьером. Знаете ли, приходится брать работу по совместительству, иначе средств на жизнь не хватает. Так вот, работаю я сейчас на военное министерство, и мне поручено передать вам письмо для вашей дочери. У вас же есть дочь Елизавета?

— Есть, а при чём тут она?

— Ей адресовано письмо из военного министерства, я не знаю, что в нём. Позвольте вручить ей документ, она его может прочитать в вашем присутствии, кстати, а я вам после этого предоставлю купон со скидкой на покупку швейной машинки. Это я придумал для того, чтобы мне оплатили достойно доставку письма, а то курьеров не хватает, платят им мало, а я со всем уважением к вам, тем более, письмо то официальное.

Из путаных объяснений коммивояжёра мадам Синегреева мало что поняла, ухватив из его речи самое главное, то, что он готов предоставить им купон со скидкой на покупку мечты любой домохозяйки. Кстати, на крайний случай, Зингер можно продать на десять процентов дешевле, а разницу себе в корсет положить! Так думала мадам Синегреева, загоревшись идей покупки машинки и забыв, собственно, ради чего этот купон ей собираются вручить.

— Давайте купон. Ели-за-ве-та! — нараспев крикнула дочь мадам, с любопытством вертя в руках письмо.

Махоркин удовлетворённо улыбнулся, он всё правильно рассчитал. Обычного курьера приняли бы, выслушали, взяли письмо, прочитали, а что станет дальше с этим письмом и пожеланием в нём — неизвестно. Он изучил досье на эту семью, так что, понимал, с кем имеет дело, потому, собственно, ему и поручили эту задачу, вкратце проинформировав о содержание письма, дабы действие имело результат, причем, сугубо положительный.

На крик матери из соседней комнаты выглянула привлекательная молодая девушка.

— Лизонька⁈ Тебе письмо пришло из военного министерства, читай быстрее, если стоящее, то нам скидку дадут на покупку швейной машинки. Вот отец-то обрадуется.

— А почему из военного министерства и при чём тут я? — удивилась Лиза, обратившись к Махоркину.

— Не знаю, барышня. Я всего лишь курьер и коммивояжёр. Вы прочитайте и всё узнаете.

Елизавета нерешительно глянула на мать, взяла в руки конверт и вскрыла его ножницами. Достав письмо, она внимательно прочитала его, и растерявшись, отдала матери. Жадно схватив листок, мадам Синегреева быстро пробежала его глазами, и у неё поползли вверх брови от несказанного удивления.

— Это чегой-то? Барон Дегтярёв попал в госпиталь, в результате нападения на военно-полевой лагерь, и находится там на излечении. А мы-то тут при чём? И чего Лизка туда попрётся? С какой это радости? Она ему не жена, и не невеста, и вообще, нам за благотворительность ни денег не заплатят, ни льгот никаких не прибавят. Не согласные мы!

— Гм, насколько меня проинформировали, барон Дегтярёв встречался с вашей дочерью, о чём упомянул в анкете при поступлении в военно-полевой лагерь, а военное ведомство рассылает всем уведомления о тех, кто пострадал в результате данного теракта. Это общепринятая практика, поэтому вы вольны посетить его или нет, если он вам никто.

— Так Лиза ему даже не невеста! И встречались они всего пару раз, и всё, и вообще, мы никому ничего не должны! — раскипятилась мадам Синегреева.

— Оу, простите, я этого не знал. Дело в том, что барон Дегтярёв сирота, поэтому данное уведомление пришло только к вам, прошу простить меня, это чистая формальность. Вы ведь понимаете, что военное министерство не может игнорировать приказ императора и должно выполнить всё в точности, вот оно и разослало письма всем, кто хоть как-то имеет отношение к пострадавшим. Работа прежде всего!

Мадам Синегреева поджала губы, а Лиза готова была расплакаться и пребывала в лёгком шоке. Махоркин понял, что несколько переоценил эту семью, и толку в таком деле ждать напрасно, но в данном случае он сделал всё, что мог, или почти всё.

— Хорошо, раз вы не хотите его посетить, то прошу расписаться в получении сего письма и сделать на нём отметку вашей рукой, что не имеете к нему никакого отношения. Это для отчётности, ну и купон на двадцатипроцентную скидку на покупку швейной машины, что субсидирует военное министерство, я вам больше не предлагаю.

— Двадцать процентов, это сколько?

— Гм, — Махоркин сделал вид, что пересчитывает в уме сумму, хотя он знал её наизусть, — та модель, что я вам предлагаю со скидкой в целых двадцать процентов! — тут Махоркин сделал многозначительную паузу, заманчиво смотря на мадам, и, убедившись, что глупая рыбка заглотила крючок наживы достаточно глубоко, продолжил, — является модернизированной моделью с редуктором из настоящей тевтонской латуни, её выступающие части хромированы отборным хромом, добываемым в заморских колониях Тевтонской Восточной Африки. Она стоит ровно триста злотых, а скидка будет целых шестьдесят злотых, мадам. Представляете! То есть, вам покупка обойдётся ровно в двести сорок злотых, и если у вас нет такой суммы, то вы можете её купить в рассрочку на год, заплатив единовременно сто злотых, а оставшиеся сто сорок злотых станете выплачивать каждый месяц по двенадцать злотых.

Мадам Синегреева быстро пересчитала всю сумму в уме и тут же возмутилась.

— Но позвольте! Вы берёте сверху за каждый месяц ещё целых тридцать четыре гроша!

— Мадам, но так это же рассрочка, и данные тридцать четыре гроша, как вы справедливо заметили, являются небольшой компенсацией. И не забывайте, что вы получаете в самом начале аж двадцать процентов скидки. Поверьте, это очень много!

— Я знаю, — отрезала мадам Синегреева, — и что мы должны сделать, чтобы её получить?

— Отправить свою дочь посетить барона Дегтярёва в госпитале.

— Я сама могу сходить.

— Вам или вашему мужу там делать нечего, и вас не пропустят. Поддержать юного героя может только ваша дочь, и то недолго, и на расстоянии. Достаточно того, что она просто придёт и постоит под окнами здания. Это нетрудно, и не будет стоить вам ни гроша.

— Как же, как же, — не сдавалась мадам, — а стоимость проезда?

Венедикт Махоркин очень часто сталкивался с людьми скупыми, а иногда и просто жадными, но сейчас он просто выпучил глаза, удивляясь такой запредельной скаредности, и не сразу нашёлся, что ответить.

— Гм, и сколько, вы думаете, стоит проезд? Я могу вам вручить один злотый, от лица военного министерства, если вы мне напишите расписку и, прошу вас не забывать, что барон показал себя с самой лучшей стороны, и долг каждого гражданина помочь своим защитникам!

— Мы его туда не посылали, и он не нас защищал! Вообще, не понимаю, зачем нам нужна армия, они столько денег берут, ужас просто! И Лиза с ним встретилась пару раз, и всё, и речь о женитьбе не шла. И вообще, если Лизе ехать, то не на простом извозчике, а на машине, чтобы соответствовать, а то, как она появится там на обычном извозчике, да её ещё и не пустят. Зачем тогда ехать? А вот на машине если ехать, то стоит такая поездка не злотый, а целых два, да ещё за обратную дорогу нужно заплатить, а если передать передачу, то на какие деньги её покупать?

Венедикт молча пожал плечами, давать больше одного злотого жадной мадам он не собирался. Такого поручения ему не давали, а спорить с жадной женщиной не только бесполезно, но и смешно, а выставлять себя в смешном свете он не собирался.

— Увы, мадам, тогда я пожелаю вам всего хорошего, и прошу оставить мне расписку о данном письме. Да, вы всегда можете рассчитывать на скидку, в будущем, в нашем замечательном магазине «Зингер», что на Литейном проспекте, 52.

Махоркин водрузил на голову свой котелок, поправил большим пальцем правой руки пышные чёрные усы и собирался уже окончательно откланяться, когда в разговор резко вмешалась Лиза, до этого молчавшая, и то и дело переводившая взгляд то на него, то на мать.

— Мама, барон Дегтярёв страдает, он ранен, я должна поехать и навестить его!

— У тебя есть деньги, милочка?

— Нет, но мне хватит и одного злотого, чтобы съездить туда и обратно.

— Нечего тебе там тогда делать! Выздоровеет, явится.

— Но, мама, он же барон и…

— И что? Много тут таких баронов ходит по Павлограду, а твой отец богатый.

— Мама, Дегтярёв тоже богат, он водил меня в кафе и…

— И занимал деньги у других, чтобы пустить пыль в глаза молоденькой девице, меня даже не пригласил вместе с тобой, пожадничал на мать своей будущей невесты. Я уже тогда поняла, что он за человек!

— Мама, но он же всех нас спас от гибели! — не выдержала Лиза и предъявила матери свой последний аргумент.

Мадам хотела в пылу спора что-то сказать в ответ и заткнуть рот глупой дочери, что пререкалась с ней на глазах у курьера, но тут она вспомнила тот день, осеклась, изменилась в лице и, резко повернувшись, вышла, бросив уже через плечо.

— Делай, как знаешь.

Махоркин только подивился такой неожиданной смене настроения мадам Синегреевой и понял, что на то имелись важные причины, и барон Дегтярёв действительно их спас. Хотя, окажись он на его месте, крепко бы подумал, стоит ли оно того или нет.

— Дайте мне злотый, и я дам вам расписку, и купон на двадцати процентную скидку тоже давайте.

— Вы поедете?

— Да, — твёрдо ответила Лиза, — я обязательно поеду и постараюсь его увидеть. А купон нужен не мне, а отцу с матерью, иначе они меня не отпустят.

— Я понял вас, сударыня. Хорошо.

Махоркин тут же раскрыл свой чемоданчик, вынул оттуда письменные принадлежности, выдал один злотый, получил все росписи и вручил купон на двадцать процентов скидки при покупке швейной машинки «Зингер». Этот купон выдавали по какой-то акции в жандармском управлении и вручили и ему тоже, точнее, он сам попросил, понимая, к каким людям идёт.

— Только, мадемуазель, вы обязаны обязательно посетить данного барона, в противном случае, с вас вычтут этот злотый, и вообще, решения императора принято выполнять, а кто не желает этого делать, тот испытывает определённые трудности, прошу не забывать об этом.

— Я поняла, сударь, я скажу об этом отцу, и я не нарушу своего слова. Я обязательно навещу барона Дегтярёва и… прошу простить моих родителей, они… В общем, прошу простить меня.

Махоркин кивнул в очередной раз, подивившись, как мог вырасти такой нежный и честный цветок в таком дремучем лесу. Впрочем, он знал одно правило: у родителей с какими-либо пороками дети вырастают либо точно с такими же, либо, наоборот, отрицательно относятся к тому образу жизни и поступкам, что совершали их родители. Такова жизнь.

— Ну, что же, тогда я забираю свои бумаги и удаляюсь. И напоследок хочу вас предупредить, что вы должны посетить барона Дегтярёва в течение недели. А дальше уже на ваше усмотрение. Всего хорошего! — и, снова надев на голову котелок и поклонившись, Венедикт удалился с чувством выполненного долга. Придётся выпрашивать обратно свой злотый, но бумаги все имеются на то, и пусть их…

Глава 4

Между двумя девицами

Женевьева возвращалась домой из Крыма на скоростном дирижабле. Мать осталась отдыхать дальше, надеясь дождаться отца, а ей всё там уже претило. Тошнило от моря, от гадливых и крикливых наглых чаек, от таких же наглых, как и чайки, местных трабзонцев и картвел, что приставали со своей пахлавой и чурчхелой на каждом шагу.

Девушка брезговала покупать подобные кушанья, неизвестно какими руками и где всё это делалось, и как хранилось, да и продавцы не отличались абсолютной чистоплотностью, а их рекламе и расхваливаниям Женевьева не верила.

Возвращалась она обратно домой, но рассчитывала к началу августа заглянуть и в Павлоград, а больше всего она хотела поговорить с отцом, чтобы выведать у него то, чего сама не знала, и чего не ведала маман. Дорога домой пролетела незаметно. С Женевьевой пытались разговаривать молодые люди, сидевшие рядом с ней в дирижабле, некоторые даже засматривались, она отвечала, но холодно и с явным неодобрением.

За пролетевшие летние месяцы девушка вытянулась, похорошела, у неё округлилась грудь, что не укрылось от мужских взглядов, и вообще, по мнению матери, оказалась выше всяких похвал. Кто бы теперь это смог оценить лично… но таковых для неё пока не имелось. А барону Дегтярёву слишком жирно будет, хоть он, вроде, и герой, но воспользоваться сможет, если станет достойным, а пока одного геройства для того мало.

Приехав домой, Женевьева стала терпеливо ждать отца, который пропадал всё время на работе. Ей удалось с ним поговорить только на третий день, зато она смогла задать все интересующие вопросы, впрочем, отец, как оказалось, тоже готовился к разговору. Маман не стала ничего скрывать и отправила ему подробное письмо с рассказом о реакции дочери на известие о гибели барона Дегтярёва, так что, отец всё знал. И вот они, наконец, встретились за ужином для долгожданного разговора.

Отец устало взял чашку с налитым кофе и посмотрел на дочь, отметив, что она изрядно похорошела и очень привлекательно выглядит в своём сегодняшнем платье. Бело-жёлтое, лёгкое, в тоже время очень строгое, оно ненавязчиво подчеркивало достоинства её фигуры, в то же время, убирая возможные недостатки.

— Ты хотела со мной поговорить, дочь?

— Да, папа, — не стала скрывать своих намерений Женевьева.

— Ну, что же, я весь к твоим услугам, спрашивай, что считаешь нужным, ведь ты не зря вернулась раньше с отдыха?

— Да. Папа, маман сказала, что нам может грозить опасность?

Граф вздохнул, отпил кофе и, отставив чашку, поднял глаза на дочь. Он ожидал первый вопрос совсем не таким. Что же, дочь молодец, в первую очередь заботится о собственной безопасности.

— Женя, меня лично предупредил император, что тебе и другим детям высших чиновников может грозить опасность. Могут убить и меня, но всегда есть вероятность того, что удар нанесут по детям. Нет, не думаю, что их цель убить. Скорее, похитить, увезти, взять в заложники, особенно девушку. Поэтому, пока ты летела в дирижабле, за тобой присматривали, по моему личному распоряжению. Ты не заметила этого?

— Нет, — немного удивленно ответила Женевьева, растерявшись от услышанного.

— Вот теперь знай. Слава Богу, с тобой в дороге ничего плохого не произошло, хоть путь и неблизкий. Поэтому здесь ты станешь всегда находиться под охраной и выезжать только на личной машине, а не на незнакомых извозчиках. Поняла?

— Поняла. Маман с револьвером в сумочке ходила, а мне можно?

— Тебе нет.

— Почему?

— Ты не умеешь стрелять.

— Я научусь.

Отец поморщился и, вновь подняв чашку, отхлебнул почти остывший кофе.

— Не говори глупостей, тебе нужен телохранитель, желательно с боевым даром, только тогда я смогу жить спокойно, и, скорее всего, ты не вернёшься на учёбу в академию.

— Это ещё почему?

— По той же самой причине, я не могу гарантировать твою безопасность в этом образовательном учреждении, просто не получится.

— А если у меня будет личный телохранитель?

— Пока у нас такого не предвидится. Что ещё ты хотела узнать, дочь?

— Папа, расскажи, что случилось в военно-полевом лагере, где проходил службу барон Дегтярёв?

— Ох, уж этот Дегтярёв…

— Что с ним?

— В госпитале лежит, с тяжелым ранением, но вроде как, жив и очнулся. Император приказал поставить на ноги любыми доступными средствами, а то не знаю, что с ним сталось бы.

— Так что там случилось, тебе же писала мама?

— Писала. Это ты из-за него в обморок упала?

Женевьева чуть поколебалась, но решила, что отрицать очевидное глупо, и она призналась, но частично.

— Да, почти.

— Что значит почти? Объяснись⁈

— Я не ожидала, что кто-нибудь из моих знакомых студентов может умереть. Я просто привыкла, что есть такие, как барон Дегтярёв… и вообще, я очень мнительная стала.

— Гм, я бы так не сказал, наоборот, ты стала слишком самостоятельная и решительная, что меня удивляет. Ладно, не стану тебя пытать, всё слишком очевидно и без твоих ненужных признаний, однако, я попытаюсь сыграть с тобой честно, дочь, ведь ты многого не знаешь о Дегтярёве. Мы и не говорили тебе, потому как надеялись, что твоя влюблённость пройдёт сама по себе, но вот не прошла. Однако, это не повод для печали или разочарований, никто не знает, что нас ждёт впереди, это известно лишь господу Богу!

— Папа, ты говоришь загадками, и так, будто он преступник или очень плохой человек. Скажи, что это не так, ведь тогда император никогда не стал бы помогать преступнику.

— Гм, ты неправильно меня поняла, Женевьева. С ним всё нормально, просто он добился, на самом деле, гораздо большего, чем ты знаешь. Исключительно неординарный человек, жаль, что он не потомственный дворянин, хотя, если бы я услышал, что кто-то смог стать им в течение одного года в восемнадцать лет, я бы не поверил. Что ты хочешь узнать о Дегтярёве?

— Да⁈ Так расскажи мне. Что он сделал? На него просто напали и ранили, или хотели убить?

Граф, выслушав дочь, задумался на некоторое время. Вопрос не оказался для него слишком неожиданным, да и вообще, не нёс никаких рисков и, тем не менее, услышав его, граф понял, что фактически ему нечего сказать, так как он просто не знает, что на самом деле там произошло.

— Гм, дочь, на твой вопрос я не могу ответить подробно.

Сам себе граф мог ответить таким образом: «Я разговаривал с военным министром и навёл несколько справок, чтобы лучше уяснить информацию, полученную от императора, после его предупреждения, но так глубоко не вникал в суть произошедшего».

Но сказать именно так дочери он не мог, она должна думать, что её отец знает всё, или почти всё. Поэтому он попытался вспомнить подробности того, что слышал о нападении именно на этот лагерь, и всё, что непосредственно касалось барона Дегтярёва.

Надо признаться, что графу нравился этот молодой человек, проявляющий храбрость и выживаемость в, казалось бы, самых невероятных ситуациях, но одновременно это и пугало его. Ведь, не дай Бог, такого проблемного жениха в свою семью! Однако, надо что-то отвечать дочери и, желательно, чистую правду.

— Как ты уже знаешь из газет, на их лагерь напали, как и на другие подобные лагеря, но в отличие от других, здесь сопротивление почти не оказывали. Не знаю, каким образом раздобыл оружие барон, но он смог вступить в бой с напавшими. Если мне не изменяет память, он убил несколько человек, и я бы даже не подумал, что такой молодой человек, где-то даже нерешительный, сможет собственноручно и хладнокровно отправить на тот свет целую шайку негодяев и, тем не менее, это факт. Также он спас несколько офицеров и убил кого-то из тех, кто руководил всей операцией по нападению на лагерь. Больше я ничего не знаю, разве только то, что о нём доложили императору, и тот распорядился применить все средства для его спасения.

— Он жив?

Граф глянул на дочь, но та не подавала признаков волнения, а вопрос звучал очень естественно и без надрыва.

— Да, жив, и уже в сознании. Потерял много крови и приобрёл ранение, но в целом никаких существенных повреждений его организм не получил. Военное министерство издало пожелание о посещении пострадавших в ходе нападения, поэтому он находится под присмотром, как врачей, так и служилых людей.

— А я могу его посетить в госпитале?

— Ты⁈ — граф опешил, — а с какой целью?

— С целью его поддержать, выполняя поручение императора, — безапелляционно заявила Женевьева.

— Император ничего не поручал ни тебе, ни мне, по поводу барона Дегтярёва.

— А мы можем таким образом отблагодарить его?

— Император о том не просил и не уведомлял меня. Поэтому я запрещаю тебе появляться в госпитале. Это может дискредитировать тебя, поползут невероятные слухи, что у вас есть какие-то отношения. А ведь их нет, так?

— Да, у нас нет ничего папа, только интерес к Дегтярёву, как к человеку. Он постоянно куда-то попадает, с ним всегда что-то происходит, подчас весьма невероятное. Мне интересно про него слышать, потому я и расстроилась, и больше не из-за чего. Жаль, если такого интересного инженера убьют, ведь он может принести много пользы для нашей империи. И расскажи мне, пожалуйста, за что он получил титул барона и кого он убил в Крестополе, когда его судили?

— Зачем это тебе знать, дочь?

— Ты же мне сказал папа — спрашивай! Вот я и спрашиваю.

Женевьева говорила осторожно, пытаясь показать, что она, с одной стороны, равнодушна, а с другой стороны — и сама не знает, чего хочет. Скорее всего, отец не поверит, но и никаких фактов её любви к Дегтярёву у него тоже нет, только догадки. Если бы она не показала свою тревогу, прочитав новости из газет, то и никаких подозрений у родителей в отношении её и Дегтярёва и не имелось бы, но уже как получилось. Пусть думают, что это её девичья блажь, что почти верно, но не совсем.

— Гм, титул барона Дегтярёв получил за то, что спас дирижабль. Тогда он тоже застрелил, вроде как, террориста, или нет, я уже и не помню. Про случай в Крестополе могу сказать, что Дегтярёв неожиданно нарвался на банду грабителей, терроризировавших окрестности и каким-то образом связанных с покушением на генерал-губернатора, поэтому его оправдали, хотя либеральная общественность следит за подобными случаями всегда и вмешивается, насколько это возможно. Правозащитники негодяев, так я их называю.

— Интересно, то есть, этот юноша уже давно хладнокровный убийца, может и умеет применять оружие в любых ситуациях, так, папочка?

— Это ты к чему ведёшь, дочь?

— Ты говорил, что мне нужен телохранитель, умеющий дать отпор и обладающий боевым даром. Дегтярёв умеет стрелять, давать отпор и уже открыл личный счёт врагов, которых собственноручно отправил на тот свет, ведь так?

Граф удивлённо посмотрел на дочь, подобная мысль пока не приходила ему в голову, а ведь и правда, барон показал себя с самой лучшей стороны, как защитник, а уж если сравнивать его с другими молодыми людьми, то и вовсе отличился отвагой и находчивостью.

— Возможно, но об этом ещё рано говорить. Я разрешаю тебе передать ему в качестве помощи продукты, а лучше всего, медикаменты. Они нужнее, это не возбраняется ни правилами, ни воспитанием, даже наоборот, является хорошим тоном, а дальше посмотрим. Мальчик поправляется, ты сможешь его увидеть, если продолжишь учиться в академии. Я даже не против твоей встречи с ним и общения, конечно, весьма умеренного.

— А если я захочу увидеть его раньше и вне стен академии?

— Это возможно только когда мы разорвём помолвку с князем Юсуповым, не раньше. После этого ты вольна встречаться с юношами благородного происхождения, в разумных пределах, естественно. Барон Дегтярёв своими действиями завоевал себе, причём, в прямом смысле завоевал, а не заслужил, уже не только личное дворянство, но и наследное, что ты, дочь моя, должна прекрасно сознавать. Ты ведь понимаешь разницу между личным и наследственным дворянством?

— Конечно, папа. Личное — это вопрос личного престижа, а наследуемое — это основание своего собственного рода, что ставит человека на одну ступень с теми, кто достиг этого гораздо раньше и является дворянином не в первом поколении.

— Да, ему теперь разрешено получить свой герб, это точно. Император заметил его, а если заметил, то уже не забудет, как не забудут и те, кто находится всегда рядом с троном.

— Я поняла, тогда я могу отправить ему письмо, вместе с подарком?

— Письмо можешь, медикаменты тоже. Ещё вопросы, дочь?

— А кто меня здесь станет охранять?

— В доме есть охрана, а если возникнет необходимость выйти в город, то с тобой последует охранник, из числа прислуги, я уже нанял нужных людей. Не беспокойся на этот счёт.

— Спасибо, папенька.

* * *

Воскресный день начала августа начался для меня весьма привычно, так же, как и предыдущее воскресенье. Ничем особым он не отличался и от любого другого дня, разве что врачей да суеты больничной поменьше, а так всё одно и то же. Надоело мне уже здесь валяться, в который раз, причём.

Слабость тела постепенно отступала, морда лица заживала, правда, не так быстро, как хотелось, но всё же. Похоже, что полученный шрам сильно исказит лицо. Не знаю, изуродует ли он меня, но красивее я точно не стану, всё же, шрамы украшают мужчину, но лучше, если они не на лице.

Постояв задумчиво возле зеркала и потрогав наложенную на лицо повязку, я молча отошёл к окну. Чего тут расстраиваться, сам, как говорится, виноват, мог сбежать, как и остальные, сломя голову через перелесок, и никто бы меня за это не осудил, как не осудили других сбежавших.

Но нет, я всё же полез в битву, благо пистолеты приобрёл, кстати, где они теперь? Один точно разорвало, а другой, наверное, подобрали после битвы, да и сдали в следственный отдел при полиции, или в архив военный, как вещдок, или просто на хранение.

Пистолет меня не подвёл, но вот с точностью у него не всё в порядке, к тому же, тяжёл оказался. Маузер в этом деле поточнее, хоть и не легче, и вообще, пора уже себе индивидуальный пистолет сделать, чисто под себя. Есть же такие, я видел в одном оружейном магазине, конечно, там и цена соответствующая, под тысячу злотых. Да и стреляет если не золотом, то серебром уж точно, в смысле, патроны на такой экземпляр весьма дорогие. Много не постреляешь.

Эх, я почесал кожу возле повязки, рана начинала зудить, но это мелочи, главное, что выжил и всё заживает, а если Женевьеве или Елизавете не моё лицо не понравится, то и ладно, могут не целовать в правую щёку, я обойдусь как-нибудь и без этого.

Не успел я сходить на завтрак, как ко мне зашла дежурная медсестра.

— Фёдор, — сказала она, опустив мой титул, — к тебе барышня какая-то пришла, она передачу принесла и письмо, выгляни в окно, что в коридоре. Сюда её всё равно не пустят.

— Какая барышня? — округлил я свои глаза.

— Откуда я знаю, какая, тебе виднее…

— Женевьева её зовут?

Пожилая медсестра сморщила лицо, припоминая.

— Нет, кажись, да она и не представилась, тебя спросила и передала что-то. Внизу возьмёшь, а пока выгляни в окошко, пусть на тебя, такого красавца, полюбуется, авось больше приходить и не станет, — и медсестра ехидно ухмыльнулась.

В полном недоумении и, в то же время, с великой радостью я выскочил в коридор и, подойдя к огромному окну, выглянул в него, выискивая жадным, возбуждённым взглядом тонкую девичью фигуру. Елизавету я увидел не сразу, она стояла под деревом, беспомощно переводя взгляд с одного окна на другое, видимо, высматривая меня.

Увидев её, я стал дёргать окно и, раскрыв, высунулся наружу. Да, я немного огорчился, что увидел не Женевьеву, но не время рыло воротить, когда к тебе девушки приходят. Я очень обрадовался, увидев Елизавету, очень…

— Елизавета! — помахал я ей рукой, я здесь! Привет!

Обернувшись на мой крик, барышня осветилась улыбкой и, выйдя из-под дерева, подошла ближе.

— Спасибо, что пришла! Как ты узнала?

— Мне письмо прислали из военного ведомства с просьбой тебя посетить, — ответила бесхитростная девушка. — Я тебе небольшую передачу оставила в приёмном покое, как ты себя чувствуешь?

— Нормально, лицо только болит, а так ничего, скоро выпишут, недели через две. Я зайду тогда к тебе⁈

— Домой не надо, заходи, когда я начну учиться, прямо к музыкальному училищу, хорошо?

— Понял, хорошо.

На наши крики из других окон стали высовываться другие больные, смущая девушку своими взглядами, а то и восклицаниями.

— Спасибо, что зашла, мне пора. До встречи! — крикнул я и стал закрывать окно, дав тем самым понять Лизе, что ей не стоит здесь долго торчать у всех на виду. Неуместно это для молодой барышни, так как здесь лежали почти сплошь одни мужчины, а они бывают не сдержаны на язык. Так чего тогда смущать девушку⁈

Лиза помахала мне на прощание рукой и тут же, не оглядываясь, вышла со двора госпиталя, направившись на выход, Я проводил взглядом её тонкую фигурку, затянутую в приталенное длинное платье, и вздохнул. Эх, обнять бы её сейчас, да поцеловать, да так, чтобы аж голова закружилась. Но это невозможно, к сожалению.

Однако, не стоит расстраиваться, а лучше пойти и посмотреть, что за передачу мне приготовили. Спустившись в приёмную, я стал обладателем небольшого лукошка, в котором оказались уложены разные пирожки, явно домашней выпечки. Возможно, что пекла даже сама Елизавета, даже, если и нет, спасибо ей за это. Забрав передачу, я направился в палату, чтобы съесть содержимое лукошка со всеми, кто в ней лежал.

Съев все пирожки, я раскрыл письмо и прочитал его. Ничего существенного там не оказалось, хоть и видно, что писалось оно со всей тщательностью и прилежанием. Округлый и красивый женский почерк Елизаветы грел душу, а её банальные слова утешения и поддержки откликнулись благодарностью в моей душе. Отложив письмо, я подошёл к окну и долго смотрел в него, надеясь увидеть там ещё одну девушку, но, увы, больше в этот день ко мне никто не пришёл.

В это время Елизавета, следуя к выходу, думала о бароне Дегтярёве, размышляя, нравится ли ей этот юноша с заклеенным пластырем лицом, или нет. Он будил в ней самые разные чувства: от благодарности до чего-то, похожего на влюблённость. Влюбилась ли она в него, она пока не поняла. Может да, а может, она сама себе это внушила.

Сев в повозку и заплатив извозчику за поездку, она уложилась в один злотый, как и предполагал курьер-коммивояжёр, даже ещё осталось. Передачу с пирожками она готовила сама, сделав их по старому рецепту, которому её научила бабушка. Мать разрешила взять продукты, отец же только махнул рукой, удовлетворившись полученным купоном. В общем-то, узнав о ранении Дегтярёва, никто из них не расстроился, приняв это известие весьма равнодушно. У родителей имелось желание выдать дочку замуж за него, но слабое, так как барон оставался настоящей загадкой для их семейства, и они не могли понять, стоящий ли он жених или нет.

Точнее, Елизавета знала, что стоящий, и хотела выйти за него замуж, если такая возможность ей представится, но убедить в этом собственных родителей пока не могла. Так как не знала о бароне ничего, кроме того, что он умён, имеет какие-то насущные средства, недурён собою, храбр и отзывчив. А что ещё нужно девице на выданье, кроме этого? Но это ей, а вот у её родителей на неё имелись другие планы. Им бы выдать её замуж, как можно выгоднее, а уж за кого, это их интересовало в последнюю очередь. Дворянский титул им безразличен, главное, чтобы в семье достаток имелся, а то: «Есть тут всякие голодранцы, — как говорил её отец, — у которых кроме титула за душой ни гроша. Гнать таких надо, а не в семейство допускать!» — и это тоже его слова.

Лиза вздохнула, оставался только один способ убедить родителей — точно узнать, каким состоянием обладал полюбившейся ей юноша и доказать, что он ей подойдёт, а дальше, как получится. Вот только как это сделать? На этот счёт у неё пока догадок не имелось, разве что прямо спросить, но это уже возможно гораздо позже, а пока всё останется, как прежде, то есть, никак.

Почти в это же самое время Женевьева, получив согласие отца на свои действия, начала их планировать со следующего же утра. Раз ей невозможно приехать лично, то всегда можно нанять человека, который привезёт от неё подарок. В передачу она положила дорогой эфирный эликсир, довольно редкие и ценные восстанавливающие микстуры, ранозаживляющую мазь, а также приложила ко всему этому своё письмо, над которым мучилась почти весь день, то и дело, переправляя и дополняя его.

Наконец, остановившись на лучшей версии послания, она переписала его набело и, запечатав конверт, отдала его курьеру вместе с посылкой. Курьер прибыл по указанному адресу во вторник и вручил через приёмный покой адресату, о чём и уведомил девушку. Оставалось теперь только ждать ответа на письмо.

Глава 5

15 августа

Через несколько дней совершенно неожиданно мне пришло письмо и посылка от Женевьевы, доставленная в приёмный покой каким-то курьером. Содержимое посылки оказалось очень дорогим, что я понял гораздо позже, когда стал применять подаренные средства.

Конечно, я очень удивился такому проявлению внимания от Женевьевы, но мне было гораздо приятнее, если бы она пришла ко мне сама. Судя по способу передачи посылки, в Павлограде она отсутствовала, поэтому пока мне оставалось лишь мечтать о нашей встрече. Кроме полезных и практичных вещей в посылке оказался платок Женевьевы, пахнущий великолепными духами, с тонким цветочным ароматом.

На платочке имелись её инициалы, вышитые золотой прочной нитью, а также очень мелкая надпись у края одного из уголков, которую я увидел только через несколько дней, когда долго рассматривал платок, держа в руках.

Надпись гласила: «Настоящему герою от почитательницы». Когда я прочитал эту фразу, то меня накрыла волна сумасшествия, и я перечитывал письмо по нескольку раз, зачитав его буквально до дыр, даже спал вместе с ним, складывая его аккуратно под подушку.

В письме содержались одни намёки, но они в нём имелись, в отличие от письма Елизаветы, я даже сравнил их текст. Елизавета писала участливо, но сухо и без малейших намёков, хотя, если подумать, то в нём читалось её большое желание продолжить наше знакомство, и я уже начал понимать, почему.

В письме же Женевьевы всё оказалось ровно наоборот. У меня аж дух захватывало от недосказанностей, которые оно содержало, и от возможности извлечь из него массу намёков и полунамёков. В то же время, оно ни к чему не обязывало и ни на чем не заостряло внимание. Тем не менее, в письме мне показался посыл какого-то трепетного чувства, о котором я боялся подумать, и название которого напрашивалось само собою.

Значит, я ей нравлюсь, и она ко мне неравнодушна? Но что мне нужно сделать, чтобы она действительно могла встречаться со мной? Ответ на этот вопрос тоже напрашивался сам собой, ведь если ты сам любишь и не строишь иллюзий об окружающем мире, то понимаешь, что является в нём наиболее ценным. Я знал и понимал. Нужно стать ещё сильнее и ещё весомее в этом мире, чтобы завоевать её руку.

Сердце её уже почти согласно стать моим, или есть перспективы к тому, а вот попросить у родителей Женевьевы её руки — это та ещё задачка. Несколько раз я представлял эту картину, каждый раз перерабатывая её, и каждый раз расстраивался, понимая, что мне пока и предложить нечего. Но сейчас главное, Женевьева дала понять, что она ко мне неравнодушна, а остальное приложится.

В таких душевных терзаниях пролетело несколько дней, и пришло время моего выздоровления и выписки, о чём сообщил лечащий врач. Настенный календарь в его ординаторской показывал 12 августа.

— Ну-с, молодой человек, завтра мы вас выписываем, готовы к выписке?

— Готов, я чувствую себя хорошо.

— Ясно, конечно, ещё необходимо продолжить восстановление, но на улицу вас уже можно выпускать и без повязки. К сожалению, несмотря на все усилия, мы не смогли убрать полностью ваш шрам из-за того, что он нанесён не обычным ножом или пулей, а с помощью индивидуального боевого дара. Достаточно редкая способность оказалась у вашего противника, я даже писал специальный доклад в технический отдел отдельного корпуса жандармов. Надеюсь, они разобрались, что за человек нанёс его вам.

— Надеюсь, — пожал я плечами, зная точно, что этого человека я успешно спровадил на тот свет и теперь узнать о нём я хотел разве что только для того, чтобы понять, кем он являлся.

— Шрам можно убрать, но только с применением медицинского дара, то есть, его сможет убрать человек, обладающий не менее редким даром исцелять и заживлять. Обычно эти люди занимаются более серьёзными вещами, чем шрамы, их силы не безграничны и они постоянно востребованы, так что, вам сильно повезёт, если сможете найти необходимую сумму и уговорить целителя, чтобы он смог вам убрать дефект. Это я вас просто предупреждаю на будущее. Мы сделали всё, что могли, и даже больше, особенно помогла мазь, которую вам прислали, вы же ею пользуетесь?

— Да, — и я посмотрел на себя в зеркало, что висело возле двери. Доктор понимающе промолчал.

Из зеркала на меня глянуло серьёзное лицо молодого человека, правую щёку которого наискось пересекал багровый и тонкий, как лезвие скальпеля, шрам. Я смотрел на себя в зеркало и пытался представить, какое впечатление провожу со стороны с этим рубцом. Думается, скорее неприятное, или даже отталкивающее, и шрам придётся заклеивать, пока он не утратит свой багровый цвет.

— Я понял вас, доктор, спасибо за предупреждение и участие.

— Ну, что вы, я просто вам рассказал, что нужно сделать, чтобы избавиться от этого шрама, и объяснил, почему он заживает с таким трудом. А дальше всё в ваших руках, господин барон.

— Спасибо доктор! Я могу идти?

— Да, выписные документы заберете завтра.

— Благодарю вас!

На следующий день я вышел из госпиталя и, тут же поймав извозчика, направился в общежитие. А куда ещё ехать? Там у меня есть своя комната, тем более, Пётр сейчас находится дома у родителей. Он прислал мне три письма, но приехать так и не смог, сначала его не пускали в госпиталь, а потом он уже домой уехал, да я на него и не в обиде. Он спас меня, так что, скорее, я в долгу у него, чем наоборот.

Общежитие встретило меня пустотой, ведь все студенты разъехались на каникулы. Да мне только и нужно, что переночевать. Бросив вещи в шкаф и на кровать, я уселся на стул и стал смотреть в окно, когда в дверь постучали.

— Войдите!

Это оказался комендант.

— А, Дегтярёв, вернулся, стало быть, из госпиталя. Слышал я о том, вернее, уведомили меня в приватной беседе, и предупредили, что ты вернёшься сначала сюда, потому как после госпиталя вряд ли поедешь домой, в свой Крестополь. Далеко это, и нет там уже никого у тебя, почитай, только дальние родственники остались, да и с теми ты не общаешься.

— Да, Ерофеич, почти всё так, — пожал я плечами.

— Ага, а мне вахтёр сказал, мол, приехал постоялец наш, да всё лицо располосовано. Я сразу подхватился, да к тебе, поговорить. Насколько у нас остаться планируешь?

Я невольно коснулся рукой лица, щека была надёжно заклеена широким пластырем, под которым шрама не увидеть.

— До завтра, и в Крестополь поеду.

— Езжай, у тебя там есть что?

— Квартира родительская.

— Угу, мой тебе совет: продавай её и покупай жильё здесь, хотя бы на окраине, насколько денег хватит. Не нужна она там тебе, только мороки следить да платить за неё. Здесь жить станешь в своей, а не хочешь, так можно и сдавать её кому, а самому пока в общежитие жить, лишняя деньга не помешает. У тебя тут полный пансион уже, но ты его заслужил, в отличие от некоторых. Так что, смотри, я плохого не посоветую, да и отучишься, так здесь останешься, с твоим-то даром и образованием инженерным. С ним ты завсегда работу найдёшь, а не найдёшь здесь, так поедешь куда, тогда и решишь, как нужно.

— Согласен, Ерофеич, подумаю ещё, не всё так просто.

— Это твоё дело, Фёдор. Я вот тебе письма принёс, что пришли в твоё отсутствие, просмотри их да почитай, тут и официальные есть, больно любопытно мне стало, что в них пишут, но вскрывать нельзя. Хранил их у себя в сейфе, всё честь по чести. А сам из газет только узнал, что с тобой и с другими нашими студентами в военно-полевых лагерях приключилось. Совсем уже обнаглели, и страх божий потерял эти сволочи! Одни бандиты да шпионы, лезут к нам отовсюду, уже и на студентов напали. Хорошо, что их кое-где здорово прищучили, а так, да, неожиданно всё это.

— В лагере бой завязался, мясорубка почти, меня зацепило, но и я в долгу не остался, а в остальном лучше не вспоминать о том.

— И то верно! Глядя на тебя, Фёдор, я понимаю, что ты в стороне не стоял, и ранение у тебя весьма специфическое, и выжил ты, и рассказывать о том не хочешь, значит, реально повевать с бандитами пришлось. А письма официальные из военных министерств трусам не шлют, это я уж по собственной службе знаю. Ладно, хватит тебя отвлекать, отдыхай, читай, а как станешь съезжать, вахтёру скажи о том, он запишет.

— Хорошо, — кивнул я и забрал принесённые комендантом письма. Как только комендант вышел, я с нетерпением начал их вскрывать и читать.

Первым я вскрыл письмо от моих дальних родственников, в котором указывалось, что квартира стоит пустая и надобно за нею следить и оплачивать своевременно, спрашивали, почему до сих пор я не приехал, нужно обсудить несколько вопросов, и вообще, почему с родственниками не знаешься и не хочешь им помогать. Сплошные вопросы и предупреждения, словно я что-то им должен и обязан во всём отчитываться. Последнее меня весьма удивило. Насколько я помню, нам с матерью никто не помогал, да и некому, собственно, было, а сейчас вот объявились те, о которых я если и знал, то очень отдалённо. Просто слышал, что они есть, и всё. Странные родственные отношения, ну да ладно. Уеду и забуду о них, раз уж так пришлось.

В общем-то, ясно, что квартиру надо продавать и следовать совету коменданта. Всё равно я в Крестополь не вернусь, а оставлять жильё — мороки больше. Учиться мне ещё четыре года, и возвращаться домой я уже не хочу.

Второе письмо оказалось от Петра, видимо, он решил, что лучше написать на адрес общежития, на случай, если я уже выпишусь из госпиталя. Осталось ещё три: одно из них, судя по обратному адресу, исходило из военного министерства, другое — от частного лица, судя по фамилии — Илларионова, от женщины, которую я не знал, и третье — неизвестно от кого. На обратном адресе имелся только герб. Сам герб мне ни о чём не говорил, так как в геральдике я вообще не разбираюсь. Герб сам по себе простой, и в тоже время сложный, единорог, пальмовая ветвь, серебряное и золотое поле, ну и ещё что-то: я даже не понял, что именно изображено на нём ещё. Его я оставил на потом. К моему величайшему сожалению, от девушек не случилось ни одного послания. Да я и не надеялся.

Раскрыв и прочитав письмо от Илларионовой, я понял, что пишет мне слова благодарности жена полковника Илларионова, который остался жив благодаря тому, что я вынес его из огня. Как я смог дотянуть до окна весьма упитанного и очень тяжёлого полковника, до сих пор не представляю, видимо, под влиянием стресса, по-другому никак не объяснишь. Письмо заканчивалось приглашением посетить их имение под Москвой, где-то в Мещерском крае. Что же, надо обязательно съездить и написать письмо-ответ.

Следующим я вскрыл письмо из военного министерства, в котором на официальном бланке, напечатанным с помощью печатной машинки, оказалось следующее послание.

'Барону Фёдору Васильевичу Дегтярёву, студенту второго курса инженерно-духовной академии имени Павла III.

Настоящим уведомляем вас, что вы приглашены на личный приём к заместителю военного министра. В связи с тем, что вы находитесь на излечении в госпитале, просим вас, при получении и прочтении данного письма, уведомить канцелярию военного ведомства о возможности выполнить полученное приглашение в определённый период времени, о чём сообщить письменно. Далее вам будет назначено время и место аудиенции, о которой вы получите аналогичное письменное уведомление'.

Дата и подпись'.

Я почесал затылок, что же, надо писать ответ и на одно, и на другое письмо, позже займусь этим. Интересно, зачем меня вызывают в военное министерство? И вызывают сразу к заместителю министра? Ответ надо отправить сегодня же, а сейчас приступим к последнему письму. Повертев плотный красивый конверт в руках, я взял письменный нож и вскрыл им краешек письма.

Из письма выпало два бланка. Один, совсем небольшой, оказался приглашением на приём к императору, а другой содержал более подробную информацию об официальном приглашении и пояснение от камергера императорского двора: во что нужно одеться, в какое время оказаться на месте, к какому входу подъехать, к кому обратиться и как себя вести.

Бланк приглашения с гербом Склавской империи, выдержанный в чёрно-золотых тонах с белыми, как бы светящимися буквами, являлся персональным, выписанным на моё имя, и содержал минимум информации. Становилось понятно, почему к нему шло отдельное письмо, с дополнительными объяснениями. Текст его гласил следующее:

'Барону Фёдору Васильевичу Дегтярёву.

Канцелярия Его Императорского Величества уведомляет вас о назначенной вам аудиенции тридцать первого августа в четыре часа пополудни в малом приёмном зале'.

Отложив кусочек плотного картона, я взялся за письмо камергера императорского двора и несколько раз перечитал его, чтобы лучше уяснить, что и как мне делать. Меня никто не спрашивал, буду ли я или нет, судя по всему, моё отсутствие на приёме означало бы только одно: я физически не способен явиться на него по причинам, не зависящим от меня лично. Да я и не собирался его игнорировать, у меня даже руки задрожали, когда я понял, что за письмо держу.

Не наказывать же меня туда позвали, а побеседовать и, возможно, наградить. Однако мне надо соответствовать, а у меня нет никакой подобающей мероприятию одежды. Впрочем, за меня уже всё продумали, и камергер в своём письме указал, что я обязан явиться в мундире инженерно-духовной академии. Форма должна быть новой, чистой, идеально сидящей на фигуре. Сам я коротко подстрижен, чисто выбрит, если в этом есть необходимость, или иметь коротко подстриженные усы и бороду, если таковые у меня имелись изначально.

Остальное уже касалось самого прибытия и ожидания. Всё описывалось точно, просто и доходчиво. Оставалось только выполнить все указания, а времени не так уж и много до приёма, но я успею и съездить в Крестополь, и вернуться обратно, как раз к тому времени и мундир новый окажется готов. А ещё мне обязательно нужно уведомить военное министерство и записаться на приём, поэтому в Крестополь я поеду буквально на несколько дней.

Сердце забилось гулко и часто в предвкушении новых событий и впечатлений, но не стоит радоваться заранее, до того времени у меня есть ещё две недели, а за эти недели, учитывая мою везучесть, может произойти всё, что угодно. Учитывая такие обстоятельства, может, не стоит вообще ехать в Крестополь? Впрочем, это уже трусость, ехать обязательно надо, и я это сделаю, только пробуду там недолго, заключу договор с маклером по покупке и продаже квартир, а сам вернусь сюда. Как раз должен ответ прийти из военного министерства.

Прочитав все письма, я стал писать на них ответ, а затем отправился в ателье заказывать себе новую форму для аудиенции. Так день и прошёл, успел ещё купить билет на дирижабль до Ростова-на-Дону. Рейсовые дирижабли в Крестополь ещё не летали, поэтому оставался только наземный путь, хоть и долгий, и не слишком удобный, но зато надёжный. Однако, время поджимало, и я решил добираться до Крестополя с пересадками. Четырнадцатого августа, заказав себе новый мундир, я улетел в Ростов на Дону.

Я ехал в поезде из Ростова в Крестополь, когда все газеты вышли с заголовками о том, что манчжуры, подстрекаемые европейской коалицией во главе с Гасконской республикой, объявили войну Склавской империи, напав на её главный порт на Дальнем востоке.

Одновременно с этим послов Склавской империи в Гасконской республике и Кельтеберийской новой империи вызвали в МИД и вручили ноты, в которых указали о недопустимости боевых действий с манчжурами, так как они претендуют на свои исконные территории. В случае активных боевых действий оба государства не гарантировали своё невмешательство и помощь манчжурам техникой или технологиями.

Об этом писалось в газетах, которые купили на железнодорожном вокзале и теперь читали все пассажиры вагона. Я тоже приобрел пару разных изданий, и теперь вчитывался в страшные строки, пытаясь понять, чем это грозит нашей империи и лично мне. Самые разные мысли теснились у меня в голове, весь мир неожиданно менялся, и чем всё закончится для каждого жителя Склавской империи — неизвестно.

До Крестополя я доехал по расписанию и пробыл там всего три дня, заключив договор с юристом и стряпчим одной из контор по покупке и продаже недвижимости. Обещали, что за три-четыре месяца родительская квартира продастся, тысяч за восемь злотых.

Этих денег как раз хватит на однокомнатную квартиру в Павлограде, а если добавить из своих отложенных, то и на двухкомнатную хватит. Между тем, ситуация в мире становилась всё более тревожная, но Склавская империя пока не начала проводить тотальную мобилизацию, ожидая, что скажет Тевтонская империя, а та многозначительно молчала, уйдя в тень и заняв нейтральную позицию.

Пока войска перебрасывали через всю страну на защиту Владивостока, а местный гарнизон героически оборонялся от войск хорошо вооружённых, но плохо воюющих манчжур, Склавская империя вела дипломатическую войну, пытаясь найти противоречия между странами, входящими в европейскую коалицию и не допуская вхождения туда новых.

Газеты пестрели броскими заголовками, их расхватывали, буквально на лету, раскупая весь тираж, а я, завершив дела в Крестополе, собирался ехать обратно. Не знаю, найдётся ли в связи со сложившимися событиями у императора время на мою аудиенцию. Чувствую, что если ситуация станет ухудшаться, то мне придётся поменять мундир студента на мундир солдата, до офицера я пока не дорос.

Девятнадцатого августа я пустился в обратный путь, вновь решив его сократить и доехать сначала на поезде до Ростова, а там пересесть на дирижабль, что летел в Павлоград.

Почти перед самым отъездом, я зашел в уже знакомый мне оружейный магазин. Приказчик, что там работал, меня тоже узнал.

— Здравствуйте! Как пистолеты? Кажется, мы вам продали два Шварцлозе в прошлый раз?

— Да, спасибо, хорошие были пистолеты.

— Были? — приподнял брови приказчик.

— К сожалению, да. Они оба вышли из строя, один пал жертвой экспериментов, а другой вышел из строя в бою.

Приказчик взглянул на моё лицо, по-прежнему заклеенное свежим пластырем, и не стал уточнять, в каком бою участвовал студент-инженер. Да я бы и не поделился с ним.

— Я так понимаю, что вы зашли за новыми?

— Да, я бы хотел купить, но только один. Мне нужен небольшой короткоствольный револьвер, желательно на мощный патрон.

— Гм, такой мы вряд ли вам подберём. Револьверы есть самые разные, но большинство из них имеют весьма внушительные размеры, а короткоствольные встречаются преимущественно дамские. Сами понимаете, что их калибр не подходит под ваши запросы. Они не предназначены для подобных патронов.

— Я понимаю, — кивнул я, но мне нужен мощный револьвер, и чтобы он легко помещался в карман, для скрытного ношения.

Приказчик на минуту задумался, а потом стал выкладывать передо мной на прилавок разное оружие. К сожалению, выбор оказался не столь разнообразен, как бы я хотел, в основном присутствовали револьверы, для меня не слишком удобные. Не нравятся мне револьверы, сам не знаю, почему, мне удобнее вставлять готовую обойму, а не вкладывать патроны в каждую камору по одному, но это мои предпочтения.

В конце концов, мне приглянулся браунинг, модель №1. Калибр 7,62, не маломощный, также имелся в продаже револьвер уэбли с калибром больше 11 мм, но это уже чересчур, да и точность у него очень плохая, и по размерам он совсем не мал, остальные представленные модели имели либо большие размеры, либо наоборот, слишком уж малые.

— Браунинг хорош? — спросил я у приказчика, указав на интересный для меня пистолет.

— Лучший из всего представленного.

— А ещё лучше есть?

— Ещё лучше есть, но стоит он не 25 злотых, а гораздо больше, и это у нас, а в столице вообще штучный товар, но тяжёлый он очень.

— А что за модель? — заинтересовался я.

— Переделка браунинга, патроны стандартные, но за счёт усилителя пуля вылетает из ствола с большей скоростью, чем обычная. Пробивает, что хочешь, если не свинцовая, а стальная. Такие есть, но дорогие, будете брать?

— Покажите мне его и какова цена?

— Цена — пятьсот злотых, — и приказчик выложил на прилавок пистолет, чтобы я смог его рассмотреть.

— А кто сделал? — спросил я, удивляясь дорогой стоимости.

— Местный умелец.

— Ммм, — неопределённо промычал я, вертя в руках пистолет.

Пистолет мне не понравился, не знаю, насколько он хорош в стрельбе, но судя по его грубому виду, сделан в частной мастерской, и не сильно умело, как бы не утверждал обратное продавец. Да ещё и стоил несусветную цену. Нет, если я разбогатею, то куплю подобный пистолет себе в коллекцию, а пока пусть полежит в магазине.

— Хороший, но денег на такой у меня не имеется, а вот браунинг я, пожалуй, возьму.

— Как скажете, мне всё равно, какой пистолет вы приобретёте, лишь бы купили. Патроны брать будете?

— Да.

— Сколько?

— Немного, пару пачек вполне хватит.

— Хорошо, ещё что-то?

— Нет. Разве что, кобура у вас найдётся под него небольшая?

— Найдётся, мы вчера как раз получили новую партию различных кобур, в том числе и совсем мягких, из кожи ягнёнка.

— Давайте.

— Хорошо.

За пистолет, кобуру и патроны я отдал тридцать злотых и, вполне довольный покупкой, вышел из магазина, сразу же нацепив её на себя, почувствовав себя намного комфортнее. Сев в поезд, я обложился газетами, которые купил утром на вокзале, и всю дорогу читал их, прервавшись только на обед, а вскоре мы уже и к Ростову подъехали.

Когда я ехал в Крестополь, в Ростове не останавливался, почти сразу же пересев на поезд. Город оказался для меня большим, меньше, чем Павлоград, но больше, чем Крестополь. Чем-то особым он меня не поразил, разве что река рядом, а больше ничего. Крикнув извозчика, я поехал на нём в аэропорт, где пришлось проторчать пару часов, пока я смог купить билет на утро, и уехал искать себе гостиницу.

А ранним утром я уже стоял у гондолы рейсового дирижабля Ростов-Павлоград.

Глава 6

Дирижабль

Рейсовый дирижабль медленно подплыл к высокому помосту для посадки пассажиров и застыл, медленно работая двигателями. На площадке засуетилась небольшая кучка людей, собравшихся в путь. Сам дирижабль внешним видом не внушал особого доверия: его гондола оказалась потрескавшейся от частого использования, а обшивка баллона значительно потёртой, но другой придётся ждать полдня, а мне торопиться нужно.

Уже по стародавней привычке я стал внимательно присматриваться к людям, ощущая тяжесть пистолетной кобуры под мышкой. Не знаю почему, мне показалось, что люди старательно избегали моего взгляда, а наталкиваясь на него, поспешно отводили взгляд.

Возможно, я слишком пристально смотрел на них, а может из-за моего шрама, что упорно не желал бледнеть, и мне приходилось каждый день менять на лице пластырь. Один из пассажиров явно занервничал и принялся ходить взад-вперед по площадке.

У меня проверили билет и документы, что стало нововведением после объявления нам войны Великой Манчжурией. Войдя в гондолу, я быстро нашёл и занял своё место, немного позже на входе появился и занервничавший пассажир. Это мне не сильно понравилось, но не выгонять же его теперь? Да и на каком основании? Поэтому я отвернулся и начал смотреть в иллюминатор.

Вскоре, приняв на борт всех желающих, дирижабль сильнее заработал обоими двигателями и поднялся в небо. Лететь до Павлограда нам предстояло около шести часов и я, удобнее устроившись в кресле, раскрыл газету, желая подробнее ознакомиться с последними новостями.

Как оказалось, Великую Манчжурию решил вдруг поддержать Ниппон и, заключив военный союз, собирался направить свои войска на её поддержку. Наше положение, в связи с подобными изменениями, усложнялось в разы. Газеты пестрели заголовками, предрекая то победу, то поражение, обвиняя в том всю Европу, и не только её.

Однако ситуация даже мне, несведущему в политическом закулисье, представлялась очень серьёзной. Как поведет себя император, и какие действия предпримет под его руководством вся Склавская империя, мне лично оставалось неясным, как и всем остальным.

Дирижабль разогнался и теперь скользил в воздушном пространстве, пожирая километр за километром. Внизу проплывала земля, еле видная за облаками, а если я направлял взгляд прямо, то те же самые облака, только намного гуще, полностью закрывали весь обзор. Лишь солнце иногда пробивалось сквозь них, но ненадолго, почти сразу же вновь скрываясь.

Пассажиры гондолы, расслабленно устроившись в креслах, занимались своими делами: спали, читали газеты, а кто-то, как и я, смотрел в иллюминатор, думая о своём. Такая спокойная поездка продолжалось часа два, после чего один из двигателей начал барахлить. Команда дирижабля засуетилась, стараясь при этом не спровоцировать панику у пассажиров.

А двигатель стал чихать или даже «кашлять», захлёбываясь то ли воздухом, то ли керосином, пока окончательно не заглох. Дирижабль стоически тянул гондолу на одном двигателе, а я подумал о том, что моя невезучесть переходит все границы, и я уже устал от неё. Вот если сейчас дирижабль рухнет, что делать? И как вообще быть?

Неработающий двигатель — это не террорист, его в пузырь не возьмёшь, не заставишь работать дальше, и не остановишь, да он и так уже сам остановился. Оставалось только уповать на лётное и техническое мастерство команды, что сражалась сейчас, как за корабль, так и за собственные жизни.

Из рубки управления то и дело выбегал техник и пытался что-то сделать с помощью каких-то рычагов управления в заднем отсеке гондолы. В самой рубке тоже не теряли времени даром, пробуя запустить двигатель дистанционно.

Попытки восстановить работу двигателя продолжались примерно минут десять, и всё это время дирижабль продолжал снижаться. Пока не быстро и не сильно, всё-таки хорошо работал второй двигатель, приняв на себя дополнительную нагрузку, да ещё заработали мелкие двигатели, что обычно использовались для точной стыковки гондолы к помосту. Однако и второй двигатель вскоре стал гудеть с перебоями.

Всё это длилось ещё минут десять, пока капитан дирижабля окончательно не понял, что либо он обратится за помощью к пассажирам, в надежде её получить, либо гондола рухнет, со всеми вытекающими последствиями. Может, и не катастрофическими, но весьма существенными. Поэтому капитан вышел из рубки управления и, встав в центре гондолы, произнес.

— Граждане пассажиры, прошу вашего внимания! Наш дирижабль сейчас медленно опускается, в связи с поломкой первого из двигателей. Мы идём на одном двигателе на снижение и через несколько десятков минут найдём удобную площадку для приземления, где совершим экстренную посадку, но у меня вопрос ко всем пассажирам. Есть ли среди вас люди, имеющие дар?

Я, внутренне сжавшись в ожидании неминуемого и лихорадочно перебирая в голове возможные варианты спасения, тут же насторожился и, подняв голову, внимательно посмотрел на капитана, не торопясь отвечать.

Со всех пассажирских мест тут же раздались возгласы удивления, страха, возмущения, но никто так и не признался, что имеет дар, хоть какой-нибудь. Один лишь мужчина, что изрядно нервничал перед полётом, занервничал ещё больше и после повторения вопроса капитана вскочил со своего места.

— Я владею даром, я!

— Каким⁈

— Воздушным!

— Тогда вы можете нам помочь и обеспечить более плавное снижение дирижабля.

— Нет, нет, нет, я не могу, я не умею, я умею своим даром только усиливать ветер и всё, — почти стал биться в истерике мужчина, и у меня появилось подозрение, что у него что-то не то с психикой.

Дольше тянуть нельзя, и я подал голос.

— У меня есть дар, капитан, но не знаю, как он может пригодиться, у меня он защитный и не имеет определённую природу. Очень уж разноплановый, но с воздухом я тоже работаю.

И капитан, и мужчина тут же повернулись ко мне и уставились во все глаза, особенно незнакомец.

— Я умею вот так, — и, описав рукой полукруг, я нарисовал в воздухе корзину с подвешенным в нём двигателем, точно таким же, что висел под баллоном дирижабля.

Все вокруг раскрыли рты, а я убрал картину, вопросительно уставившись на капитана.

— Не поможет, — покачал головой тот, — нам нужно создать тягу и по инерции отпустить дирижабль, как можно плавнее.

В этот момент внезапно чихнул и остановился и второй двигатель. Два вспомогательных взвыли на высокой ноте и один за другим замолкли, издав поочередно громкий хлопок. Наступила мёртвая тишина, которую нарушал только свист ветра за тонкими стенами гондолы, да истерические всхлипывания какой-то мадам.

Дирижабль какое-то время продолжал висеть в воздухе, медленно двигаясь вперёд и одновременно снижаясь, но так продолжалось недолго, и более тяжёлый нос гондолы с рубкой управления стал тянуть его вниз. Осталось буквально пять минут до того, как мы можем воткнуться вертикально в землю.

— Спасите! — взвизгнула какая-то барышня, её поддержала пожилая мадам, и… Решение пришло неожиданно.

— Умеешь делать ветер? — схватил я за плечо мужчину — носителя дара. Почему я схватил его за плечо, я так и не смог потом себе объяснить. Сделал это практически интуитивно, просто почувствовал, что так надо.

— Да!

— Откройте иллюминатор, нам нужно видеть землю.

Капитан, который не потерял присутствия духа, кивнул обоим стюардам, и общими усилиями они распахнули один из аварийных иллюминаторов. В гондолу тут же ворвался ветер. Дирижабль — это не самолёт, и он не падает с большой скоростью, и сейчас он скорее тонул в воздушном пространстве, медленно запрокидываясь на нос и устремляясь к земле. А до неё уже не так и далеко оказалось. Поэтому поток воздуха за бортом не являлся настолько сильным, чтобы сбить нас с ног и, высунувшись наружу, я смог увидеть многое, как и мой психически неуравновешенный напарник.

— Смотри вниз, — дёрнул я в сторону иллюминатора оцепеневшего мужчину, благо он оказался меньше меня и намного слабее, да и вообще больше напоминал какую-то безвольную куклу. Тот подался моим усилиям и глянул вниз, чуть не потеряв сознание при этом.

— Эгей, подожди падать в обморок! Делай ветер! Делай ветер и бей им в землю прямо под дирижаблем. Я сделаю линзу.

Мне пришлось повторить несколько раз одно и то же, пока мужчина не очнулся и не стал выполнять мои инструкции. А земля уже близилась, оставалось буквально пару минут до столкновения, когда мой подопечный взмахнул руками и создал настолько сильный ветер, ударивший в уже совсем близкую поверхность, что мне стоило больших усилий создать линзу и удержать её.

Линза получалась очень обширная, хоть и тонкая, благодаря ей я сумел выровнять дирижабль и держал его столько, насколько хватило сил и у меня, и у моего помощника. Наших усилий хватило, чтобы дирижабль затормозил и, приблизившись почти к поверхности, на мгновение завис, после чего я отпустил свой дар. Дароносец, имени которого я не спрашивал, ещё по инерции ударил ветром, тот отразился от поверхности, качнул дирижабль и иссяк.

Корабль грузно опустился на землю, сильно ударившись гондолой, но не причинив ей особого вреда. Мы повалились друг на друга. Мне повезло, и я со всего маха упал на какую-то довольно молодую барышню, прижавшись к её мягкой груди, упругость которой я смог ощутить собственной щекой, правой, кстати. А вот мой нежданный напарник вывалился по инерции в иллюминатор и, покатившись по траве, застыл на месте, весь дрожа то ли от страха, то ли от напряжения.

— Полёт окончен, господа! — прокомментировал не потерявший присутствия духа капитан, и все очнулись.

Барышня не стала терпеть мою голову на своей груди и возмущённо откинула её обеими руками. Эх, как же женщины непостоянны: то зовут на помощь, то, когда приходишь на их зов, отталкивают тебя обеими руками, вместо того, чтобы отблагодарить исстрадавшееся по женской ласке сердце. Эх!

Однако, мы приземлились, в очередной раз с моей помощью. Хоть не летай и не езди ни на чём, но с моей жизнью это невозможно. Стюарды и вся команда принялись открывать дверь и аварийные люки, выпуская напуганных пассажиров, и стали выходить сами, осматривая дирижабль и пытаясь понять, где именно мы приземлились.

Это выяснилось гораздо позже, когда к нам на помощь прибыли крестьяне из ближайших деревень, а потом и вызванная ими полиция, пожарные и врачи. До Павлограда оставалась примерно половина пути, которую я преодолел за оставшиеся сутки, приехав туда уже глубокой ночью на попутном дилижансе.

Капитану я оставил все свои данные. Пусть уж знает, кто спас его дирижабль, может опять с наградой повезёт. Я почти как штатный спасатель стал, а вот другой пассажир, который помогал мне в спасении воздушного судна, почему-то сбежал до приезда полиции. Не знаю уж, почему, пусть этим сама полиция и занимается, а я после приземления сразу стал искать возможность поскорее добраться до Павлограда.

Приехав в общежитие, я разбудил вахтёра, который, пока отдавал ключ, своим кряхтением и жалобами на полуночные заботы изрядно мне надоел. Добравшись до комнаты, я быстро разделся и, помывшись с дороги, бросился в кровать. Ах, как хорошо лежать в своей комнате и не думать ни о чём, не переживать и не спасать всех, в том числе и самого себя. Устал я что-то от всех этих приключений, с этим и заснул.

Проснувшись, первой меня посетила мысль: «А где письмо-ответ из военного министерства?» Как оказалось, письмо мне пришло и хранилось в сейфе у коменданта, который и вручил мне его утром, когда пришёл на работу. С нетерпением вскрыв письмо, я стал читать.

В тексте кратко указывалось, что мне нужно позвонить по такому-то номеру в такой-то промежуток времени, с такого-то по такое число, и узнать, когда меня примут. Я сверился с календарем и облегченно выдохнул: срок, указанный в письме для обращения истекал завтра. Так что, мне повезло, и я успел вернуться. Не теряя времени, я умылся, оделся и направился в ближайшее кафе, чтобы позвонить по указанному номеру.

Телефонную трубку взяли сразу, практически после первого гудка. Ответил мне то ли секретарь, то ли адъютант замминистра. После непродолжительного разговора мне назначили время на завтрашний день, на пятнадцать часов дня. Повесив трубку и не теряя времени, я поехал в мастерскую забирать свой новый форменный мундир.

Он оказался давно готов и, примерив его и расплатившись, я вернулся обратно в общежитие. Весь день я готовился: приводил себя в порядок, ходил по магазинам в поисках недостающих мелочей, готовил себе еду, чтобы назавтра отправиться на аудиенцию, которая, скорее всего, связана с планируемым приёмом у государя-императора. Я долго думал, что надеть, и решил пойти в своём старом студенческом мундире, а новую форму оставить для приёма у императора.

Выйдя заранее, на аудиенцию я отправился на локомобиле, стараясь прибыть примерно за час до назначенного времени, а получилось, что приехал за час пятнадцать. Здание военного министерства бурлило и плескало волнами людей, что то и дело выходили, или наоборот, заходили в него.

В основном его посещали офицеры, чиновники в мундирах различных министерств, и изредка гражданские лица. Дверь то и дело хлопала, а два гвардейца, что стояли на охране по обе стороны от входа, внимательно ощупывали взглядами всех, стремящихся попасть внутрь, держа при этом руки на кобурах с револьверами. Меня тоже осмотрели, особенно моё лицо, и один из них буркнул.

— По какому вопросу, господин студент?

— По приглашению, — и я показал им пропуск, что прислали мне вместе с письмом. На пропуске не стояла дата, он предназначался для уведомления и подтверждения того, что меня действительно вызвали в военное министерство. Вот его я как раз и предъявил на главном входе.

— Проходите.

Кивнув, я подождал, когда выйдут два офицера с озабоченными лицами, запыленные с ног до головы, и шагнул в дверной проём. Внутри царила ещё большая суета, а дежурный офицер с двумя унтер-офицерами то и дело проверял пропуска, давал указания и советы, и объяснял, как пройти в нужный кабинет. Подойдя к нему, я представился и протянул сначала тот же самый пропуск, а потом уже и само письмо.

— Мне назначено на три часа дня к заместителю военного министра генерал-лейтенанту Прокофьеву.

— Минутку, сейчас посмотрим в книгу запланированных посещений.

Найдя нужную запись, поручик поднял трубку телефона и, переговорив с адъютантом генерала, разрешил мне пройти, объяснив, как добраться до нужного кабинета, предварительно проверив ещё мой паспорт и студенческий билет.

Я поднялся на третий этаж и, найдя нужную дверь, постучал в неё. За ней оказался просторный кабинет, в котором находился адъютант генерала, молодой подпоручик. А на широком диване и в двух креслах сидели, ожидая аудиенции, два седых полковника и один бравый штабс-капитан.

Все трое внимательно и удивленно посмотрели на меня, явно не ожидая увидеть здесь какого-то студента.

— Барон Дегтярёв? — обратил на меня внимание адъютант.

— Так точно!

— Ваши документы, пожалуйста!

— Пожалуйста, — и я вновь передал все взятые с собой бумаги. Часы в это время пробили половину третьего.

Адъютант внимательно сверил все документы, посмотрел ещё раз запись графика посещений и, убедившись, что всё верно, показал рукой на свободное место на диване.

— Ожидайте.

Я кивнул и, пройдя вперёд, уселся на краю широкого дивана. Через пару минут молчаливого ожидания дверь кабинета заместителя военного министра распахнулась, и оттуда вышел неизвестный мне полковник, весь красный и какой-то растерянный. Нахлобучив себе на голову фуражку, он, ни на кого не глядя, прикрыл дверь и, кивнув адъютанту, тут же вышел.

Адъютант встал, постучался в кабинет замминистра, вошёл, пробыл там несколько десятков секунд и, выйдя, пригласил в кабинет двух полковников. Оба пробыли там до без пяти минут три, а когда вышли, то следом зашёл штабс-капитан, который то и дело бросал на меня любопытные взгляды, но так ничего и не спросил.

Пробыл он там десять минут, за это время в кабинет зашли один генерал и два майора. Как только вышел штабс-капитан, в кабинет зашёл генерал, а меня попросили подождать. Стрелки на часах уже показали половину пятого, когда меня, наконец, пригласили.

— Барон Дегтярёв?

— Так точно, Ваше высокопревосходительство!

Генерал внимательно оглядел меня и указал рукой на стул.

— К сожалению, времени у меня очень мало для беседы с вами, как изначально планировалось. Увы, война внесла свои коррективы в мой график, как и в жизнь всей нашей империи, а пригласил я вас вот зачем. Думаю, вы догадались и сами, что это связано с вашим подвигом в военно-полевом лагере под Ливнами? Вы получили приглашение на приём к императору?

— Да, но в связи с началом войны, я предполагаю, что мне не удастся туда попасть.

— Император никогда не отменяет своих указаний, несмотря ни на что, и если он определил аудиенцию, то обязательно её проведёт, так что, насчёт этого вы можете быть спокойны. Однако, вы в столь юном возрасте совершили очень значимые поступки, самый главный из которых, я считаю, — это спасение двух офицеров и одного унтер-офицера. Военное ведомство, в моём лице, утверждает, что данное деяние должно получить заслуженную награду, о чём мы ходатайствовали перед императором, в связи с чем он и назначил вам личную аудиенцию, — генерал сделал паузу.

— Благодарю Вас, Ваше высокопревосходительство! — тут же отреагировал я.

— Я изучил вашу биографию и понял, что вы достойный сын своего отца, о чём свидетельствуют ваши успехи и деяния. Получить личное, а потом и наследное дворянство за столь короткий промежуток времени и попасть на карандаш самому императору за очевидные успехи, такого я на своей памяти не припоминаю. Жаль, что вас не взяли в военное училище, но сейчас уже поздно и особого смысла это не имеет. Нашей стране нужны новые разработки оружия, которыми вы, и иже с вами, и займётесь в своей инженерно-духовной академии. Соответствующее распоряжение военного министра уже подано на утверждение императору. Однако, как вас наградит император, мы не знаем, и поэтому военный министр поручил мне вручить вам именное оружие за спасение трёх человек в бою.

Министр нажал на звонок, что стоял у него на столе, вызвав его переливчатую трель, услышав которую в кабинет тотчас вошёл адъютант.

— Виктор, неси награду.

— Есть, Ваше высокопревосходительство! — адъютант вышел и через минуту вновь вошёл, неся в руках короткую драгунскую саблю.

Генерал встал, взял у него из рук саблю и, протянув её мне, сказал.

— Военное министерство Склавской империи в моём лице награждает вас саблей со знаком ордена Святой Анны четвёртой степени с надписью «За храбрость». С этого момента вы являетесь кавалером этого ордена четвёртой степени. Поздравляю Вас!

Я стоял и не мог сказать ни слова, на глаза навернулись слёзы, я задрожал и, преклонив колено, принял в руки саблю.

— Владейте и соответствуйте!

— Благодарю Вас, Ваше высокопревосходительство!

— У адъютанта заберёте все наградные документы, и он вам расскажет про остальное, а сейчас прошу извинить меня за короткий приём. У нас идёт война!

— Слушаюсь! — поклонившись и крепко сжимая в правой руке саблю, я развернулся и вышел из кабинета.

Увидев меня с наградной саблей, все ожидающие приёма удивились и зашептались, на этот момент приёма ожидало двое: майор и подполковник. Я же прошёл к адъютанту и спросил у него.

— Генерал Прокофьев сказал, чтобы я забрал у вас документы на награду и выслушал от вас еще какие-то объяснения.

— Да, всенепременно. Вот документы, вот уведомление о том, что при уходе на пенсию вы получаете прибавку за полученную награду в размере пятидесяти злотых в год. И вот ещё распоряжение военного министра, что в случае вашего призыва в действующую армию, вы, как получивший звание младшего унтер-офицера после окончания первичных военно-полевых сборов, произведены в старшие унтер-офицеры, и представлены к получению звания прапорщика. На этом пока всё.

— Благодарю Вас! Я могу идти?

— Да, пожалуйста.

Выйдя из здания, я купил в ближайшем магазине обычную обёрточную бумагу и, бережно завернув в неё саблю, отправился домой.

Глава 7

Аудиенция

Уже приехав домой, я смог детально рассмотреть свою награду. Сабля оказалась не простой, а в ножнах с серебряной насечкой. На темляке виднелась так называемая «клюква», знак ордена Анны четвёртой степени и надпись «За храбрость».

Теперь у меня есть и медаль за спасение, и сабля за храбрость, и орден Анны четвёртой степени. Чего же боле, как говорится? Наверное, император если и решит чем-то наградить, то уже не орденом, а деньгами или своим особым расположением. Мне и этого окажется более, чем достаточно.

Оставшиеся дни до аудиенции я провёл в подготовке к новому учебному году, примерке и подгонке нового мундира, на который нацепил медаль, а также купил подвес к сабле, чтобы повесить её на ремень.

Попутно я решал накопившиеся мелкие дела и писал письма, одно из которых направил Елизавете. Не знаю, ответит или нет, но она писала, что готова встретиться возле своего музыкального училища, но сейчас каникулы и её там наверняка пока нет. Пётр обещал приехать на днях, о чём даже прислал телеграмму, а остальное не имело большого значения.

И вот наступил долгожданный день, накануне которого я уведомил телеграммой в адрес императорской канцелярии о том, что буду к назначенному сроку. Да и сама канцелярия побеспокоилась заранее и прислала ко мне курьера, чтобы узнать о моих планах, и нахожусь ли я вообще на месте. Всё же, осечек и провалов перед императором оказаться не должно, и камергер, выполняя свои обязанности, узнавал всю информацию о вызванных на приём.

К назначенному часу я стоял уже перед входом, на который мне и указали. Приехал я заранее, в новом отглаженном мундире, со всеми полученными наградами, и с наградной саблей на поясе. Приехал, сообщил о прибытии охране, охрана доложила дальше, пришёл помощник камергера и началось.

— С оружием к императору нельзя, допускаются только военные, — увидев мою саблю, категорично заявил он.

— Но я её получил из рук заместителя военного министра за боевые заслуги и у неё есть даже орден на темляке⁈

— Я вижу, но саблю придётся сдать, а на грудь повесить орденский бант вместо неё.

— У меня нет его, — потерянно сказал я.

— Найдём. Однако, с таким лицом к императору на приём идти нельзя.

Я промолчал. Пластырь я снял, открыв всему миру багровый рубец, тянущийся по щеке. Сейчас шрам приобрёл ещё более багровую окраску, изрядно уродуя лицо, и бледнеть в ближайшее время не собирался.

Я попытался его замазать мелованной пудрой, но безуспешно, он только немного побелел и по-прежнему напоминал всему миру обо всём, что со мной произошло. Однако я не считал это недостатком, о чём и сказал, в конце концов, помощнику камергера.

— Я его не уберу, он теперь всегда со мной.

— Разберёмся. Пойдёмте за мной, у нас есть в запасе ещё полтора часа, и мы сделаем всё возможное, чтобы не огорчать императора вашим суровым видом. Давайте вашу саблю, она подождёт вас пока в сейфе, так, все сюда!

На крик помощника камергера явилось ещё двое мужчин, не знаю, в каком дворцовом звании, наверное, помощники помощника, или секретари помощника, или швейцары, или ещё невесть кто. Далёк я от императорского дворца, а ещё слишком молод, да и глуп пока. Но ничего, я быстро учусь.

Эти мысли вихрем промчались в моей голове, а потом за меня взялись всерьёз, и в течение часа как только не издевались. Отобрали саблю и действительно убрали её в сейф. Поместили на грудь бант ордена святой Анны четвертой степени. Перевесили медаль за спасение, намазали какой-то мазью шрам, отчего он потерял свой багровый цвет, но стал более выпуклым, хоть и менее заметным на моём лице.

Поправили на мне мундир, навесили на него непонятный аксельбант, добавили ещё что-то для украшения, отчего я стал похож на свадебного генерала, только слишком молодого. После чего пристально оглядели и остались вполне довольными.

— Да, вот теперь можно и на приём! — ответствовал камергер, глядя на мой отутюженный мундир, на брюки с такой стрелкой, от одного взгляда на которую можно было порезаться, и на начищенные до зеркального блеска ботинки. — Хорошо! Вам, господин барон, нужно не садиться, чтобы не помяться. Выглядите просто отлично!

Я придирчиво осмотрел себя в зеркало и остался доволен. Шрам, конечно, остался заметен, но лицо перестало иметь вид обожжённого огнём, даже в глазах появилось что-то другое, менее жёсткое. В общем, я снова приобрёл вид обычного, в меру симпатичного юноши, что меня несказанно порадовало.

Однако часы показывали, что осталось всего полчаса до начала приёма, и меня провели в комнату, где ожидали аудиенции разные вельможи. Оказалось, что аудиенция назначена не только для меня, и посвящалась награждению различных государственных мужей в штатном порядке, и не в первый раз. Естественно, для меня подобное мероприятие оказалось неожиданным, и я не знал, как себя вести.

Все указания, которые мне надавал помощник камергера, сразу же вылетели у меня из головы, как только я увидел это великосветское сборище дам и государственных деятелей самого разного возраста и чинов. Дамы, надменные, холёные, стояли с благородной осанкой, придирчивым взглядом рассматривая всех вокруг, в том числе и меня. Одетые в зауженные в талии платья, сверкая золотыми украшениями с драгоценными камнями, они производили впечатление небожителей, которые в кои веки опустились на землю, чтобы порадовать простых людей.

Кавалеры, что держали их под руку или беседовали друг с другом невдалеке, не отставали от своих подруг, блистая великолепными мундирами, обильно украшенными государственными наградами и прочими регалиями принадлежности к власти. На меня каждый из них обратил внимание, но чисто из любопытства. У меня сложилось впечатление, что я внезапно для себя стал молодым беспородным псом, очутившимся среди стаи гончих, ведущих свою родословную от начала века, когда их впервые приручил человек.

Я отошёл далеко в сторону и встал под портретами исторических деятелей прошлого, где никого не оказалось, и принялся молча рассматривать картины. Тем временем придворная жизнь текла по своим, давно установленным правилам. Дамы, в сопровождении своих кавалеров, стояли или бродили по залу, встречаясь и тихо переговариваясь между собой. Через минуту обо мне все забыли и занялись друг другом.

До начала официального приёма оставалось пятнадцать минут, когда одетый в цвета императорского дворца швейцар распахнул резные огромные двери, а вышедший оттуда камергер провозгласил.

— Дамы и господа, приглашённые согласно утверждённому списку, прошу всем занять свои места!

Я выучил свой номер наизусть и знал, что буду сидеть где-то позади всех, и потому не торопился последовать указанию камергера. В актовый зал приёма первыми вошли высшие сановники, затем потянулись приглашённые рангом ниже, в числе последних зашёл и я, мимоходом увидев в толпе одно знакомое мне лицо.

Им оказался граф Васильев, которого я видел в самом начале своего обучения на торжественном приёме первокурсников в академию. Тогда на линейке он стоял одетый в гражданскую одежду, а сейчас оказался облачён в мундир генерал-губернатора. На меня он не смотрел, и вряд ли вообще меня заметил, хотя я поневоле притягивал к себе взгляды своим одиночеством, мундиром и молодостью.

Оказавшись внутри просторного зала, я уселся в самом конце, на месте, которое мне указал швейцар. Видимо, на счёт меня он получил дополнительные указания, чтобы я ни своим видом, ни своими действиями не нарушил протокол и не внёс сумятицу в его проведение.

Рядом со мной никого не оказалось, да и не все места в зале оказались заняты. Присутствующие, рассевшись, начали шушукаться между собой, обсуждая насущные проблемы и впечатления, а я стал рассматривать во все глаза убранство самого зала и тех, кого мог рассмотреть сзади, уже никого не стесняясь.

Зал поражал моё воображение своим великолепием. Потолок, возвышающийся не менее, чем на три метра, украшали прекрасные фрески, изображающие одну из битв, что имели в место в истории. Какая именно из них оказалась запечатлена на нём, я затруднялся понять, но всё выглядело очень красочно и ёмко.

Стены с большими окнами, прямоугольниками вытянутыми вверх, имели по обе стороны тяжёлые бархатные шторы тёмно-зелёного оттенка, с большими кистями внизу, касавшимися кончиками пола. На небольших и узких простенках между окнами располагались великолепные канделябры, отлитые из старой бронзы, по внешнему виду никак не меньше ста пятидесяти лет, сейчас выполнявшие сугубо декоративную роль.

В самом начале зала, там, где должен появиться император, находился большой, вырезанный из чёрного дерева трон, украшенный красный бархатом и различными символами императорской власти, сочетавший жёлтое и белое, то есть серебро и золото.

Над троном нависла тень двуглавой совы, хищно раскинувшей по обе стороны от трона свои могучие крылья из красного дерева. За троном располагался небольшой стол, с расставленными на нём различными ящиками и ящичками, в которых, по всей видимости, находились награды. Ими сейчас заведовал камергер, что сидел за ним и с важным видом оглядывал всех присутствующих в зале, словно выцеливая себе очередную жертву. Оно и немудрено, с таким-то составом.

Кроме камергера за столом сидели несколько министров, в том числе глава МИДа, военный министр, министр промышленности и министр внутренних дел. Каждый из них работал с какими-то бумагами, скорее всего, со списками награждаемых от своего министерства.

Император вошёл в малый зал приёмов минута в минуту, когда часы, висевшие на стене позади стола, показали ровно пятнадцать часов ноль-ноль минут.

— Господа! — скомандовал камергер.

Все тут же встали, включая и дам.

— Благодарю! Все⁈ — отреагировал император.

— Так точно, Ваше императорское величество! — ответствовал камергер, — за исключением тех, о ком вам было заранее доложено.

— Прошу присаживаться! — и скомандовав, император сел на трон, окидывая внимательным взором всех присутствующих.

Народу в приёмном зале находилось около сорока человек, не считая обслуживающего персонала, и я смог затеряться между ними, как я поначалу и предполагал. Скорее всего, император и не увидел меня.

— Господа! — обратился ко всем присутствующим император, — сегодня я собрал вас для того, чтобы оценить заслуги каждого по достоинству, награждая за верную службу империи. Все вы знаете, что нам объявили войну, и где-то на краю нашей империи, за десятки тысяч вёрст от нашей столицы, сейчас ведут борьбу солдаты и офицеры имперской армии, выполняя священный долг защитника Отечества. Я верю, что, несмотря на все трудности, империя победит и выйдет с честью из тех неблагоприятных условий, которые нам пытаются создать некоторые страны. Наша доблестная армия, её солдаты и офицеры покроют себя неувядаемой славой на полях сражений и смогут дать достойный отпор хоть всему миру, если он вдруг ополчится против нас. И сейчас, Я, данной мне властью, награждаю тех, кто приложил все свои силы на благо Империи и её победе над врагами!

Император прервал речь, а весь зал встал и стал молча аплодировать ему. Император кивнул, и чиновники, как по команде, стали опускаться на свои места.

— Ну, что же, господа, тогда приступим. Времени у нас мало, война идёт, а дел каждому из вас предстоит ещё очень много. Господа министры, прошу вас приступать к награждению. Первым прошу начать министра иностранных дел.

После вводных слов императора, встав вместе со всеми, я поаплодировал ему, чувствуя на своей спине взгляды гвардейцев, что стояли на страже у входных дверей позади меня, и сел обратно на своё место, когда хлопать перестали. Первым приступил к награждению по приказу императора глава МИДа. Я ни разу ещё не видел его вживую, только на фотографиях.

Император в это время сидел на троне, а министр вручал награды. Начал он с самых незначительных, а когда перешёл к более значимым, то их продолжил вручать сам император, сойдя со своего трона.

После министра иностранных дел эстафета перешла к министру промышленности, а от него к министру внутренних дел. Последним вручал награды военный министр. Мою фамилию так и не назвали, но я понимал, что просто так никто меня сюда бы не пригласил, однако ждать и догонять — подчас самое тяжёлое в жизни.

Я уже узнал про награды всех, кто собрался в этом зале, в том числе и графа Васильева — отца Женевьевы. Он, кстати, получил орден Станислава второй степени от министра промышленности. А вот меня всё не вызывали и не вызывали. Я начал нервничать, неужели меня вызовут последним⁈

Из-за переживаний у меня пересохло во рту, и я невнимательно слушал речь, касающуюся очередных награждённых, с описанием их заслуг и тому подобного. Меня бросало то в жар, то в холод, отчего моё лицо то краснело от прилива крови, то, наоборот, бледнело по обратной причине. Однако, всё и всегда приходит к своему логическому завершению. Наградив последнего названного, военный министр вопросительно посмотрел на императора.

Поймав взгляд своего министра, император неожиданно для всех улыбнулся, порывисто встал и, подойдя к небольшой кафедре из красного дерева, возле которой и вручали награды высшим сановникам империи, громко назвал мою фамилию.

— Барон Дегтярёв!

Несмотря на то, что я пребывал в глубочайшем волнении, от звука императорского голоса, назвавшего мою фамилию, я вскочил, как будто освобождённая от гнёта пружина, и застыл над своим местом.

— Вижу! Прошу ко мне!

На одеревеневших и негнущихся от страха ногах я пошёл прямо к кафедре, за которой стоял император и немигающим взглядом смотрел на меня. Проходя мимо сидящих дам и господ, я слышал за собой приглушённое шушуканье и чувствовал на себе взгляды десятков глаз, но не прекращал движение. Не дойдя до кафедры двух шагов, я остановился, как меня научили, и доложил.

— Ваше императорское величество, барон Дегтярёв прибыл по вашему распоряжению!

— Вижу, вижу! — внимательно осмотрел меня император. — Что же, судя по вашему лицу, не скажешь, что вы обычный студент-первокурсник инженерно-духовной академии. Можно сразу сказать, что вы один из первых, кто почувствовал и принял на себя удар врага. Принял и победил! За то и награда. Господа, барон Дегтярёв проявил себя в военно-полевом лагере с самой наилучшей стороны, о чём нам расскажет господин военный министр. Прошу зачитать наградной лист реляции.

Военный министр кашлянул, взял руки наградной бланк и стал его зачитывать.

— Барон Дегтярёв, находящийся на военных сборах в военно-полевом лагере, в Орловской губернии, оказался свидетелем нападения на него преступников. Не растерявшись, воспользовался своим личным оружием и вступил в бой с нападавшими, лично, по свидетельствам очевидцев, убив восемь бандитов и уничтожив их главаря. Кроме того, рискуя собственной жизнью под огнём противника, проник в здание горящего штаба части и помог выбраться из него штабс-капитану Фузакину и старшему-унтер-офицеру Апроксееву, раненым в руку и ногу и неспособным покинуть здание самостоятельно. Найдя в горевшем здании начальника сборов полковника Илларионова, тяжело к тому времени раненого, лично вынес его из горящего здания, чем спас от неминуемой гибели, после чего вступил в бой, в ходе которого получил тяжелое ранение и потерял сознание. Прибывший значительно позже на место боя его товарищ, барон Пётр фон Биттенбиндер, обнаружил всех пострадавших, оказал им первую помощь и держал оборону до прибытия помощи, за что также будет поощрён наградой военного министерства, — закончил читать наградной бланк военный министр и обратил свой взгляд на императора.

— Согласитесь, господа, весьма неординарный поступок для юноши⁈ Но барон Дегтярёв не первый раз вступает в схватку с врагом и не первый раз рискует своей жизнью, спасая других, за что уже имеет награды. Он, как первопроходец, всегда на острие атаки в деле обороны нашей империи, как многие и многие её граждане, о которых мы никогда не слышали и не знаем. Каждый выбирает свой путь: кто-то прячется, а кто-то встаёт грудью на пути тех, кто желает гибели нашей империи. Я долго думал, господа, как наградить сего достойного юношу. Личное дворянство он уже получил, наследное тоже, военное министерство вручило ему саблю с орденом Анны четвёртой степени. Казалось бы, у него всё есть, но юноша сирота, он потерял отца на войне, где тот погиб, сражаясь за империю, и потерял мать в результате покушения на Крестопольского генерал-губернатора, что стала тогда невинной жертвой. Получается, что он сирота, но с ТАКИМИ заслугами перед империей, что империя не может бросить подобных ему сражаться в одиночку против всех врагов. Поэтому я решил взять шефство над этим юношей и наградить его орденом Белого орла, чтобы подчеркнуть несомненные заслуги перед империей. А чтобы он ни в чём не нуждался и мог развивать свои навыки защитника Отечества и дальше, принял решение премировать его десятью тысячами злотых, — и император, сделав паузу, окинул всех внимательным взглядом.

Зал сразу же разразился внушительными аплодисментами. Я же стоял, ни жив, ни мёртв. Император улыбнулся и закончил свою речь неожиданными для всех словами.

— Да, и не могли бы вы, барон, показать всем нам картину того боя, который вам запомнился? Многие, я думаю, не знают широкие особенности вашего дара, у вас есть возможность продемонстрировать его, заодно и ввести присутствующих в курс дела, сделав их заочно очевидцами всего случившегося. Об этом не расскажут газеты и не покажут кино, а вот вы — сможете!

— Слушаюсь, Ваше императорское величество! — нашёл я в себе силы ответить ему и, не тратя времени, развернулся к залу. Сосредоточившись, я вызвал к памяти картину прошедшего боя. В воздухе, сначала медленно, а потом всё быстрее и ярче стало собираться изображение былой битвы во всех своих уникальных подробностях.

Император, увидев, что действо началось, отступил назад и, усевшись на трон, стал внимательно наблюдать за разворачивающейся перед его глазами красочной картиной, то же самое сделали и все присутствующие в зале.

Бой я стал показывать с самого начала, как я видел его. Первые выстрелы, первые жертвы, первые сумасбродные поступки, которые толкали меня вперёд. В зале заохали, особенно дамы, мужчины же издавали сдержанный гул, комментируя увиденное.

Момент, когда я полез на вышку и, прицелившись, стал стрелять оттуда, поразил очень многих, ведь когда тебе показывают мир, сузившийся до размеров прорези прицельного приспособления и мушки, совмещённой с ним, всё воспринимается совсем по-другому.

Внимательно смотрел и император, но молча. Не знаю, о чём он думал, но я показывал реальные события, без прикрас, всё, что зафиксировала моя память. Как вбегал в горящее здание, как выносил, надрываясь, тяжёлое тело полковника, с трудом переваливая его через низкий подоконник, как по мне стреляли, как страшно вжикали пули над головой, как гудело пламя, захлёстывая меня едким вонючим дымом. Это увидели и все присутствующие.

Последнее, что я показал — выстрел в мою сторону. Дальше наступила темнота, что появилась в моей голове, когда я потерял сознание. Я так старался, что моё сознание помутилось не только в виртуальном мире, созданном моей памятью, но и в реальном времени, так как на демонстрацию картины я израсходовал все свои силы, без остатка. Понял я это только тогда, когда, закончив демонстрировать свой реалистичный фильм, внезапно обмяк от настигшей меня слабости.

Холодный пот пробил всё моё тело, я задрожал, мне внезапно стало плохо и, покачнувшись, я шагнул вперёд, пытаясь удержать равновесие. Мои ноги стали подламываться, и первым, кто пришёл ко мне на помощь, оказался император. Вскочив со своего трона, он успел подхватить меня под руку. Дальше вмешался военный министр, который стоял всё время неподалёку, а потом подбежал один из гвардейцев и, схватив меня подмышки, сопроводил к моему месту.

— Отведите его немедленно в столовую, напоите горячим чаем с сахаром, и доктора, доктора вызовите! — скомандовал император.

К гвардейцу тотчас присоединился камергер, меня выволокли из зала, подбежал один из помощников камергера, дежурящий в коридоре, получил краткие указания, и уже вдвоём они повели меня в столовую.

Как только двери закрылись за ослабевшим юношей, император, стоя вновь за трибуной, оглядел всех и замолчал, не мешая собравшимся переговариваться друг с другом, обсуждая случившееся. Прервав затянувшуюся паузу, он прокомментировал увиденное.

— Вот так, господа, нужно защищать своё Отечество, и вот так надо показывать, когда тебя просит император! До последней капли крови и до последней йоты энергии своего дара! Берите пример с этого юноши, господа.

— Ваше императорское величество, мы же не успели вручить барону орден⁈ — тихо сказал военный министр.

— Да⁈ Действительно, не успели, — обернулся к нему Павел Пятый. — Вот так всегда с наградами, они постоянно запаздывают и часто не находят своих героев, но сейчас это дело поправимое. Поручаю вручить награду моему камергеру и… — император задумался, оглядывая сначала своих министров, а потом и всех сидящих в зале прямо перед ним. Неожиданная мысль пришла ему в голову, да такая, что позабавила его самого.

— Итак, орден у юноши есть, наградное оружие есть, деньги он получил, титул тоже, а вот положение в обществе ему завоевать будет трудно, с его корнями, да ещё и сиротством. Самое время войти в чью-то всем известную семью и сделать прилив новой героической крови в старый аристократический род. Делайте выводы, господа.

Слова императора вызывали очередной гул в зале. Павел Пятый умел удивить своих поданных неожиданными и экстравагантными приказами, но не в том смысле, что они оказывались не рациональными или пустыми, а в том, что своей неожиданностью они преследовали только одну цель — благо империи! Правда, таким, каким его понимал сам император.

— Я полагаю, что граф Васильев не против вручения ордена совместно с камергером моего двора? — неожиданно для всех обратился Павел Пятый к графу.

Граф Васильев, что в это время сидел, погружённый в свои мысли, не сразу понял, что обращаются к нему, но ему живо подсказали сидящие с обеих сторон другие сановники.

— Да, Ваше императорское величество!

— Что да, Владимир Михайлович? Да, что вы согласны или да, что вы меня внимательно слушаете?

— Ммм, — тут до графа, наконец, дошёл весь смысл сказанного, и он ответил уже, как надо.

— Я всегда рад наградить героя за подвиг!

— Вот и прекрасно! Надеюсь, что вы внимательно слушали мои слова⁈

— Так точно, Ваше императорское величество!

— Ясно, тогда я спокоен за барона. Прошу вручить ему награду именно сегодня, когда ему станет лучше. Он ещё не оправился после ранения, так что, будьте внимательны. А теперь, господа, — тут же переключился на другое император, — прошу всех на небольшой фуршет. К сожалению, пробыть на нём я смогу недолго, но в течение двадцати минут готов выслушать каждого за бокалом Крымского шампанского, камергер определит очерёдность. Прошу вас, господа! — и император встал с трона и, дождавшись, когда все поднялись с мест, приветствуя его, вышел, направившись сразу в фуршетный зал.

Глава 8

Награждение

Граф Васильев смотрел на лицо проходящего мимо барона Дегтярёва. Под руки его вёл гвардеец, барон выглядел плохо. Стекавший по его лицу пот размазал слой пудры с бледного доселе шрама. Сейчас след косого разреза щеки резко побагровел и выглядел откровенно уродливо в своём настоящем естестве.

Юноша выложился полностью, показывая картину боя, что стало очевидно графу, да и не только ему. Наверное, на месте барона так поступил каждый, но не каждый смог бы оказаться на его месте. Поэтому император и проявил такое участие в судьбе юноши.

Последние слова Павла Пятого, обращённые как бы ко всем, а на самом деле всего лишь к двоим или троим присутствующим, говорили только об одном. Точнее, намекали только на одно: император приказал женить юношу на знатной невесте одного из старых аристократических родов, пообещав отцу нового семейства своё личное покровительство. А это, ой, как много стоило, ох, как много.

Занятый своими раздумьями, граф чуть не пропустил прямой вопрос императора, и только сев на своё место, в полной мере осознал весь груз ответственности, что внезапно лёг на его плечи. Все эти намёки и полунамёки, что высказал в его адрес император, сейчас стали ему ясны и понятны. Вот только сейчас.

Тем временем награждённые потянулись в фуршетный зал. Встал и граф, отправившись туда же, предполагая, что император ещё не всё сказал ему, что хотел, ведь он напрямую указал, что у него есть для всех целых двадцать минут, в течение которых он готов обсудить различные вопросы с любым из приглашённых. Так оно и оказалось.

Официанты разнесли всем шампанское и закуску, и первый бокал граф выпил очень быстро, определив себе выпить не больше трёх, чтобы снять напряжение. Лёгкая закуска оказалась очень питательной и немного приглушила действие газированного вина. Вино, конечно же, оказалось отменным, но и повод выпить оказался ему под стать.

Император подзывал к себе то одного, то другого, кратко беседовал и отпускал. Некоторые и сами подходили к нему, дабы засвидетельствовать своё почтение и радость от полученной награды. Васильев получил награду больше за выслугу лет, чем за руководство губернией, и поэтому не лез к императору, надеясь, что тот о нём забудет, как оказалось, абсолютно напрасно. Уже почти в самом конце фуршета император дал знак подойти ему, и граф, отставив бокал с пенящимся напитком, тут же выполнил приказ.

— Справитесь, граф, с награждением?

— Да, Ваше императорское величество! Награждать всегда приятно, это не требует никаких специальных навыков, да и не первый раз за свою карьеру я занимаюсь подобным.

— Не сомневаюсь в вас! Как ваша дочь, поедет учиться на второй курс?

— Пока ещё не решил определённо, но охрану ей обеспечил, как вы мне и указывали на то.

— Хорошо. Я слышал, у неё помолвка с князем Юсуповым?

— Да, Ваше императорское величество!

— Мм, тут мне докладывал начальник отдельного корпуса жандармов, что глава семейства Юсуповых замешен в деятельности, корни которой вредят Склавской империи, так что, стоит задуматься о дальнейшей преданности нашей стране этого семейства. И если данные факты подтвердятся, то…

— Я понял, Ваше императорское величество!

— Тогда прошу вас узнать, как себя чувствует барон Дегтярёв, и проведите от моего имени его награждение.

— Слушаюсь, Ваше императорское величество!

Император благосклонно кивнул и отвернулся, высматривая последнего или предпоследнего, с кем намеревался ещё переговорить. Граф понял и сразу же удалился. Взяв третий бокал с подноса официанта, он сделал большой глоток и с наслаждением почувствовал, как кисло-сладкое вино прохладной волной убирает внезапную сухость с его горла.

— Однако, князь, однако, — еле слышно пробормотал он вслух и, сделав ещё один глоток из бокала, на этот раз небольшой, медленно пошёл на выход.

Здесь ему уже делать нечего, пора идти выполнять прямой приказ императора. Его уход заметил камергер и вышел вслед за ним. Граф, отойдя недалеко от входа в фуршетный зал, остановился, здесь его и догнал камергер.

— Готовы, Владимир Михайлович, награждать?

— Надобно сначала юношу найти и узнать, как его здоровье, Модест Петрович.

— Думается, что с ним уже всё нормально, да и награды принимать — это не в бой идти, потому что всё самое страшное уже позади.

— Согласен, тогда я найду его, а вы пока всё приготовите для награждения⁈

— Да, награждение пройдёт в том же зале. Проведём всё быстро и в то же время торжественно. Жду вас там.

— Хорошо.

Барон обнаружился, как и ожидалось, в столовой. Васильев, приближаясь к нему, чувствовал себя немного странно. Совсем недавно этот ещё «зелёный» юноша стоял на торжественном мероприятии в честь поступления на первый курс и ничего не знал, и не понимал, но прошёл всего лишь один год, и он — кавалер ордена Белого орла. Это очень щедрый жест со стороны императора, а его слова ещё более щедры, но предполагают то же и от других.

Подходя к юноше, граф спрашивал себя, а хочет ли он, на самом деле, видеть барона у себя в зятьях? Спрашивал и не находил приемлемого ответа, слишком всё оказалось сложно.

— Барон, меня направил за вами император, как вы себя чувствуете?

Юноша встал и, оправив студенческий мундир, ответил.

— Передайте императору, что я чувствую себя хорошо и прошу простить меня за минутную слабость.

Граф пристально посмотрел в лицо юноше и только сейчас осознал, насколько поменялся этот человек. Внешне он приобрёл пока только шрам и худобу, а вот внутренние изменения его воли и духа хорошо читались в его глазах, в ранних морщинах на лбу, да в жёстких складках ещё немного по-детски пухлого лица.

— Обязательно передам, а сейчас прошу вас пройти в тот же зал для завершения процедуры награждения вас высшим орденом Склавской империи. К сожалению, император не смог вручить вам его лично, в связи с вашим недомоганием, но процедура должна быть завершена.

— Я готов!

— Тогда прошу следовать за мной.

Через несколько минут граф вошёл в зал награждений в сопровождении барона и, подойдя к камергеру, встал рядом. Камергер, который уже ждал обоих, деловито открыл коробку из резного дерева и достал великолепный орден, сделанный из серебра и золота с вкраплением нескольких мелких бриллиантов.

Подойдя к юноше, он сказал.

— Наградную реляцию уже озвучили, поэтому позвольте мне поместить орден на ваш мундир.

Юноша выпрямился, и камергер многократно отработанным ловким движением прикрепил орден на мундир. Отойдя, он вложил в коробку все прилагающие к ордену ленты и документы и, закрыв, вручил её барону.

— Премиальные десять тысяч злотых, о которых сказал император, перечислят вам на счёт в течение недели, и дальше вы вольны распоряжаться ими, как вам будет угодно.

— Благодарю Вас!

— Меня благодарить не надо, благодарите императора.

— Я благодарю его и прошу передать ему мои слова.

Камергер кивнул и улыбнулся такой детской непосредственности и юношеской наивности. Император действительно умел удивлять, как своих поданных, так и своё близкое окружение. В этом же случае камергер в глубине души с ним согласился.

— Ваши слова благодарности будут переданы императору. Мой помощник поможет вам выйти из дворца, а автомобиль дворцовой охраны доставит вас по вашему домашнему адресу. Если у вас нет собственной квартиры, то я бы советовал вам взять в аренду личную ячейку в банковском сейфе и хранить все значимые награды только там, во избежание их утери. Орден Белого орла — высший орден Склавской империи и, поверьте, найдётся много желающих заполучить его с целью дальнейшей перепродажи за границу. Вы должны это иметь в виду. Что касается наградной сабли, которую вы заберёте у охраны, то её желательно также хранить пока в сейфе, но это уже на ваше усмотрение. У вас есть ко мне вопросы по поводу награждения?

— Нет, Ваше высокопревосходительство!

— Ну и славно, ещё раз поздравляю вас со значимым награждением. Желаю вам всего хорошего.

Юноша понял, что ему пора, а подошедший помощник камергера сделал приглашающий жест рукой в сторону выхода. Юноша-то ушёл, а граф остался наедине со своими мыслями. У него возникла необходимость с кем-то посоветоваться, и больше всего для такого разговора подходил военный министр.

Попрощавшись с камергером, граф Васильев направился на поиски и нашёл министра в фуршетном зале. Император уже покинул собравшихся, но в зале ещё находились почти все, участвующие в награждении, в том числе и военный министр.

Граф взял с подноса официанта бокал, но на этот раз не с шампанским, а с лёгким белым вином и, найдя военного министра, подошёл к нему.

— Господин военный министр!

— Владимир, брось ты официоз.

— Мы на приёме, но я понял. Как тебе награждение?

После обмена приветствиями и обсуждения награждения, они постепенно перешли к нужной теме, отойдя подальше от остальных чиновников.

— Как тебе показанный бароном Дегтярёвым фильм о нападении, Болеслав?

— Реалистично и правдиво, да и сам барон не притворялся и весьма упорен в своей правде.

— Гм, не спорю. Не понимаю только, когда он успел понравиться императору?

— Не интересовался этим вопросом, Владимир, но император благоволит храбрецам, а храбрецам, стоящим на страже имперских законов, вдвойне, если не втройне.

— Это понятно, но…

— Ты же знаешь, что отец императора рано умер, оставив его управлять государством фактически в юном возрасте.

— Ты думаешь, что он видит…

— Да, думаю, что император видит в этом юноше самого себя, к тому же, того есть за что уважать, не каждый станет в подобной ситуации рисковать и настолько наплевательски относиться к собственной жизни.

— Это минус.

— Не спорю, особенно для того, кому придётся выдать за него свою дочь.

— Ты думаешь, что император напрямую приказал мне?

— Нет, я так не думаю, он просто сделал весьма прозрачный намёк, ведь в зале присутствовали и другие, у кого есть дочери на выданье. Дело твоё: принять его предложение или нет, но это у твоей же дочери помолвка с князем Юсуповым?

— Да.

— Понятно. Князь подозревается в государственной измене, поэтому я бы тебе посоветовал, как можно быстрее, разорвать с ним помолвку, а что касается дочери, то тут ты волен поступать в соответствии с её желанием, учитывая определённые перспективы, озвученные императором.

— Я бы не хотел себе подобного зятя.

— Понимаю, но тебе всего лишь порекомендовали, а дальше ты волен поступать, как тебе заблагорассудится.

Васильев кивнул и допил своё вино.

— Ладно, мне пора.

— Так ты вручил орден мальчишке?

— Да, он уже уехал с ним домой.

— М-да, интересный парень, очень интересный, с таким не заскучаешь.

— Вот этого я и боюсь.

— А с другой стороны, всегда будешь на виду у императора, а уж Дегтярёв столько всего пережил, что даст фору многим. Просто нужно помочь ему, договориться, чтобы его обучили военному делу и поднатаскали, как профессионала. Могу направить его на курсы снайпинга, пусть занимается в свободное от учёбы время. Каждый день по паре часов, раз в три дня, и вскоре получится из него отличный стрелок. Также могу переговорить с министром внутренних дел, он направит его по своей линии на дообучение. Глядишь, окажется сыскарем, каких поискать.

— Зачем мне сыскарь? Он дворянин и если допустить вероятность его женитьбы на моей дочери, то зачем аристократу ловить уголовников?

— Уголовников нет, а вот ренегатов и предателей среди дворян достаточно, и в скором времени подобные сыскари окажутся очень востребованы, как ты понимаешь.

— Понимаю, но не хочу, тогда проще обратиться к жандармам.

— Проще, но я бы тебе не советовал. Пусть лучше по военному делу идёт, а дополнительно набирается сопутствующих навыков, что пригодятся ему в жизни. Глядишь, со временем отдельную службу придумает и возглавит. Кто их знает, эту молодёжь, особенно в наше-то время…

— Сказки это всё, Болеслав, сказки…

Военный министр пожал плечами и отхлебнул из своего фужера, в котором плескался тонкий выдержанный коньяк, а не вино.

— Ты спросил, я ответил.

— Спасибо! Мне, пожалуй, уже пора. Сегодня переночую здесь и поеду обратно.

— До встречи!

Пожав друг другу руки, они распрощались, и граф покинул зал, более ни с кем не разговаривая и нигде не задерживаясь. Сейчас он торопился к жене. Они приехали сюда всей семьёй, решив, что дочь должна, всё же, продолжить обучение на втором курсе академии, конечно, с охраной, и проучиться хотя бы несколько месяцев, а дальше будет видно.

Жена сопровождала его в эту поездку, чтобы остаться на некоторое время с дочерью и посмотреть, как она живёт, и вот ему теперь есть, что обсудить с обоими.

— И как же всё это неожиданно, совсем неожиданно, — покачал головой граф.

Нет, с Женевьевой он ничего обсуждать не намерен, а вот с супругой ему придётся разговаривать очень долго, нужно многое обсудить: и разрыв помолвки (это дело решённое), и как поступать с прозрачным намёком императора. И главное, а этому Дегтярёву интересна ли его дочь вообще? Вот ведь вопрос…

С супругой графу удалось поговорить в тот же день, благо они, оставив недовольную этим Женевьеву дома одну, поехали в один из самых дорогих ресторанов Павлограда, чтобы отметить радостное событие — получение ордена Станислава II степени.

Жена жаждала подробностей награждения, а также хотела, чтобы он поделился своими впечатлениями от встречи с императором. Что же, впечатлений он получил более, чем достаточно, и есть чем поделиться, супруга, несомненно, останется довольна.

Как только стол, за которым они разместились, сервировали и, отпив великолепного вина, они принялись за еду, граф начал рассказывать, делая это короткими фразами, в перерывах между едой. Начал он с краткого рассказа, как всё происходило, и по мере завершения праздничного ужина переходил к более конкретным вопросам, которые волновали его и скоро смогут заставить волноваться и супругу.

— И что, там вновь оказался Дегтярёв?

— Представь себе, да! Он вновь в центре внимания и показывает картину своего собственного боя императору!

— Как тот его наградил? — живо переспросила супруга.

— Как? По-императорски. Наградил десятью тысячами злотых и орденом Белого орла, и это, не считая ордена Анны четвертой степени за храбрость, от военного министерства.

— Орден Белого орла безвестному юноше⁈

— Представь себе, император был сегодня в ударе, но это ещё не всё, самое интересное я оставил рассказать на потом.

— Что-то случилось?

— У тебя бокал пуст, дорогая, советую наполнить его и выпить, а потом я тебе расскажу.

— Ты хочешь напоить меня, дорогой? Но дома нас ждёт Женевьева, стыдно появляться перед дочерью сильно навеселе!

— От такой новости, моя дорогая, ты быстро протрезвеешь.

— Ты меня пугаешь, Вова.

— Ну почему же, пока нет.

— Хорошо, тогда налей мне! — граф наполнил её бокал и графиня, отпив ровно половину, молча уставилась на супруга, ожидая рассказа о самом интересном.

— Так вот, — начал граф, — император намекнул мне в личном разговоре на фуршете о том, что над князем Юсуповым нависла угроза опалы.

— Да⁈ Честно говоря, ни сколько не удивлена, и для нас это даже лучше.

— Чем это, дорогая?

— Одной проблемой меньше. Зачем нам зять, который не захочет наследника, а если таковые и появятся, то вероятность того, что они окажутся нетрадиционной ориентации, весьма высока. Твой род, дорогой, один из самых древних, и ни разу не запятнал себя подобным.

— Да, ты права, я не слышал о таком, и у нас всегда был приток свежей крови. Что же, я сам склоняюсь к подобной мысли. После разговора с императором я ещё имел беседу с военным министром, и он напрямую сказал, что князя и, соответственно, его сына, напрямую обвиняют в государственной измене, со всеми вытекающими для них последствиями.

— Я поняла, — графиня если и опьянела, то после этих слов сразу же пришла в себя. — Я сегодня же напишу и оформлю официальный отказ от помолвки, мы её разрываем в одностороннем порядке.

— Да, император намекнул мне об этом.

— Ясно, тогда я отправлю помимо письма и телеграмму в их адрес, — более встревоженно сказала графиня.

— Хорошо, пусть так.

Супруга кивнула и, подхватив свой полупустой бокал двумя пальчиками, мигом осушила его. Граф кивнул, следя за манипуляциями супруги, и тут же доверху наполнил её бокал, вылив остатки вина из бутылки себе в фужер. У него получилось намного меньше, чем у супруги.

— Дорогой, ты что-то ещё приготовил для меня?

— Да, к сожалению, да, а может, и к счастью, не знаю.

— Тааак, — протянула графиня, пристально смотря на мужа, но так и не поняв, что он ей хочет сказать. — Я так думаю, что мне стоит выпить весь бокал⁈

— Ну, не весь, но половину точно.

— Надеюсь, тебе не предложили новую должность?

— Нет.

— Поехать в действующую армию?

— Нет.

— Выдать Женевьеву за кого-то другого?

— В точку!

— Что??? — графиня уставилась на графа, но тот казался невозмутимым и, допив вино, отставил далеко в сторону свой бокал.

— Ещё вина, дорогая?

Графиня сдвинула брови и, допив своё вино, также отставила далеко в сторону бокал.

— Нет, хватит на сегодня, дома напьюсь. Закажи бутылку домой, будем поить дочь.

— Наталья, ты чего это удумала?

— А что, она уже взрослая девица, должна знать, как на неё оказывает действие вино, заодно и мы узнаем, как оно на неё действует, и заранее примем меры, а то, мало ли что.

— Гм, дорогая, ты меня пугаешь!

— А ты меня, своими недомолвками, может, ты перестанешь ходить вокруг да около и скажешь уже напрямую, что от нас хотят и какая судьба уготовлена нашей дочери?

— Я не знаю, какая судьба уготовлена нашей дочери, пока что эту самую судьбу решаем мы с тобой и немножко она, но в целом, да, пора уже сказать тебе, готова?

— Да!

Граф замолчал, делая вынужденную паузу, хотя графиня медленно кипела, ожидая его ответа, но он хотел, чтобы она за это время перебрала в уме множество различных вариантов, чтобы уж его ответ показался ей либо очевидным, либо наоборот, слишком фантастическим. Сам граф склонялся ко второй версии в понимании супруги, но уверенности сто процентной в том не имел.

— Император во всеуслышание объявил о том, что барон Дегтярёв настоящий герой, и он берёт его под своё личное покровительство, в связи с тем, что тот сирота, а оба его родителя погибли во славу империи, — на этом месте граф сделал паузу и выжидающе посмотрел на супругу.

— Так, и что?

— И предложил обратить на него внимание тем, у кого имеются дочери на выданье, чтобы ввести его в одну из старых аристократических семей.

— Вот как⁈ — выдохнула графиня, и её лицо приобрело розовый оттенок, когда она поняла всю суть ответа. — Пожалуй, не надо брать вино с собой, закажи его сейчас, достаточно по одному бокалу.

— Хорошо, ну и что ты думаешь?

Графиня думала долго, и на её губах блуждала странная улыбка, она не ответила до тех пор, пока не принесли бокал вина, и даже пригубив его, не собиралась отвечать. Теперь уже граф стал нервничать в ожидании ответа графини, чем она, скорее всего, и наслаждалась.

— Так что, долго ты собираешься меня пытать ответом, дорогая?

— Ты не торопился мне отвечать, Вова, и теперь моя очередь всё хорошенько обдумать.

— Мы можем этот вопрос отложить на потом, время терпит.

— Время никогда не стоит на месте, а император умеет следить за своими словами и тем, как их выполняют его чиновники. Поэтому я сегодня же отправлю телеграмму Юсуповым, как тебе уже сказала, что не останется незамеченным для людей, которые докладывают ему обо всём, а завтра, завтра мы поговорим с нашей дочерью и окончательно решим с ней вопрос. Я уже сама устала от этой неопределённости. Если она хочет учиться в академии, то должна выйти замуж, чтобы к ней никто не подходил и не дискредитировал её, если же нет, то учеба остаётся под вопросом, следить за ней каждый день, охранять её каждый день, контролировать каждый день тяжело и практически невозможно. Пусть этим занимается её муж, вот он, как раз, и окажется самым лучшим контролером и хранителем всех известных семейных ценностей, заодно и охранять её станет, а уж тот, кто и сам за себя постоять может, тот и Женевьеву в состоянии защитить, согласен?

Граф долго молчал, переваривая информацию, потом молча выпил залпом содержимое своего бокала и заказал официанту ещё, мимолётно пожалев, что не взял коньяк, но сейчас уже поздно, так как вино с коньяком плохо сочетается, а ему ещё завтра разговор предстоит важный и сложный, который откладывать на потом никак нельзя.

— То есть, ты предполагаешь, что император захотел, чтобы именно наша дочь вышла замуж за это выскочку-барона?

— Он не выскочка, дорогой, он просто счастливчик, вылезший из своей провинции ценой выдержки, упрямства, храбрости и беззаветной преданности империи.

— Последнее особенно пугает, — буркнул в ответ граф.

— Да, пугает, но пока он молод и не женат, он решает поступать именно так, а вот дальше, дальше зависит уже от его жены, окружения и нас.

— Гм, так ты хочешь выдать за него замуж Женевьеву?

— Не то, что хочу, но если император сказал об этом напрямую…

— Он не сказал об этом напрямую, — разозлился граф.

— А император и не должен такие вещи говорить напрямую, дорогой, он рассчитывает, что его вассалы умные и всё понимают с полунамёков.

— То есть, у нас нет другого выхода?

— Нет.

— Ты уверена в этом?

— Абсолютно!

— Ясно, — граф надолго замолчал. Графиня же заказала им по чашечке кофе с пирожными.

— А что скажет Женевьева?

— Вот завтра мы и узнаем.

— Завтра она идёт в академию.

— Да, но долго там не задержится, и мы успеем с ней поговорить до твоего отъезда.

— Хорошо, но не нанесет ли это урон нашей чести?

— Нет, ведь это приказ императора, точнее, просьба.

— Я понял, официант, счёт!

Глава 9

Женевьева-Елизавета

Женевьева готовилась к первому дню учёбы в академии. Родители сначала не хотели отпускать её в столицу после каникул, но, в конце концов, сошлись на мнении, что пусть проучится полгода, а дальше станет видно. Это породило много споров Женевьевы с родителями, но потом она смирилась. Отец обещал, что, перестав учиться, она займётся чем-то более серьёзным, например, выйдет замуж и обзаведется семьёй, чего Женевьеве решительно не хотелось. Она устроила скандал и только после этого родители уступили ей, дав возможность полгода подумать.

Она уехала в Павлоград, однако, через несколько дней приехали родители, так как отцу была назначена аудиенция у императора по случаю награждения, и поселились в её квартире, точнее, в своей. В день награждения отец с матерью вернулись из ресторана довольно поздно, затеяв какой-то странный разговор на тему её учёбы и интереса к ней со стороны студентов. Женевьева отбивалась, как могла, не понимая, чем вызваны их расспросы. Впрочем, немного попытав её, они ушли к себе в комнату отдыхать.

На следующее утро Женевьева отправилась в академию в сопровождении охранника, больше всего на свете желая увидеть там Дегтярёва и одновременно страшась его там не застать. Она практически ничего о нём не знала, а родители не удосужились поведать ей всю подоплёку произошедшего. Женевьева поэтому стремилась в академию, чтобы прояснить ситуацию.

Однако, придя на занятия, она оказалась в водовороте событий первого дня учёбы и не знала, как подступиться к Дегтярёву, которого смогла увидеть только издали. Зато оказалась в курсе всех последних сплетен, которыми её щедро наградила Марфа, уж та старалась, как могла, обрадованная встрече с Васильевой, заодно рассказав ей, что она в следующий месяц переходит на экономический факультет в обычный университет.

Женевьеве было глубоко всё равно, куда там Марфа пойдёт, но все сплетни она выслушала. Третья их подружка, Дарья, решила прекратить учёбу и переехала в Москву, поступив в тамошний институт. Женевьева фактически оставалась одна, и ей это очень не понравилось, впору самой уходить из академии, чему родители только обрадуются.

В общем, первый день учёбы прошёл в калейдоскопе самых разных событий и ничего особенно полезного не принёс. Девушке хотелось увидеть Дегтярёва поближе, но не получилось, интересно, а он встречается с той девицей или нет? От этих мыслей у Женевьевы резко испортилось настроение. Не задерживаясь в академии, она уехала домой, где её уже с нетерпением ожидали родители. Отец, как оказалось, уезжал домой только вечером и поэтому у них ещё оставалась возможность пообщаться.

— Как дела в академии? — начал разговор отец, когда она переоделась и присела к столу.

— Только первый день. Обе подружки уходят, вернее, Дарья уже ушла, а Марфа, что купчиха, собирается переводиться.

— То есть, ты остаёшься на курсе одна?

— Да, и на факультете, и на курсе.

— И как ты собираешься учиться одна?

— Как и училась.

— Но вокруг останутся лишь одни юноши, и тебе придется тяжело находиться одной среди такого количества холостых молодых мужчин, — вмешалась в разговор графиня, внимательно смотря на дочь.

Женевьева хотела было ответить, но внезапно смешалась и немного покраснела.

— И что теперь, не учиться?

— Мы же тебя всё лето отговаривали? И вот теперь ты фактически остаёшься одна, другие девицы уже бегут. А какая цель у тебя в связи с этой учёбой?

— Стать инженером и…

— … и сидеть дома с детьми? — перебила её мать.

— Я смогу сама себе зарабатывать деньги!

— Зачем, если тебя станет обеспечивать муж?

— Чтобы чувствовать себя независимой!

— Зачем⁈

Женевьева промолчала, но по её лицу можно было догадаться, о чём она думает, и что ей совсем не хочется уходить из академии.

— Если бы у тебя имелся жених, умеющий тебя защитить, то тогда можно допустить такую учёбу, а пока мы разорвали твою помолвку с сыном князя Юсупова, — огорошил её новой новостью отец.

— Почему? — искренне удивилась Женевьева.

— Они замешены в измене.

— Понятно. Значит, я свободна⁈

— Да, но тебе в академии нужен жених, если ты хочешь учиться дальше.

— Зачем?

— Чтобы он тебя защищал.

— Вы кого-то мне уже нашли?

— Нет, но станем искать, или у тебя есть свои кандидатуры?

— А, м… а… м… нет.

— А хотелось бы предложить? — лукаво спросила её мать.

Женевьева и сама не знала, почему из неё вдруг вырвалось.

— Хотела, но уже поздно.

— Что поздно?

— Ничего, — не пожелала дальше отвечать Женевьева.

— Ясно. У тебя есть возможность присмотреть себе жениха самостоятельно, критерии я тебе уже озвучила. Мы рассмотрим твои предложения, но учти, твой жених, если таковой появится, должен иметь благородное происхождение, быть богат, известен, и любить тебя.

— Любить?

— Да, любить тебя, а не твои деньги, статус и положение. Впрочем, мы с тобой уже об этом говорили.

— Да, мама.

— Да, и мы можем тебе немного рассказать о бароне Дегтярёве. Отец присутствовал на совещании, где доводили итоги противостояния бандитов и студентов из военно-полевых лагерей. О том, что барона Дегтярёва ранили, знают многие, но немногие знают, что он сделал.

— И что он сделал? — живо спросила Женевьева.

— Убил восьмерых, — ответил ей отец, — и спас трёх человек, в том числе полковника, начальника сборов. За это император его премировал десятью тысячами злотых и вручил орден Анны четвёртой степени, вместе с наградной саблей «За храбрость». Так что, Дегтярёв уже известен самому императору.

— Да⁈ Какой он молодец!

— Гм, ты рада за него, дочь?

— Да, а почему я не могу порадоваться за своего сокурсника?

— А может, он тебе нравится? — спросил в лоб отец.

— Он не нашего круга, и ты не разрешишь мне выйти за него замуж.

— Да, он не нашего круга, но уверенно идёт в него семимильными шагами. Впрочем, мне уже пора. С тобой остаётся мать на месяц, за который она примет решение о твоей дальнейшей судьбе. И последнее, я разрешаю тебе поговорить с бароном Дегтярёвым при любом удобном случае, в общественном месте. Думаю, что подобная возможность представится тебе ещё не скоро, но сама по себе она возможна. Всё, мне пора!

Как только отец ушёл, Женевьева бросилась донимать расспросами мать.

— Маман, а почему вы с отцом так резко стали меня спрашивать, и почему вообще состоялся этот разговор? И получается, что Дегтярёв благородного происхождения, у него есть титул, у него наследное дворянство, и у него есть деньги, и немалые? К тому же, он уже кавалер ордена и медали…

Графиня поморщилась. Дочь вела себя слишком непосредственно, никакого воспитания, училась бы в институте благородных девиц, там бы ей быстро привили хорошие манеры, а здесь она целый год оказалась предоставлена сама себе, со всеми вытекающими последствиями. А что же дальше? Нет, её точно нужно выдать замуж, и поскорее, пусть уж мужем её станет этот Дегтярёв, лишь бы никто похуже, иначе дочь совсем отобьётся от рук, и это графиня⁈

— Дочь, мы должны были тебе рассказать о том, что расторгли твою помолвку и почему её расторгли. Дальше наш разговор зашёл о твоей дальнейшей судьбе, и здесь отец решил поделиться с тобой известиями. В конце концов, ты его знаешь, почему бы тебе не узнать о нём больше. Что же касается разрешения отца искать себе юношу по нраву, то почему нет, особенно, если ты станешь искать его из своего круга. Однако, в том учебном заведении, которое ты выбрала, и где сейчас учишься, юношей, подобных тебе статусом, не имеется. А где ты тогда познакомишься? На светские рауты ты не ходишь, и вот я решила остаться с тобою, чтобы походить по подобным мероприятиям. А дальше посмотрим, да и Дегтярёв этот оказался весьма перспективным юношей, он, несомненно, делает успехи, поэтому мы тебе и не запрещаем с ним общаться, но… — графиня сделала многообещающую паузу.

— Что но?

— Но его статус пока не определён окончательно, кроме того, десять тысяч злотых огромная сумма для него, но не для нас, и этих денег мало для того, чтобы содержать семью. Ему нужна работа и повышенный статус. К этому он уже идёт, но слишком медленно.

— Слишком медленно? Да он за год стал дворянином и богачом⁈

— Ну, не так, чтобы богачом, но любит ли он тебя вообще, или ты ему не интересна?

— Да! — вырвалось у Женевьевы, но она тут же поправилась, — вернее, я ему нравлюсь, но он начал встречаться с какой-то мещанкой, я знаю.

— Да? Ну, если так, то он уже сделал выбор, и тебе не следует о нём даже думать.

Женевьева вспыхнула, хотела что-то резко ответить, но промолчала, подумав про себя, что не следовало выкладывать матери свои знания и опасения, и уж тем более, спорить о том, думать ли ей или не думать о бароне. Это её личное дело, и встречаться — это ещё ничего не значит, особенно, учитывая их кратковременные сопровождения. Однако же, всё равно неприятно.

— Я поняла, спасибо, маман!

— Держи меня в курсе всей твоей жизни. Твоё будущее очень меня волнует, особенно сейчас. Мир сошёл с ума, и что произойдёт дальше, никто из нас не знает. Стоит поневоле держаться решительных людей, коих на самом деле не так и много. Мы перебираем множество женихов из нашего круга после отмены помолвки, но они либо не подходят тебе по возрасту, либо все уже помолвлены с другими. А ты не должна остаться старой девой.

— У меня ещё есть время.

— Есть, но немного. Ладно, это уже не тот разговор. Вернёмся к нему позже. Но учёбу тебе рано или поздно придётся оставить, одной девице учиться на факультете, где сплошь мужчины, просто неприлично.

— Но, мама⁈

— Я сказала, что дальше посмотрим и подумаем.

— Хорошо, — на словах смирилась Женевьева.

Уйдя в свою комнату, Женевьева не знала: то ли ей радоваться, то ли огорчаться. Слишком всё неожиданно произошло, её родители сначала и слышать не хотели о других женихах, а теперь, наоборот, чуть ли не силком заставляют их искать. А ещё о Дегтярёве вдруг вспомнили, с чего бы это?

Может, их впечатлили его достижения, или потому, что он оказался на приёме у императора? А она его даже не увидела сегодня, и подойти к нему ей неуместно даже не потому, что она графиня, а потому, что она девушка, а девушке неприлично подходить первой. Что же делать и как быть? В голову ничего не шло, и Женевьева решила всё оставить, как есть, а удобный случай представится обязательно.

Но за прошедшую неделю она так и не смогла найти возможность создать ситуацию, чтобы Дегтярёв смог подойти к ней для разговора, придётся отложить ещё на неделю, а то и на две. Однако, если она решила, а родители разрешили, то разговор обязательно состоится…

* * *

Первый день в академии у меня прошёл суматошно. Накануне приехал Пётр, и мы с ним славно поговорили обо всём, тем для разговоров оставалось ещё очень много, и первые занятия их только отложили. Несколько дней мы делились своими впечатлениями.

Я похвастался перед Петром саблей и орденом Анны, а он показал мне медаль «За храбрость» и кавказский кинжал, который ему вручили в военном министерстве. Также Пётр в подробностях рассказал мне, что он делал после того, как я убежал на помощь, как оборонялся и как потом спасал уже меня. В конце рассказа я встал и крепко обнял его.

— Спасибо, Пётр! Если бы не ты, я с тобой сейчас не разговаривал.

— Так и я бы с тобой тоже, друг! Сам не понимаю, как ты смог выжить и как смог я тебя спасти⁈ Всё сплошь на нервах и эмоциях. Родители меня весь отпуск заставляли пересказывать эту историю. А мне ещё премию выплатили в двести злотых, представляешь?

— Да, мне тоже, но намного больше, от императора.

— Ну, тебе и понятно за что.

— Пётр, я бы хотел тебя отблагодарить за помощь и сделать подарок. Скажи, что ты хотел бы получить от меня на память, а то я, честно говоря, думал, что подарить, но боюсь разочаровать тебя. Это моё твёрдое решение, и не обижай меня отказом!

Пётр заколебался: с одной стороны, ему не хотелось брать за свой подвиг по отношению ко мне деньги или подарок, с другой стороны, понимал, что это простая человеческая благодарность, которая только укрепит наши дружеские отношения. Всё же, наград я получил больше, чем он, и оказались они намного весомее, и это он ещё не догадывался, что я кавалер ордена Белого орла, а сам я об этом никому не собирался рассказывать. Вообще никому, если кто сам не узнает, конечно.

— Хорошо, я видел у тебя новый пистолет, Федя.

— Да, я купил себе браунинг, а то мало ли. Ты хочешь такой же?

— Нет, я хотел купить себе маузер, но он дорогой очень.

— Да? А мне он не сильно нравится, он вроде двести злотых стоит?

— Двести пятьдесят, если уж брать по цене-качеству.

— Хорошо. Завтра идём в оружейный магазин, с меня ещё дарственная надпись. Извини, Пётр, что получается всё напрямую, но мне некогда делать приготовления втайне от тебя, и вообще, это глупо. Если уж решил, значит, решил. Пусть останется у тебя память о моём спасении.

— Спасибо, Федя! — расчувствовался Пётр.

На следующий день мы съездили вдвоём в оружейный магазин и купили Петру маузер, лучший, что у них оказался. Гравировка с дарственной надписью обошлась недорого, и через день Пётр забрал подарок из магазина, к своему вящему удовольствию. А дальше вновь началась учёба.

На занятиях на меня часто косились, точнее, на мой шрам, хотя знали, что на все военно-полевые учебные лагеря нападали, и я оказался очередным пострадавшим в результате нападения. А уж то, что я отомстил, как за себя, так и за других, знали, наоборот, немногие. Оно и хорошо.

Несколько дней прошли в занятиях и обсуждениях положения Склавской империи в мире, а также войне с Манчжурией. Всё это постоянно витало в воздухе. А ещё мне хотелось поговорить с Женевьевой, но всё никак не удавалось, да я и стеснялся. Всё же, моя физиономия смотрелась сейчас весьма неприглядно. Хотя Женевьева и подарила мне свой платок, что говорило о многом.

А ещё можно встретиться и с Елизаветой, но ту легче найти самому, а что легче, то, как правило, и удобнее. В один из дней после очередной неудачной попытки поймать Женевьеву и поговорить, я решил поехать на встречу с Лизой, скорее от обиды, чем по велению сердца. Лучше уж робкая, но готовая встречаться Лиза, чем деловая, но отстранённая на недосягаемую высоту Женевьева.

Да, у меня есть платок от неё, а вот от Лизы я получил пироги, которые давно съел, так что, в чём-то они квиты между собой, правда, в моём понимании. А ещё говорят, что путь к сердцу мужчины проходит через желудок. Не знаю, но определённая толика правды в этом изречении, несомненно, есть. И всё же, жаль, что не удалось пока поговорить с Женевьевой.

В пятницу после окончания занятий я отправился к музыкальному училищу, по уже выработанной привычке сунув в наплечную кобуру свой браунинг. Мой китель хорошо её скрывал, поэтому я не волновался, что стану привлекать ненужное внимание. Доехав до музыкального училища, я остановился у ворот в ожидании Лизы.

Вскоре закончились занятия, и толпа разнокалиберных девиц заспешила прочь, держа в руках папки с нотными грамотами, а то и футляры с музыкальными инструментами, небольшими, правда. Высматривая Лизу, я замечал множество других, не менее симпатичных, чем она, девушек, но они, глядя на моё лицо, тут же ускоряли свой шаг, норовя, как можно быстрее, пробежать мимо меня. Я вздохнул. Да, с таким рубцом мне проще по притонам ходить, за своего примут, чем по музыкальным девичьим училищам, да университетам.

Однако, вот показалась и Елизавета.

— Лиза!

Девушка увидела меня, вспыхнула ярким румянцем и приблизилась, остановившись напротив. Взгляд её скользнул по моему лицу, в глазах мелькнуло сначала сочувствие, быстро сменившееся озабоченностью, а потом на её лице возникло какое-то непонятное выражение, показавшееся мне похожим на неприятие. Хотя, возможно, мне только показалось.

— Вот, решил за тобой зайти и проводить до дома.

— Спасибо, я рада. Пойдём?

— Да.

Мы пошли рядом. За руку взять Елизавету я не решился, а она сама не предлагала.

— А меня наградили саблей и орденом Анны четвёртой степени.

— Да⁈ Поздравляю!

— И премию дали, не считая компенсации за ранение.

— Да, и сколько? — вспыхнули вниманием глаза девушки.

Не знаю почему, но я решил не говорить всю правду. Наверное, не понравился её практический интерес, да и семья Лизы удивляла такой же расчетливостью. Сама она мне нравилась, и даже очень, вот так бы взял её и обнял, впившись во влажные губы долгим поцелуем, но… Лиза, видимо, почувствовала мой порыв, потому как решила вдруг отодвинуться, ну, да ладно…

— Двести злотых страховка и триста злотых премия.

— Много, мой отец зарабатывает за год столько.

— Угу, — решил я не вступать в спор с девушкой. Мне вообще по армейскому барабану, сколько зарабатывает её отец и где, меня интересует она сама, но девушка думала о чём-то своём и думы её витали совсем не со мной. Это огорчало.

— Зайдём в кафе?

— Нет, лучше прокати меня на автомобили до дома⁈

Я пожал плечами и стал искать таксиста. Сначала хотел прокатить девушку на эфиромобиле, но вовремя одумался и решил выбрать золотую середину, взяв не локомобиль, а машину на бензиновом двигателе фирмы Русс-Балт, не хуже исполнением, чем работающую на эфире, но с ценой проезда на ней в два раза дешевле.

Поймав такси, я усадил девушку в салон, а сам сел рядом с водителем, чтобы не смущать её, хотя и хотелось усесться к ней поближе и прижаться хотя бы коленями. Доехали мы довольно быстро и, выйдя первым из машины, я открыл дверь и, подав руку Лизе, помог ей выбраться. Мы дошли до подъезда, дальше Лиза не пожелал пустить меня.

— Дома сегодня никого нет, и я не вправе вас пригласить к себе, но я спрошу родителей разрешения с вами встречаться и дальше.

— Когда я смогу узнать об этом?

— Я напишу вам письмо, и мы с вами обо всём договоримся. Может, я смогу вас пригласить к нам, если вы настроены ко мне очень серьёзно…

При этих словах волна самых разнообразных эмоций нахлынула на меня, но побывав в нескольких переделках, я сумел их скрыть, в последний момент опустив взгляд, как будто напряжённо думая над ответом.

— Хорошо, пусть так. Жду от вас, Лиза, письмо, и отвечу вам сразу же.

— Да-да. Я сегодня же напишу его и завтра отправлю. Оно будет идти недолго, вы успеете его получить и до конца следующей недели отправить мне ответ, и мы с вами встретимся.

Я протянул руку, чтобы взять Лизину ладонь и поцеловать её, но она, глядя на меня, робко улыбнулась и ужиком скользнула в парадное. Хлопнула дверь, толкнув в моё сердце ещё одну эмоцию, не слишком для меня приятную. Горько усмехнувшись, я повернулся и быстрым шагом ушёл. Вот почему мне так не везёт? Другая бы уже давно мне дала повод её поцеловать, может, жеманясь, а может и наоборот, а здесь всё… вот так.

На обратном пути мне встретился какой-то недорогой ресторан, куда я и зашёл, чтобы заесть свою неудачу. Еда оказалась отменной, пил я только хороший крепкий чай и ни о чём не думал, кроме происходящей трапезы. Вкусная пища вернула мне благодушное настроение, а редкие взгляды посетителей заведения, бросаемые на мой шрам, не злили, а скорее утверждали во мне какую-то странную решимость не обращать на них внимание.

В общежитие я приехал уже в хорошем настроении и поделился с Петром своими мыслями насчёт Лизы.

— Плюнь, само собой всё разрешится, тем более, с девушками, они такие странные, и что у них в голове происходит — не совсем понятно. Мне уж точно.

— Аналогично, — подтвердил я слова друга, и на этом разговор на эту тему сам собой сошёл на нет.

Глава 10

Любовный треугольник

Придя домой, Елизавета пересказала свою встречу с Федором матери, на что та одобрительно кивнула, сразу же заострив внимание на самом интересном для неё месте.

— Пятьсот злотых он получил, оказывается?

— Да, мама.

— Хорошая сумма, приятная. Значит, что-то и на семью останется отложить, коли женится на тебе, и свадьбу за его счёт можно справить.

— Мама! Зачем ты сразу про деньги, а как же любовь? Может, я его не люблю вовсе?

— Стерпится, слюбится, — пожала плечами мать, — подожди, вот отец придёт с работы, за ужином и поговорим.

Вечером, когда отец вернулся домой, и они втроём уселись ужинать, мать кратко пересказала разговор с Лизой и выжидательно посмотрела на главу семейства.

— Штош, — отложив в сторону ложку, а глава никогда дома не ел вилкой, потому как ложкой сподручнее пищу загребать, да ещё и быстрее, — штош, хорошая у него премия получается, да и профессия хорошая, без денег не останется.

— Он получил ранение, деньги на лечение ушли, наверное, — отозвалась Лиза.

— А что за лечение, отрезали у него что, или требуху прострелили? — деловито осведомился отец, отхлебывая с шумом из блюдечка чай по сельской привычке.

— Я не знаю, — растерялась Лиза, — у него шрам страшный во всю щеку, я его сразу и не узнала. Багровый такой, уродливый.

Отец, отхлебнув ещё раз из блюдечка чай, что пил вприкуску с кусковым сахаром, поставил его на стол.

— А что же, он теперь тебе не мил?

— Не знаю, — потупилась Лиза.

— Будет с деньгами, привыкнешь, а без денег он такой и вправду не нужен, ещё тратиться, шрам этот сводить,

— Да с такой рожей его и на работу могут не брать, — вмешалась в разговор мать.

— А и верно, зашлют куда-нибудь в леса, на полустанок безвестный, и ты с ним туда же поедешь, если замуж выйдешь. Тут столица, а там дымовица. Знаем, бывали-с.

— А и верно, а и верно, — запричитала мать.

— Вот и я говорю. Ты с ним о встрече договорилась?

— Нет, вашего решения ждала, письмо обещалась ему написать, а он мне уже ответ, если согласен встретить меня.

— Это правильно, дочь. Что же, встретиться надобно, чтобы уж всё понять про него. Как он одет, оценила?

— Да, папенька, хорошо одет, мундир нового сукна и ботинки новые.

— Ммм, ну если в мундире пришёл, то не факт, что деньги есть и много. Ладно, встретишься, прогуляешься, обязательно в кафе напросись, себя побалуешь, потом к нам веди, а мы с ним переговорим, тогда уж и решение примем окончательное. А то всё вокруг да около, а тебе замуж пора, нечего тянуть кобылу за хвост.

— А когда его просить?

— Как когда? В воскресенье, вестимо, как раз все дома будем, да ты его надоумь, чтобы он не с пустыми руками пришёл, а подарочек какой купил. И мне, и матери твоей, и нам приятно, и он покажет, на что готов ради тебя и чего стоит…

— Да-да, — поддакнула мать, — по подарку и цену его узнаем! — на том разговор и завершился.

Лиза доела ужин и с лёгким сердцем ушла к себе. Решение за неё примут родители, а она подчинится, а то и хочется, и колется… Усевшись за стол, она приготовила письменные принадлежности и, аккуратно выводя каждую буковку каллиграфическим почерком, написала.

«Любезный друг, жду вас у ворот известного вам музыкального училища в двенадцать дня воскресенья осьмнадцатого числа. А в три часа пополудни маменька с папенькой будут ждать вас с нетерпением у нас дома, если вы изволите согласиться и возьмёте с собой что-нибудь для укрепления знакомства с ними. Маменька любит шить на досуге, а папенька обожает нюхательный табак, желательно заморский. Засим, в надежде на встречу, остаюсь в ожидании. Елизавета Синегреева».

* * *

Придя в общежитие, я поведал Петру довольно грустную историю своей встречи с Елизаветой, на что он только пожал плечами, сказав.

— Таких много, они боятся родителей больше, чем свою будущую судьбу, да и ты для них неясен и непонятен, Федя. Вот они и не торопятся. Знали бы, сколько у тебя есть денег, то уже давно силком повесили тебе на шею свою Лизоньку, а так ты их сам в неведенье держишь.

— Согласен, — пожал я плечами.

— А что Женевьева? — поинтересовался тут же Пётр.

— Не знаю, никак не могу с ней увидеться, и она мне платок прислала, — решился я поделиться с другом.

— Платоок! — протянул он, — ну, это тебе, брат, повезло, — платки просто так не дарят.

— Я в госпитале лежал, может, поэтому.

— Может, но всё равно, платок — это уже личное. Тебе не стоит связываться с Лизой, разве что, как совсем запасной вариант, и нужно поговорить с Женевьевой.

— Я знаю, но не получается, ты же видишь, что у нас занятия не совпадают. Вообще расписание другое, а она ещё и с охранником стала ходить.

— Если с охранником, значит, совсем дела плохи в империи. А ты ведь можешь у неё стать охранником?

— С чего бы вдруг? Нет, никто не разрешит, да и разные факультеты, это нужно на факультет воздушного транспорта переходить.

— Ну и переходи, подай прошение, так, мол, и так, хочу учиться воздушному транспорту, более перспективное направление. Второй курс только, разрешат, если уж совсем препонов не возникнет, да ты на хорошем счёту, не посмеют отказать. Ты ведь и на приёме у императора был⁈ Кстати, хороший повод поговорить с Женевьевой. Можно остановить её и задать вопросы о факультете.

— Там Марфа эта, купчиха, постоянно возле неё вертится.

— Она уже переводится на другой факультет, пару дней или неделя, и она уедет, так что, подходи, не бойся.

— Ладно, почему бы и нет.

— Вот и я говорю!

— Да, надо только выбрать время.

Но на следующей неделе мне пришло письмо от Лизы, прочитав которое я решил, как можно быстрее, последовать совету Петра и форсировать события. Письмо содержало множество намёков, которые я, как сын небогатых родителей, прекрасно понял и которые мне не понравились. А ещё передо мной ясно замаячила возможность жениться на Лизе.

Ведь стоит только показать с важным видом свою чековую книжку её отцу, а также упомянуть, что я продаю квартиру в Крестополе и вскоре куплю здесь, как моя судьба для них будет решена, а я как-то ещё не готов жениться, если честно. Может, это и неправильно, но не готов, так что, пора найти и вывести на разговор Женевьеву. Однако, и ответ Лизе написать нужно.

А что писать? Первой мыслью было согласиться, потом отказать, затем просто не писать ответ, в итоге я решил сделать паузу и ответить, что на следующей неделе встретиться не смогу. Написав письмо, я отправил его по адресу, а сам стал настойчиво искать возможность поговорить с Женевьевой.

Вскоре мне представился подходящий случай, правда, для этого мне пришлось отпроситься с последней пары, чтобы уж наверняка поймать девушку. Заняв свой пост в коридоре, недалеко от двери в лекционный зал, где у неё проходили занятия, я взял в руки учебник и стал внимательно его изучать, как будто только в нём имелись ответы на все мои вопросы, в том числе и личные.

Ждать пришлось минут двадцать, когда, наконец, двери аудитории распахнулись, и оттуда стали выходить студенты. Я отошёл дальше, чтобы не привлекать к себе много внимания и одновременно иметь возможность заранее увидеть Женевьеву. Дальше я предполагал поговорить с ней в большом зале, что находился ниже, и где я мог легко догнать её, как бы невзначай. А вот и она!

Женевьева в своём брючном костюме, в котором обычно ходила на занятия, выглядела просто потрясающе, а я смалодушничал и заклеил сегодня свой шрам пластырем. Увидев девушку, я отлип от стены и влился в общий поток студентов, стараясь не упустить её из вида и не отстать. Женевьева тоже заметила меня, но не ускоряла шаг, и когда мы спустились в огромный холл учебного здания, она остановилась и, обернувшись ко мне, посмотрела прямо в глаза.

— Женевьева⁈

— Слушаю вас, барон! — внешне холодно, но с откровенным любопытством отозвалась девушка.

— Я хотел бы с вами поговорить.

— Вы уже со мной и так разговариваете, барон…

— Да, но я хотел бы…

— Слушаю вас, барон, вы уже две минуты пытаетесь завязать со мной разговор, но всё никак не начнёте. Я уже стала уставать. И зачем вы налепили на лицо этот ужасный пластырь, он вам не идёт! — и Женевьева дёрнула головой. Элегантная шляпка от этого движения заколыхалась, как от ветра, указывая на мой провал.

Мимо проходили другие студенты, с любопытством глядя на нас и переговариваясь. Женевьева сделал несколько шагов, отойдя к широкому большому окну, и я шагнул вслед за ней, как будто меня привязали к ней верёвочкой. Тут я вспомнил про пластырь и, схватившись за него, сдёрнул резким рывком с лица.

— Гм, ну не стоит так буквально понимать мои слова, барон, хотя, должна признать, что шрам действительно довольно уродлив, но он получен в бою, а значит, носитель его более благороден, чем те, которые сбежали с поля боя и потому с ним вы производите впечатление настоящего мужчины. И вообще, со временем он станет украшать ваше лицо для дам, а другим мужчинам внушать уважение и страх.

Произнося эти слова, Женевьева смотрела мне прямо в лицо, и говорила это честно, ничуть не кривя душой, так, как есть. И от её слов мне становилось как-то теплее и даже спокойнее. Меня накрыла мягкая волна любви, да так, что я не мог произнести больше ни слова, только смотрел на Женевьеву с немым обожанием.

Наверное, со стороны это выглядело очень глупо, если кто-то специально смотрел на нас, но в холле постепенно оставалось всё меньше людей, пока он совсем не опустел, и тогда Женевьева сказала.

— Барон, давайте выйдем из зала, здесь душно, и я хочу увидеть людей, что не стоят, как мы, вдвоём.

Я понял намёк и согласился с Женевьевой, она направилась к выходу, я за ней. Выйдя из здания, мы подошли к недалеко растущим деревьям, остановившись в их тени.

— Я слушаю вас внимательно, что вы хотели мне сказать, причём, не стесняясь других. Наверняка у вас есть на то очень важная причина и ярая необходимость⁈

— Да, есть, Женевьева. Я хотел бы учиться вместе на одном факультете, как мне перевестись к вам в группу?

Женевьева некоторое время озадаченно смотрела на меня, потом её губы дрогнули и стали расползаться в улыбке, пока она не расхохоталась, слегка наклонив голову и закрыв тем самым своё лицо элегантной шляпкой. Я стоял, хлопая глазами, и не зная, что сказать дальше, однако Женевьева уже пришла в себя.

— Барон, мне восемнадцать лет, я совсем ещё ничего не понимаю в жизни, вам тоже, но вы сейчас задали мне такой вопрос, на который у меня просто нет однозначного ответа. Скажите, а зачем вам учиться на моём факультете, да ещё и в одной со мною группе?

Я молчал, пытаясь найти наиболее оптимальный для меня вариант ответа, и вроде бы готовился к такому вопросу, но глядя в её голубые глаза, абсолютно обо всём забыл. И не в силах ничего сказать, опять замолчал. А Женевьева также молча продолжала ждать моего ответа. Её глаза мерцали, словно гипнотизируя меня. Потом на меня что-то нашло, и я резко выпалил.

— Потому что вы нравитесь мне, и я хочу быть рядом с вами, как можно чаще.

— Вот как⁈ А вы, барон, действительно храбрец, заявить такое девушке на выданье, да ещё графине.

— Я сознаю разрыв, существующий между нами, но я и не прошу многого, точнее, от вас это и не зависит. Я сам пойду в деканат и попрошу перевести меня к вам на факультет, но я хотел бы услышать от вас, стоит ли это делать. Ведь если вы не захотите меня видеть в одной с вами группе, то и все усилия окажутся тщетны.

Мои слова заставили теперь уже девушку задуматься над своим ответом. Между нами, и я это чувствовал, зародилась искра того трепетного чувства, которое случается у всех, хотя бы один раз в жизни. И только поэтому Женевьева подарила мне свой платок. Вспомнив о нём, я полез во внутренний карман кителя и вытащил его.

— Вот то, что вы мне подарили, Женевьева, и я его ношу всегда у себя на груди, как память о вас.

Девушка внимательно посмотрела на платок, перевела взгляд на меня, её глаза снова замерцали внутренним светом, потом в них промелькнула лукавинка, и она сказала.

— А хотите, барон, я переведусь к вам в группу? Я осталась одна из барышень на всём курсе, и мне с удовольствием пойдут навстречу. Так будет проще и вам, и мне. Я знаю вас, знаю вашего друга фон Биттенбиндера, он весьма достойный юноша, а остальных уже знаете вы, и поможете мне быстро вникнуть в учёбу. Вот я вам не смогу помочь, если вы перейдёте на мой факультет. А на вашу помощь я могу рассчитывать, если я переведусь к вам в группу?

— Вы?!!! Да, конечно, да я, вы, конечно, я… — остолбенев от такого предложения, залепетал я.

— Я рада, то есть, вы мне поможете? — мягко оборвала мои противоречивые восклицания девушка.

— Безусловно, я весь в вашем распоряжении.

— О! Спасибо! А то я уже подумывала бросить учёбу и уйти, но если вы мне станете помогать, то…

— Я приложу все свои силы, и не только, ради этого. Вы ни в чём не будете нуждаться, я смогу помочь, более того, я стану делать всё за вас.

— За меня ничего делать не надо, — улыбнулась Женевьева, — я сама не дура, и смогу учиться наравне со многими, если не лучше. Я сдала первую сессию на все пятёрки. Кстати, вы не проводите меня до выхода, а то мой охранник ждёт меня и переживает, вон он, кстати, стоит.

— Да-да, конечно! Вы опасаетесь за свою жизнь?

— Да, представьте себе, точнее, за неё опасаются мои родители, время сейчас такое, но охранник не сможет сидеть со мной на занятиях, там я беззащитна.

— Если вы перейдёте в мою группу, то у вас появятся сразу два защитника — в первую очередь я, а во вторую мой друг Пётр.

— Согласна, но у моего охранника есть оружие.

— У меня тоже, я почти всегда ношу с собою браунинг.

— И даже сейчас?

— И даже сейчас, — хлопнул я себя по кителю, который скрывал кобуру. — Кроме того, я периодически посещаю занятия по активной стрельбе. Сейчас реже, но дальше стану чаще, и ещё несколько других занятий по самообороне, так что, если вы решитесь перейти, вы окажетесь под надёжной защитой, в моём лице.

— Я верю вам, Фёдор.

— Верьте мне! — моё горло сжал небольшой спазм от волнения.

Тем временем охранник, завидев нас, быстро подошёл, Женевьева кивнула ему и сказала уже мне.

— Спасибо, что вы меня проводили, дальше я сама, а насчёт перевода в вашу группу, я не шучу. К концу недели я добьюсь этого и буду учиться вместе с вами. Готовьтесь, это окажется нелегко, сразу говорю. Ругаться нельзя, забывать о том, что я рядом — нельзя, не помогать — тоже нельзя.

— Я готов!

— Спасибо, но мне пора. И да, вы можете всегда подойти ко мне, если увидите случайно в коридоре или на лекции, я разрешаю.

— Да⁈ Но вы же помолвлены?

— Увы, это всё уже в прошлом, — отмахнулась девушка и ушла в сопровождении охранника.

Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за воротами и не уехала на автомобиле, только тогда я очнулся и тут же заспешил домой. В общежитии я дождался Петра и кратко всё рассказал ему, упустив детали, чтобы он не заподозрил, что Женевьева сама предложила перевестись в нашу группу.

— И что, она согласилась⁈

— Да, я услышал, что она хочет перевестись и смог подойти к ней, оказалось, что это правда, и она согласилась перейти учиться в нашу группу. Я и сам не ожидал, что она согласится, но она знает меня, и знает, что ты мой друг, и поэтому решила, что проще учиться в группе, в которой есть хоть кто-то знакомый.

— М-да, прямо вот так и согласилась? Ух, Фёдор, но и везёт же тебе! Юную графиню уговорить учиться в своей группе!

— Не знаю, я сам не ожидал, что получится.

— Угу, верю, но тут уж я стану третьим лишним. Я бы приударил за Женевьевой, но шансов практически никаких нет. Тут либо она тебе достанется, либо никому, и я рад за тебя. У меня уже есть своя любовь, и дело идёт к свадьбе, так что, я тебе не помешаю, Федя.

— Честный ответ, спасибо за него, Пётр!

— Другого выхода у нас и нет.

После такого разговора с Женевьевой и удачного решения вопроса я порадовался, что написал письмо Лизе с неопределёнными сроками встречи. Сдаётся мне, что наша встреча может так и не состояться. В любом случае, пока лучше неопределённость, чем полное понимание ситуации. Поэтому я не поехал на следующей неделе к музыкальному училищу, чтобы встретиться с Лизой, как и написал ей в письме, а через неделю к нам в группу перевелась Женевьева.

Глава 11

Несвятая троица

Барон Казимир Блазовский, мелкий князёк Вахтанг Кавабидзе и барон Густав Седерблом присутствовали на одном из собраний, о котором не принято говорить в стенах академии, да и не только в ней, особенно, в присутствии добропорядочных граждан.

— Итак, господа, наступает решительный миг борьбы с самодержавием и произволом Павла Пятого! Монархия должна рухнуть, открыв свободу всем ста тридцати национальностям, проживающим на территории империи и угнетаемым тиранией императора. Великодержавный славский шовинизм будет уничтожен, и вместо него в небе ярко засияет звезда ста тридцати национальностей бывшей империи, что, наконец, обретут свободу, равенство и собственное государство!

— Какие сто тридцать национальностей, что он несёт? — шепнул Блазовский Густаву.

— Так надо, не обращай внимания, это он ещё поскромничал, другой бы загнул и про сто пятьдесят, и про триста национальностей, которых никогда столько и не проживало в империи. Политика — дело грязное, и искать в ней здравый смысл на первый взгляд бесполезно. Если говорит, значит, поступила установка на эти слова.

Блазовский только хмыкнул. Оно и правда, что ни говори, вся вода на одну мельницу льётся, чем больше заявленных на самоопределение наций или народностей, которые даже до наций не доросли, тем мельче и многочисленнее осколки империи в будущем, а чем больше осколков, тем труднее из них склепать хоть что-то стоящее. Не зря древние римляне говорили: «Разделяй и властвуй!». Тут всё просто до банальности, главное, говорить благоглупости и заводить толпу речёвками о светлом будущем, эпохальном настоящем и чёрном прошлом.

Между тем, оратор закрытого клуба продолжал усердствовать, нещадно эксплуатируя наивность и жадность слушателей, ведь сейчас он говорил не в клубе, а в аудитории одного из средних учебных заведений, снятого под какую-то лекцию стороннего преподавателя. Имел ли оратор нужное образование, Блазовский не знал, скорее всего, не имел, но на суть данного мероприятия это не влияло.

Зал оказался битком набит людьми, одетыми в простую одежду рабочих, крестьян или обычных мещан из пригородов, но не все из них являлись таковыми. Часть из них, если не половина, не имели вообще никакого отношения ни к одним, ни к другим, ни к третьим.

Блазовский, облаченный в одежду обычного рабочего, с отвращением теребил в руках классическую кепку, Густав, сидевший рядом с ним, маскировался под столичного мещанина, а Вахтанг — под крестьянина.

Сам Казимир не испытывал сильного дискомфорта от одежды, как и Густав, а вот Вахтангу его костюм очень не нравился, очень… Но ничего, злее станет, а злость при совершении революции — это хорошее качество, оно не даст ему ни капли милосердия по отношению к врагам. Очень нужное качество для революционера.

— Товарищи! — продолжал оратор, — я говорю, товарищи, потому как всех сидящих здесь считаю своими товарищами, осталось совсем немного времени до совершения революции, и мы готовы к ней. Скоро цепи самодержавия рухнут, и над нами воссияет солнце свободы! Товарищи! Нам необходима атмосфера полной самоотдачи и готовности к революции! Держите себя в руках, копите злость, запоминайте все преступления царского режима, и да свершится высшая справедливость!

— Обязательно свершится, — вновь тихо прокомментировал Казимир, вызвав недовольный взгляд Густава, предпочитавшего молчать и делать, а не болтать языком.

Тем временем к трибуне подошёл очередной оратор и продолжил накручивать публику лозунгами на предмет необходимости немедленной революции. Это длилось ещё примерно с полчаса, пока собрание не подошло к своему логическому концу.

— Товарищи! Соблюдайте строжайшую конспирацию и готовьтесь выходить на улицы, чтобы сражаться за общую свободу и самоопределение любой нации империи. Готовьтесь!

— Наше собрание закончено, — объявил председатель собрания, — прошу всех покинуть зал, выходим не сразу, а по рядам.

— Пора! — сказал Густав, и они направились к выходу.

Выйдя из зала, они повернули направо и двинулись туда, куда, собственно, и должны были прийти после проведения собрания. Для того и собирали много народу, чтобы максимально отвлечь внимание на других, и в то же время быстро собрать весь актив в одном месте, без ненужного афиширования. Это организаторам удалось в полной мере.

Помещение, куда вошли активисты, в том числе и эта троица, оказалось намного теснее прежнего зала, но и актив из собравшихся образовался раз в пять меньше. Всего в нём состояло около пятидесяти человек, в данном секторе города. Собравшись в зале, косящие под рабочих, крестьян, студентов и мещан люди уставились на трёх человек местного президиума, собственно, и являвшихся их руководителями. И вот здесь разговоры пошли уже совсем, разительно другие. Прежние ораторы исчезли, а выступать взялись новые люди.

Вообще, сегодняшний сбор организовали из-за катастрофической нехватки времени на подготовку. Из центра поступил приказ резко форсировать события и вывести людей на улицы, попутно создав боевые группы и мобилизовав матросов на решительные действия. Такой план имелся у руководителей, и о котором все остальные могли только догадываться.

Все детали плана Казимир не знал, их собрали только для того, чтобы выдать устные задачи, как боевой тройке, и то из-за нехватки времени, иначе их бы получил только один из них, и совсем в другой обстановке. Включенный режим цейтнота вынуждал организаторов идти на откровенный риск, несмотря на засилье провокаторов. Однако, основные вопросы подготавливались годами, и все ждали часа икс, чтобы начать действовать по полной программе. И вот он, кажется, наступил.

— Итак, господа и товарищи, выступаем на днях, всем быть готовыми, никому не исчезать, всем пребывать на месте. Всем, кто работает под прикрытием, продолжать так же, кто нет, тому залечь на дно и ждать инструкций, — говорил благообразный старикашка, о котором никто в жизни и не подумал бы, что он принадлежит к тайной организации. — Все инструкции, господа, вы получите буквально накануне, а пока прошу достать из тайников оружие и боеприпасы, и предупредить о скором выступлении других членов ваших спящих ячеек. Они должны оказаться к тому готовы, и в то же время, ничего не знать. Выступление начнут рабочие Путиловского завода или любого другого, если информация о том просочится жандармам. Мы должны нанести удар империи в самое сердце, туда, откуда она его не ждёт. Однако, отдельные точечные удары возможны и раньше, в самых разных местах, но вы все действуете только по прямому указанию, и не более того.

В зале после этих слов возник лёгкий шум сдержанного обсуждения, но из всей сидящей рядом троицы не удержался сказать что-то вслух только Вахтанг.

— Эээ, что делается! Наконец-то! Я теперь смогу достать свой новый карабин, и подстрелю из него обязательно жандарма или полицейского, а лучше студента. Этого, как его, Дегтярёва.

Казимир, что сидел на соседнем стуле, только хмыкнул, а Густав и вовсе не обратил никакого внимания на его слова. Он больше делал, чем говорил, а вот картвел, наоборот.Это уже давно все знали, и никто не собирался поправлять Вахтанга. Собака брешет, караван идёт.

Старичок, отдав ещё несколько указаний, удалился с центра зала, уступив место другому. Новый человек, с весьма непримечательным лицом, светлыми, подстриженными ёжиком волосами и коренастой фигурой звался товарищем Вальдисом. Кто он такой и что конкретно курирует, знали немногие, Казимир не знал, его знал Густав, но ничего никому не рассказывал.

Товарищ Вальдис ничего не сказал, он остановился в проходе между рядами и стал внимательно оглядывать всех присутствующих, останавливая взгляд то на одном руководителе боевой тройки, то на другом и, подходя к ним, отдавал короткие записки. Каждый, кто получал их, вставал, вскрывал, прочитывал, и они тут же вспыхивали ярким огнём, за секунду превращаясь в серый пепел, который ещё через мгновение исчезал уже бесследно.

Из их тройки записку получил почему-то не Казимир, как старший, а Густав. Взяв её, он встал, вскрыл, прочитал, и она тут же рассыпалась прахом. Казимир ничего не стал спрашивать у Густава сразу, всё равно не скажет, а когда скажет, тогда они и начнут действовать. Возмущаться и ругаться он тоже не собирался, всё стало понятно, итак, теперь Густав настоящий руководитель их боевой группы, а не он.

Товарищ Вальдис довольно быстро обошёл весь зал и, оглядев всех ещё раз, тут же покинул его. Щёлкнул замок, закрывая за ним дверь. А на середину зала вышел очередной главарь.

На этот раз им оказался один из преподавателей академии, даже замдекана, по фамилии Фармазон, знали его только трое присутствующих студентов, остальные, скорее всего, если и знали, то как товарища Гоя. Сегодня прямо оказался день снятых масок, они слетали со всех в хронологическом порядке, и главное — быстро.

— Товарищи, в добавление к тем инструкциям, как устным, так и письменным, что вы получили, я уполномочен сказать, что никто из вас не сможет отделаться незнанием. Возможно, это лишние слова, но каждый, кто предаст, умрёт, а каждый, кто струсит, тоже умрёт, но немного позже. Все вы заключили договор с нами, и по положению военного времени вы все — государственные преступники, совершившие военную измену, за которую полагается только одно наказание — смертная казнь, и Павел обязательно её применит по приговору военно-полевого суда. Об этом знаю и я, и, тем не менее, я сознательно пошёл на это ради свободы и самоопределения иудейского народа. Я желаю, чтобы вы помнили о тех народах, которые вы представляете здесь, и освободили их от гнёта великославцев. Мы совершим государственный переворот и сместим Павла Пятого, поставив вместо него государственный совет, и превратим империю в республику, и за сим победим! — на последней фразе Фармазон вскинул вверх правый кулак и торжествующе оглядел немногочисленных слушателей.

Глаза его сверкали фанатичным огнём, характерный нос гордо утыкался во всякого, кто посмел бы ему противоречить, но таковых, к его огорчению, так и не нашлось. Все присутствующие разделяли его взгляды, либо получали за свои услуги большие деньги, и поэтому их не интересовали никакие высокие слова о свободе, равенстве и братстве. Для большинства из них все эти слова не имели никакого значения, являясь пустым звуком.

— Я вижу, что все понимают, что с корабля не сбежать, а потому напутствую вас: мы должны победить, и мы победим! Восстания пройдут по всей стране, и главное состоится именно здесь. Вы солдаты новой эры, и она скоро наступит!

Больше сказать ему оказалось нечего, и он дал отмашку всем уходить. Время на то, чтобы два первых лидера успели скрыться прошло, и Фармазон покинул место собрания вместе со всеми. Зал опустел буквально за десять секунд, каждый из находившихся в нём спешил, как можно быстрее, удалиться от здания, чтобы заняться выполнением тех инструкций, которые получил. Само собрание длилось от силы двадцать минут, если не меньше, несмотря на кажущуюся затянутость.

— Какое наше задание? — спросил Казимир, когда они ушли на приличное расстояние от здания и стали искать извозчика.

— Приедем, расскажу.

— Ладно.

Поймав извозчика, они доехали до пригорода, где сейчас жили и, поднявшись к себе в комнату, стали ожидать, когда Густав соизволит им всё прояснить. Однако он не спешил, выдавая приказы.

— Казимир, езжай к Когану, скажи, чтобы завтра был готов пойти с нами на задание, на какое, не говори, пусть сам гадает. А ты, Вахтанг, езжай к Феликсу, пусть тоже собирается, скажешь — пойдём грабить банк. Обо всём я сообщу завтра утром, а пока не время.

Блазовский пожал плечами и, развернувшись, поехал на встречу с Коганом, а Вахтанг, порывавшейся было что-то спросить, решил этого не делать и направился вслед за Казимиром оповещать Феликса. Вернулись они к вечеру, выполнив свою часть задания. Густав за это время съездил в тайник и, достав оттуда оружие, сейчас тщательно очищал его от густой смазки, приводя в боевое состояние.

— Ложимся спать пораньше, нас ждёт тяжёлый день, завтра всё и скажу.

Не став с ним спорить, каждый почистил своё оружие, и они легли спать. Утром Густав объявил.

— Восстание сегодня начинается в десять утра. Наша задача — захватить академию, хотя бы на пару часов, и навести там максимальную неразбериху. С нами совместно станут работать ещё две пятёрки, с которыми мы встретимся возле главного входа, а дальше начнём действовать. Нам должны ещё помочь, если получится, но в целом, трёх пятёрок вполне хватит.

— А зачем нам вообще нападать на академию, ведь там есть наши люди, гораздо проще поднять бунт и вывести студентов на улицы города? — спросил Казимир.

— Академию на восстание не поднимешь, в ней сильны антианархические настроения, да и все учёбой заняты, а не политикой, у всех есть перспективы и прочее, все пришли не просто так, поэтому и не станут никого из неё выводить на восстание, а чтобы они не мешались, мы и примем меры.

— Ясно, я так и подумал.

— О! Я поймаю графиню Васильеву, с удовольствием задеру на ней юбку и запущу в неё своё семя! — с вожделением отреагировал на это Вахтанг. Судя по его встопорщенным штанам, он давно желал графиню, и известие о нападении только добавило ему жару. Но, неожиданно для него, и даже для Казимира, на это жёстко отреагировал Густав.

— Сначала я, а потом ты, понял, черноголовый⁈ Иначе я тебя сам изнасилую и не по одному разу, а потом отрежу твою голову и надругаюсь над ней. Она графиня, и всякое мурло, вроде тебя, должно становиться в конец очереди, чтобы насладиться ей.

— Да я…! — вскинулся было Вахтанг, но на него уже смотрело чёрное дуло маузера, который выхватил Густав, и он остыл.

Вахтанг боялся Густава, тот имел менталитет северного человека и не давал никогда волю эмоциям, и если он решил кого-то убить, то делал это быстро, без суеты и позёрства. То ли дело картвелы, тем обязательно надобно поглумиться, насладиться отчаяньем и беспомощностью жертвы, а уж потом её прикончить. А свею всё это неведомо, он и сожрать готов человеческую плоть, если в этом толк будет. Потому Вахтанг его и боялся.

Блазовский некоторое время переводил взгляд с одного на другого, потом пожал плечами и прокомментировал спор своей тройки, или уже не совсем своей.

— Я-то какой в очереди?

— После меня, — буркнул Густав.

— Вахтанг, ну извини, тебе уже немножко потасканная графиня достанется, но всё же достанется, так что, ты не отчаивайся. Ты парень любвеобильный, не по одному разу в неё войдёшь, но уже после нас.

Вахтанг что-то зло пробурчал, но спорить не стал. Они быстро разобрали оружие и поехали за двумя другими членами своей ячейки. Собрать всех получилось довольно быстро, и теперь их путь лежал в сторону Павлоградской инженерной академии.

Выглядывая из двух повозок, в которых ехали, они смотрели на улицы, на людей, торопящихся по своим делам и не предполагающих ничего, кроме собственных забот.

Столица Склавской империи словно застыла в ожидании невиданных доселе для неё событий. Всё замерло в каком-то неведенье: вроде и улицы выглядели, как обычно, и прохожие также спешили по своим делам, а в воздухе, всё же, витало что-то такое, чего невозможно передать словами, а можно только ощущать, так называемыми фибрами души.

«Восстание!» — шептали ещё не начинавшие желтеть листья деревьев. «Восстание!» — гудели клаксонами многочисленные автомобили. «Восстание!» — звенели трели трамваев.

Казимир и Густав, вооружённые маузером и револьверами, прятали их до времени в кожаных саквояжах, там же, где лежали и самодельные бомбы. Только Вахтанг ехал с карабином, упрятанным в кожаный кофр из-под музыкального инструмента. Вскоре к ним присоединились и Коган с Феликсом. Оба получили по револьверу и коробке с патронами.

Ни о чём не подозревающие извозчики довезли всех пятерых до ворот академии и, высадив, умчали прочь. Невдалеке их с нетерпением ждала другая компания, а третья, видимо, уже проникла внутрь. Казимир вскинул к глазам часы, отщёлкнул крышку и взглянул на циферблат. Часы показывали без пяти минут десять. Густав перевел взгляд на Казимира, тот всё понял и стал доставать маузер.

— Надеваем повязки, — неожиданно для всех сказал Густав и, вынув из кармана пять чёрных повязок, протянул их своим подельникам. Никто не стал спорить, а забрав каждый свою, все стали торопливо надевать их. Вскоре у всех пятерых на лицах красовались чёрные платки, наподобие ковбойских, которые полностью скрывали черты. Одни только глаза торчали над ними, да студенческие фуражки дополняли картину, закрывая голову.

— А теперь, вперёд! Наша цель — охрана, студентов надо разгонять, а администрацию расстреливать, но выборочно, убивать необязательно. Главное — сеять панику! Особо усердствовать в убийствах не нужно, только по необходимости. В конце акции берём заложников и сгоняем в актовый зал, дальше ждём указаний. На этом всё.

— А графиня? — встрял картвел.

— Графиню ищем и делаем с ней всё, что захотим, Вахтанг, в порядке очереди, указанной тебе вчера.

— Поскорее бы!

Никто Вакабидзе не ответил, все молча защёлкали затворами, готовясь к бою. Первым погиб вахтёр, что стоял на улице и курил. В него выстрелил Густав, открыв первым счёт, а дальше они бросились палить во все стороны и побежали в сторону административного корпуса. Правда, Вахтанг всё порывался забежать в корпус, где проходили обучение студенты воздушного факультета, но после того, как Густав пригрозил ему маузером, тот оставил свои попытки.

Глава 12

Бой в академии

Этот день начался, как и любой другой, за исключением того, что с нами стала учиться Женевьева. По такому случаю я не расставался больше со своим браунингом, взяв на себя труд охранника. Глядя на меня, начал складывать в портфель подаренный мною маузер и Пётр, хотя я его и отговаривал от этого.

Всё же, у нас это была скорее бравада, чем необходимость. Ну, а кто мы, если не глупые юноши? А тут вообще девушка беззащитная, да ещё намекнувшая о помощи, вот и таскались мы вдвоём с полным арсеналом. Да и идти недалеко, весит оружие не много, так что, не сложно.

Женевьева училась вместе с нами уже целую неделю, и поначалу произвела фурор у нас в группе, но постепенно все к ней привыкли. Не привыкли ко мне, так как я буквально волком смотрел на каждого, кто изволил полюбезничать с Женевьевой или даже просто спросить её о чём-нибудь постороннем.

Это заметили буквально все, а Женевьева старательно делала вид, что её ничего со мной не связывает, и все ей, разумеется, верили. Ведь кто я, а кто она? Так и учились, а вот пистолеты нам в скором времени пригодились. После того, как Женевьева перевелась к нам в группу, охранник, что её сопровождал, стал ожидать нас в общежитии, сидя в холле или беседуя с комендантом, а то и вовсе уезжал, возвращаясь к окончанию занятий, так что, все события, случившиеся позже, легли полностью на наши с Петром плечи. Никто не ожидал, что наш глупый пафос окажется востребованным, да ещё как, ведь никогда не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь.

Между тем, занятия у нас начались по расписанию в восемь утра. Как раз закончилась первая пара, потом начался перерыв, и когда мы зашли на следующую пару, с улицы послышались звуки стрельбы, сначала неявные, а потом всё более различимые.

Никто из нас не понял, что за шум раздавался снаружи здания, да и сами выстрелы сначала не долетали до нашего корпуса, но чем дальше и ближе к нам докатывалось действие первого акта драмы, тем становилось понятнее, что произошло что-то ужасное.

Лектор только начал читать материал, пока не понимая, что происходит, а я уже напрягся. Сидящая совсем рядом Женевьева по-прежнему вела себя, как графиня, не думая, что вскоре для неё может случиться что-то ужасное. Я же уже предчувствовал очередные неприятные приключения, но на этот раз я к ним не имел никакого отношения, они сами меня нашли, и ладно бы только меня.

— Что это? — громко сказал я.

Пётр, уже тоже начинающий догадываться, ответил.

— Выстрелы⁈

— Молодые люди! — счёл нужным предупредить лектор, — вы забываетесь, вы находитесь сейчас на лекции, а не на улице!

В это время громко хлопнула дверь в соседнюю аудиторию, что находилась ближе к лестнице, и сразу же на весь этаж прогремел гулкий выстрел, разорвавший в клочья всю атмосферу постижения знаний и прогресса. Впрочем, когда-то и кто-то, придумавший винтовку, тоже считал, что это достижение прогресса. Оно вроде и правда, только сейчас для нас лучше бы такого прогресса не чувствовать.

Лектор вздрогнул от звука выстрела, а я вскочил и, расстегнув китель, стал вынимать из кобуры браунинг. Пётр всё понял и стал, в свою очередь, доставать из саквояжа маузер. Женевьева охнула и закрыла рот рукой, её глаза округлились от ужаса, она начала беспомощно оглядываться, не зная, что делать, а я как раз понял, что мне нужно спасать сначала её, а потом уже себя.

Скинув с себя китель, я вручил его ей со словами.

— Женя, надень его сверху и прячься под парту, ни за что не высовывайся, и вообще, никто не должен сразу увидеть, что ты девушка, а не парень. Это важно.

— Почему⁈

— Потому что, — не счёл я нужным пояснять и, сняв браунинг с предохранителя, передёрнул затвор, дослав патрон в патронник.

Пётр тоже уже успел поставить на боевой взвод свой маузер. Женевьева растерянно взяла в руки мой китель и накинула его сверху своего платья, а я, не раздумывая, бросился вперёд, Пётр за мной.

Время стало стремительно сжиматься в тугую пружину. Лектор, другие студенты, лекционный зал — всё это перестало для меня существовать в один миг, осталось только понимание того, что впереди ждёт бой. Страшный, очень неожиданный, абсолютно непонятный, но бой, а воевать я уже привык. Миг, и вот я уже у двери. В этот момент кто-то из студентов бросился к окну и выглянул в него, сразу же раздался выстрел в окно, студент успел отпрянуть, а заряд картечи вынес раму, что обрушилась на пол градом мелких острых осколков.

— Караул! Убивают! — рявкнул студент, и тут же началась паника.

— Лежать, всем лежать! — заорал я, наставив браунинг не на дверь и предполагаемых врагов, а на собратьев-студентов, то же самое, не раздумывая, сделал и Пётр. Два ствола, уставившись на потерявших разум людей, привели их в чувство, а тут ещё Женевьева очнулась.

— Господа, всем нужно спрятаться и активировать свои умения, мы должны создать баррикаду и не пустить в аудиторию нападающих.

— Постойте! Это недоразумение, это какая-то чудовищная ошибка! — внезапно для всех очнулся лектор. — Какое нападение, это, это, это… — никак не мог он подобрать нужные слова.

— Это война! — вдруг сказал кто-то, а я рванул на себя дверь и выскочил из аудитории. В десяти метрах от меня стояли двое неизвестных, один из которых наполовину вошёл в дверь соседней аудитории, а другой высматривал врагов, охраняя его тыл.

Моё появление сразу же спровоцировало их явную агрессию, да и немудрено, ведь я тоже оказался вооружён. У противника в руках был зажат револьвер, который он сразу же направил на меня, однако, я тоже не собирался долго думать прежде, чем стрелять. Пусть меня потом накажут, но сейчас я больше походил на ковбоя, который сначала стреляет, а потом думает. Вскинув браунинг, я выстрелил.

— Бах, бах, бах! — первого просто снесло выстрелами, второй, не разобравшись, вынырнул из аудитории, не успев ничего сделать, и тут же получил в лицо оставшуюся обойму.

Пистолет щёлкнул затвором, показав, что он пуст, а для меня вновь стал существовать мир. Впереди в лужах крови, что расплывалась под ними, лежало двое, один из которых ещё подавал признаки жизни. Сунув руку в карман, я нащупал вторую обойму и, выщелкнув пустую, загнал в рукоять следующую.

— Фёдор! А если они не бандиты? — вдруг испугался неизвестно чего Пётр.

— Эти-то? — махнул я вновь заряженным пистолетом, — эти не бандиты, они анархисты, да и поздно уже жалеть их. Зачем они пришли сюда с оружием и начали стрелять? Мы же им не дичь! — и я пошёл к убитым, внезапно понимая, что у меня осталась всего одна обойма с семью патронами, а воевать я только начал.

Словно в подтверждение моих мыслей откуда-то снизу послышалась череда выстрелов: нападение на академию продолжалось. Подойдя к убитым, я смог рассмотреть их. По виду один из них оказался рабочим, а кто там они на самом деле — неизвестно, второй же оказался одет в студенческий мундир, но не нашей академии, а какого-то другого столичного университета, я не сильно в них разбирался.

Оба оказались вооружены револьверами, только почему-то разных систем, что меня разозлило, однако у одного патронов оказалось так много, что они вывалились у него из карманов. Не нравятся мне револьверы, но другого ничего нет, поэтому возьму. Подхватив тот, что оказался с большим количеством патронов, я повернулся к Петру.

— У тебя много патронов?

— Да, пару сотен таскал с собою.

— Готовься, чувствую, настреляемся мы сегодня с тобой больше, чем в лагере.

— Ага, а ловко ты их, и ведь рука не дрогнула⁈

— Да, испугался, наверное.

У Петра от моих слов начался нервный смех, но он почти сразу же оборвал его и стал деловито рассовывать по карманам обоймы с патронами, что доставал из своего саквояжа, оставив его на ближайшем подоконнике.

— Ну что, вперёд? Их тут явно не двое, и не трое, а гораздо больше. Не просто же так они напали на академию? Их должно быть намного больше, и вообще, зачем им это?

— Не знаю, — ответил Пётр, — но узнаем.

В это время снаружи здания грохнул ещё один выстрел, потом ещё, но уже гораздо дальше. Мы пошли к лестнице, забыв о тех, кто сейчас сидел в аудитории, даже о Женевьеве. Главное, что угрозы с этой стороны никому из них не будет, а нам пора разбираться с остальными напавшими.

А в академии между тем творилось что-то страшное: со всех сторон звучали выстрелы, кричали люди, разбегаясь во все стороны, кто-то пытался даже оказывать сопротивление, но дар у учащихся здесь относился к прикладным, а не к боевым, и в такой ситуации особо ничем не мог помочь их носителям. Бой, как таковой, если и начался, то почти сразу же сошёл на нет, немногочисленные охранники оказались быстро перебиты, и теперь пятнадцать отщепенцев наслаждались своей кратковременной властью.

А в это время в городе строили баррикады и поднимали восстание боевые отряды анархистов, состоявшие из всякого человеческого хлама, имелись там и одиозные личности, и обычные горожане, потерявшие разум в результате агитации, а то и наёмники-граждане других государств.

Сжимая в одной руке браунинг, а в другой револьвер, я оглянулся на Петра. Пётр также решительно держал в руках маузер, а второй револьвер сунул себе за пояс, чтобы он не мешал. Маузер слишком тяжёл, поэтому невозможно стрелять с двух рук.

— Пётр, ты готов?

— Готов!

— Нам придётся убивать, не раздумывая, возможно, погибнуть самим, — я счёл нужным предупредить его.

— Не в первый раз, Федя, с тобой хоть на войну. Да ты уже двоих убил только что.

— Я не хотел, они пришли к нам сами, поэтому приходится.

— Там ещё снаружи должны оказаться, слышал же выстрелы?

— Да, — я сунулся к окну в коридоре, вглядываясь в него, — рядом никого.

— Пошли на первый этаж, там удобнее смотреть и перехватывать.

— Идём! — мы быстро спустились вниз и, не удержавшись, выскочили из здания.

— А вон и следующие! — сказал Пётр, ткнув стволом маузера в сторону пятёрки бежавших к нам людей. Их мы пока не могли рассмотреть подробно на расстоянии, зато они прекрасно нас видели. Один из них приложил к глазам карабин, грохнул выстрел, и пуля, сорвав с меня фуражку, сбросила её наземь.

— Назад, в здание, — выдохнул я, и мы, не сговариваясь, ринулись обратно, спеша укрыться в коридоре на первом этаже.

По нам тут же открыли огонь, но я успел выставить за собой воздушный щит, и пули защёлкали вокруг нас, не попадая, а до здания было совсем недалеко, и мы успели вбежать внутрь, когда вся пятёрка стала перезаряжать своё оружие.

— К окнам, — выдохнул Пётр, — там примем бой.

— А они не обойдут нас?

— Нет, разве что придётся вламываться в окна, но мы услышим, или нас предупредят.

— Если решатся, тогда придётся разделиться.

— Придётся, — согласился Пётр и, тщательно прицелившись, нажал на спусковой крючок. Маузер грохнул выстрелом, и бежавший в нашу сторону один из нападавших, как будто споткнулся, всплеснул руками и упал на землю ничком.

Сощурив один глаз, я всмотрелся и, повернувшись к Петру, удивлённо констатировал.

— Наповал!

— Случайно! — только и успел ответить мне Пётр, как пуля из карабина попала в раму, осыпав нас головы до ног осколками стекла и деревянной щепой. Мы пригнулись, и вовремя: ещё две револьверные пули впились в стену за нами и, застряв в ней, показали нам свежие отметины.

— Я могу выставить щит, Пётр, но только когда они подойдут ближе, иначе они поймут и станут прятаться от нас. Держать щит я смогу полминуты, поэтому стреляй точно и часто, и я тоже буду.

Словно в ответ на мои слова, по окну начали часто бить пули, и некоторые с такой силой, что оторвали куски подоконника, словно это были не обычные револьверные пули, а крупнокалиберные, из пулемёта. Явно кто-то даром своим помогал. Ну, ничего, сейчас вы получите.

Я немного выглянул, заметил осторожно подбегающих к нам нескольких нападающих и, выставив в окно револьвер, начал судорожно нажимать на спуск, выпуская одну за другой все пули из барабана, и еле успел убрать руку обратно, после начала ответного огня.

Шквал пуль накрыл проём окна, вырывая последние клочки стёкол и затворных рам, что плевались щепой и осколками, устилая ими весь пол, страдали и другие окна, не давая возможность перебраться к ним и затрудняя нам обстрел. Грамотные, суки!

* * *

Вахтанг шёл впереди всех, они только что разгромили деканат, правда, большинство служащих успели его покинуть, разбегаясь в разные стороны. Оказали сопротивление нападающим два охранника, которые заметили приближение вооруженных людей и стали задерживать их, да те особо и не скрывались. Некоторые служащие имели защитный дар, который помог им благополучно покинуть страшное место. А кому не повезло, тот либо оказался в заложниках у другой группы захватчиков, либо остался лежать на полу, истекая кровью.

Сейчас напавшие стремились к тому корпусу, где проходили занятия у студентов воздушного факультета, но, как оказалось позже, графиня Васильева перевелась к железнодорожникам. Допросив кого-то из её группы и избив с досады, они уверенно направились к железнодорожникам, хотя там действовала другая группа.

Вахтанг судорожно сжимал в руках винтовку, вкусив крови и власти, наслаждаясь унижением беспомощных людей, он осоловел от наслаждения, а убив, желал сейчас только одного — поймать графиню и насладиться ею в полной мере. Да, насладиться после других, но вид униженной девушки его возбуждал ещё больше и, расстроившись, что её не оказалось в корпусе воздушников, он теперь бежал впереди всей компании, что спешила в нужное здание.

Однако, неожиданно для спешащей компании, они увидели двух вооружённых студентов, настроенных, судя по их виду, весьма решительно. Вахтанга это только обрадовало и, вскинув винтовку к глазам, он быстро прицелился, как при охоте на рябчика, и нажал на спусковой крючок.

Прогремел выстрел, и с головы первого студента слетела фуражка, пробитая пулей. Вахтанг досадливо крикнул, вызвав насмешки Казимира и Густава, а дальше они уже вместе открыли огонь по начавшим убегать назад студентам, рассматривая их, как каких-нибудь огромных куропаток, а не людей.

Было где-то даже весело охотиться на них, пока студенты не забежали внутрь, и буквально тут же из окна первого этажа стали стрелять по ним в ответ, и первым же выстрелом наповал убили Когана. А дальше начался настоящий бой, а не развлечение.

Они стреляли со всех стволов по окну, но так и не смогли ни в кого попасть. Особенно это злило Вахтанга, который жаждал закинуть юбку на голову графине и в полной мере насладиться её белым телом, о котором мечтал не один день. Его буквально разрывало отярости и, быстро перезаряжая винтовку, он тщательно целился, чтобы устранить возникшее досадное препятствие.

Выстрел, ещё один выстрел, и ещё. Патронов у него с собой имелось достаточно, так что, не стоило их жалеть. Студенты огрызались, но их оказалось всего двое против их четвёрки, так что, перевес явно на их стороне, а ещё Густав начал помогать своим даром. Надо только подойти поближе к студентам, и можно ударить уже электричеством. Однако, это оказалось сделать не так и просто. Невозможность быстро расправиться с оборонявшимися изрядно злила нападавших, и они решили разделиться. И ровно в этот момент студенты, окопавшиеся в здании, решили атаковать, один из них вскочил и стал палить из маузера.

* * *

— Пётр, я ставлю щит, а ты стреляй, пока все патроны не выпустишь, а после тебя я, если не сможешь в кого-то попасть, то уходим на второй этаж.

— А ты сможешь удержать щит?

— Смогу. Давай!

Пётр решился и, встав в проёме окна, открыл огонь, а я поднял щит, прикрывая его. Пули тотчас застучали по раме и, попадая в щит, стали вязнуть в нём. Однако маузер Петра оказался отличной штукой, и буквально тут же Пётр смог то ли ранить, то ли убить ещё одного, остальные разбежались в разные стороны и залегли.

Пока Пётр стрелял, я мучительно раздумывал, стоит ли мне стрелять вслед за ним или поберечь силу своего щита до критического раза, ведь дар мой не бесконечен и, возможно, вскоре он понадобится гораздо сильнее, и в этот момент сама судьба решила всё за меня.

— Феликса убило! — крикнул Казимир и, прыгнув в сторону, перекатился несколько раз по земле и залёг, укрываясь от огня, льющегося из здания. — Густав, кидай гранаты, иначе не прибьём этих.

— Кидаем все по очереди, им не удастся выжить, — согласился Густав и стал доставать гранату.

У каждого из них с собой имелось по одной гранате, и сейчас оказался весьма подходящий момент, чтобы закрыть неприятный вопрос с их помощью. Первый кинул гранату Густав, за ним Казимир, а после всех, широко размахнувшись, швырнул свою и Вахтанг.

Я держал щит и готовился стрелять сам, когда Пётр, отстрелявшись, издал радостный крик и присел за стену, лихорадочно перезаряжая маузер.

— Я попал. Попал!

Вскочив на его место, я увидел, как в нашу сторону взлетел и быстро стал приближаться какой-то смутно знакомый предмет, брошенный рукой одного из нападающих. Предмет, подгоняемый потоком воздуха, вдруг резко увеличил свою скорость, ударился о выставленный щит и отскочил в сторону, и я с ужасом понял, что это граната.

Вслед за первой к нам летела вторая, и третья. Время застыло и потекло, как очень густой мёд, за эти миллисекунды я пытался принять правильное решение, пока не понял, что не смогу удержать все три взрыва, насколько бы они неудачными не оказались, Не став стрелять, я повалился на Петра, накрыв нас обоих воздушным куполом.

Почти в то же самое мгновение первая граната, что упала под стеной, взорвалась с оглушительным грохотом, осыпав всё вокруг осколками и частично разрушив стену. Вторая граната упала гораздо удачнее, она влетела внутрь коридора и взорвалась в воздухе, практически сдёрнув с нас воздушный щит и отбросив ударной волной дальше по коридору, третья же, не долетев, взорвалась недалеко от стены, забросав разбитые окна первого этажа мелкими осколками. Часть из них, пробив истончившийся щит, нанесла нам с Петром раны, попав, куда придётся.

Грохот трёх взрывов потряс всё здание, но самое главное, что мы остались живы. Судорожно кашляя, я начал вставать, шатаясь, словно пьяный, больше сил прикрывать ни себя, ни Петра, у меня не оставалось. Не знаю, спас ли я его жизнь, прикрыв собой, но свою уж точно спас, однако, сил дара почти не осталось. Нас здорово посекло осколками, но ослабленные щитом, они смогли только пробить одежду, порезав кожу.

Убрав щит, я рискнул высунуться наружу и увидел совсем недалеко от себя бегущего к нам одного из оставшихся в живых из нападавшей троицы. Им оказался человек, одетый в студенческий мундир цветовой гаммы нашей же академии. Лицо его скрывала плотная повязка, над которой горели яростным блеском чёрные глаза. Мне он показался знакомым. В руке у этого деятеля оказался карабин, который он на ходу начал вскидывать, явно желая прикончить меня на месте.

Браунинг, зажатый мной в правой руке, словно сам собой вскинулся ему навстречу и, нажав на спусковой крючок, я произвел выстрел. Пистолет выплюнул три пули подряд, бежавший на меня содрогнулся от их попаданий, остановился, выронил из рук винтовку, схватился за грудь, недоумённо посмотрел на окровавленную ладонь и с неразборчивым криком на незнакомом мне языке рухнул навзничь, а я отпрянул за спасительную защиту стен.

— Фёдор, бежим! — крикнул мне Пётр, оттирая кровь с лица, и спотыкаясь, мы побежали в сторону лестницы, не обращая внимания на продолжавшуюся по нам стрельбу.

Пули защёлкали о стены коридора, либо впиваясь в них и застревая, либо рикошетом гуляя по всему коридору, но мы уже взбегали по лестнице на второй этаж.

Когда отгремели все три взрыва, и упал изрешечённый пулями бестолковый Вакабидзе, Блазовский добежал до стены и остановился возле двери, не решаясь запрыгнуть внутрь. Густав встал возле выбитого силой взрыва окна в самом дальнем конце здания и, подождав не дольше минуты, собрался и одним прыжком оказался в коридоре.

— Чисто! — заорал он, и Блазовский в тот же миг запрыгнул внутрь. Коридор, как и сообщил Густав, оказался чистым, оба студента, оказав ожесточённое сопротивление, ушли на второй этаж, спрятавшись уже там. Выкурить их оттуда не представлялось возможным, по мнению Блазовского, то же думал и Густав.

— У нас есть ещё две гранаты на трупах, — сказал Казимер подельнику, внезапно вспомнив, что они ещё могут дать жару этим укуркам-второкурсникам.

— Бесполезно! — ответил Густав, — даже если они ранены, то без боя не сдадутся, их двое, и нас двое, они хорошо стреляют и применяют дар. Вахтанг своё получил, позарился на юбку графини, перевозбудился, и теперь лежит в ожидании небесного суда, а нам надо уходить отсюда, мы только время теряем.

— Да, пусть теперь он там гурий трахает. Прикажешь уходить?

— Да, Вахтанга надо взорвать, чтобы не догадались, кто это, у нас, как раз, пара гранат осталась. Одну ему на лицо положим, череп разорвёт, пусть потом по клочкам идентифицируют, если смогут. Даже если и узнают, то много воды утечёт в Неве, и уже неинтересно никому станет выяснять, или не нужно.

— Понял, идём?

— Идём, ты взрывай Вахтанга, а я добью остальных.

— А эти в нас стрелять не будут?

— Посмотрим, им пока не до нас, боятся, что мы дальше пойдём, а мы по очереди друг друга прикроем, — и в подтверждение своих слов Густав выпустил весь барабан в сторону лестницы.

Пули с визгом и скрежетом отрикошетили в разные стороны, а они, выпрыгнув в окно, занялись каждым своим делом. Казимир, подбежав к Когану, нашёл гранату и, сжав её в руке, бросился к Вахтангу. Тот лежал ничком и, кажется, ещё был жив, но без сознания. Густав, выставив перед собой два револьвера, внимательно следил за окнами теперь уже второго этажа, но из них так никто и не высунулся.

Казимир, не рефлексируя по поводу дальнейшей участи картвела, просто взвёл гранату, сунул её ему под повязку и бросился бежать. Через пару секунд грохнул взрыв, и клочья мозгов, крови и черепной коробки Вакабидзе полетели в разные стороны, уничтожая его неразумную голову.

Чуть позже Густав двумя выстрелами прострелил головы их подельников, убитых в самом начале боя, и они вдвоём бросились прочь от здания, собираясь присоединиться к другим участникам нападения. Им вслед раздалось несколько револьверных выстрелов, но они почти сразу же забежали за угол здания, и стрельба не причинила им никакого вреда.

Глава 13

Бой в академии. Часть вторая

Забравшись на второй этаж, мы не смогли обстрелять оставшихся двоих анархистов. Грохнул ещё один взрыв, пригнувшись, мы переждали его, а когда рискнули вновь выглянуть в окна, то успели увидеть только убегающих прочь врагов. Постреляв для острастки им вслед, мы ничего не добились, а нападающие исчезли без следа. Расстреляв все патроны и сунув браунинг обратно в кобуру, я вместо него сжал в руке уже револьвер, раздумывая, что делать дальше.

— Пётр, посторожи, я в аудиторию нашу загляну, они там притихли, но мало ли… Распахнув дверь, я заглянул внутрь класса, ожидая чего угодно, но всё оказалось хорошо, правда, в меня полетел стул, от которого я еле успел увернуться, но это уже мелочи.

— Это я, Дегтярёв, не кидайтесь!

Меня узнали, и вместо стульев сразу же забросали вопросами. Откуда-то появилась Женевьева, которую я сразу и не увидел, она смогла спрятаться, как я ей и указал, а значит, она здравомыслящая девушка.

— Что случилось, кто напал? — спросила она, безошибочно поняв, что я из всех вопрошающих в первую очередь отвечу ей.

— Напали, не знаю кто, есть трупы, двое ушли, остались ещё нападающие, сколько, не знаю. Пётр в коридоре на охране. Выходить опасно, что творится в городе, не знаю! — односложно начал отвечал я.

Пробившись сквозь толпу, ко мне вплотную подошла Женевьева, сразу переключив всё внимание на себя.

— Ты ранен?

— Нет, всё хорошо.

— У тебя кровь на лице⁈

— Где? — я провёл рукой по лицу и увидел на ладони след от крови. — Это, наверное, от осколка, ничего страшного, бывало и хуже.

— Я знаю, но что нам делать дальше?

— Пока ничего, нужно находиться здесь и ждать помощи от полиции или верных императору войск, выходить опасно. Бандитов много, мы с Петром пойдём освобождать другие корпуса. Кто умеет обращаться с оружием? — громко выкрикнул я.

Тут в дверь стали заходить студенты из других аудиторий, что рискнули выйти в коридор и зайти к нам, и мой вопрос поглотил галдёж. Женевьева уж насколько отличалась от остальных: и барышня, и графиня, и красавица, однако её быстро оттёрли от меня перевозбуждённые и испуганные всем случившемся студенты, да она уже и не старалась держаться рядом. Всё, что она хотела — узнала, а остальное поймёт позже.

Мой вопрос, заданный всем об оружии, пропал втуне и заглох, как возглас вопиющего в пустыне. Однако так дело не пойдёт. Взглянув на оттёртую от меня Женевьеву, я понял, что пора брать организацию в свои руки, иначе ничем хорошим это дело не закончится. Паника — самое страшное, что сейчас может произойти.

Бросить Женевьеву тут одну я не мог, и долго оставаться тоже. Нужно срочно найти какой-то выход, а он только один — это дать возможность ей защититься самой или создать защиту для неё с помощью других невольных участников.

— Графиня, — официально обратился я к ней, — вы стрелять умеете?

Не знаю, умела ли девушка стрелять в действительности, но…

— Да, умею.

— Хорошо, я сейчас принесу вам оружие, а дальше вы возьмите оборону в свои руки, вы самая старшая среди присутствующих по титулу, и все обязаны вам подчиняться. Назначаю вас командиром над студентами.

Мои слова не сразу дошли до сознания всех присутствующих, а когда дошли, то возмущению не было предела: ведь среди студентов имелись и решительно настроенные юноши, к тому же, совсем не трусы, но одно дело уметь, а другое дело думать, что умеешь. Меня хотя бы научили основам командования, в отличие от всех остальных. Однако и девушка оказалась в неловком положении: конечно, она привыкла повелевать в обычных условиях, а вот командовать в боевых, да ещё не имея в подчинении ни одного военного — та ещё задача.

— Вижу, что не получится. Хорошо, я думаю, что долг каждого мужчины защищать женщину, а уж тем более, юную. Я найду оружие, — развернувшись, я отправился в коридор, где стоял Пётр.

— Прикрой меня! — крикнул я ему и выскочил во двор, где начал обыскивать трупы, оставленные нападающими.

Тот, что стрелял в меня из карабина, потерял голову, причём в самом прямом смысле. От его головы осталась лишь шея и огромная лужа крови, уже впитавшаяся в землю, вид которой вызвал во мне отвращение и рвотные позывы. Карабин лежал невдалеке и оказался почти не повреждён, лишь один осколок вырвал из его приклада изрядную щепку, другие части остались целыми.

Сдёрнув с обезглавленного трупа пояс с патронами, я подхватил карабин и, закинув его себе за спину, перешёл к другим убитым. Здесь я разжился двумя револьверами и большим количеством патронов. Собрав оружие, я вернулся на второй этаж, где Пётр уже вручил револьвер одному из студентов, а я преподарил ещё один другому желающему, третий же оставил себе, вернее, Женевьеве.

Найдя её в аудитории и, не обращая внимания на окружающих, подошел вплотную, показал ей револьвер и спросил.

— Женевьева, я нашёл оружие, вы готовы его взять себе для защиты?

— Я⁈ — девушка во все глаза смотрела на зажатый в моей руке револьвер, потрёпанный, замызганный, в каплях чужой крови, испачкавшей его рукоять.

— У меня есть другой, мой личный, — понял я её опасения, — но к нему закончились патроны, они остались в общежитии. Идти туда опасно, но мне всё равно придётся это сделать, к тому же, срочно требуется поесть, я израсходовал свой дар почти полностью.

В это время я почувствовал, как по моей левой руке бежит кровь и, взглянув на неё, заметил, что один из осколков прорвал рубашку и рассёк кожу, которая теперь сочилась кровью.

— Вы, всё же, ранены, — сказала Женевьева, — давайте, я перевяжу, а револьвер этот не хочу брать, вот ваш пистолет возьму, а чужой нет.

— Может, у Петра найдутся патроны? — подумал я вслух. — Пойдёмте в коридор, я спрошу у него.

— Пойдёмте, я перевяжу рану, и у меня где-то завалялась шоколадка, хотите?

Я посмотрел на Женевьеву, видимо, в моих глазах отразилось то, от чего она сначала улыбнулась, а потом смутилась и опустила взгляд. Хотел ли я есть? Конечно, хотел! А ещё я очень хотел её поцеловать и вкусить не плотскую пищу, а любовную, настоящий нектар любви. А что может быть вкуснее нежных девичьих губ⁈ Прошла секунда, я очнулся и ответил.

— Не откажусь, спасибо!

Мы вышли в коридор, где продолжал стоять на охране Петр.

— Пётр, давай я посторожу, а ты посмотри в своём портфеле, нет ли у тебя коробки с патронами к моему браунингу?

— Патроны к твоему браунингу? Может и есть… — проникся Пётр, — я кидал туда всё содержимое из нашего ящика с оружием, возможно, и твои прихватил, а у тебя закончились?

— Да, у меня всего две обоймы присутствовало.

— Сейчас гляну.

Пока Пётр ковырялся в своём портфеле, я подставил руку Женевьеве, и она, достав платок, начала им перевязывать рану. И здесь я впервые стал свидетелем действия её дара. Женевьева умела изменять свойства материала, поэтому она, безо всякого труда, как резину, растянула платок и, обернув его несколько раз на моей мелкой ране, крепко завязала.

Пока она перевязывала мне руку, я тихо млел, предварительно отдав поручение наблюдать за обстановкой двум вооружённым студентам. Близость девушки, что, раскрасневшись, старательно перевязывала мне руку, бросила в жар. От резких движений её грудь, сжатая корсетом, еле заметно колыхалась буквально у меня под носом, отчего мне становилось ещё жарче.

Женевьева же, увлечённая оказанием помощи, не обращала на моё волнение никакого внимания и, только закончив, оценила со стороны наложенную повязку, мимоходом отметив залившую моё лицо и шею краску.

— А вы чего, барон, так покраснели?

— Графиня, вы, наверное, сильно затянули мне руку, вот вся кровь и бросилась мне в лицо, — сразу же нашёлся я с ответом.

— Да⁈ Извините, барон, и можете называть меня Женевьева.

— С удовольствием буду вас так называть, Женевьева.

В это время вернулся Пётр и с довольным видом протянул мне найденную им маленькую картонную коробку с патронами.

— На, Фёдя, держи, случайно с собой прихватил.

— Спасибо! Как раз на одну обойму хватит.

Взяв коробку, я вынул браунинг, положил его рядом с собой, достал обойму и, разорвав картон, принялся сноровисто снаряжать магазин, а когда закончил, Женевьева протягивала мне шоколадку.

— Вот, нашла!

— Спасибо! — сказал я вслух, а про себя подумал, что какие же девушки всё-таки сладкоежки, это она с собой таскает в сумочке каждый день шоколадку, оказывается, а то и не одну.

Плитку я тут же съел, мне нужна энергия для дара, поэтому не до скромности. Пётр, только удивленно покачал головой, смотря на графиню, и кажется, что-то понял. В это время с улицы долетели отзвуки очередных выстрелов, и порыв внезапного романтизма быстро слетел с нас, как лёгкий полог при шторме.

Женевьева пискнула от испуга и сделала то, чего я от неё совсем не ожидал: она буквально спряталась за меня и, схватив за рубашку, уткнулась лицом в спину. Шквал ласковых и в то же время острых, как укусы комаров, мурашек прокатился по всему телу. Чувство опасности, волнение за судьбу близкого человека и энергия от только съеденной шоколадки волнами прошлись по моему телу, а в голову ударил адреналин.

— Спокойно, Женя. Отдай мой китель, он мне нужен, а тебе уже нет, и возьми пистолет.

Поставив браунинг на предохранитель, я сунул его в руки Женевьеве.

— Ты знаешь, как снимать с предохранителя?

— Нет, то есть, да.

— Вот смотри, делаешь вот так, а патрон досылаешь вот так! — я вынул обойму и показал, как передёрнуть затвор, после чего вставил её обратно и вновь поставил на предохранитель.

— Ой, он тяжёлый.

Я пожал плечами.

— А я могу сделать его легче! — и Женевьева, буквально на моих глазах, начала применять свой дар, поглаживая пальцами одной руки рукоять, которая стала превращаться из металлической в какую-то совсем другую, сохраняя прежнюю прочность, но теряя вес. У меня от удивления глаза даже немного расширились.

— Вот! Он и легче стал.

Я взял пистолет в руки и ощутил, что он потерял, как минимум, полкило.

— А ты ствол его не трогала?

— Нет, он не должен изменить основные характеристики, я уже пробовала с металлом работать, но сейчас не стала рисковать.

— Правильно. А ты маузер можешь Петру облегчить?

— Да, но после использования дара я есть сильно захочу, а шоколадок больше нет.

— Гм, действительно, тогда не нужно. Оставайся здесь, а мы пойдём с Петром, или я один пойду.

— Я не трус, Фёдор! — вскинулся Пётр.

— После всего, что ты сделал, Пётр, как я могу обвинять тебя в трусости, наоборот, ты сдержан и характеризуешься здравомыслием, в отличие от меня.

— Идём вдвоём, — подытожил Пётр.

— Я вас не отпущу! — вдруг вскричала Женевьева и ещё сильнее вцепилась в мою рубашку.

— А где мой китель? — отвлёк я её от себя.

— Там! — кивнула Женевьева в сторону аудитории.

— Принеси мне его, пожалуйста.

— Да, сейчас.

Пока она ходила, я ещё раз выглянул в окно: где-то на территории шёл бой, надо спешить. Вернулась Женевьева, я забрал китель, надел, отстегнул обойму, показал ей ещё раз, как надо заряжать пистолет и стрелять, и, заправив обойму обратно, вручил ей оружие.

— Только осторожно, не застрели кого-нибудь случайно!

— Я его в сумочку уберу.

Несмотря на серьёзность ситуации, я с усмешкой посмотрел на графиню. Девушки, они всегда такие, тут и сказать нечего. Я прокрутил барабан своего револьвера, отщёлкнул его, посчитал патроны и вновь поставил барабан на место. В карманы я загрузил все патроны к револьверу, что у меня имелись. Конечно, придётся таскать весь боезапас с собой и постоянно перезаряжать оружие, но у меня есть ещё карабин, а значит, всё не так и плохо.

— Нам пора, Женевьева, веди себя хорошо! — пошутил я, отчего юная графиня вспыхнула и хотела что-то резко ответить, но рядом никого не было, а я уже уходил и, возможно, навсегда. Она осеклась и умоляюще посмотрела на меня.

«Что тут говорить? Тут делать нужно, а не говорить. Вряд ли кто придёт сюда ещё раз, а вот в других местах помощь оказать необходимо», — думал я про себя, смотря на девушку.

— Нам пора, Женя, держись остальных, стреляйте во всех, кроме полицейских и военных, и тогда отобьётесь. Да мы вернёмся скоро, не переживайте.

Последнюю фразу я уже сказал всем студентам, что стояли вокруг нас. Никто нам не возразил, и мы с Петром ушли. Выйдя из здания, мы оставили в нём все свои сомнения и чувства, решив для себя одно — догнать тех двоих и отомстить. Нам вслед смотрели, но зайдя за угол, мы скрылись из вида и тут же начали осторожничать.

Рядом из врагов никого не оказалось, лишь возле административного здания слышалась стрельба, но она становилась менее ожесточенной и редкой, и не потому, что бандиты бежали, а скорее наоборот, некому больше было им в том воспрепятствовать. Значит, нужно торопиться. Я сунул револьвер за пояс, а карабин, наоборот, взял наизготовку. С карабином мне вообще сподручнее управляться, чем с пистолетом: и целиться удобнее, и стреляет он метко и кучно.

— Пётр, нам нужно быть предельно осторожными, — на ходу сказал я ему, чувствуя беспокойство.

— Это ты мне говоришь? Я по сравнению с тобой, Федя, сама осторожность, это ты постоянно норовишь за Рубикон зайти, а я тебя удерживаю, или уже лезу за тобой, потому как деваться некуда.

— Согласен, но здесь нас лишь двое, а сколько нападающих — неизвестно.

— Так известно, что у них есть пять трупов, но будут ещё, обязательно, ты свой дар восстановил?

— Частично, на пару раз закрыться им хватит. Нам бы этих двоих найти, что от нас сбежали.

— Вряд ли получится, они же не дураки, поняли, что нарвались на бойцов не хуже них, вот и ретировались.

— Да, сбежали они, не поймаем.

— Почему так думаешь?

— Потому как ушлые они, чего хотели, того добились, но поняли, что больше ничего не смогут, вот и побежали на выход. Может, где подсуетятся ещё, но скорее для отчётности перед кураторами, да и сделают ноги. Видишь, их напало немного, сопротивление поначалу небольшое было, но для них сейчас оно уже критическим стало, и в этом наша с тобой заслуга, Федя. У нас ещё есть преподаватели с боевым даром, просто многих врасплох они застали, а сейчас первое онемение пройдёт, и всыпят им.

— А мы поможем! — перебил я друга.

— И добавим, — согласился он со мной, — нам теперь своих бы не пристрелить, а им на нас не напасть.

— Разберёмся.

В это время за следующим учебным корпусом раздался очередной выстрел, и мы поспешили в ту сторону. Не успели мы подбежать к зданию, как из-за угла высунулись два бандита в повязках и открыли по нам огонь. Я успел закрыть нас щитом и выстрелил из карабина. Рядом со мной гулко стал стрелять маузер Петра. У наших противников шансов выжить не оставалось, потому как у меня стоял щит, а у них нет.

Отстрелявшись, я убрал щит, и мы, не сговариваясь, побежали к подстреленным. Им не повезло, они уже не могли нам рассказать о себе, ничего, сейчас узнаем сами. Я снял с одного из них повязку, а Пётр с другого. Открылись абсолютно незнакомые нам лица.

— Ясно, что ничего не ясно! — выразил наше общее мнение Пётр.

Я передёрнул затвор, и мы уже более осторожно и медленно пошли вперёд. Откуда-то по нам выстрелили, но промахнулись, мы выстрелил в ответ и когда добрались до места, с которого в нас целились, то никого там не нашли, да и нападение, как оказалось, закончилось. Анархисты-революционеры, сделав своё подлое дело, навели панику, убили несколько человек и, ранив больше двадцати, исчезли, оставив после себя лишь неубранные трупы, по большей части искалеченные, лишь только эти двое остались при головах, все остальные убитые их лишились.

А дальше мы развернулись и побежали назад, к административному зданию, взятому штурмом. Там мы никого не нашли, кроме следов пролившейся крови и двух трупов, одним из которых оказался нападающий. Живых не оказалось, здание пустовало, а разбросанные везде бумаги и папки указывали на полный его разгром. Что тут искали и зачем разбрасывали бумаги анархисты — непонятно, да и неинтересно, об этом пусть полиция и жандармы думают.

— Мы здесь ничем и никому не поможем, идём к нашим, нужно их выводить из здания, а дальше пусть каждый решает сам за себя. Я предлагаю отвести Женевьеву пока к нам в комнату, а потом разберёмся, — сказал я Петру.

— Согласен, идём.

Нас сразу же заметили, как только мы вывернули из-за угла, и приветствовали радостными криками. Дальше начались расспросы, и толпа оказавшихся в невольном заточении студентов тут же стала разбегаться кто куда, сначала нерешительно, но когда мы забрали с собой Женевьеву, то вслед за нами последовало и большинство оставшихся.

Мы шли к общежитию, обступив с двух сторон Женевьеву. Наверное, со стороны мы казались странной компанией. Двое юношей и девушка, все держали оружие и целенаправленно куда-то шли. А вокруг, на ходу рассыпаясь в разные стороны, бежали студенты, стремясь, как можно быстрее, покинуть территорию академии.

Дойдя до общежития, мы заметили ту же самую картину нападения, что в других зданиях. Общежитие одним из первых приняло атаку, и уже на пороге я увидел убитого вахтёра. Женевьева вскрикнула и отвернулась, а я беспомощно посмотрел на Петра.

— Иди один, Фёдор, мы подождём лучше здесь.

Я кивнул, отдал Петру карабин, перехватил удобнее револьвер и, осторожно приоткрыв дверь, заглянул в неё. Затем рывком просочился внутрь и, сделав шаг в сторону, осмотрелся. Здесь имелись следы боя, но повреждения оказались минимальные, просто некому и нечем было организовывать сопротивление.

Вахтёра застрелили почти сразу, никакой охраной общежитие больше не располагало, разве что был ещё комендант. Вспомнив о нём, я поспешил в его комнату и увидел следы боя уже на выходе с лестницы. Коменданта я нашёл на пороге комнаты, с простреленной головой, он сражался до последнего. В его руке лежал старый однозарядный револьвер ещё, наверное, тех времён, когда он служил в армии.

Глаза его смотрели в никуда, а седые усы оказались залиты кровью. Слёзы навернулись мне на глаза, я протянул ладонь и осторожно прикрыл его веки. Больше ничего я сделать уже не мог. Старый солдат выполнил до конца свой долг и кого-то смог подстрелить, судя по следам крови на полу, но силы оказались слишком не равны.

Весь обуреваемый гневом, яростью и какой-то отрешённостью, я поднялся в нашу комнату, она оказалась не вскрыта. Да она и ничем не выделялась среди остальных, плюс располагалась на верхнем этаже, да и, судя по всему, нападающие не ставили перед собой цель громить комнаты, их интересовали только вахтёр да комендант.

Попав в помещение, я первым делом забрал все патроны, что у нас оставались, загрузив их прямо в большой саквояж, и собрал всю еду, что можно было сразу съесть. Подхватив саквояж и выставив перед собой револьвер, я покинул общежитие.

Глава 14

Графиня

Пётр с Женевьевой стояли за деревом, настороженное поглядывая вокруг, завидев их издалека, я поспешил прямо к ним, сходу став вводить в курс дела.

— В общежитие то же самое, что и везде: два трупа — вахтёр и комендант, и больше никого. Бандиты разбежались, либо попрятались, что делать будем? Здесь оставаться опасно, идти тоже, нужно искать преподавателей или уходить.

Возникла секундная пауза, которую каждый из нас переживал по-своему.

— Я хочу домой и мне страшно! — сказала Женевьева, а Пётр промолчал, не зная, что ответить.

Несколько минут длилось молчание, я думал, какое принять решение, ведь впервые мне приходится брать ответственность за чью-то жизнь. До этого я отвечал целиком только за себя, и даже Петра не просил мне помочь, получалось это либо спонтанно, либо по велению его сердца, следовавшего за мной. А сейчас всё по-другому, отец говорил, что мужчиной становятся не впервые узнав женщину, а впервые взяв ответственность за неё. Наверное, это так.

Чтобы оттянуть время принятия решения, я начал доставать из саквояжа патроны и еду, раздавая их Женевьеве и Петру. Каждый взял кусок хлеба и сыра, которые я выгреб из наших запасов, и мы принялись есть, заедая переживания и восполняя запас энергии. Даже Женевьева не отказалась от наших скромных припасов.

— Странно, что сюда не приехала полиция до сих пор, — внезапно сказал Пётр, — и вообще, уже столько времени прошло, а никого даже не ловят.

— Пока мы тебя ждали, Фёдор, я слышала, как издалека прогремели выстрелы. Значит, напали не только на академию, — выразила своё предположение и Женевьева.

— Да, точно! А ещё я не видел извозчиков.

— Идёмте, — решился я, — Пётр, ты согласен отвезти Женевьеву вместе со мной?

— Конечно, согласен, идём!

— Федя, а ты так и пойдёшь с карабином? — неожиданно перешла на ты Женевьева, видимо, в благодарность за согласие рискнуть ради неё своей жизнью.

— Да, он может пригодиться, и лучше уж с ним, чем без него. Карабин — это не револьвер, он надежнее и точнее, — счёл я нужным пояснить девушке. Женевьева покивала, и я понял, что ей, собственно, всё равно, главное — безопасность.

Пройдя по пустынной аллее, мы вышли через ворота, возле которых также никого не оказалось. Казалось, академия вымерла или замерла, кто-то спрятался, кто мог воевать, тот занял оборону, основная же масса студентов и сотрудников всеми способами и путями уже её покинула, спасаясь от ранения или вероятной гибели.

Оказавшись за воротами, мы не обнаружили ни одного извозчика, они словно исчезли, лишь несколько раз промчались мимо автомобили самых разных модификаций, и всё на этом. Редкие прохожие жались к стенам здания и шли торопливо, не понимая, что происходит. На нас, вооружённых пистолетами и карабином, они смотрели с откровенной опаской, не зная, чего от нас ожидать. Конных экипажей нигде не наблюдалось, их как будто ветром сдуло, когда начались выстрелы.

— Придётся идти пешком, — выразил я общее мнение.

— Хорошо, что я не в платье, а юбке-брюках, и туфли надела старые и удобные.

— А что хорошего в старых туфлях? — удивился Пётр.

— В них ноги не натираются и идти легче, особенно, если долго.

— А где твой охранник? — внезапно вспомнил я.

— Не знаю, он должен за мной зайти только через два часа, наверное, уехал и ещё не вернулся.

— Понятно, тогда идёмте пешком, — пожал я плечами, — ты далеко, Женевьева, живёшь?

— Я вам с Петром разрешаю называть меня Женей, так быстрее и проще. Не очень далеко, я не ходила пешком, но папа решил купить мне квартиру недалеко от академии, а ещё меня в ней ждёт моя мама.

— Она у тебя здесь?

— Да, она решила пожить со мной несколько месяцев, чтобы отговорить меня от учёбы, и чтобы я приняла решение вернуться домой.

— Да, и я начинаю её понимать, — сказал Пётр.

— Я тоже, — согласился с ним я.

Женевьева тактично промолчала, и мы втроём направились к её дому. Улица, тянувшаяся от академии, тоже оказалась пуста, и также редко по ней проезжали локомобили, автомобили и эфиромобили. Да мы и сами их стали немного бояться: кто в них едет, что у него в голове и как станет действовать — неизвестно. Получается, уравнение с тремя неизвестными.

Хорошо, что квартира Женевьевы действительно располагалась недалеко, и мы дошли до нужного дома всего за двадцать пять минут. Иногда мы слышали выстрелы, раздающиеся издалека, однажды даже прогремела пулемётная очередь.

В это время в небе мелькнул огромный, судя по виду, гражданский дирижабль, по которому стали стрелять снизу, отчего он вдруг ненадолго завис, а затем, продолжая движение, ярко запылал огнём, что издалека стало видно буквально отовсюду. Он ещё успел пролететь некоторое расстояние, а затем резко пошёл вниз, скрывшись из вида. Через несколько секунд до нас донёсся глухой грохот взрыва.

— Кажется, всё совсем плохо, — выразил общее мнение Пётр.

— Скорее всего, очень плохо, но мы уже почти дошли.

Возле дома, где жила Женевьева, никого не оказалось, а зайдя в парадное, мы обнаружили лишь насмерть перепуганного дворника, у которого из оружия имелся только здоровенный нож да полицейский свисток с метлой. Он и вышел к нам только потому, что узнал Женевьеву, которая шла свободно в нашем сопровождении, а не под конвоем. Карабин я закинул себе за спину, и он не сразу бросался в глаза, по крайней мере, издалека его трудно разглядеть.

— Графиня Васильева дома? — спросила Женевьева у дворника.

— Дома и она, и прислуга вся, все сидят по квартирам и носа не выказывают, окромя тех, что на работе, но остальные вечером вернутся. А на улице, что творится, ужас прямо!

— Не бойтесь, мои сокурсники вооружены и помогут вам, зовите нас сразу, если увидите кого-то с оружием из анархистов или непонятных людей.

— Спасибочки, Ваше сиятельство, спасибочки, обязательно обращусь, а то у меня семья со мною живёт, так что будет с ними, не знаю. Я же дворник, меня первого увидят, ежели придут сюда.

— Всё будет хорошо, — философски заявила Женевьева и, кивнув, зашагала дальше. В лифт мы не стали заходить, а быстро поднялись на третий этаж, где и находилась квартира Женевьевы. Она вдавила кнопку электрического звонка, тот издал мелодичную трель, и к глазку через несколько секунд кто-то приник, молча нас разглядывая. Так продолжалось еще несколько секунд, кажется, разглядывала нас прислуга, вскоре оповестившая графиню.

— Женевьева! — послушался из-за двери голос матери.

— Да, мама, это я.

Дверь щёлкнула замком и открылась во всю ширину, явив перед ними образ старшей графини, на лице которой читались самые разные эмоции.

— Женевьева! А кто это с тобой⁈

— Бароны Дегтярёв и фон Биттенбиндер.

— Вижу, узнала, проходите.

Графиня сделал шаг в сторону, в квартиру сначала проскользнула Женевьева, а следом за ней зашли и мы с Петром. Дверь за нами тут же защёлкнулась, а гувернантка накинула ещё дополнительно и цепочку, как будто это могло спасти от взлома вооружённых людей. Войдя внутрь, я первым делом снял с себя карабин и аккуратно поставил его в угол возле двери, что вызвало испуганный взгляд у гувернантки.

— Он на предохранителе, сам не выстрелит. Не трогайте его, пусть себе стоит, мы скоро уйдём и заберём его, — пояснил я ей.

Пётр тем временем снял ботинки, получил тапочки, и его пригласили в гостиную, а вслед за ним вошёл и я. За большим, красивым столом, накрытым белой скатертью, уже сидела Женевьева, а рядом с ней лежал мой браунинг. Войдя, мы успели услышать разговор, что состоялся между матерью и дочерью.

Конечно, графиня изрядно сдерживалась при посторонних, но появление дочери в такой компании, да ещё с оружием в руках, вызвало у неё много вопросов, да и сама обстановка не располагала к спокойному общению.

— Что случилось, дорогая, и почему ты пришла с пистолетом? Чей он вообще?

— На академию напали анархисты, маман, они убили всю охрану.

— А где твой охранник?

— Не знаю, я его не видела, он проводил меня до академии, а потом ушёл. Кажется, он подходит к концу занятий, чтобы сопроводить меня до машины и в ней до нашей квартиры.

Графиня взглянула на большие настенные часы, до окончания занятий оставалось ещё полтора часа, и машина, что стояла в гараже, и охранник, который, скорее всего, находился вместе с водителем, ещё даже не собирались, или уже ехали, если поняли, что в городе творится что-то неладное. Из окна иногда доносилась глухая канонада, где-то шёл бой, и это откровенно пугало графиню.

А тут заявляется дочь, вооружённая пистолетом, да ещё в сопровождении двух своих однокашников, и один из них, конечно же, Дегтярёв! Барон… Дегтярёв. Другой же, его лепший друг фон барон, как бишь, его фамилия⁈ М-да, хороша компашка, ей бы в её возрасте подобные приключения, ох, она бы…

Все эти мысли промелькнули в голове у графини, отчего она даже невольно вспомнила сюжет сказки «Снежная королева» Андерсона. Как раз дочь ей сейчас напоминала маленькую разбойницу, лихо владеющую пистолетом. Раскрасневшаяся, голубые глаза пылают торжеством, с маленькой долей испуга, рыжеватые локоны выбились из-под шляпки и торчат во все стороны, словно она не бежала, а ползала где-то. Да и юбка дочери действительно имела какие-то подозрительные пятна на ногах, как будто от пыли или грязи.

Сплошные вопросы теснились в голове у Натальи Васильевой, в одном она только имела полную уверенность: её дочь вела себя более, чем достойно, несмотря на пугающие обстоятельства. Это читалось как в её глазах и поведении, так и в глазах обоих юношей, что с уважением и, можно сказать, обожанием поглядывали на неё. Однако, пора бы и получить ответы на все возникшие вопросы.

— Рассказывай, как всё происходило, Женевьева, а юноши пока могут пойти умыться и попить чаю на кухне. Гертруда! Сопроводите, пожалуйста, баронов на кухню, напоите их чаем и булочками с изюмом.

— Слушаюсь! — коротко ответила названная гувернантка и увела обоих юношей с собой, да они и не сопротивлялись, скорее, обрадовались.

— Я тоже есть хочу! — поджала губы Женевьева.

— Гертруда!

Услышав, что её опять зовут, женщина мигом вернулась.

— Прошу тебя, принеси что-нибудь поесть и Женевьеве, она проголодалась.

— Сию минуту, Ваше сиятельство! — и гувернантка побежала на кухню, чтобы через пару минут принести большую чашку молока и купленные утром свежие баранки, плюс ко всему тарелку с тонко порезанным сыром и эстляндской колбасой.

Женевьева уже начала свой рассказ, прервавшись только для того, чтобы перекусить, и даже, жуя баранки и проглатывая кусок за куском сыр и колбасу, она умудрялась отвечать на вопросы, с жаром пересказывая весь тот ужас и шок, который она испытала в ходе неожиданно возникших приключений. Графиня даже не стала делать ей замечание за то, что она рассказывала с набитым ртом, тут уж не до правил этикета, слушая дочь, она сама проникалась ужасом положения, в котором та невольно очутилась.

Самые разные мысли теснились в голове графини: сначала она решила, что во всём виноват Дегтярёв, со своей поистине маниакальной способностью притягивать к себе неприятности, теперь уже не только к себе, а даже к академии и её дочери. Хотя, конечно, это глупости, но настораживающие. Однако вслух графиня ничего не сказала, только мимоходом подумала, что видимо, это и впрямь судьба.

Не просто так же они тогда повстречали этого самого Дегтярёва в поезде? И Женевьева с ним познакомилась, да и самому юноше можно и завидовать, и удивляться, а то и ужасаться, как он смог столько всего пережить за столь короткое время, и вот теперь новое испытание, хотя, кому как, вот им с дочерью уж точно, а Дегтярёву⁈ А что Дегтярёву? Ему привычно! Эта мысль странным образом успокоила графиню, раз уж тот появился в их доме по приглашению дочери, одновременно спасая её, то так тому и быть. Не иначе, само провидение толкает его к ним в дом.

Разные бывают в жизни люди, у некоторых судьбы настолько переплетаются с судьбой той страны, где они живут, что они подчас имеют возможность определять её дальнейшую историю. Однако графиню интересовала, прежде всего, судьба её семьи, а потом и всё остальное. Она понимала, что для её мужа, как мужчины, на первом месте стояли интересы империи, а потом уже семьи, а вот для неё, наоборот, сначала семья, а потом империя.

Однако невнятный, но очень эмоциональный рассказ дочери потряс её, а те картины, что она видела и слышала из окна, напугали ещё сильнее. Зря они разрешили вернуться дочери и продолжить учёбу в академию, и она бы сейчас тоже здесь не оказалась, а сидела в гостиной в их доме и спокойно читала очередной приключенческий роман или дамскую газету. А все страшные перипетии последних новостей узнавала только из вчерашних газет. Увы, дочь со своей настойчивостью к инженерным знаниям перечеркнула все планы.

— Кто на вас напал, и как это вообще возможно?

— Анархисты. Не знаю, напали и всё. Начали стрелять в коридоре, чтобы напугать, а Федя вскочил, выхватил браунинг и выбежал в коридор.

«Идиот!» — подумала графиня, но промолчала.

— А дальше?

— А дальше он убил этих двоих из вот этого самого браунинга, — и Женевьева ткнула пальчиком в лежащий на краю стола пистолет.

«Боже! Он ещё и жесток, и решителен!» — графиню посетила новая мысль, которую она опять вслух не высказала.

— Я его изменила с помощью своего дара, он стал намного легче.

— А почему он у тебя тогда, а не у Дегтярёва? — осторожно спросила шокированная «Федей» и его действиями графиня.

— Он мне отдал его, чтобы я защищалась, пока он отсутствовал.

— Куда он уходил?

— Искать других преступников и освобождать остальных.

— Понятно, — протянула графиня, не зная, что и думать о подобном альтруизме. Впрочем, юноша молод, горяч, кроме того, он полный сирота и отчёт в своих действиях отдаёт только себе, такого обуздать более, чем тяжело.

Графиня с изрядным сомнением окинула взглядом дочь. Справится ли Женевьева с ним, если вдруг судьба всё же станет благоволить ему? Хотя, она умна, красива, очень хорошо знает, чего хочет, только такой и стоит препоручать этого, гм… Федю, может и выйдет из него толк, но не сразу. Хотя, лучше заняться им, как можно раньше, пока не стало слишком поздно, потому как учить и приучать — это абсолютно разные вещи.

Выслушав дочь, графиня потянулась к пистолету и, взяв его в руки, начала рассматривать. По весу он действительно оказался очень лёгким, просто чрезвычайно лёгким, особенно если судить по его размерам и понимать, что это не игрушка, а самое настоящее боевое оружие.

— Кошмар, что творится, надеюсь, что всё успокоится, — сказала графиня вслух.

— Да, я тоже, мама, надеюсь, а то всё, что я видела — это просто ужасно. Фёдор молодец, он застрелил двоих прямо в коридоре, иначе бы они убили всех нас. Но они лежали, а под ними расплывалась лужа крови, а потом я видела убитых студентов и преподавателей, но мы нигде не останавливались, Фёдор заходил в общежитие и сказал, что вахтёра и коменданта убили. А я так боялась, не знаю, что со мною стало, если бы не он.

— Надо срочно позвонить и рассказать о том, что произошло в академии, — вдруг спохватилась графиня и, не теряя времени, бросилась к настенному телефону. Однако, схватив его трубку, она не услышала ответа телефонистки, соединение прервалось почти сразу же. И вот тут графиня внезапно осознала, что ни академия, ни, тем более, барон тут абсолютно не при чём. Случилось нечто страшное, иначе бы телефон не молчал.

В это время стекла в гостиной вздрогнули от сильного взрыва. Все бросились к ним, графиня — в зале, а оба барона, что допивали чай, приникли к окнам столовой. Женевьева осталась сидеть за столом, только сильно вздрогнула.

За окном ничего толком рассмотреть не удалось, лишь откуда-то поднимался вверх чёрный столб дыма. Совсем близко громко затрещали хрусткие выстрелы винтовок, их перебила внезапная трель станкового пулемёта, и всё резко оборвалось.

— Господа, прошу вас подойти ко мне! — распорядилась графиня, и буквально тут же оба барона оказались в гостиной.

— Я выслушала рассказ моей дочери и теперь хотела бы узнать, что вы думаете по этому поводу?

Васильева посмотрела сначала на фон Биттенбиндера, потом на Дегтярёва, не понимая, кто из них являлся ведомым, а кто заводилой. Ответил Дегтярёв, расставив все точки над i.

— Я думаю, что напали не только на академию, но и на другие правительственные учреждения. Не исключено, что поднято восстание, больше ничего предположить нельзя.

— А может, это что-то локальное?

— Не знаю, Ваша светлость, но мы видели падающий дирижабль и слышали отдалённые взрывы, к тому же, стрельба из пулемётов не ведётся просто так по бандитам и отдельным грабителям, налицо попытка государственного переворота или чего-то, очень на то похожего. А цинизм, с которым на нас напали, только подтверждает мою версию. Возможно, нападение на академию стало отвлекающим манёвром, чтобы запутать силы полиции, но мы их так и не дождались, поэтому я не знаю, что произошло, и что произойдёт дальше.

— Ох, ничего не понятно, что же, остаётся только ждать. Телефонная станция не работает, я пыталась позвонить мужу в Новгород, но телефонистка мне не ответила.

— Ничего себе! — вырвалось у Биттенбиндера, — значит, всё-таки восстание.

— Тогда нам пора идти, прошу нас извинить, Ваше сиятельство, но нам нужно вернуться в общежитие и помочь там полиции или администрации академии. Я выполнял просьбу вашей дочери по доставке её вам, и долг свой выполнил. Она в надёжных руках, но обстановка в городе не позволяет нам находиться дальше у вас в гостях, а кроме того, я бы настоятельно советовал вам воздержаться от желания покидать квартиру без охраны. Это просто опасно, а нам пора.

Графиня встала, гордо выпрямила голову, глядя на неё, встала и Женевьева.

— Барон, я благодарна вам и вашему другу за спасение дочери, вы всегда желанный гость у нас в семье.

— Это мой долг перед моей одногруппницей и просто моральный долг защитника, — ответил я ей.

— Хорошо сказано, и когда всё немного прояснится, я приглашу вас к нам. И заберите пистолет, она нам не нужен.

— Простите, графиня, но в данный момент я не заберу его по двум причинам. Он вам нужен для самообороны, если на вас кто-то вдруг нападёт, а охрана так и не появится. Кроме того, ваша дочь смогла с помощью своего дара изрядно облегчить его, тем самым сделав оружие нестандартным, и теперь он больше подходит к женской руке, чем к моей. Он точен и уже не тяжёл, поэтому вам он пока нужнее и, если вы не против, это мой подарок вашей дочери.

Графиня внимательно посмотрела на меня, как будто видела впервые, хотя на самом деле она видела меня если не в третий раз, то во второй точно. Женевьева же, услышав мои слова, начала улыбаться, робко при этом поглядывая на мать.

— У меня и кобура на него есть, вот она, — я распахнул китель и показал наплечную кобуру. — Очень удобная.

— Она не подходит дамам, — улыбнулась графиня.

— Да, действительно, прошу меня извинить, Ваше сиятельство.

— Впрочем, любая кобура, даже поясная, не подходит дамам, наш удел дарить жизнь, а не отнимать её. Вам не за что извиняться, спасибо, что спасли мою дочь. Графы Васильевы никогда не остаются в долгу!

— Всегда к вашим услугам, Ваше сиятельство, но нам действительно пора.

— Хорошо, ступайте. И покажите, как обращаться с пистолетом, вдруг Женевьева забыла, а я хоть уже и не молодая женщина, но запомню легко.

Я кивнул и, шагнув к столу, взял лёгкий браунинг, мигом разобрал его, показал, как досылать первый патрон в патронник, как его разряжать, как вынимать и вставлять новую обойму, как целиться и ставить на предохранитель.

— Спасибо, теперь всё понятно.

— Рад помочь.

— Подождите, возьмите с собой немного денег.

— У нас есть, мы уже уходим, Ваше сиятельство, — и, сделав лёгкий наклон головы, я собрался развернуться, когда графиня вдруг посмотрела на Женевьеву, и та, будто очнувшись, быстро протянула мне руку для поцелуя. Получилось несколько сумбурно, но я этого и не понял, главное, что…

Взяв в руки её нежную ладонь, я быстро приложился к ней губами и повернулся, чтобы уйти, то же самое сделал и Пётр, так как это дань уважения нам обоим. Провожать нас в коридор вышла прислуга, я забрал карабин, и вот мы уже вновь на лестнице. Громко щёлкнул дверной замок, и мы, не сговариваясь, зашагали вниз, опять не став вызывать лифт.

Спустившись на первый этаж, прошли в парадное, постучались к дворнику. Он долгое время не открывал, пока мы несколько раз ему не сказали, кто мы и к кому заходили, только тогда он провернул замок на двери.

— Никто не приходил с оружием? — поинтересовались мы у него.

— Нет, и вы уходите, не будет никого с оружием и хорошо, и спокойнее, а мы пересидим, а то ни полиции, ни военных, никого, трое пробежали с револьверами, кто такие — не знаю, а и знать не хочу. Слава тебе, Господи! — мимо нас прошли и потерялись. Я их из окна увидел, а нашего городового и не видать, да и что он один сделает, если супротив него трое окажутся, а то и четверо, да с оружием⁈

— Мы уходим, юную графиню доставили матери, с рук на руки.

— А сами-то куда пойдёте?

— В академию вернёмся, нам ещё там нужно разбираться и помогать. У нас есть убитые.

— Свят, свят, свят! — начал креститься дворник, — ну, вы идите, идите, — и он захлопнул дверь.

Переглянувшись, мы шагнули к выходу. Улица на первый взгляд казалась пустынной, что неудивительно. Время уже близилось к пяти вечера, ещё чуть-чуть и спустятся сумерки. Идти обратно не близко, но мы уже не были стеснены девушкой и потому шли быстро, а я даже не стал таиться и держал карабин в руках, а не на плече. Однако воспользоваться им так и не пришлось, когда тени стали удлиняться, мы дошли до академии.

Глава 15

Император

Павел Пятый находился в своей резиденции под Павлоградом, где размещался и один из гвардейских полков, самый лучший из них, и принимал доклады от силовых министров Склавской империи. Сейчас император казался абсолютно спокойным, однако волноваться в его положении оказалось слишком поздно, и он только старался получить как можно больше информации, пытаясь понять, что это началось: восстание или революция, а может, просто банальный бунт недовольных, которых всегда имеется в избытке в любом государстве?

Павел знал, что в его большой императорской семейке великих князей давно бродят настроения сместить его с трона и поставить более уступчивого правителя. Эти мечты базировались на желании старой элиты продолжать удерживать свои позиции, не давая прорваться к власти новой, уже начавшейся сформировываться буржуазной прослойке.

Однако и в случае прорыва оголтелых буржуа к власти империя не могла ничего выиграть, а только проигрывала. Всякая власть должна пройти определённые этапы и сформироваться культурно, а не в результате стихийной революции, и к новой форме правления переходить постепенно, однако это понимали немногие.

Павел Пятый подумывал, что пора бы уже ввести конституционную монархию, чтобы отвлечь от себя удар масс и уйти в тень, руководя со стороны, а не напрямую, но пока ни общество, ни аристократия к тому не казались готовы. Это как с отменой крепостного права, несомненные успехи которого стали видны только через десятилетие, а то и больше, а вначале стоили жизни Павлу III, которому подготовили покушение крупные землевладельцы из старых аристократических фамилий, прикрываясь и пользуясь поддержкой одного из Великих князей. Да какого там одного… — тут Павел поморщился и отвлекся на картину, висевшую напротив.

На полотне в парадном мундире стоял его отец, Николай II, он что-то знал и поэтому принял соответствующие меры, что дали возможность получить власть именно Павлу. Если бы не помощь отца, не факт, что он смог получить бы её. Это Павел Пятый стал понимать только когда сам встал во главе страны, а отец добровольно сложил с себя полномочия, уйдя с трона и проводя жизнь вдали от власти. Вместе с тем, он внимательнейшим образом следил за действиями наследника и помогал ему во всём, особенно в самом начале. Два года назад отца не стало, и вся ответственность за империю легла тяжким грузом теперь только на него одного.

Может поэтому долго удерживаемый маховик перемен и стал раскручиваться в обратную сторону? Возможно… или нет. Павел отвёл взгляд от картины, никак не показав окружающим его министрам, о чём сейчас думает. Отец многому его научил: и как скрывать свои истинные эмоции, и как изображать того, кем он никогда не являлся, и как успокаивать старые аристократические фамилии своим бесшабашным поведением. Но вот нужный час настал, маски сброшены, и пора принимать экстраординарные меры ко всем ренегатам и предателям.

Его сегодняшняя цель — окружить себя людьми, лично преданными ему, а значит, и его детям, и желательно, чтобы эти люди происходил из самых низов, поднявшись наверх социальным лифтом, с прекрасным названием дар Божий. Вот эти самые дароносцы и станут опорой его и империи. Так было не всегда, но так он сделает сейчас, или немного позже. Всему есть свой срок, и этот нужный час наступает.

Делу — время, а потехе времени нет! Аристократы уже далеко не все являются носителями дара, а кто и имеет, то либо чересчур слабый, либо весьма специфический, толку от такого и пользы — большой ноль. Однако империя должна развиваться и обновляться, нужны свежие силы и молодые мозги, не замутнённые веками установленными правилами, но, в связи с этим, возможны и перегибы.

Всё хорошо в меру, и вот, благодаря его стараниям, империя стала развиваться, что сильно не понравилось другим странам, и тут же они стали прилагать усилия, чтобы свалить в яму того, кто не нравится. Свалить и закопать, вот и роют яму его империи, и ему вместе с ней, тем более, повод есть — запасы эфира.

Повод более, чем серьёзный, за него, вернее, за ту прибыль и блага, что он позволит получить, можно и предать, и так думают многие страны, что некогда состояли в союзниках со Склавской империей. Они думают, что он ничего не знает об их тайных переговорах с его недругами и враждебно настроенными государствами. Прекрасно знает, но никогда ничего не предъявит открыто: кто предупреждён, тот вооружён. Он вступит с ними в игру, раз они решили так обставить дело, но сыграет по своим правилам. Ему просто не оставили другого выхода. Войну им навязали, а теперь ещё подняли бунт, что же, предстоит его ход, вернее, он уже его сделал, осталось добить врагов.

Он ждал, когда прибудет начальник отдельного корпуса жандармов, а также военный министр и министр внутренних дел. Более он никого не хотел видеть, они просто не нужны. Две ипостаси нынешнего положения дел, от которых зависит всё в империи: тайная полиция и армия. Да ещё и флот, но в последнее время адмиралы и их подчинённые стали вести себя весьма своеобразно, подчас вольно интерпретируя, как его распоряжения, так и прямые приказы военного министра.

На этом месте его размышления оказались прерваны появлением главного жандарма, а вслед за ним в дверях показались военный министр и министр внутренних дел. Дождавшись, когда вошедшие усядутся, Павел Пятый начал задавать вопросы.

— Господа, доложите, что происходит в империи.

— С кого вы начнёте выслушивать доклад, Ваше императорское величество? — тут же отреагировал главный жандарм.

— С министра внутренних дел. Прошу доложить, что происходит в Павлограде и во всей империи.

Глава МВД Склавской империи, немолодой, грузный человек с бледным, но решительным лицом встал перед императором и, не имея в руках ни бумаг, ни дополнительных документов, начал докладывать обстановку по памяти.

— Ваше императорское величество. Сегодня, начиная с десяти часов утра, по всему городу были организованы нападения различных вооружённых групп, предположительно анархистов и сочувствующих им рабочих и бандитов. На этот час в Павлограде зафиксировано свыше ста нападений, в частности, на инженерно-духовную академию, на центральную телефонную станцию, на Кроншлот, на склады военного снаряжения. Кроме того, ряд заводов начал проводить стачки, а на улицах замечены вооружённые матросы, без опознавательных знаков своих кораблей на одежде.

— Насколько серьёзны нападения?

— Более, чем серьёзны, но везде отбиты, в результате чего мы понесли значительные потери в личном составе, преданно защищавшем империю. Количество полицейских явно недостаточно для того, чтобы мы смогли самостоятельно справиться с данным бунтом. Нам требуется усиление, мы не успеваем реагировать на все вызовы.

— Что происходит в провинциях?

— Почти везде зафиксированы волнения, особенно в Москве и во всех центрах губерний. Есть попытки бунта среди крестьян, но их не поддерживает большинство, из-за вовремя проведённой реформы, что выбила почву из-под ног подстрекателей. Докладывают, что многих ловят сами крестьяне, особенно поджигателей поместий и усадеб. Также есть сведения, что до четверти сельских учителей провоцируют крестьян на бунт.

— Если такие случаи подтвердятся, то всех подстрекателей, в том числе учителей, немедленно арестовывать и сопровождать в тюрьмы. А оказывающих вооруженное сопротивление, либо отмеченных в грабежах и убийствах, уничтожать на месте!

— Но, а как же суд, Ваше императорское величество?

— Суд я полагаю назначить военно-полевой. Судить станут трое: один от военного министерства, другой от вашего, и третьим назначим представителя от жандармов. И такие, кто замарал себя кровью невинных людей, будут отвечать именно перед этим судом, иначе, тут вы правы, мы уподобимся террористам. Есть ещё, что добавить вам к сказанному?

— Да, по поводу матросов. Действительно, в столице замечены их вооружённые группы, которые совершают нападения, в основном, на государственные объекты. В частности, они напали на Павлоградский государственный сберегательный банк и на телефонную станцию, а также телеграф. Банк отбила охрана, а вот телефонная станция оказалась ими временно захвачена, как и центральный телеграф, но его освободили буквально через полчаса.

— Да, освободили, но вся телеграфная служба пошла вразнос, убиты дежурные телеграфисты, часть из них ранена, об этом я узнал, кажется, раньше вас. Однако оставим это. Общая обстановка мне ясна, но теперь я жду отчёт от военного министра, что скажете, Болеслав Владимирович, особенно про флот?

— За флот я не в ответе, Ваше императорское величество, он — прерогатива морского министра.

— Согласен, но сюда он пока не явился. Вы созванивались с ним?

— Да, он крайне занят наведением порядка на кораблях Балтийского флота и гарнизона Кроншлота. Несомненно, он не смог явиться к вам вовремя только из-за того, что обуздывает своих подчинённых и принимает меры к предотвращению распространения бунта.

— Возможно, но вы подготовьте гарнизоны солдат, которые непосредственно подчиняются вам в Кроншлоте, и отправьте туда усиленные команды под руководством надёжных офицеров. Не исключена сама возможность вооруженного восстания, и вы, силами вверенного вам гарнизона в Кроншлоте, сможете подавить все выступления. Не справитесь вы, в дело пойдёт гвардия, под моим непосредственным руководством.

— Армия всегда останется верна вам, Ваше императорское величество!

— Хотелось бы в это верить, я принял ваш доклад, а теперь хотел бы услышать, что скажет Евгений Авксеньтьевич?

Главный жандарм, услышав своё имя-отчество, немедленно поднялся со стула и, одёрнув мундир, приступил к докладу.

— Против нас начали активные боевые действия тайные организации анархистов, и это не бунт, как заметил господин военный министр, это самая настоящая революция. Да, пока всё неявно, но я уверен, что это только начало. Анархисты вынуждены спешить, потому что мы смогли выявить их центры подготовки боевиков и перехватили несколько партий с оружием, предназначавшимся для поднятия восстания. Ряд агентов оказался нами арестован, мы начали вскрывать всю сеть агентуры, а также выходить на непосредственных заказчиков и спонсоров, как самих анархистов, так и их боевой организации «Чёрный передел». Началось всё, как вы помните, Ваше императорское величество, с агента Кринжа, но не только, и сейчас мы фактически готовы уничтожить всю подпольную сеть террористических организаций.

— Что прогнозируете дальше?

— Дальше они начнут атаковать все государственные объекты, сбивать дирижабли, уже начали, и нам необходимо вводить войска в столицу, как можно быстрее.

— Где возможно самое тяжелое положение?

— Я полагаю, что как только они получат достойный отпор, то весь вектор удара перенесут на провинцию, точнее, на одну из провинций, где и попытаются нанести последний удар, дабы максимально ослабить нас.

— Ясно, господин военный министр, вы подтверждаете информацию о том, что в небе столицы уже начали сбивать военные дирижабли?

— У меня такой информации пока нет.

— Они начали сбивать гражданские дирижабли, Ваше императорское величество, — сказал глава МВД.

— Сколько уже сбито? — живо повернулся к нему император.

— На данный час известно о двух.

— Чем их сбили?

— Возможно, по ним стреляли из пулемёта, с крыши одного из зданий, а возможно, новой разработкой заграничного оружия.

— Когда появится точная информация?

— К вечеру.

— Если сегодня вечером обстановка ухудшится, то завтра с утра я объявляю военное положение в империи. Вам, господин военный министр, я приказываю начать подготовку войск, и не далее, как с сегодняшнего вечера, начинать их поэтапно вводить в столицу, а также во все крупные города. Соответствующий приказ я подпишу, и не допустите захвата телеграфа и телефонных станций в империи, а также усильте охрану железных дорог, то же самое касается и жандармов, и личного состава полиции. Поднимайте на ноги всех. Я дам распоряжение предводителям уездного дворянства о собирании сил самообороны для предотвращения бандитизма и произвола над мирным населением.

— А какими они будут наделены полномочиями, Ваше императорское величество?

— Об их полномочиях и правах мы поговорим позже, главное, чтобы в подавлении беспорядков в составе этих отрядов участвовали все. И дворяне, в качестве офицеров, и мещане, в качестве унтер-офицеров или младших офицеров, в зависимости от их навыков или звания, если таковое имеется, и крестьяне, в самом широком спектре этого сословия, от богатых до самых бедных. В единении сила! Иначе вместо одной мы получим другую революцию, но уже в будущем.

Все министры промолчали, соглашаясь с императором или просто не имея возможности с ним спорить. Однако Павел Пятый и не собирался спрашивать их мнения. За империю он отвечал практически единолично, и что бы ни произошло, всё равно всех собак или ворон повесят на него и обвинят в самых страшных грехах, которые можно и выдумать, если на то нужда возникнет у его врагов.

— Я жду новостей, более никого не задерживаю.

Император встал, поднялись и все остальные. Он быстро вышел, на ходу продолжая обдумывать дальнейшие действия, оставляя позади себя первых лиц его империи. Все распоряжения он практически отдал, он долго ждал, когда кельтеберийцы и гасконцы решатся нанести свой удар, ожидал и одновременно проводил контрмеры.

Более того, он предполагал и предательство, и оно обязательно произойдёт, именно потому войска будут введены только завтрашним утром. Все тайные предатели должны за это время перейти в разряд явных и усугубить последствия восстания. Ничего, империя сможет очиститься от ренегатов, главное, не упустить решительный момент, иначе крах!

Сегодня он не ляжет спать, а будет держать руку на пульсе империи. Так же, как и завтра, и всё время, пока не решится судьба восстания, но и тогда его спокойная жизнь может подойти к концу, ведь ему не простят того, что он смог отбиться от нападения и начнут организовывать на него покушение за покушением.

Спокойное правление закончилось навсегда, и Павел Пятый это прекрасно понимал, но он от своего не отступится и пойдёт до конца, даже если будет точно знать, что впереди его ждёт гибель. Пусть он умрёт, но империя должна жить! Он постоял в задумчивости у окна и отошёл к столу. Сейчас слишком мало информации о нападении и масштабах восстания, которое может перерасти в любой момент в революцию, хоть и без всяких лозунгов. Хотя, разве толпе нужны особые лозунги?

Игра на понижение всегда даёт свои плоды, но анархисты и европейцы, что стоят за ними, торопятся просто потому, что боятся полной ликвидации всех террористических ячеек и групп боевиков. Он смог переиграть их, сорвав более масштабное выступление, и теперь они вынуждены напасть раньше.

Неожиданно император вспомнил, что министр внутренних дел сказал про то, что напали даже на инженерно-духовную академию. Зачем это вообще нужно анархистам? Неизвестно, видно есть какой-то резон, а может, там просто оказалась сильной ячейка местных анархистов-студентов. А ведь там учится дочка генерал-губернатора и… Тут император неожиданно, даже для самого себя, улыбнулся, вспомнив юношу, что уже несколько раз попал в сферу его внимания, а на это не каждый способен.

Он, помнится, намекнул отцу Женевьевы Васильевой о том, что неплохо бы её выдать замуж за барона, граф намёк понял, но что получится дальше, пока неясно. Он, конечно, как император, всесилен, но и старая аристократия вольна принимать свои решения, тем более, по сугубо личному вопросу.

А интересная получится из них пара, и главное, очень показательная, если, конечно, состоится, для всех старых аристократов. Особенно это станет понятно после того, как завершатся сегодняшние события, если закончатся они благополучно для империи, в чём до конца нельзя оставаться уверенным. Никогда ни в чём нельзя быть уверенным, но почему-то сейчас императору хотелось, чтобы именно у этого юноши всё получилось. И Павел даже решился загадать, что если этот юноша, барон Дегтярёв, женится на графине, то с империей всё сложится благополучно, а он, как император, своей волей пожалует ему титул графа. Графа Дегтярёва.

Глава 16

Марта

Обратный путь от дома Женевьевы мы преодолели хоть и быстро, но с большой осторожностью. На нас никто не рискнул напасть, мы видели издалека пару подозрительных человек, но то ли у нас вид решительный оказался, то ли им вообще не по пути с нами, или ещё что, но опасные приключения в этот раз обошли нас стороной. А вот придя в общежитие, нам пришлось заняться крайне неприятным делом: разбираться с трупами да с некоторыми сокурсниками, иногда ведущими себя не совсем адекватно.

Тело Ерофеича, коменданта, мы нашли на том же самом месте, где его и убили, хорошо, что к этому времени подошли преподаватели, вместе с которыми мы и перенесли труп. Чуть позже пробились к академии и полицейские. Почти всем раненым уже оказывали помощь, а тела убитых перенесли в одну из лабораторий.

За всеми этими скорбными делами нас застала ночь, а ещё предстояло очистить от разрушений этажи общежития, но перед тем как идти отдыхать, нужно выставить круглосуточную охрану. Отрываться на ужин возможности не оказалось, хорошо, что еду нам принесли из столовой. Наша с Петром очередность в дежурстве пришлась под утро, и в четыре часа, усевшись возле закрытого на внутренний засов входа, я внимательно смотрел в окна и прислушивался ко всем звукам, как снаружи, так и внутри здания.

Сильно хотелось спать, но доносившиеся иногда издалека выстрелы мгновенно разгоняли предутреннюю дремоту. Город погрузился во тьму, даже фонари уличные не горели. С первого этажа я не мог увидеть отсветы огней баррикад, которые, как мы знали, стали возводить восставшие рабочие и матросы.

Не знаю насчёт рабочих, но матросы там явно находились, или люди, переодетые в матросскую форму, так об этом рассказали пришедшие из города. Многие студенты, убежавшие из академии и увидевшие, что происходит на улицах, решили не ночевать на съемных квартирах, а остаться в общежитии. Даже некоторые преподаватели, особенно из числа неженатых, решили переночевать на территории академии, а кто-то даже рискнул привезти сюда и семьи.

Утром нас сменили, и я сразу отправился спать. Пётр пытался узнать какие-то новости, но сдался и решил тоже отдохнуть. А перед обедом положение дел в столице ухудшилось, ректор академии собрал всех преподавателей и объявил, что им необходимо довести до всех студентов информацию о том, что временно, примерно на неделю, все занятия прекращаются, а сама академия будет взята под охрану. Всем студентам, из числа не местных, следует заселиться в общежитие или в один из учебных корпусов и находиться там до прояснения ситуации.

Вскоре академию действительно взяли под охрану. В обед прилетели два военных дирижабля и, зависнув, оставили десант из пятидесяти гвардейцев, которые сразу же рассосредоточились по всей территории учебного заведения. С этого момента мы стали заниматься своими делами, а не патрулировать пределы академии.

— Что будем делать, Пётр?

— Не знаю, здесь пока все понятно, но чего ждать дальше?

— А я бы сходил к Женевьеве.

— Нет, думаю, не стоит, давай сходим к моей сестре, узнаем, как у неё дела?

— Давай, хотя это и не лучшее решение.

— Нужно сходить, заодно купим продуктов и себе, и им.

Продукты у нас заканчивались, поэтому мысль мне показалась дельной, да и вообще, хотелось прогуляться по Павлограду из-за духа авантюризма, а также подмывало проверить, как обстояли дела в других частях города. А ещё мне закралась в голову мысль навестить Елизавету в музыкальном училище. Можно и домой к ней сходить, но после явно потеплевших отношений с Женевьевой это выглядело нелепо.

— Я карабин не стану брать, уж больно он заметный.

— Да, обойдёмся пистолетами.

— Обойдёмся, но мне теперь новый браунинг покупать придётся.

— Обожди, графиня тебе что сказала? Графы Васильевы в долгу не остаются! Купят они тебе оружие, да ещё и непростое, помяни моё слово, ты дочери её вручил пистолет, подарил, то есть, и она отдарится. Да и вообще, тебе крупно повезло, Федя, если бы не присутствие матери, то Женевьева тебе не ручку протянула, а щёчку подставила.

— Сомневаюсь, ей наоборот, мать намёком дала понять, чтобы она поднялась и руку протянула.

— Возможно, или она просто растерялась и не решилась при матери тебе оказать любезность и знак внимания, она же вся в предрассудках своих сословных. Ты хоть и барон сейчас, и дворянин, причём даже не личный, а имеешь право передавать свой титул детям, но до графа тебе ещё очень далеко.

— Я знаю, Петя, и уже мозоль на языке набил, обсуждая с тобой эту тему. Да, я люблю молодую графиню, и очень сильно, если так можно выразиться, и поэтому я делаю для неё всё, что могу, в надежде когда-нибудь заполучить её себе в жёны. Ты это прекрасно знаешь и понимаешь, и помогаешь мне, за что я тебе благодарен.

Пётр, не ожидавший от меня такой честной тирады, стушевался, но поняв, что я говорю искренне, усмехнулся.

— Только русские позволяют себе мечтать и пытаются достигнуть своей мечты, мы, тевтонцы, более приземлённые в любви, хотя и более романтичные. Что же, честность за честность. Мне тоже нравится Женевьева, не могу сказать, что люблю её, но не отказался бы на ней жениться. Это огромные перспективы для меня лично, а не для неё, поэтому я и сознаю, что это невозможно. Я сразу понял это или почти сразу, когда увидел её в первый раз. Ничего у нас с ней не получится, как ни старайся, хоть богатым я оказался бы, хоть известным, а вот у тебя нет никаких препятствий в любви, ты вообще никаких усилий к тому не прилагаешь, а всё у тебя само выходит. Это знак, и это судьба. Я бы хотел сначала назвать про себя подобное удачей, но, поразмыслив, понял, что дело не в ней, дело в судьбе, кому предназначено любить того, кто изначально недосягаем, тот исполнит своё предназначение. Скажу тебе честно, Фёдор, я не уверен, что у тебя получится, совсем не уверен, но искренне обрадуюсь, если ошибусь.

Я слушал своего друга и тихо удивлялся, обычно спокойный и внешне невозмутимый Пётр, который с трудом разделял мои порывы и приключения, но всегда принимал в них посильное участие, никогда не останавливаясь на полпути, сейчас оказался необычно откровенен.

Наверное, тому оказались причиной прошедшие события, и что я сразу согласился его сопровождать, в ответ на его помощь, да и вообще, постепенно наша дружба стала такой крепкой, что мы готовы пожертвовать друг за друга жизнью, как бы пафосно это не звучало. Да и различные происшествия с нами уже не раз и не два на то указывали довольно жирными намёками. И по-другому никак, слишком много пережито вдвоём, некоторым и за всю жизнь столько приключений не перепало, как нам с Петром за короткий промежуток.

— Спасибо, друг, тебе за откровенность. Я даже не ожидал, поэтому спасибо!

— Ты честный, Федя, и я такой же, мы не должны ничего скрывать друг от друга, кроме того, что не нужно знать никому из людей, у каждого есть право на свой скелет в шкафу, как говорит мой дядя Фридрих. Он ещё утверждает, что если у кого-то нет такого скелета, то он либо врёт, либо очень хорошо его прячет. А нам с тобой пока нечего делить и прятать, каждый из нас пойдёт своей дорогой, и каждый найдёт своего скелета самостоятельно, не в ущерб другому.

Я только помотал головой, не зная, что и ответить. Пётр во всём прав, и в то же время не прав, нет у меня от него скелетов в шкафу, хотя я и не рассказал ему ни про орден Белого орла, ни про величину премий. А может, это и есть «скелет в шкафу?»

— Я согласен с тобой, Пётр. Спасибо тебе за откровенность! — и я протянул ему руку. Пётр крепко пожал протянутую ладонь и, подавшись душевному порыву, мы крепко обнялись.

— Ну что, идём узнавать про твою сестру?

— Да, только действительно, карабин не надо брать. Оставь его тут.

— А если на нас нападут?

— Будем отбиваться пистолетами.

На том мы и порешили и, взяв оружие с большим запасом патронов, которые тоже настало время пополнить, и сумки для продуктов, мы двинулись в город, благо часы ещё показывали только два часа пополудни.

Не успели мы пройти пару улиц, как заметили, что впереди движение перегорожено, присмотревшись, мы заметили баррикаду, на которой кто-то находился. Не став разбираться, кто там и что происходит, мы свернули в ближайший проулок. Нам стало понятно, почему на протяжении всего пути следования мы не заметили ни одного извозчика, а из машин проезжали лишь военные, да и тех мы видели всего одну и вдалеке.

Перед выходом из академии мы с Петром переоделись в гражданское платье, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, в том числе и анархистов, на которых любой мундир действует похлеще красной тряпки для быка. Оружие у нас в руках тоже не «светилось», Пётр свой маузер спрятал в сумку, а я револьвер просто засунул за пояс, что позволяли сделать его не слишком большие размеры.

Нас интересовали продовольственные точки, но те, что нам попадались и о которых мы знали, не работали. Да и вообще, почти все магазины оказались закрыты самым волшебным образом. Если на дверях не висел огромный амбарный замок с табличкой «Закрыто», то они были заперты изнутри на засов. В этом случае имелись различные вариации: с табличкой или без неё, со ставнями или без, с людьми внутри или без. В общем, плохо дело, и чем ближе к центру, тем оказывалось хуже.

Добираться до родственников Петра пешком оказалось очень долго, и всё благодаря вездесущим баррикадам, которые соорудили почти на каждой крупной улице, и заняли на них оборону. В одном месте даже шёл бой, я хотел было подойти поближе, но Пётр молча схватил меня за рукав и потащил в противоположную сторону.

— Тебе жить надоело? Ты думай о Женевьеве, ты ей нужен не мёртвый, а живой, да и не только о ней стоит думать. А если полезешь на баррикаду, то тут всё, ничего тебе не поможет, ни дар, ни револьвер твой. Ты же видел, там винтовки торчат, да и пулемёт наверняка есть или что-нибудь подобное, не говоря уже о гранатах. Таким людям всё равно в кого стрелять, лишь бы стрелять.

— Ну, я подумал и…

— Петя, хватит думать, мы идём к моей сестре, идти далеко, зря я тебя позвал, надо было самому идти или вовсе оставаться на месте.

— Не зря, один бы ты не дошёл, а вдвоём обязательно дойдём, да и продуктов купить нужно, твоя сестра живёт дальше от центра, чем мы, и у них, скорее всего, спокойнее, чем у нас окажется.

— Да понял я, понял. Идём.

Мы вышли из академии, как я уже упоминал, около двух часов дня, а дошли до дома сестры Петра почти в пять вечера. Сестра вместе с мужем и двумя детьми оказалась дома и изрядно обрадовалась нашему приходу.

— Марта, как вы с Альбертом, как дети? — с порога начал спрашивать Пётр.

— Ох, Петер, мы все дома, Альберт пришёл сам не свой, на улицах ужас что творится, дети дома, мы дрожим от страха.

— Марта, перестань, не нагнетай. Я не боюсь, и у меня есть револьвер, — перебил её муж Альберт.

Мы с Петром не сомневались в этом, хотя невольно и взглянули на оружие, что достал из огромного комода Альберт. Им оказался Смит — и — Вессон последней модели и внушительных размеров. Альберт и раньше не создавал впечатление слабака или труса, а с револьвером в руках и вовсе смахивал на матёрого убийцу, вкупе с короткими, воинственно закрученными вверх усами.

— Да, но у нас малолетние дети, ты о них подумал? А если тебя убьют?

— Подожди, Марта, ты только что сказала, что мы дрожим от страха, но это не так. Я готов с оружием в руках защищать мою семью, но ты тут же заявляешь мне, своему младшему брату, и его другу о том, что это опасно?

— Да, и вообще, я всегда права!

— Конечно, это опасно, но ведь, стоя на коленях, ещё никто не вымолил у революционеров пощады. Ты читала историю Парижской коммуны?

— Читала.

— И что ты полезного для себя оттуда взяла?

— Альберт, перестань. Ты храбрый, за что я тебя и люблю, но и безрассудный, что меня пугает, поэтому я всегда считаю своим долгом предупредить тебя об осторожности.

Альберт только хмыкнул на эти слова, затем пожал плечами и, аккуратно разрядив револьвер, положил его обратно в коробку, которую убрал в средний ящик комода, закрыв его на внутренний замок.

— Я рад, Марта, что у вас всё хорошо, а вот на нашу академию напали, — сообщил Пётр, когда перепалка между его сестрой и её мужем оказалась исчерпана. Воспользовавшись их вниманием, он стал в подробностях обо всём рассказывать.

— Мы вообще хотели прийти к вам и принести продуктов, но все продуктовые магазины оказались закрыты.

— Да⁈ Слава Богу! У нас есть запас, и Альберт смог ещё купить сегодня днём, его отпустили с работы, да и всех отпустили. А вы же голодные, мальчики! — вдруг спохватилась Марта, — я-то и не думаю об этом, а вы продуктов даже не купили! — и, шикнув на любопытных сыновей, что, открыв рты и уши, с жадностью прислушивались к разговорам старших, она пошла на кухню.

Вскоре мы уже ели вкусный гороховый суп с копчёными свиными рёбрышками. С нами вместе сели ужинать и Альберт с женой, а по окончании ужина он стал с нами обсуждать дальнейшие планы.

— Я покажу вам рядом продуктовую лавку, её хозяин мой хороший друг, тоже тевтонец, он откроет, и вы купите всё, что вам нужно, но скоро стемнеет, и я не советовал бы вам идти в ночь обратно. Это слишком опасно.

— Нет-нет, Петер, я никуда не отпущу, ни тебя, ни твоего друга. Будете ночевать с нами. И нам спокойнее, ведь дома станут находиться целых трое мужчин, и все с револьверами, и вы сможете спокойно отдохнуть. Семей у вас нет, девицы ваши вам ещё не принадлежат, да и вы не знаете, где их искать, и вообще, сейчас это бесполезно.

Пётр скорчил недовольную гримасу, я же невольно опять вспомнил Елизавету. Интересно, как она переживает сегодняшние события, и как там её отец, старый скряга, и мать-крохоборщица. Хотя Елизавета очень даже девица привлекательная получилась у них: и по характеру не в родителей, и фигурой гораздо лучше матери, и вообще, наверное, хороший вариант, скорее, запасной, но это лучше, чем никакого.

Тут я прислушался к себе: а люблю ли я вообще Лизу или нет. Нет, все-таки слово люблю к ней не относится. Нравится ли она мне? Наверное, да. Интересная девушка, особенно если… тут моя фантазия стала показывать Лизу в разных ракурсах и без одежды. Устыдившись собственных мыслей, я стал прислушиваться к разговору четы тевтонцев, стараясь отвлечься от значимой для меня темы.

Разговор шёл о нынешних событиях, пока Альберт не собрался и не повёл нас к знакомому лавочнику, у которого мы и купили все необходимое, заодно и помогли донести продукты Марте. Ночевать остались у них. Уже начало смеркаться, когда от центра города вдруг послышалась канонада, звуки которой стали нарастать, с каждой минутой становясь всё ожесточённее и ожесточённее.

Сразу стало понятно, что нам не следует возвращаться в общежитие, иначе мы рискуем до него сегодня просто не добраться, и Марта в этом совершенно права. Вернувшись из продуктовой лавки, мы разместились в детской, где нам постелили прямо на полу. Мне лично это даже понравилось, у Марты нашлась тонкая перина и толстое одеяло, которые и послужили нам постелью. Положив в шкаф пистолеты и закрыв его на замок от детей, мы легли спать, чтобы утром отправиться в общежитие.

Всю ночь за окном слышалась стрелковая канонада, а один раз выстрелили из пушки, как нам показалось, с Невы, отчего стёкла мелко задрожали. Испугавшись, проснулись дети, начали хныкать и плакать, но мы с Петром спали рядом и смогли быстро их успокоить. Пришлось даже рассказать сказку о храбром портняжке, переиначив её на современный манер. Больше ничего не взрывалось и гулко не стреляло, и мы постепенно забылись тревожным сном.

Утро выдалось хмурым, небо затянули свинцовые тучи, и пошёл мелкий противный дождь. Причин радоваться хорошим событиям и так не имелось, а с утра и вовсе настроение испортилось.

Я задумался о происходящих событиях. За какую свободу боролись анархисты, мне лично было неясно, свободу от чего, от власти? А что взамен, какие коврижки? Чугунные? А вот власть боролась за государство, возможно, оно и не всем нравилось, возможно, было и не свободное, но оно сформировалось за тысячу лет, эволюционировало и работало на благо людей, а не во вред им. А любой эксперимент нового государства, и это аксиома, начинается с ухудшения жизни всех, без исключения, слоёв населения, кроме тех, кто, собственно, и приходит к власти, но их немного, этих социальных паразитов.

— О чём задумался, Федя? — перебил мои мысли Пётр.

— Да так, вспомнил кое-что, Петя.

— Не Лизу, случайно?

— Да, и её тоже, надобно посетить музыкальную школу, где она учится, вдруг там что-то станет о ней известно, да и с самой школой неясно, что случилось.

— А что с ней может случиться? Занятия остановили на время беспорядков, все учащиеся по домам сидят, там же одни девчонки, кто их отправит учиться сейчас? Да и что тебе эта Лиза?

— Не знаю, как-то всё с ней сумбурно получилось, мне кажется, что я ей нравлюсь.

— Когда кажется, креститься надо, Федя. Мало ли, что ты себе навыдумывал, девицы они сразу намёки дают, пусть и не явные, но всё же. Она тебе намёк какой-нибудь давала?

— Нет, разве что приходила ко мне в госпиталь, передавала пирожки.

— Ага, значит, хозяйкой себя показывала.

— Не знаю, что она показывала, но пирожки оказались вкусными, я их все с удовольствием съел.

— Ясно, а далеко это музыкальное училище?

— Да нам по пути.

— Тогда почему бы и нет, можем и зайти.

Я кивнул, и мы стали собираться.

Глава 17

Синегреевы

Утро хоть и ничем нас порадовать не смогло и зарядило дождичком, но всё же это было утро, а не ночь. Район, в котором жила сестра Петра, действительно оказался довольно спокойным. Здесь проживали люди обеспеченные, в основном интеллигенция и богатые мещане.

Революционные настроения здесь если и имелись, то на уровне больше потрепаться языком, чем идти на баррикады, здравый смысл у большинства здесь проживающих, всё же, присутствовал. Без труда миновав улицы этого района, нагруженные сумками с продуктами, мы повернули в сторону музыкального училища.

Редкие прохожие старались как можно быстрее преодолеть открытое пространство, женщины на улицах почти не попадались, а если и спешили по своим делам, то только в сопровождении мужчин. Девиц любого возраста и вовсе не наблюдалось, одни лишь вездесущие мальчишки самых разных возрастов шныряли по улицам, да разносчики газет, выкрикивая последние новости, бегали беспрепятственно, ничего не боясь.

В воздухе отчётливо пахло дымом и пороховой гарью, как будто мы находились не в столице нашей империи, а в зоне боевых действий. А может, так оно, в сущности, и было? И словно в подтверждение наших размышлений где-то впереди и справа началась ожесточённая перестрелка.

Захлестали частые револьверные выстрелы, затрещали сухими, гулкими раскатами трёхлинейные винтовки, им вторили винтовки с каким-то новым звуком, видимо, не нашего производства. Басовито и словно захлёбываясь собственными очередями, зататакал станковый пулемёт, ему ответили два ручных. Бухнули три взрыва гранат, и перестрелка также быстро закончилась, как и началась. Мы переглянулись и отошли к высокому двухметровому железному забору, огораживающему какое-то административное здание.

— Ну и дела, против пулемёта трудно что-то противопоставить, даже имея дар.

— Трудно, но можно, — уклонился я от спора, — если ты совсем один, либо наоборот, с тобой много других людей, что отвлекут огонь на себя, да и оружие нужно соответствующее. С одним пистолетом особо не навоюешь, здесь что-то посерьёзнее нужно.

— Согласен, а у нас и нет ничего.

Немного постояв, мы отправились дальше, и примерно через полчаса оказались перед воротами музыкальной школы. В данный момент она пустовала, как мы и предполагали, а буквально в следующем проулке от неё анархисты устроили баррикаду, больше похожую на засаду. Правда, дойти до неё мы не успели, нас перехватили гораздо раньше

— Эй, вы кто такие? — окликнули нас солдаты, что неожиданно вывернули из-за угла во главе с гвардейским поручиком.

— Мы студенты, идём к себе, а в музыкальном училище у нас подруга училась, вот решили посмотреть, здесь она или нет, а то мало ли что могло случиться.

— Давайте-ка документы ваши сначала посмотрим, а потом и поговорим, — сказал поручик.

Документы у нас при себе имелись, забрав их, поручик внимательно просмотрел и отдал обратно.

— Не ходили бы вы здесь, сидите дома.

— Нам сестру Петра нужно было проведать, вот и пошли, а сейчас всё равно в академию возвращаться. А с музыкальным училищем что?

— Не учатся там, закрыто оно, находится под охраной, так что, не лезьте, а то перепутают вас с анархистами и пулю влепят. У вас оружие есть?

— Есть, револьвер у каждого.

— Смотрите, первыми не применяйте, а то, опять же, перепутают вас, одни с анархистами, другие с полицейскими агентами или жандармами, и всё. Дойдёте до общежития и не высовывайте из него носа, а то отстрелят. Дело серьёзное пошло, много анархистов оказалось, но ничего, одолеем супостатов.

— Так мы бывалые, у меня и орден Анны четвёртой степени имеется «За храбрость».

— Ты, студент, ври, да не завирайся, иди уже, вояка.

Я хотел было вспылить, но Пётр бросил на меня столь красноречивый взгляд, что я осёкся и, кипя от гнева, взял сумку, и мы пошли прочь, провожаемые взглядами поручика и его солдат.

— Ты слышал, как они смеяться стали?

— Слышал, но они не смеялись, а просто не верят. А ты сам бы поверил на месте поручика?

— Поверил! — вспылил я, лукавя перед самим собой.

— Не поверил бы, не кипятись, твой гнев для других пригодится, нам ещё до академии добраться нужно, желательно целыми и невредимыми.

— Доберёмся, буркнул я в ответ, — и мы зашагали быстрее.

До академии оставалось совсем немного, когда по нам вдруг стали стрелять. Пули щёлкнули о мостовую, отрикошетили, а мы застыли посреди улицы, пытаясь отыскать взглядом неведомого стрелка. По всей видимости, он сидел на чердаке. Вот только где? И зачем он по нам стрелял вообще?

На этот вопрос ответов не нашлось, но вот в одном из слуховых окон мелькнула рука с револьвером. Я увидел её чуть ли не в последний момент и успел закрыться щитом. Пули защёлкали вокруг, а я, не став дожидаться результата, бросил сумку, рывком достал свой револьвер, взвёл на нём курок и открыл в свою очередь огонь по чердаку. Кажется, я попал неведомому стрелку в руку, а может, и нет, в любом случае, он прекратил стрелять, а мы, подхватив свои вещи, тут же бросились бежать прочь.

Больше по нам никто не стрелял, и мы смогли благополучно добраться до входа в академию, где нас ещё раз проверили и пропустили на территорию. Однако под защитой солдат всегда намного легче живётся, чем в одиночестве шастать по восставшей столице.

* * *

Семья Синегреевых не понимала, что происходит сейчас в столице. Вернее, понимала, но не принимала. Кто-то скажет, что не принимала близко к сердцу, но это могло оказаться неправдой, ведь трудно принимать близко к сердцу тому, кто его не имеет в фигуральном значении этого слова.

Глава семейства сердце имел, но скорее, как жизненно необходимый орган, нет, он жил, как вполне себе обычный человек, иногда жалел животных, иногда людей, но относился к ним так же, как и к животным. Он просто искал, что с них можно взять, нет шерсти (денег), значит, есть сало (знакомства), нет ни того, ни другого, тогда можно использовать как источник передвижения или временного вложения собственных денег, или просто использовать, как работника. А тут уж функции одинаковые, что у работника, что у подневольного животного, все работают только за еду.

Глава семейства искренне думал, что так честнее, поэтому и ни второго, ни третьего ребёнка заводить не стал — дорого, потому что в городе растить, да образование давать, а потом уже и поздно стало. Деньги пришли, да желание мучиться с малышами заново уже пропало. Так и жил.

Небольшое производство, что давало существенный и стабильный доход, со вчерашнего дня остановилось. Рабочие потребовали повышения зарплаты, на что он не согласился и, воспользовавшись беспорядками, они все вышли на стачку. Синегреев же, заслышав про первые столкновения с полицией и выстрелы, тут же свернул производство, закрыл лавку и, не пытаясь вернуть рабочих, решил переждать смутные времена дома.

Он и собственную дочь воспринимал как товар, который можно выгодно продать или отдать за выгодные предложения в будущем. С этой целью и образование ей дал, дочь окончила женскую гимназию и обучалась в музыкальном училище, так как грамотная, но скромная жена — это залог хорошего ведения хозяйства, а если ещё с музыкальным образованием, то это уже прекрасная жена для господ с более высокими запросами. Их, кажется, эстетами зовут. Елизавета и музицировать умеет, и готовить, и матерью станет прекрасной, и воспитана. В общем, всем угодить сможет, а на такую жену и жених непростой должен «клюнуть», на то и весь расчёт.

Один вон «клюнул», но несерьёзный попался, жадный, от жадности и сбежал. Но ничего, может ещё вернётся, оно ведь как бывает: с одной девицей познакомится, потом с другой, а всё не такие, одна дура набитая, другая страшная, как грех, или как эти, что в Ниле живут африканском. Эть, забыл уже, как их там? Земноводные или пресмыкающиеся? Но нужное название всё в голову не шло, не став дальше мучиться, глава переключил своё внимание на семейство.

— Куда Лиза собралась? — спросил он у жены, увидев, как дочь, уже совсем одевшись, ходит из комнаты в комнату, в поисках непонятно чего.

— Так в музыкальное училище, — всплеснула руками жена.

— Зачем?

— Так учиться же! — ответила на этот раз Лиза.

— Какая учёба, глупая ты девица! Стреляют на улицах, анархисты бродят с чёрными флагами, людей пугают, а она учиться удумала. Дома сиди, слышишь, Лиза, дома. Я тебе отец, а не враг, поймают тебя возле этого самого училища, и с собой заберут, а не пойдёшь, так прямо там за тебя возьмутся.

Лиза, которая и сама не хотела никуда идти, уселась за стол и растерянно посмотрела на мать, не зная, что и делать. Последние события просто послужили определённым катализатором её настроения. Она с нетерпением ждала встречи с Фёдором, а он не пришёл, точнее, предупредил, что не придёт, сославшись на занятость.

Прошёл уже месяц, но от него не было ни писем, ни посещений возле ворот музыкального училища. В душе она таила надежду, что он явится без приглашения и поведёт её в кафе, но этого так и не случилось, а тут ещё эти события. Лиза понимала и сама, что выходить на улицу просто опасно, а женщинам тем более, а собиралась просто из духа противоречия, и чтобы обратить на себя внимание родителей. Последнее, кажется, удалось.

Она поняла, что её просьба о подарках родителям не понравилась её потенциальному жениху, возможно, это даже и оказалось основной причиной его нежелания встретиться с ней. Конечно, можно думать, что хочешь, и обманывать себя, но Лиза отличалась практичностью, доставшейся ей от родителей, но в той её составляющей, что она не строила себе никаких иллюзий об окружающем её мире и людях. Она прекрасно понимала мужчин, может, даже более, чем это нужно для юной девушки.

Она просто понимала и знала, что такое хорошо, а что такое плохо, и знала все недостатки и возможное поведение собственных родителей. Знала и пыталась на них влиять через это понимание. Пока получалось плохо, но она старалась. Мать, что пока не вмешивалась в монолог отца, тут сочла нужным вставить своё броское слово.

— А то же, Лизонька, ты глянь, что на улице творится, сегодня за хлебом пошла, так чуть под пули не попала, какие-то рабочие бежали мимо, да как начали пулять, как начали. Я присела на дорогу, а они дальше метнулись по улице и убежали.

— А в кого стреляли-то, мать? — удивился отец.

— Так в городового.

— И что?

— Так убили его наповал, постреляли, и он в них пару раз успел, они и бежать, а он упал и больше не поднялся, а я подхватилась от страху и убёгла.

— Мама, а ты не стала ему помогать?

— Вот ещё, и меня бы убили, да и крови с него натекло, а я крови страсть, как боюсь. Бежала, себя не помня. Ужас, что творится, просто ужас.

В это время на улице хлёстко прогремели два винтовочных выстрела, отчего стёкла в рамах окон мелко-мелко задрожали.

— Ой-ой-ой, — всполошилась мать и бросилась в другую комнату, подальше от окон, Лиза задрожала, но осталась на месте.

Отец не испугался, а вскочив, осторожно подошёл к окну и выглянул в него. Некоторое время он молча рассматривал то, что происходило на улице, затем хмыкнул и, потянувшись к шторам, закрыл окно.

— Электричество придётся жечь тогда, темно будет, а сейчас светло, — тут же отозвалась из другой комнаты мать, заметив, что в квартире резко потемнело и, услышав, как отец задвигает шторы.

— Действительно, ладно, потерпим, авось в нас стрелять не станут, да и что пуле шторы? А вот как стемнеет, тогда надобно задёрнуть, на всякий случай, чтобы на огонёк не прилетело, и дверь на цепочку закрыть.

— А если к нам с оружием придут? — спросила Лиза.

— Не придут, не нужны мы им.

— А если всё же придут?

— Вот тогда и решим.

— Тогда уже поздно решать, папенька, против револьвера поможет только другой револьвер или решительно настроенный мужчина.

— Больно много ты понимаешь, глупая ещё, вот выйдешь замуж, тогда и посмотрим, станет тебя муж защищать или нет.

— Да вашими стараниями, папенька, я вообще никогда не выйду замуж!

— С чего это ты взяла, глупая?

— Барон Дегтярёв нас всех спас, он молодой, красивый, перспективный, а вы всё препоны какие-то выдумываете для встречи с ним. И вот он не пишет мне, а сейчас и подавно.

На шум перебранки вернулась и мать, страх пересилило любопытство. Лиза посмотрела на неё и поняла, что дальше ругаться она не сможет, и рассказать, что хочет замуж за барона Дегтярёва и о жадности родительской по отношению к потенциальному жениху тоже. Ничего не сможет, а осознав этот факт, она закрыла лицо руками и стала рыдать, оплакивая свою беспомощность.

Отец некоторое время смотрел на неё, хмурясь и пытаясь понять, что случилось, и отчего дочь стала рыдать, потом махнул рукой.

— Мать, ты успокой Лизу, чего она рыдает?

— Так замуж хочет, а не получается. Барон этот, Дегтярёв который, ответ ей прислал, что, дескать, не может он, весь в трудах, весь в заботах.

— В каких это он трудах и заботах, он же студент?

— Так учится весь день, а на Лизоньку времени нет или денег.

— На девок завсегда деньги найдутся, — не подумав буркнул отец, отчего обе женщины уставились на него во все глаза. Жена приоткрыла рот от неожиданности, а Лиза, что успевала и рыдать, и уши держать открытыми, отняла руки от лица и подняла на отца заплаканные глаза. Пока мать обдумывала услышанные слова и собиралась с мыслями и вопросами, Лиза с ходу выпалила.

— А я не девка продажная и не продаю своё тело, я замуж хочу за достойного, а не за абы кого, кто станет только деньги считать, да попрекать меня каждой копейкой.

Отец понял, что сболтнул лишнего, и в то же время не желал уступать свои выигрышные позиции.

— Так все такие… с чего это ты, дочь, взяла, что Дегтярёв тебя попрекать не будет? Они, благородные — все кровопийцы! С простого люда каждую копейку тянут, а у кого крестьяне есть в найме, а раньше и поместные, а то и крепостные, так они в поколениях привыкли три шкуры драть с них.

— А Дегтярёв из мещан, он сам получил титул и дворянство за свои собственные заслуги, и он богат. И сам заработал, сам! А вы всё думаете, что он нищий, а он богатый, а вы жадные, жадные, только о себе думаете, да о девках продажных.

— А ты откуда знаешь? — вклинилась в разговор мать, давая возможность отдышаться от такой наглости отцу.

Лиза понимала, что рассказывать всё не следует, но она уже закусила удила, а кроме того, надеялась, что хоть это расшевелит её родителей, и дальше станет думать не она, а они, да и время сейчас такое, неизвестно, что завтра ждёт.

— А я с девочкой одной учусь, благородной, у неё отец на приёмах императорских иногда бывает, он известный музыкант, и его приглашали для награждения. Он там запомнил одного юношу, им и оказался Дегтярёв, он и дочери всё рассказал, а та всем подружкам, как хорошо бы познакомиться с этим юношей, обласканным наградами от самого императора. Уже и будущее его понятно, и инженер он, и всё такое.

— А как, как его наградили? — направила рассказ дочери в нужное ей русло мать.

— Орденом Анны четвёртой степени и деньгами.

— А денег сколько дали? — перебил мать отец.

— Несколько тысяч, может и больше, император мелочиться не станет.

— Это да, — задумчиво проговорил отец, — император не мелочится, если уж кто ему понравился, это я слышал не раз.

— А награду он получил за храбрость, за то, что спас полковника и убил восьмерых бандитов, с таким, как он, и не страшно никогда, и даже сейчас.

— Да что он один сделает? — поморщился отец.

— А он дар боевой имеет! — выпалила в ответ Лиза, придумав это от себя и надеясь, что так оно и есть.

— Тогда да, оно конечно, заманчиво, сильный юноша, сильный.

В это время где-то далеко бухнул выстрел из пушки, отчего вновь задребезжали стёкла.

— Сильный, но один, без рода своего, такому не удержаться у власти, да и денег не удержать. На то надобно разум и хватку иметь, а хватки у него нет. Храбрый, это бесспорно, но деньги сохранить нужна не храбрость, а хитрость. А я и не знал, что под боком у нас такой завидный жених есть. Упущение моё.

— Он жадный, — отреагировала мать.

— Не жадный, а бережливый, ну или скупой, о том только Лиза узнать может, и то нескоро. Что же, лучше поздно, чем никогда, правду узнать, а не было бы анархистов, и не узнали. Письмо ему ещё напишешь, а можно и два, и чтобы пожалостливее текст в них. Мать тебе поможет. Назначай встречу, дальше с матерью уже всё решишь, если получится с ним встретиться, а там и видно станет.

Лиза, ошарашенно выслушав отца, не знала, то ли ей радоваться, то ли огорчаться и, утерев слёзы, ушла умываться, а дальше направилась к себе в комнату, куда буквально тут же пришла и её мать.

— Что же сразу об этом не рассказала, Лизонька⁈ Мы бы уже и меры все приняли, и тебе помогли, ты и встречаться стала бы с ним давно, глядишь, дело к свадьбе шло, а ты молчала…

— Да я совсем недавно сама узнала, я догадывалась, но не знала.

— Ладно, давай одно письмо напишем, я тебе помогу, а второе ты уже сама напишешь и отошлёшь. Не сегодня и не завтра. Анархисты эти повоюют немного и всё, разгонят их.

— А если не разгонят? Если они власть вдруг возьмут? — испуганно проговорила Лиза, до которой только сейчас дошёл весь трагизм сложившейся в империи ситуации.

— Чего это вдруг? Мы верим в нашего императора и армию, они всех разгонят.

— Но ты же, мама, даже помощь полицейскому не оказала, как они могут победить, если мы им помогать в том не станем?

— Испугалась я, другие помогут, твой фон барон и поможет, он же герой, вот и тебя защитит, и нас заодно. Ты не отвлекайся, доставай бумагу и пиши.

Лиза послушно достала письменные принадлежности и приготовилась выводить аккуратным почерком слова под диктовку мамы.

— Подожди, куда ты чернила берёшь. Карандаш возьми, им сначала напишем черновик, а потом уже на чистовик письмо перепишешь.

Глава 18

Академия

Граф Васильев места себе не находил, не зная точно, что происходит в Павлограде. После случившихся беспорядков он больше всего переживал за судьбы дочери и жены, ведь они остались в охваченной восстанием северной столице. В Великом Новгороде тоже не всё складывалось благополучно, но они справлялись, а там крупный город, центр беспорядков, а дочь учится в академии, будь она неладна.

Сегодня к вечеру он узнал, что на территории академии происходил бой, а связи нет, дозвониться ни до кого он не смог. Проведя ночь в полнейшем беспокойстве, наутро граф всё же дождался звонка от супруги. Разговор получился недолгим и скомканным, но самое главное он узнал: его дочь и жена живы, и всё с ними хорошо, насколько это можно представить в охваченном восстанием городе.

Информация о происходящих событиях доходила противоречивая и смутная, а чёрные флаги с белыми лозунгами встречались и здесь, но местный гарнизон и полицейские смогли быстро подавить все выступления и разогнать примкнувших к восстанию левых элементов и мещан с немногочисленными рабочими и крестьянами.

А вот в Павлограде всё оказалось намного сложнее, там ещё восстал флот, и чем всё это закончится, совсем неясно. Жену с дочерью необходимо вывозить из столицы, но это сопряжено со сложностями, а анархисты тоже не так просты, за ними стоят силы иностранных разведок, они смогут вычислить его семью и поймать их, а дальше… о последствиях лучше не думать. Хорошо, что он нанял охрану, да и сокурсники помогли дочери. Скорее бы всё это закончилось.

Так думал граф, читая поступающие ему на стол ежечасные сводки о положении дел в генерал-губернаторстве. Чаще они были короткими, в два абзаца, но иногда изобиловали подробной информацией о происходящем. Дел навалилось невпроворот, и конца и края этому не видать, но больше всего граф переживал не за себя, а за свою семью, и верил, что империя выстоит, в очередной раз.

* * *

Благополучно добравшись до общежития, мы вошли в свою комнату и с облегчением отметили, что там ничего не изменилось со времени нашего ухода. Выгрузив сумки, мы сразу же вновь ушли, так как всех, кто находился сейчас в общежитие, требовали прийти в административный корпус для получения задания по восстановлению зданий, их уборке и охране.

Территория академии оказалась оцеплена солдатами, которых всё равно не хватало на всю её площадь, и теперь кроме официальной охраны руководство организовало патрули из числа преподавателей и студентов, вооружённых всем подряд. Как только мы вошли в административное здание, нас сразу же перехватил профессор Беллинсгаузен, заметив в числе первых.

— О, кого я вижу! Барон Дегтярёв и его друг барон фон Биттенбиндер! Вы-то мне и нужны. Слышал, вы смогли отличиться при обороне академии от анархистов, а вы знали, что в число нападавших входили и наши студенты? Бывшие наши студенты, — сразу же оговорился он, не давая нам и слово сказать.

— Нет, не знали, конечно, — в одни голос удивленно заявили мы с Петром.

— Понятно, но теперь знайте, что среди нас тоже имеются предатели, мы опознали одного из них, которому товарищи-анархисты оторвали голову, уж не знаю, за что, но в ходе перестрелки с нашими защитниками он действительно потерял голову, видимо, уже когда умер. Возможно, они это сделали, чтобы мы не смогли опознать его, однако в нашей академии работает много людей с самыми разными достоинствами и возможностями дара. Вот с их помощью мы и определили его личность. Это оказался Вахтанг Кавабидзе.

Услышав знакомую фамилию, мы с Петром переглянулись.

— Я знал, что вы слышали о них, господин Дегтярёв, точнее, чувствовал. Что скажете?

— Это я его застрелил, а голову ему взорвали гранатой его подельники, уже позже.

И тут до меня вдруг дошло, кем являлись сбежавшие двое анархистов, и я с ходу выпалил.

— Их было пятеро, мы с Петром троих убили, а два скрылись, и вот эти двое сбежавших тоже наши студенты, их зовут Казимир Блазовский и Густав Седерблом.

— Вот оно, оказывается, как…

Профессор Беллинсгаузен на секунду задумался, потом резко засобирался.

— Так, молодые люди, прошу вас дожидаться здесь, вы мне нужны, а я к ректору, доложить новые сведения, после чего займусь вами вплотную, вами и вашим даром. Как раз есть время и лаборатория к вашим услугам. Мы должны завершить с вами исследование. Заодно и фон Биттенбиндера я посмотрю и проверю, в каком состоянии его дар. Подождите меня.

И мы с Петром остались. Ждать пришлось около часа, за это время мы переговорили с множеством студентов, что находились в здании, а также с некоторыми преподавателями. Судя по всему, наша академия оказалась в кольце блокады, как и все остальные военные училища и академии. В гражданских университетах обстановка царила иная, но по разговорам, во всех она складывалась по-разному.

Слухи вообще циркулировали по академии самые невероятные, и это ещё при отсутствии женщин, если бы здесь находились ещё и они, то нас бы просто захлестнуло чистым и незамутнённым потоком женских фантазий и выдумок: от самых страшных до самых невероятных и нелепых. Однако последняя из девиц, графиня Васильева, счастливо оставалась дома под контролем матери, а остальные исчезли из стен инженерной академии гораздо раньше.

Неожиданно мы повстречали Ефима, что проходил по коридору, где мы томились в ожидании и, увидев нас, сразу подошёл.

— Привет, бароны!

— Привет! — нехотя отозвался Пётр, а я просто кивнул.

С Ефимом, после того как он съехал от нас, мы общались только во время практических работ, да и то, по мере необходимости, а так он держался в отдалении, а мы только приветствовали такое поведение. Он и практику проходил совершенно в другом военно-полевом лагере, и что там с ним происходило, мы не знали.

— Чем занимаетесь?

— Профессора ждём, — отозвался я.

— Это какого?

— А тебе какого рожна надобно про то знать? — вспылил Пётр, что относился к Ефиму более негативно, чем я.

— Для поддержания разговора, — не смутился Ефим, — я вот увидел тебя, Пётр, и сразу обрадовался, ты свой, в отличие от других. Насмотрелся я уже на всяких анархистов и убийц, слышали, замдекана электротехнического факультета Фармазон предводителем наших студенческих анархистов оказался?

Услышав про Фармазона, мы невольно переглянулись с Петром, а Ефим продолжал.

— Он организовал среди них сообщество и пропагандировал идеи распада и уничтожения Склавской империи. А ещё рассказывал, как притесняют иудеев в нашей стране, и как бы он хотел дать им свободу и власть.

— Насчёт свободы не знаю, а вот власти им точно хочется, — хмуро отреагировал на удивившую нас информацию Пётр, а я не нашёлся, что сказать.

Фармазона, за то, что он клеветал против меня на давешнем собрании, я, мягко говоря, не любил, но и подобного никак от него ожидать не мог. Не иначе, доктор Фармазон всё поставил на кон в надежде выиграть, и может он даже не проиграет, ведь игра ещё продолжается…

— Откуда ты узнал, и где он сейчас?

— Откуда? Не только вы одни совершаете геройские подвиги, я тоже кое-что умею и делаю. Узнал от знающих людей, а где он? В академии его точно нет, сбежал, где-то в городе, если анархисты победят, то спустит он потом с нас, и в первую очередь с тебя, Фёдор, три шкуры, если ты вообще в живых останешься, а проиграют, то такие люди, как он, сбегут к суоми. За ними не заржавеет, хитрые и склизкие они, других бросят, а себя спасать станут в первую очередь, как запахнет проигрышем.

На подобную тираду трудно было что-то возразить, я и не возражал.

— Понятно, спасибо тебе, Ефим, за интересные сведения, а есть ещё что рассказать, мы вот только что узнали от профессора Беллинсгаузена, что одним из напавших на академию анархистов оказался Кавабидзе, а потом я догадался, что двумя другими, что сбежали от нас, являлись Блазовский и Седерблом.

— Вот оно как… — протянул Ефим, и глаза его сверкнули затаённым интересом, — отличная новость, и тебе спасибо. Буду знать.

— Мы как раз профессора Беллинсгаузена ждём, — счёл я нужным всё-таки ответить на вопрос Ефима.

— Ага, я понял.

— А ты что тут делаешь и как помог академии? — по-прежнему хмуро спросил Ефима Пётр.

— А я много чем помогаю, — и Ефим неуловимым движением вынул из-за пояса короткорылый револьвер, — обращайтесь, если что, я вас по всем злачным местам Павлограда проведу, все подворотни знаю, все пути тайные и подходы, а кто препятствует мне, того и кипяточком приголублю, если что. Ладно, бывайте, у меня дел ещё полно, — и он, спрятав револьвер, быстрым шагом пошёл от нас прочь, оставив с удивленно открытыми ртами.

Мы переглянулись с Петром, после разговора с Ефимом у нас осталось больше вопросов, чем ответов, однако не успели мы мысленно переварить впечатление от этой встречи, как вернулся профессор и тут же потащил нас за собой. Однако повёл она нас не в хорошо мне известную лабораторию, а в ту, где мы ни разу не были, и двери в которую никогда не открывались. По крайней мере, такого я никогда не видел.

— Ну-с, молодые люди, давайте вас проверим и заодно отвлечёмся от событий тяжких. Меня в первую очередь интересует барон Дегтярёв, но начнём сначала мы с вас, барон фон Биттенбиндер.

Я пожал плечами, а Пётр встал на тренажёры и приступил к отработке различных заданий, что давал ему профессор. Дар Петра полностью прикладной и особого мастерства в нём не требовалось, да и применение его являлось однозначным, так что, за полчаса профессор узнал о нём всё, что хотел и, дав пару советов и методик для изучения, отпустил отдыхать, переключившись тут же на меня.

— Ну-с, а теперь самое интересное. Рассказывайте, молодой человек, каких успехов достигли, чем занимались, как использовали свой дар.

— Рассказывать мне можно много, профессор, но в основном приходилось с его помощью защищаться или воспроизводить двойников своих.

— А вот это уже интересно, прошу вас к станку, воон к тому, и покажите на нём все ваши умения.

Пожав плечами, я отправился к ранее незнакомому мне оборудованию и честно отработал на нём десять минут.

— Так-так, прекрасно! А теперь прошу вас перейти вон туда.

Я перешёл на новый аппарат, и долгое время отрабатывал уже на нём все полученные задания от профессора. На следующем тренажёре я отзанимался уже пятнадцать минут, после чего мы втроём попили очень сладкий кофе, приготовленный профессором, и я отправился к очередному оборудованию, с новыми задачами.

— Так вы, юноша, говорите, что умеете создавать своего двойника?

— Да.

— Тогда, прошу вас, сюда, за ширму, за ней у нас тянется большой подвал, там удобно будет создать вашего двойника, пусть побегает по пустому полигону, а мы попытаемся его подстрелить из всех доступных нам средств. Как вам, согласны?

— Конечно, согласен. А из чего вы по нему стрелять собираетесь?

— А у нас есть электрические разрядники, вот они стоят. А вот экраны, через которые мы его станем отслеживать, так что, не волнуйтесь, этот полигон специально создан для людей с боевым даром и защитой, там и вас проверим, как ваш щит держится и за счёт чего. Мне вообще поручено помочь вам его значительно усилить и выдать рекомендации по его улучшению, так что, не думайте, что я альтруист, вовсе нет. Я человек долга, а в данной ситуации долг соединился с благоприятным к вам отношением, плюс личная заинтересованность в вашем успехе, так что, старайтесь, а я вам помогу.

Кивнув, я прошел за ширму, где внезапно открылось длинное и широкое помещение. Сосредоточившись, я вызвал к жизни своего двойника, только одетого по-другому, и пустил его бежать в конец подвала.

Некоторое время ничего не происходило, пока не начали работать разрядники. Первый же импульс почти достал моего двойника, но я успел его отвести в сторону, вовремя заметив разряд, и тут полыхнул второй разрядник. Руководимый мною двойник заметался по помещению, больше похожему на тир, чем на полигон, пытаясь укрыться от электрических импульсов, что юркими молниями пронзали пространство бункера.

Совсем недалеко от меня профессор и помогавший ему Пётр расстреливали моего двойника, что мне не сильно понравилось, всё же, мы с ним друзья, да и профессор мне не враг, а тут такое дело, сегодня в меня стреляют понарошку, а завтра могут и всерьёз. Однако возражать я не стал, а сосредоточился на том, чтобы не дать им попасть в движущуюся мишень.

Наэлектризованный воздух резко запах озоном, даже мои волосы от переизбытка электричества в замкнутом пространстве встали дыбом, и тут я подумал: а смогу ли я прикрыть щитом своего двойника, так как я уже устал постоянно уворачиваться им от прилетающих разрядов. Я внезапно остановил его и поднял щит, и сразу же два разряда ударили прямо в него.

Щит замерцал, подёрнулся разноцветными всполохами, отразил часть энергии в воздух, отчего тот заискрился мелкими разрядами, и внезапно лопнул, да так, что я невольно дёрнулся вслед за ним, и чуть было не упал. Мой двойник, не получая от меня энергию, тут же исчез, бесследно растворившись в пространстве. А мои силы оказались полностью исчерпаны, и сразу же во мне проснулся зверский голод. Отдёрнув ширму, я вернулся к профессору.

— Поразительно, просто поразительно! — оторвался профессор от довольно интересного агрегата, имевшего вытянутый тупой конус, густо опутанный толстенными медными жилами. — Вы сделали колоссальные успехи в управлении своим даром, Фёдор. Просто поразительные! А делать двойника сами придумали или кто подсказал?

— Сам.

— Понятно, а сейчас защиту поставили двойнику по наитию или делали раньше так?

— По наитию.

— У вас развита интуиция, Фёдор, это очень хорошо, значит, вы умеете чувствовать свой дар. Я сейчас ещё проверю пару параметров и дам вам рекомендации, на этом закончим. А вы пока можете попить чай, там есть сыр и колбаса.

Пока мы с Петром насыщались, профессор лихорадочно и вдумчиво проводил свои расчёты. Мы успели уже поесть и переговорить, когда он, наконец, закончил считать.

— Так, господин Дегтярёв, могу вас порадовать, вы добились отличных успехов, сила вашего дара прогрессирует, и сейчас увеличилась более, чем вдвое. Однако это не предел, и вы сможете её ещё немного увеличить, но уже не так серьёзно, как сейчас. В то же время, я добавлю ложку дёгтя в бочку мёда вашего дара. Дело в том, что продолжительность действия дара у вас если увеличилась, то совсем ненамного, в пределах десятка секунд, и это очень плохо, ваша выживаемость полностью зависит скорее не от силы поставленных вами барьеров внутри щита, а от продолжительности их действия. А для этого вам нужно ежедневно упражняться, каждый раз стараясь продлить его действие. Я вам выпишу несколько специальных лекарств, они вам помогут. Их вы сможете купить в аптеках для людей с даром, в столице всего две такие, мои рецепты там принимают, стоят эти препараты дорого, но уверен, что у вас уже появилось достаточно наличных средств для их приобретения. Ведь так?

— Да, профессор, у меня есть деньги, и на эту цель я их жалеть не стану.

— Прекрасно! Так вот, как купите их и начнёте принимать, сразу же приступайте к ежедневным тренировкам и тренируйтесь один раз в день до полного изнеможения и потери самой последней крупинки дара. Это важно, вы должны уметь держать удар и продлевать эту возможность, как можно дольше, только таким образом вы сумеете преодолеть тот барьер, перед которым стоите в фигуральном значении этого слова.

— Я понял, профессор, спасибо.

— Не за что, у вас ещё всё впереди, и возможно, что ваши нынешние приключения окажутся всего лишь предлогом для более серьёзных.

— Профессор, не надо предрекать мне другие приключения, я уже сыт ими по горло, а они всё не заканчиваются и не заканчиваются.

— Добрый юноша, — профессор схватился за свою бороду правой рукой и несколько раз задумчиво пропустил волосы между пальцами, — дело в том, что мы живём в непростые времена, во времена перемен, и теперь от вас ничего не зависит. Вы, как и все мы, получите сполна приключений, кто-то меньше, как я, а кто-то, как вы, намного больше, но никто их не минует. Это уже не зависит ни от меня, ни от вас, к сожалению… Империя стоит перед новой опасностью, и либо она победит, либо проиграет. Я ставлю на первое и приложу все свои силы для её победы, того же желаю и вам. Да, я знаю, что вы думаете, как и я, более того, вы уже так и поступаете, поэтому я вам и помогаю. В аптеке вам сделают хорошую скидку, я подготовлю письмо для её управляющего, да и вообще, любому студенту государственной академии и лицу, имеющему государственные награды, полагается добавочная скидка, не забудьте о ней упомянуть. Это существенно снизит ваши расходы.

— Благодарю Вас, профессор!

— Ну, что же, мы сегодня сделали всё, что хотели, советы и рекомендации вашему другу я уже дал, поэтому вы свободны. И берегите себя!

Мы с Петром встали, крепко пожали руку профессору и вышли.

— Что тебе сказал профессор? — спросил я у Петра, когда мы покинули лабораторию.

— Да ничего особенного, тоже посоветовал работать с даром да брать пример с тебя, ну и лекарства пить.

— С лекарствами я с тобой поделюсь, а вот всё остальное — это уже дело каждого, тут только самому себя заставлять.

— Согласен. Смотри, уже вечереет, а мы ничего ещё не сделали сегодня на благо академии.

— Сделаем, придём в общежитие, а там скажут, что дежурить нужно ночью.

— Да, скорее всего, — и мы нехотя направились в общежитие.

Хотелось зайти в столовую, но она работала только для солдат, остальные питались, где могли и чем могли. Поэтому нас ждало общежитие, где мы могли приготовить себе еду и поесть.

Глава 19

На грани фола

Император, как и обещал, ввёл войска в столицу на следующее утро, однако это не привело к успеху, первые же части, прибывшие в город, оказались раздёрганы по всем его углам и баррикадам.

Не все солдаты оказались готовы стрелять по восставшим, а анархисты всячески пользовались этим замешательством себе во благо. А ещё бунтовал флот, где восстание только начало развиваться и усиливаться. И это на фоне войны с Манчжурией и прямых угроз европейских держав прийти к ней на помощь.

Через двое суток все гвардейские полки получили приказ и вошли в столицу, а все военные гарнизоны других городов приняли живейшее участие в подавлении восстания в зоне своей ответственности. Не везде это происходило быстро и организовано, но зато везде люди, отвечающие за безопасность и принимающие ответственные решения на местах, действовали согласно интересам Склавской империи, а не её врагов. Предателей среди них не оказалось, а те, которые могли предать, заблаговременно оказались выявлены и отстранены от своих должностей или отправлены заранее в отпуск, или почётную отставку, в зависимости от тайного участия в тех или иных мутных делишках.

Три дня прошли в жёстком противостоянии, затягивать его не представлялось разумным, но и быстро уничтожить заразу, пришедшую извне, не получалось. Слишком мало времени прошло и слишком многочисленными оказались противники, в связи с чем Павел Пятый усилил управление и стал увеличивать жёсткость наказания. На пятый день стало ясно, что восстание потихоньку сходит на нет, однако предстояло решить, что делать с флотом и Кроншлотом.

Если в городе положение медленно стабилизировалось, то Кроншлот, не желая сдаваться, постоянно атаковал и, не добившись весомого успеха, перешёл в активную оборону. Перед императором Склавской империи встала дилемма: провести жёсткий штурм восставших или взять измором?

Невозможно брать штурмом корабли и крепости без больших потерь, ибо тогда придётся уничтожать и корабли, и крепостные стены, потеряв массу солдат и техники, после чего всё обратно восстанавливать.

Однако, как только восстание будет подавлено, сразу наступит денежный дефицит, дефицит кадров, дефицит… вплоть до дефицита времени, что чревато упадком развития и обороноспособности империи, и это в условиях продолжающейся войны с маньчжурами!

Варианты решения вопроса император искал в самых неожиданных местах, обращаясь за советом к значимым специалистам, выискивая любую возможность небольшими силами с минимальным ущербом подавить восстание. В результате чего он нашёл один из способов, не совсем, правда, надёжный, и совсем не однозначный, но имеющий право на жизнь.

Этим вариантом, по его расчётам, должны стать люди с даром, с помощью умений которых император рассчитывал усилить войска, штурмующие крепость, или даже создать из них отдельные спецгруппы для подавления восставших. С этой целью удар необходимо нанести сильный и неожиданный, тщательно продуманный и точный. А ещё все действия необходимо закончить, как можно быстрее.

Сейчас судьба империи висела если не на волоске, то на достаточно тонком железном пруте, и любой сильный, рубящий удар исподтишка мог грозить ей большими потрясениями, которые нужно любым способом постараться избежать.

Император задумался. Вопрос, что перед ним стоял, являлся насколько сложным, настолько же и щепетильным. Однако он отступать не привык, и пойдет до конца.

— Вызовите ко мне начальника отдельного корпуса жандармов, — сказал император. Он отошёл от окна, куда задумчиво смотрел, обратившись к одному из своих придворных, что по графику находились возле него ежечасно.

— Когда изволите его пригласить?

— Вызвать ко мне в течение часа, и военному министру прибыть, но через два часа лично. Морскому министру я распорядился прибыть ещё с утра, где он?

— Будет исполнено. Морской министр поставлен в известность и обещал явиться в течение часа или чуть больше.

— Хорошо, я жду всех троих, и как можно быстрее! — и Павел Пятый вновь отошёл к окну, смотря в него и не замечая того, что за ним находилось. Все его мысли сейчас крутились только вокруг произошедшего восстания и его последствий.

Начальник отдельного корпуса жандармов появился в приемной через пятьдесят пять минут, прибыв на бронированном эфиромобиле в сопровождении внушительной охраны. Наблюдая в окно, как небольшой кортеж въезжал на территорию императорской резиденции в Царском селе, Павел Пятый сделал неутешительные выводы.

— Всё так плохо, Евгений Авксентьевич? — задал он первый вопрос, когда тот вошёл к императору в кабинет.

Главный жандарм сразу догадался, что имел в виду император, посмотрев в сторону окна, выходящего на парадный вход. Все подготовленные к этому разговору слова частично потеряли смысл, но может оно и к лучшему⁈

— Да, Ваше императорское величество, ситуация в столице сложная, но прогнозируемая.

— Это я и без вас знаю, господин начальник отдельного корпуса жандармов. Ничего нового, я так понял, вы мне сообщить не готовы? Предвосхищая ваши слова, скажу сразу: мне нужна конкретика для принятия новых мер, в том числе, весьма экстравагантных. Мне не нужны общие фразы для самоуспокоения и витания в заоблачных высотах власти. Я здесь, рядом с вами, и я хочу услышать доклад о настоящей обстановке, а не версию, выдуманную вами на ходу во время езды сюда, и этот доклад должен подкрепляться сводками и отчётами ваших уличных агентов. Ясно⁈

— Так точно, Ваше императорское величество! — вытянулся во фрунт глава Отдельного корпуса жандармов.

— Хорошо. Мы сейчас ведём войну на два фронта, Евгений Авксентьевич, одну явную, другую тайную, и вы о том прекрасно знаете. Один удар мы пропустили, другой отбили, вынудив наших противников начать действовать раньше времени, но они ещё не нанесли следующий, третий по счёту удар, в связи с чем нас ждёт масса неприятных сюрпризов, о которых я ещё не всё знаю.

— О каком третьем ударе, Ваше императорское величество, вы говорите?

— О том, который готовит нам флот, господин генерал.

Генерал Авраамов выдержал прямой взгляд императора, проглотив его неудовольствие, и на несколько секунд замолчал, тщательно обдумывая свой последующий ответ. Очевидно, что Павел Пятый знал больше, чем он думал, имел ещё и другие источники информации, однако и генерал говорил не всё, что знал. Часть конфиденциальной информации он оставлял для себя, с целью возможного манёвра и прикрытия своего тыла, в случае неожиданного провала какой-нибудь операции, однако положение с восстанием на флоте ухудшалось.

— Ваше императорское величество, ситуацией с флотом занимается морской министр, и она близка к разрешению.

— Это вы с чего взяли? Вы разговаривали с морским министром, или он вам телеграммы бравурные шлёт? Сомневаюсь в этом. Ситуацию он решает, оказывается…

— Ваше императорское величество, морской министр либо подавит восстание, либо вы его отстраните и отдадите под суд. По флоту у меня информация противоречивая, многое неясно, там имеется большое количество провокаторов, а также двойных, иногда и тройных агентов. Плюс некоторое количество офицеров состоит в морской ложе флота, ключи от которой находятся сейчас неизвестно у кого. Поэтому негласные кураторы ложи из-за границы могут подкинуть нам большую подлость.

— Вы догадываетесь, какую? И как получилось, что ключи оказались неизвестно у кого?

Авраамов не стал кривить душой и ответил, что думал.

— Кельтеберийцы и гасконцы давно набили себе руку в организации различных каверз и диверсий, вариантов здесь я вижу много, и какой из них они используют, мне лично доподлинно неизвестно. Что касается ключей, то не далее, как месяц назад, руководство ложи постигла череда смертей. Её штатный глава адмирал Зекельбрук умер от сердечного приступа, его заместитель и мастер вице-адмирал Пошехатый погиб при до конца невыясненных обстоятельствах у себя в имении, захлебнувшись в ванной комнате. А также погибло ещё трое мастеров, все умерли в течение последнего месяца при схожих обстоятельствах, и все в результате несчастных случаев. Таким образом, после всего случившегося ключи от ложи находятся неизвестно у кого.

— И этот неизвестно кто, оставаясь в режиме инкогнито, имеет возможность с их помощью отдавать однозначные приказы, которые обязан неукоснительно выполнить любой член ложи?

Император усмехнулся и принялся неспешно ходить по своему огромному кабинету. Генерал молча следил за ним, понимая, что сказать ему больше нечего, и это тоже его прокол.

— Что же вы замолчали, генерал, продолжайте, я слушаю, что вы знаете на данный момент о восстании в Кроншлоте, а также на Чёрном море и Тихом океане?

— Флот направил свои штурмовые отряды в город, но они все разгромлены верными вам войсками, их остатки убрались обратно в Кроншлот. Часть команд кораблей взбунтовалась, часть сделала вид, что поверила обещаниям морского министра, часть успокоилась, по крайней мере, внешне и по докладам министра, но я не верю в это. Лучшее положение дел во Владивостоке, но там идёт война, и поднятие восстания является прямым предательством, да и не до того там командам кораблей. На Чёрном же море это не помешало некоторым командам поддержать восстание, однако эти выступления были почти сразу же подавлены. Хуже всего положение дел здесь, если верить докладам и морскому министру.

— Евгений Авксентьевич, я склонен не доверять никому, кроме себя. Однако нам придётся привлечь для подавления бунта армию. Кроншлот должен быть полностью захвачен и подчинён лояльными мне войсками, все бунты подавлены, зачинщики повешены, а агенты иностранных разведок расстреляны на месте. Это сделают военно-полевые суды, а вам я поручаю подобрать команду людей, имеющих боевой или защитный дар, и сформировать из них штурмовые команды, с целью минимизации наших потерь. Это вопрос первостепенной важности. Люди должны туда входить проверенные и максимально лояльные империи. Мне не нужны сюрпризы.

— Я уяснил, Ваше императорское величество, но если вы намерены создать подобные команды, то в каком качестве они выступят? Ведь, как я понял, в своей массе они не будут принадлежать ни к военному ведомству, ни к полиции, ни к жандармам?

— Почему же, отчасти будут, ведь каждое из перечисленных вами ведомств имеет в своём составе людей, имеющих дар, поэтому должно направить их в новом качестве в штурмовую команду, а остальных вы должны искать везде, где только возможно. Эти штурмовые группы, я назову их, ммм, ополчением штурма, дав им официальное название, а неофициально приравняем их к гвардии. Нужно, чтобы они оставались неузнанными, придумайте униформу, частично закрывающую лицо, скажем, головной убор с платком, наподобие бурнуса или чего-то подобного. В штурмовики необходимо набрать также и специалистов военного дела, умеющих точно стрелять и хорошо знающих специфику боевых действий.

— Тогда это уже похоже на эскадроны смерти, Ваше императорское величество.

— Да⁈ Этого я бы не хотел, тогда слушаю ваши предложения?

— Назвать их частями специального назначения и придать каждому батальону, что пойдёт на штурм Кроншлота или кораблей.

— Я подумаю над этим, возможно, приму ваше предложение или сделаю его другим. А теперь доложите мне, сколько выявлено и задержано резидентов иностранных разведок?

— За последние три дня пойман один, выявлено пятнадцать, из которых уничтожено пять, четверо смогли уйти от преследования и оставшиеся шесть были вынуждены покинуть империю, по нашим данным.

— Ясно, задержанный дал показания?

— Он успел покончить жизнь самоубийством.

— Гм, тогда приказываю каждого пойманного или выявленного агента уничтожать на месте любым способом, и я жду от вас доклада по нашему ответу Чемберлену и Даладье. Необходимо провести у них поддержку местных сепаратистов по отделению Ирландии от Кельтеберии, а в Гасконской республике по отделению Бретани и созданию свободной Окситании. С этой целью необходимо реализовать ряд операций по устранению ключевых фигур, мешающих этому процессу.

— Но тогда они также примут меры!

— Сделайте так, чтобы наши руки оказались чисты, представьте всё дело через подставных лиц. Конечно, в конце концов они выйдут на настоящих организаторов, но это должно произойти очень нескоро, за это время мы успеем подготовиться и принять ряд мер, которые тотчас применим к ним, если они решат отомстить. Тогда месть стает вечной с обеих сторон, посмотрим, кто сломается первым. Я готов идти до конца.

— Слушаюсь! — ответил немного шокированный словами императора главный жандарм, и в его голове завертелась вся его жизнь. Император решил идти ва-банк, и отныне судьба главного жандарма зависит целиком и полностью от жизни императора и судьбы империи. Никто и ничто не спасёт его от мести противника, если он выполнит приказ императора, но и не выполнить его невозможно. Император приставил к нему надёжных людей, и не выпустит из сферы своего внимания каждое его действие.

Сейчас долг боролся с инстинктом самосохранения. Генерал Авраамов прошёл долгую жизнь, полную интриг и самых разных событий, он неоднократно имел дело по долгу службы с представителями тайных полиций других стран, а если и не встречался лично, то, по крайней мере, знал или слышал обо всех руководителях этих служб.

Император предложил вывести тайную борьбу совсем на другой уровень, и это без объявления официальной войны с этими государствами, такого прежде ещё никогда не случалось. Здесь было над чем призадуматься.

— Боитесь? — прервал размышления генерала император, пристально разглядывая своего начальника тайной полиции, — или опасаетесь начинать столь враждебные действия?

— Скорее опасаюсь, Ваше императорское величество!

— Это правильно. Однако, я не вижу другого выхода, нам просто не оставили выбора, навязав свою игру, а у моей империи не осталось никаких других карт, кроме джокера. Если вы не решаетесь начинать действовать или боитесь за свою жизнь и жизнь своей семьи, то я готов принять вашу отставку.

Генерал не стал задумываться дольше пары секунд, и сразу же ответил.

— Нет, Ваше императорское величество, в отставку я уходить не намерен, если уж вы решили идти до конца, то и я с вами.

— Назад дороги не будет, Евгений Авксентьевич, либо наша победа, либо смерть!

— Лучше смерть, чем позор!

— Что же, остальные указания вы получите от меня письменно, и приступайте к формированию нужных мне отрядов, займитесь этим немедленно, пока не поздно. Мы должны подавить бунт в течение недели, максимум двух, чтобы всем показать нашу силу, а не слабость. Помните об этом, на кону стоит судьба всей империи. Я больше вас не задерживаю, вы свободны!

Генерал, склонив голову, щёлкнул каблуками и, развернувшись, покинул помещение. Как только он вышел за дверь, тут же начал продумывать дальнейшие действия: как и каким образом создать нужную императору структуру. В свете восстания эта задача может оказаться весьма непростой.

Император же, отпустив главного жандарма, вновь повернулся к окну, наблюдая за тем, как генерал Авраамов выходит из здания, садится в бронированный эфиромобиль и в сопровождении охраны уезжает прочь. Недовольно покачав головой, Павел Пятый отошёл от окна и, пройдя в другую комнату, попросил сделать себе чашку горячего сладкого какао, ему предстояло ещё дождаться военного министра.

Министр задерживался, но кроме него должен прибыть и морской министр, который под разными предлогами всячески увиливал от возможности предстать перед очами императора. Его отношение как бы намекало на очевидный саботаж или, наоборот, на полную самоотдачу. Заниматься угадыванием император на этот счёт не намеревался, он должен точно знать, что собирался делать и что уже предпринял этот человек, и он об этом обязательно узнает.

Так совпало, что военный и морской министр прибыли практически одновременно, и их небольшие охранные кортежи въехали во двор один за другим. Военный министр, взглянув, кто въехал вслед за ним, только поморщился и ускорил шаг, быстро войдя в здание, и эти действия прекрасно видел император из своего окна. Усмехнувшись про себя, Павел Пятый невольно подумал, что это очень хорошо, тем проще будет армии приводить к повиновению флот, а в будущем флот вообще придётся основательно сократить, сделав упор на качество, а не на количество. Однако разговор предстоит непростой.

* * *

Вернувшись в кабинет, главный жандарм созвал всех руководителей управления, в данный момент находящихся на местах, и ввёл их в курс дела относительно выданных рекомендаций и приказов императора. Совещание длилось недолго, но проходило в очень жёстком формате. Начальники отделов, получив соответствующие указания, в свою очередь, собрали свои совещания, а дальше приказ императора пошёл в массы.

Ротмистр Радочкин, получив приказ от своего начальника, никаких иллюзий на счёт простоты задания не питал. Едва не погибнув в первые дни восстания, он сейчас постоянно находился в здании управления отдельного корпуса жандармов, покидая его только на время выполнения спецопераций по поимке отдельных главарей восстания, а если говорить прямо, то не по поимке, а по их физическому устранению. Не всегда это удавалось, такие люди не зря состояли на службе европейских отделов разведки и тайной полиции, но иногда всё же мероприятия заканчивались успехом.

Сейчас же от Радочкина требовалось представить своему начальнику пять человек, имеющих боевой дар и хотя бы минимальные военные знания, что оказалось очень сложно выполнить. Первым кандидатом мог стать Кошко, но по понятным причинам его отправлять на штурм не являлось возможным, а вот следующим оказался барон Дегтярёв, о котором поручик уже стал забывать, так как тот вышел из его прямой юрисдикции.

И этот кандидат вряд ли сможет отказаться, учитывая, от кого и по какой причине поступил приказ, вторым же пойдёт с ним его сокурсник, о котором Дегтярёв знает не так и много, как он думает, что явно к лучшему для них обоих. А вот где искать ещё троих? Может, привлечь к делу барона фон Биттенбиндера? — вспомнил ротмистр о друге Дегтярёва, но тут же отмёл эту возможность.

Не тот человек, и дар у него слабый, чисто технический, сгинет в бою без пользы, то ли дело Дегтярёв, который благодаря своим умениям и опыту выкручивается из всевозможных сложных ситуаций, он хоть и юн, но приключенческий опыт имеет просто не по годам. А казалось бы, обыкновенный студент инженерной академии.

Теперь ещё нужно прорваться в академию и сообщить этим двум о том, что они призваны на службу в специальный отряд. Однако проще всего оповестить одного из них и дать приказ провести к ним другого, а то ещё и кого-нибудь к ним, в придачу, из той же самой академии, есть в ней парочка кандидатов не таких, конечно, грамотных, но всё равно способных. Уломать их будет не просто на дело, но приказ идёт от самого императора, значит, придётся его выполнять любым способом, в том числе, неприкрытым шантажом.

Ротмистр открыл сейф, вынув оттуда множество папок с личными делами секретных и не очень агентов, бегло просмотрел их, отложил с десяток для более вдумчивого рассмотрения и принялся их изучать, делая быстрые карандашные пометки на отдельном листе бумаги. Закончив работать с личными делами, он аккуратно собрал их и спрятал обратно в сейф.

Закрыв его, ротмистр взял в руки карандашный набросок с фамилиями, адресами возможных кандидатов, списком их умений и содержанием оригинального дара, опыта, семейного положения и индивидуальных качеств, и, потратив ещё полчаса на обдумывание и запоминание указанных на бумаге ключевых моментов, отбросил от себя листок.

Некоторое время он молча сидел, анализируя и прокручивая в голове всю полученную информацию, после чего взял пепельницу, вынул сигарету из лежащей рядом с ней пачки, чиркнул спичкой и, подкурив от неё, взял лист и, поднеся к нему продолжавшую гореть на последнем издыхании спичку, поджёг.

Лист вырванной из тетрадки бумаги резко занялся огнём, который начал быстро пожирать страницу с текстом, одновременно скручивая её в чёрный пепел, полыхающий иссиня-красным пламенем там, где ещё что-то могло гореть. Радочкин затянулся сигаретой и, выпустив дым в потолок, задумался: кого ещё стоит привлечь или прямо скажем — попытаться привлечь на штурм.

Все выбранные кандидаты не имели никакого отношения ни к армии, ни собственно к самой жандармерии или другой подобной структуре, однако приказ получен прямой, и людей искали все, кто мог это сделать. Ещё раз затянувшись, ротмистр опять стал тщательно обдумывать каждую кандидатуру, в который раз прокручивая в голове все имеющиеся по ним данные.

На это ушло ещё минут десять и две сигареты. И когда догорела вторая, ротмистр оставил окурок в пепельнице, встал и пошёл переодеваться в гражданское платье, сменив его на мундир. Ему предстояло в одиночку передвигаться по неспокойным улицам Павлограда, и нужно оказаться готовым в любую минуту дать отпор.

Переодевшись в костюм ничем не примечательного мещанина, ротмистр Радочкин достал небольшой набор для нанесения грима и несколькими небольшими, но очень аккуратными набросками смог изменить до неузнаваемости собственное лицо. Осмотрев себя в зеркале, он счёл свой внешний вид удовлетворительным и, открыв другой сейф, достал из него небольшой короткоствольный револьвер.

Револьвер выглядел вышедшим из-под руки частного мастера и явно являлся штучным экземпляром. Каждому, кто кинул бы на него взгляд, становилось ясно, что над ним поработал профессиональный оружейник, обладающий особым даром, умеющий значительно улучшить тактико-технические характеристики любого огнестрельного оружия, да и не только его.

Револьвер обладал повышенной мощностью, а также значительной точностью и скорострельностью, только успевай менять полностью съёмные барабаны, коих пришлось взять с собой целых пять штук. Кроме револьвера ротмистр взял с собой две ручные гранаты, что уместились в небольшой кожаной сумке на ремне, как у почтальона. Гранаты размерами и формой больше всего походили на гусиное яйцо.

Ещё раз оглядев себя в зеркало, ротмистр удовлетворённо хмыкнул и, закрыв дверь кабинета, отправился через чёрный выход на улицу. Добираться придётся пешком, ни извозчиков, ни машины сейчас не достать. Улица встретила его ожидаемой пустотой и, покрутив головой в обе стороны, ротмистр натянул поглубже на голову обычную клетчатую кепку и бодро зашагал в сторону академии.

Глава 20

Женевьева

Женевьева задёрнула занавеску и вопросительно посмотрела на мать и сидящего рядом с ней охранника. Шофёра с ними не было, после событий в академии и её неожиданного появления в квартире в сопровождении баронов Дегтярёва и фон Биттенбиндера, охранник вернулся только поздно вечером, уже почти ночью, и один. Его едва пустили, долго пытая, кто он такой, через дверь, пока не убедились, что это действительно личный охранник Женевьевы.

Узнав, что молодая графиня жива и здорова, и находится дома, он с огромным облегчением выдохнул, чтобы затем два часа выслушивать от матери Женевьевы бесконечное число нотаций, угроз и просто возмущения тем, что его вовремя не оказалось на месте. В наказание ночевал он в парадном, у дворника, притворяясь его родственником, заодно охраняя вход в дом. Это устраивало всех, начиная с самого дворника, получившего дополнительную защиту от бандитов и анархистов.

А суть отсутствия охранника оказалась весьма банальна: решив, что до окончания занятий ему в академии делать нечего, по просьбе шофёра личного автомобиля графини он уехал с ним в гараж и помогал там с ремонтом, провозившись ровно до того времени, когда уже требовалось ехать обратно.

Выехав за ворота, они буквально через пару улиц подверглись нападению неизвестных, что обстреляли их машину из револьверов, и вынуждены были вернуться обратно, спасая и себя, и автомобиль. Шофёр остался в гараже и занялся ремонтом машины, получившей значительные повреждения, и идти дальше с охранником отказался.

Пришлось охраннику одному, на свой страх и риск, идти в академию, с трудом добравшись до которой он убедился, что Женевьевы там нет. Главное, он узнал, что среди мёртвых и раненых её точно не имелось, а заложников нападавшие захватить не сумели, и сбежали. Не найдя никого, кто мог бы ему вразумительно объяснить, где Женевьева может находиться, он решил вернуться на квартиру.

Добравшись окольными путями до дома, теперь он сидел в гостиной и покорно выслушивал очередные нотации графини, которая никак не могла успокоиться. Весь этот день прошёл в ожидании окончания восстания, которое и не собиралось прекращаться.

Несколько раз охранник выходил из дома, сопровождая горничную за покупками, что в условиях начавшейся революции оказалось весьма затруднительным, но всё же возможным. Так в ожидании и небольших осторожных вылазках прошёл весь следующий день, и ещё один.

Наступил четвёртый день, когда графиня только смогла спокойно и достаточно долго переговорить по телефону с супругом. Телефонная станция заработала, но на улицах по-прежнему слышались перестрелки, особенно плохо обстояли дела по ночам.

— Мама, мы едем домой? — обратилась Женевьева к матери, как только та закончила разговор.

— Да, дочь моя, отец очень переживает, в Великом Новгороде он сможет нас защитить и приставить большую охрану, а здесь, в частной квартире доходного дома он бессилен. Кроме нашего охранника Питирима нам больше не на кого положиться.

— Но у нас же есть ещё машина и шофёр?

— Её легко перехватить в любом месте в городе. Я не могу рисковать не твоей, не своей жизнью, дорогая, — ответила графиня дочери.

— А у меня же есть браунинг с собой!

— А что это изменит принципиально, дочь? Ты умеешь стрелять?

— Умею! — с вызовом ответила Женевьева, хотя до этого стреляла всего лишь один раз, в далёком детстве, её тогда брал отец с собой на охоту и дал пострелять из револьвера, обнимая маленькие ладошки сверху своими.

— Допустим. А ты стреляла в людей?

— Нет, — поджала губы девушка.

— Ты убивала кого-то?

— Нет.

— Тогда твой пистолет бесполезен, если ты им не сможешь воспользоваться, то он сродни ведру без ручки.

— Я могу попросить сопроводить нас барона Дегтярёва.

— Оу, заманчивое предложение, но для тебя, а не для нас всех. Уверена, он будет счастлив сопроводить тебя, к тому же, у него уже получилось так сделать один раз, и он уверен, что получится и второй, но здесь есть несколько НО!

— Какие же, маман? — явно злясь, спросила Женя.

— Первое — это то, что он один.

— У него есть друг.

— У друга тоже, наверное, есть те, кого нужно защищать, и вряд ли есть желание ехать в другой город, поэтому будем исходить из того, что он один. Второе — у него сильный и хороший дар, но из оружия имеется только карабин и револьвер, этого недостаточно, и мы автоматическим переходим к тому, что нам нужно больше людей для защиты. Да, Питирим не уступает ему в профессиональных навыках, а скорее даже превосходит, но их только двое, и нас с тобой двое. Этого всё же мало, и для передвижения нам нужен другой транспорт, лучше всего бронированный, кроме того, по железной дороге сейчас курсируют только военные составы, а всякое гражданское сообщение временно прекращено, во избежание трагических случайностей, по крайней мере, в столице. Либо эти поезда ходят крайне редко и плохо охраняются, но нам ещё нужно добраться до вокзала.

— Я поняла, но как раз добраться до вокзала и сесть на поезд нам поможет Дегтярёв.

— Дочь, нам ещё нужно найти Дегтярёва и попросить его хотя бы прийти к нам, на данный момент это невозможно, и я не стану специально посылать за ним Питирима, ведь если мы его лишимся, то тогда вообще окажемся беспомощными перед любым бандитом и грабителем. А у нас есть, что взять.

— Я поняла, мама, что же тогда мы будем делать?

— Пока только ждать и больше нечего.

— Но просто ждать опасно, ведь если о нас знают и могут напасть, значит, знают и наш адрес?

— Нет, зачем им захватывать именно нас, и вообще, ты слишком мнительна, дочь, хватит уже об этом.

Женевьева фыркнула и вновь повернулась к окну, кипя от возмущения и досады. За окном ничего особо не изменилось, но она всё равно пыталась понять, что происходит на улицах столицы. По проспекту, что тянулся мимо их дома, когда-то шумному и оживлённому, сейчас буквально украдкой передвигались редкие прохожие, по большей части мужчины, в основном молодые, женщины тоже иногда мелькали, но старались идти быстро и, как правило, в сопровождении спутника. Проспект практически опустел, а сейчас вообще на нём никого не оказалось.

Внезапно на улице появились солдаты, на первый взгляд их казалось не меньше пятидесяти человек, Женевьева не успела их посчитать, они тянули на руках небольшое короткоствольное орудие. Командовал ими высокий и худой поручик, на форме которого ясно виднелись знаки различия одного из гвардейских полков. Вслед за солдатами, медленно вращая дутыми каучуковыми колёсами, следовал небольшой броневичок с открытой башенкой, в которой сидел совсем небольшого роста солдат, и то и дело вращал в разные стороны длинноствольный пулемёт, более похожий на огромное охотничье ружьё.

Они проследовали мимо её дома, направляясь к баррикаде анархистов, располагавшейся на соседнем перекрёстке, и вскоре исчезли из вида. Больше ничего интересного на улице не происходило, и Женевьева вновь задёрнула занавеску. Вдруг откуда-то донеслись частые винтовочные выстрелы, резко и страшно ударила пулемётная очередь, эхом разнесясь по всей улице, а затем забухала пушка, методично и неумолимо паля через определённые интервалы времени. Сделав порядка десяти выстрелов, она замолкла.

— По баррикаде стреляли, — сказал Питирим, почёсывая начавшую зарастать густой щетиной щёку.

Ночевал он уже в квартире, но все свои умывальные принадлежности, в том числе и бритву, оставил в гараже, где, собственно, и жил всё это время на пару с шофёром в какой-то комнатке.

Графиня вскочила и тоже подошла к окну, нервно кутаясь в лёгкую шаль, как будто её морозило, а в квартире стояла прохлада. На самом деле в квартире температура поддерживалась комфортная, а на случай похолодания всегда мог помочь камин с брикетами кокса.

— Ужасно, просто ужасно. Неужели это всё творится у нас в столице?

— Да, мама, именно у нас, жаль, что я не смогу увидеть барона Дегтярёва, он бы что-нибудь придумал.

Графиня мрачно посмотрела на дочь и, никак не отреагировав на её слова, ушла в комнату. Женевьева отошла от окна и, сев за стол, бездумно уставилась в одну точку, ожидая неизвестно чего. Охранник Питирим, поняв, что ему следует заняться хоть чем-то, на вид серьёзным, ушёл на кухню, где принялся смотреть в окно, наблюдая за улицей, и Женевьева осталась одна. Пришла гувернантка и стала расставлять на столе посуду, готовясь к обеду, она тоже на это время оставалась в их квартире, не рискуя уходить домой.

Женевьева вздохнула, за последние дни ей очень не хватало Дегтярёва, его любящего взгляда, его скромной улыбки, его взглядов на неё украдкой, которые она невольно чувствовала, что называется, кожей. Она сейчас очень хотела прижаться к нему, спрятаться за его спиной, ища у него поддержки, чтобы он защитил её, и она могла стать уверенной во всём.

Вспоминая его, она невольно улыбнулась, а на глаза навернулись непрошеные слёзы, ведь он рисковал своей жизнью, спасая её, и вот сейчас она сидит здесь затворницей, а он неизвестно где и неизвестно, что с ним происходит. Чуть позже они стали обедать и не успели выйти из-за стола, как в дверь кто-то позвонил.

* * *

Охрану академии значительно усилили, и нас освободили от ночных и дневных патрулей. У меня появилось много личного времени, плюс Пётр принял принципиальное решение на время восстания перебраться к сестре для её охраны, ведь Альберту требовалось ходить на работу, а она оставалась одна с малолетними детьми и всем хозяйством.

Я помог ему, сопроводив до дома сестры, а сам вернулся в академию, твёрдо решив по пути навестить Женевьеву. Да, меня вроде и не приглашали, но и пригласить сейчас при всём бардаке, что вокруг творился, им оказалось бы проблематично. Почта практически парализована, телеграф тоже, кроме военного, ну и телефона я их не знал, а то бы позвонил, а им мне звонить некуда.

У сестры Петра меня встретили тепло, продукты, что мы смогли купить по пути, приняли с благодарностью и накормили. Долго прощаться с Петром я не стал и, забрав свои вещи и проверив револьверы, вышел на улицу.

У меня с собой оказалось два револьвера: один я получил в качестве трофея, другой я обменял на карабин, который меня настоятельно попросили передать властям, но взамен дали такой же трофейный револьвер. Теперь я, как дикий пионер с какой-нибудь Оклахомы, путешествовал с двумя пистолями за поясом.

Вот пояс на брюках у меня оказался шикарный — широкий, из толстой свиной кожи, за него оказалось очень удобно засовывать револьверы, ну почти удобно, зато не видно, есть у меня оружие или нет, и тем более, двойное.

Улицы пока ещё пустовали, но накал восстания медленно ослабевал, анархисты и бандиты постепенно утрачивали свои позиции, и передвигаться по улицам стало намного проще, единственное, на них по-прежнему не имелось ни извозчиков, ни машин, курсировал только военный автотранспорт.

До квартиры графини я добирался долго, и на подходе услышал канонаду, видимо, стреляли на той баррикаде, что находилась немного дальше. Это меня изрядно напрягло, неизвестно, что происходит с Женевьевой, и я невольно ускорил шаг. Вот и её дом, украшенный двумя атлантами, поддерживающими нависающий над парадным входом карниз, и возвышающейся над ними скульптурой неизвестной мне женщины, с лавровым венком в одной руке и лирой в другой.

Не знаю, чем руководствовался заказчик или архитектор, но получилось весьма красиво, и я бы даже сказал, что одиозно. Атланты, поддерживающие карниз, уже несколько позеленели окислами от постоянной влажности и времени, но их монументальный вид эта прозелень совсем не портила.

В парадное пришлось звонить, так как дворник предусмотрительно повесил изнутри засов и закрывался на него, а посетителей рассматривал из небольшого окна, решая, пускать или нет. Конечно, от нападения нескольких бандитов такая охрана дом уберечь не смогла бы, но на какое-то время удержала, а там, может, и помощь смогла подоспеть. В свете нынешнего времени весьма востребованная.

Я постучался в парадное, но мне никто сначала не ответил. Пришлось постучаться ещё раз, уже более настойчиво, благо сил на это у меня хватало. Через некоторое время в окошко выглянул дворник, долго меня разглядывал, видимо вспоминая, кто я и к кому пришёл, потом всё же вспомнил и спросил.

— Кто таков?

— Барон Дегтярёв, к графине Васильевой, что здесь проживает.

— Документ покажи⁈

Я пожал плечами и, не став спорить, полез во внутренний карман за студенческим билетом. Выудив его наружу, поднёс к окну в развёрнутом виде. С той стороны стекла дворник внимательно его осмотрел и, убедившись, что я тот, за кого себя выдаю, главным образом по фотокарточке и самому бланку, пошёл открывать дверь.

— А, это вы, молодой человек? Помню вас, проходите, а где ваш друг?

— Он у сестры, я сегодня один. Графиня дома?

— А какая вас интересует, мать или дочь?

— Обе.

— Обе на месте.

— С ними всё хорошо?

Дворник усмехнулся.

— Сегодня с утра их видел, что сейчас, не знаю.

— Слава Богу, я к ним иду.

— Ждут?

— Не уверен.

— В нонешнее время любому защитнику все рады, так что, милостиво просим, а их охранник у меня в комнатушке ночует, бывает, особенно сейчас, так и ему хорошо, и графине, а особливо мне спокойнее.

— Согласен, спасибо за разговор! — не став дальше чесать язык с говорливым дворником, я поднялся по лестнице наверх. Остановившись у знакомой квартиры, я прокрутил ручку дверного звонка и, услышав его заливистую трель, стал ждать. Мне открыли буквально через минуту, увидев в дверной глазок, что это я.

Открыла мне гувернантка, за спиной которой маячил довольно плотный, коренастый мужчина с повадками профессионального убийцы, он внимательно глянул на меня. Встретившись с ним глазами, мы оценили друг друга, вернее, это он меня оценил, а не я. Я ещё слишком молод, чтобы оценивать кого-то кроме женщин.

— Проходите, барон Дегтярёв, графиня вас ждёт в гостиной.

Кивнув, я начал разуваться и, получив домашние тапочки, выданные всё той же гувернанткой, прошёл вслед за ней в гостиную, а охранник, всё обо мне узнавший, прошёл на кухню. В гостиной меня ждали обе графини: и юная Женевьева, и её мать.

— Барон Дегтярёв! — приветственно сказала старшая.

— Ваше сиятельство! — поклонился я, — извините за столь наглый и неожиданный визит, но меня грызли сомнения и беспокойство: всё ли хорошо с вами и вашей дочерью.

— Вот как? — слегка приподняла брови в удивлении графиня, — а позвольте узнать, за кого из нас больше?

Я стушевался и несмело взглянул на Женевьеву, чьи глаза откровенно смеялись, а на лице застыла обычная вежливая улыбка.

— Я, право, не знаю, что вам сказать, но на улицах до сих пор стреляют, и вы были без охраны, вот я и подумал, что возможно вам окажется нужна моя помощь?

— Правильно подумали, барон, помощь нужна, и мы, две слабые женщины, как никогда в ней нуждаемся. Спасибо за то, что посетили нас, хоть и без приглашения, но мы вам искренне рады. Как вам жилось эти дни, что делали и что вообще происходит в городе? Мы боимся выходить на улицу, выходит только наш охранник Питирим, сопровождая гувернантку за покупками продуктов, и сразу идёт обратно. Сегодня весь день стреляли.

— Да, я слышал канонаду, это по баррикаде палили, кажется, правительственные войска снесли её и теперь здесь станет спокойнее.

— Дай-то Бог!

— Я охранял академию всё это время вместе с моим другом, пока он не оказался вынужден поселиться на время с семьёй родной сестры. Сейчас академию охраняют гвардейцы, и я совершенно свободен и решил зайти к вам, чтобы узнать, не нуждаетесь ли вы в помощи.

Графиня задумалась, вспоминая свой разговор с дочерью и собственное желание как можно быстрее покинуть столицу и вернуться к мужу.

— Да, помощь нам нужна, но боюсь, что вы, барон, не сможете нам её оказать.

— А что нужно, Ваше сиятельство?

— Я желаю покинуть столицу вместе с дочерью, но для этого нам необходимо добраться хотя бы до гаража, где находится наша машины, и покинуть город поездом или дирижаблем. Однако дирижабли, скорее всего, не совершают больше пассажирских перевозок, а поезда… Я смогла дозвониться до железнодорожного вокзала, и меня поставили в известность, что они уже ходят, но ещё редко. Поэтому мы хотели бы добраться до вокзала и уехать, но боюсь, что Питирим один не сможет нас защитить. Это слишком сложно, если на нас нападут несколько человек, а бандиты никогда не нападают по одному.

— Я готов помочь и сопроводить вас до вокзала, и если позволите, то и до вашего имения, а потом вернусь обратно, всё равно в ближайшее время учёба в академии не продолжится, а значит, у нас сейчас идут нештатные каникулы.

— Боюсь, что это для вас окажется тяжело и непривычно, барон, и кроме того, я не вижу у вас оружия?

— Оружие есть, — и я, распахнув китель, вынул из-за пояса один за другим оба револьвера.

— Вот как? — удивилась графиня, а у Женевьевы сразу же округлились от восторга глаза.

— Да, оба трофейные, точнее, один, второй я поменял на карабин.

— А я могу их облегчить прямо сейчас. Можно? — вдруг сказала Женевьева.

Мать недовольно посмотрела на дочь и нехотя кивнула, желая скорее отвлечь её от меня, чем озадачить подобным. Женевьева тут же подхватила один из револьверов и стала над ним колдовать, делая его легче.

— Вы хорошо владеете оружием, барон?

— Достаточно хорошо, чтобы убить десяток врагов, меня обучал имперский специалист по стрельбе.

— Интересно, хоть и жестоко так поступать.

— Мне не оставили другого выбора: либо убьют меня, либо я, и я защищал других.

— Да, эту вашу способность я знаю и понимаю. Вы и награды получили за свой подвиг?

— Да, орден Анны четвёртой степени «За храбрость» и орден «Белого орла».

Женевьева, которая уже успела быстро закончить все необходимые манипуляции с одним револьвером (её дар явно прогрессировал), и принялась за другой, сразу же насторожилась, и я в который раз убедился в том, что девушки, даже занимаясь чем-то другим, успевают слышать то, что говорят рядом с ними.

— Ты получил орден «Белого орла» из рук самого императора? — перебила она меня.

— Нет, — стушевался я, — вернее, да, получил, но не из рук императора, а из рук вашего отца, графиня, император уполномочил его вручить мне этот орден, так как мне внезапно стало плохо на вручении и…

Взгляды, которыми обменялись мать с дочерью, могли стать достойны пера любого из великих художников современности, а то и уже прошедших веков. Во взгляде матери читалось: «Я и не знала, какой, оказывается, достойный юноша», а во взгляде дочери читалось очень многое: «Нет, ты знала, но не говорила! Я знала, что он такой, а ты мне не верила!», много чего в этом взгляде имелось ещё, и не всё могло понравиться матери, но она сделала вид, что не поняла его смысл.

— … и вот, — неловко закончил я фразу, не зная, что сказать дальше, и чувствуя возникшее напряжение между графинями.

Они это тоже поняли, и оно буквально за секунду полностью исчезло, и снова на меня смотрели, как ни в чём не бывало, две пары похожих друг на друга женских глаз, только с совершенно разным выражением. Я затруднился бы ответить, что именно они обо мне сейчас думали, но скорее всего, только хорошее, по крайней мере, я на это искренне надеялся.

— И вот вы получили орден «Белого орла», — за меня досказала старшая графиня.

— Да.

— Отлично, если же император вас так отметил, то вы надёжный человек, что и доказали в прошлый раз, когда привели мою дочь домой в целости и сохранности. Я должна позвонить мужу, чтобы узнать у него, стоит ли нам пытаться возвращаться или лучше пока подождать здесь. На это требуется время, а кроме того, мне необходимо узнать, смогу ли я купить билеты на нужный нам поезд, и когда он отправляется с вокзала. Всё это требует определённых усилий и времени, и я не хочу вас отпускать одного обратно, раз вы уже столько всего для нас сделали. У вас есть кто-то, кто вас ждёт в академии?

— Нет, но…

— Я найду в нашем доме квартиру и оплачу ваше проживание, здесь имеются не только пустующие, но и те, где живут одинокие люди. В столь неспокойной и опасной ситуации найдутся те, кто не откажется сдать на пару дней одну из своих комнат человеку, который сможет их защитить с оружием в руках. Кроме того, в этом посодействует наш дворник. А если таких вдруг не окажется, то мы разместим вас у него, если вы окажетесь готовы потерпеть несколько стеснённые для себя условия.

— Я готов, — не задумываясь, ответил я, втайне надеясь, что не придётся спать в дворницкой.

— Тогда вы отдыхайте, а я направлю Питирима к дворнику и попрошу гувернантку узнать, не сдаст ли кто вам комнату на пару дней, за неё заплачу я, так что, вы можете не волноваться.

— Как вам угодно, Ваше сиятельство, я могу переночевать и в дворницкой, но желательно не больше одного раза.

— Больше не придётся, я найду, где вас разместить, а пока вы можете попить чаю с моей дочерью, она, я вижу, уже закончила работу с вашими револьверами, и у неё должен появиться просто зверский аппетит после всех манипуляций с даром.

— Да, мама, и, если можно, что-то мясное?

— Конечно, дочь, сейчас всё принесут, я пока дам указания и позвоню.

Графиня царственно встала и проследовала на кухню, а мы с Женевьевой уставились друг на друга, не в силах ничего сказать. Сейчас я смог детально рассмотреть предмет своей любви, что сидел напротив меня и крутил в руках один из моих револьверов.

— Вы уже справились?

— Да, можете убедиться в этом, — и Женевьева пододвинула ко мне оружие.

Взяв в руки первый из револьверов, я сразу ощутил, насколько он стал легче, то же самое случилось и со вторым. Теперь их вес абсолютно мне не мешал, и я даже смогу стрелять с обеих рук, нисколько не напрягаясь от их веса, да они, должно быть, и точнее стали, а то и дальнобойнее, хотя, нет, не стали.

— Вы волшебница, графиня!

— Для вас я не графиня, а Женевьева, барон. Вас я буду называть бароном, так лучше и вам, и мне. Графиня здесь моя маман, а я всего лишь её дочь.

— Я понял вас, Женевьева.

— А расскажите, как вас награждал мой отец?

— Ну, обычно, как и всех.

— А я не участвовала никогда в награждении, страшно было или интересно?

— Интересно.

— А что ещё тебе подарил император?

— Деньги.

— Много? Ой, прости, о деньгах не спрашивают.

— Десять тысяч злотых, — не стал скрывать я.

— Хорошая сумма, — в голове у Женевьевы стал складываться какой-то пазл, о котором я не имел никакого понятия.

— А дальше ты что собираешься делать?

— Учиться и служить империи.

— Кем?

— Не знаю, инженером сначала, а дальше видно.

— Ясно, — Женевьева, казалось, о чём-то задумалась, а я молча рассматривал её, пользуясь тем, что в этот момент девушка оказалась полностью погружена в свои мысли.

Наш разговор прервала гувернантка, которая вошла и стала расставлять на столе чашки, а затем принесла самовар с кипятком, и больше не уходила, не оставляя нас одних, а чуть позже подошла и сама графиня Васильева.

Глава 21

Расставание

Ротмистр Радочкин, прибыв в академию, с неудовольствием узнал о том, что Дегтярёв покинул её в неизвестном направлении, буквально несколько часов назад, не оставив адреса. Это значительно затрудняло его поиски, и ротмистр переключился на Ефима Трутнева, организовать встречу с которым оказалось намного проще. К тому же, у Радочкина оставалась надежда, что пока он найдёт и поговорит с Трутневым, Дегтярёв к этому времени уже вернётся.

Ефим нашёлся в одной из лабораторий, где он совершенствовал навыки своего дара. Его дар, заключающийся в умении нагревать воду, при должной сноровке мог использоваться и как боевой, но для этого рядом постоянно должна находиться вода. С собой он тоже мог унести какое-то её количество, для задействования дара, но весьма ограниченное. В общем, при штурме Кроншлота его использовать можно и даже нужно, о чём Радочкин и заговорил, как только обнаружил Трутнева.

— Завтра планируется сбор команды из дароносцев, верных империи, для штурма Крошлота, и вы, господин Трутнев, в неё включены в обязательном порядке, о чём я вас и уведомляю.

— На штурм Кроншлота? Но это же верная смерть! — эмоционально отреагировал Трутнев на слова ротмистра.

— С вашим даром — нет, и вы будете действовать не один, а в составе группы, которых сформируются десятки, и это помимо обычных гвардейских полков. Воды вокруг полно, и вы сможете полностью задействовать свой дар и проявить его себе на пользу. И да, вы можете не согласиться, но это приказ, от которого не отказываются.

— Я так и подумал, — скривился Ефим, — а что я за это получу?

— Деньги и статус.

— Личное дворянство? — тут же оживился Ефим.

— Возможно, — не стал кривить душой ротмистр, — но всё зависит от ваших заслуг при штурме. Император лично заинтересован в эффективных действиях и не станет скупиться на награды. А если удастся захватить Кроншлот без значительных разрушений, то экономия на восстановлении окажется более, чем существенна, и с лихвой покроет любые денежные вознаграждения участникам штурма.

— Понял, не дурак, от академии только я один пойду?

— Нет, ещё несколько человек, в том числе и барон Дегтярёв.

— Какой он барон⁈ — скривился Ефим, — выскочка он. Из грязи да в князи, да ещё и карьерист, и жиголо.

— Жиголо? — удивился ротмистр.

— Да, вьётся вокруг графини Женевьевы, которая неизвестно отчего вдруг к нам в группу перевелась, и теперь он ходит постоянно возле неё, ходил, вернее.

— Я его не могу найти сегодня, — не стал акцентировать внимание на отношениях Дегтярёва с графиней Васильевой ротмистр, но отметил данный факт для себя, а также реакцию Трутнева и сам возможный вариант таких отношений. — Вы знаете, где он сейчас находится?

— Не знаю, наверное, ушёл куда-то.

— В данный момент Дегтярёв отсутствует в академии, но куда он пошёл? Его уже долго нет.

Трутнев, который немного успокоился, пожал плечами. — Да куда угодно, он всё время с дружком своим фон Биттенбиндером ходит, а на днях тот, вроде как, к сестре перебрался, и Дегтярёв один остался. Нас сейчас не задействуют для охраны академии, потому как спокойнее стало, и баррикад рядом нет, поэтому каждый своими делами занимается. Не знаю, где он, не удивлюсь, если пошёл графиню навестить.

Радочкин внимательно выслушал Трутнева, и его последние слова отчего-то отложились у него в сознании.

— Хорошо, оставим Дегтярёва и перейдём к нашим делам. Сбор боевых групп завтра в девять утра, вот по этому адресу. Возьмите пропуск, на нём прописан адрес и ваша фамилия, по нему вас опознают и примут, — протянул ротмистр Ефиму небольшой тёмно-синий бланк в виде прямоугольника, — а дальше разберутся. Также все свои документы возьмите с собой, там их и оставите, в атаку пойдёте все инкогнито. Это краткая инструкция, вот подъёмные, сумма небольшая, но существенная, сто злотых на дороге не валяются и вам пригодятся.

— Оружие своё или там дадут? — деловито спросил Ефим, пряча во внутренний карман кителя деньги.

— Да, вы вроде им пользоваться умеете, насколько я знаю, только учтите: в атаку пойдёте не с пистолетами.

— Учту, — буркнул Ефим, — ещё будут задания?

— Нет, пока всё, основное — это штурм, любые другие задания утрачивают свою важность. Желаю выжить! — и ротмистр, оборвав разговор, ушёл, про себя обдумывая полученные от Ефима сведения.

Адреса графини он не знал и не очень верил в то, что Дегтярёв действительно находится именно там. Он мог пойти куда угодно, дело молодое, куда его поведут гормоны. Он мог ввязаться в новые приключения, к которым его дар тянул, словно магнитом, мог просто пойти за продуктами или к своему другу, мог банально прогуляться или пойти в библиотеку — это всего лишь догадки, от реальных до откровенно бессмысленных. Оставалось ждать его возвращения, хотя бы ещё час.

Время у Радочкина на это оставалось, так как он планировал оповестить ещё, как минимум, пятерых студентов и одного лаборанта. Кто-то из этих кандидатов может отказаться, и тогда придётся долго и нудно уговаривать, шантажировать или давить на долг и семью. Тяжелая и неблагодарная работа, однако, он сам её выбрал.

Спустя два часа ротмистр, переговорив со всеми кандидатами, смог убедить ещё троих войти в состав штурмовой группы, после чего направился к общежитию, где проживал Дегтярёв, но тот в комнате так и не появился. Оставалось искать его по всему городу, возможно, что и в квартире графине, чем, гм, чёрт не шутит. Однако места проживания юной графини ротмистр не знал, но она училась здесь, а значит, её адрес он легко мог узнать в канцелярии деканата.

Развернувшись, он не стал терять зря время и направился сразу в канцелярию, где действительно место проживания графини оказалось зафиксировано в её личном деле. Запомнив адрес, ротмистр решил сразу идти к графине, тем более, что жила она от академии не так далеко, и за полчаса пешком он планировал успеть к ней добраться.

Вламываться к ней в квартиру он не собирался, это, во-первых, неуместно ему по статусу, во-вторых, может дискредитировать всю семью графа, проще всё узнать у дворника, который обязательно там имелся. Каждый дворник являлся полуофициальным информатором полицейских и жандармов, а значит, всё расскажет и покажет по доброй воле. Для этого даже не стоит в квартиру подниматься, а уж если Дегтярёв заходил, то дворник наверняка об этом и знает, и подробно сообщит.

Успокоив себя таким образом, ротмистр ускорил шаг и примерно через полчаса подошёл к нужному ему дому. Постучавшись в парадное, он увидел выглянувшее в окно лицо дворника и удовлетворённо улыбнулся. Раз дворник оказался на месте, значит, уже всё хорошо, а дальше он сможет узнать нужную информацию от него.

— Кто пожаловал?

— К графине Васильевой.

— Что-то все зачастили к ней. А для чего?

Радочкин назвал кодовое слово, которое знал по долгу службы, указывающее на его принадлежность к охранным структурам империи. Дворник осёкся и, быстро спустившись к двери, распахнул её. К этому времени ротмистр достал своё удостоверение и развернул его перед дворником.

— Ага-ага, — часто и быстро закивал дворник, — так мы это, со всем почтением, а тут такие дела творятся, ужас просто, просто ужас. Что же вы сразу не сказали⁈

— У меня несколько вопросов к графине, я может и подниматься не стану, если вы мне на них ответите.

— Ага, тогда пожалуйте ко мне.

В дворницкой никого не оказалось, хотя виднелись следы проживания ещё одного человека, но незначительные, так, несколько вещей и посторонний запах, не характерный для дворницкой. Оглядев жилое помещение, ротмистр присел к небольшому столу и стал допрашивать дворника.

— Ааа, ну так приходил сегодня один юноша к графине, и до сих пор у неё, так он и когда всё началось, юную графиню спас и привёл домой, а не то всякое могло случиться. Девушка видная, да ещё и графиня, всяко плохо ей бы пришлось, коль лихие люди её поймали, вот оно так.

— Ясно, а фамилию его знаешь?

— Так показывал он мне карточку свою, а я читать хоть и умею, но плохо, как-то фамилия его простая, но не запомнил.

— Не Дегтярёв случайно?

— А, вот точно. Дегтярёв его фамилия.

Ротмистр удовлетворённо кивнул.

— Нужен он мне, но заявиться в квартиру мне неуместно будет, надобно его сюда вызвать. У тебя есть карандаш и клочок бумаги?

— Есть, как же, и карандаш есть, а бумага… вот газет сколько.

— Давай, я записку напишу короткую, а ты отнесёшь её в квартиру и передашь барону.

— Так сделаю, сделаю, в квартиру, чай, меня не пустят, но я гувернантке передам.

— Хорошо.

Получив от дворника огрызок карандаша и клочок от газеты, ротмистр быстро начеркал на ней несколько предложений и, размашисто расписавшись, вручил дворнику. Тот кивнул и, нахлобучив зачем-то на голову шапку, ушёл наверх, оставив ротмистра одного бдить на посту.

Пока он ходил, в парадное зашли двое жильцов, каждый из которых открывал дверь своим ключом, одновременно посматривая на окно дворницкой. Вернулся дворник.

— Всё, я передал.

— Спасибо, жду.

Дегтярёв пришёл минут через пять.

* * *

Этот день летел, как скоростной дирижабль, графиня-мать вернулась к столу, когда мы уже допили весь чай, вкупе с разномастными бутербродами. На них усиленно налегала Женевьева, утоляя волчий аппетит после работы с даром.

Мы успели начать разговор на тему нападения на академию, и только я увлёкся, чувствуя, как Женевьева вся внимает моим словам, как вернулась старшая графиня и нарушила так легко начавшийся диалог с её дочерью. Правда, она отсутствовала довольно долго, и даже выходила из квартиры, узнавая, где можно пристроить меня на ночь.

Краем уха я слышал, как она разговаривала по телефону, но происходило это в коридоре, куда графиня закрывала дверь, чтобы ей никто не мешал и, собственно, не подслушивал. В результате я слышал только отдельные слова, и то неразборчиво, не понимая их смысла. К тому же, меня больше интересовала беседа с Женевьевой, а не то, что говорила по телефону её мать. Вернувшись, графиня сразу оценила обстановку за столом и тут же переключила внимание на себя.

— Я дозвонилась до мужа, все вопросы решены, завтра в девять утра за нами заедет броневик и отвезёт на военный поезд, там нам выделят место в штабном вагоне, а дальше уже от нас ничего не зависит, но здесь мы не останемся уж точно. Хватит!

— Я могу вам помочь и сопроводить вас.

— Да, я не стану отказываться от помощи. Вас, барон, я размещу на эту ночь в другой квартире, которая находится как раз над нами, там даже есть телефон, и вы сможете позвонить нам в любое время, или мы вам, если вдруг случится что-то нехорошее. Согласны?

— Да.

— Вот и отлично, а пока вы можете поговорить с моей дочерью у неё в комнате, я вам доверяю и разрешаю.

Но не успел я пройти за Женевьевой в её комнату, как в дверь кто-то зазвонил. Это оказался дворник, что принёс записку, но не графине, а именно мне. Развернув её, я стал читать.

«Я в дворницкой, нужно срочно поговорить, заходить в квартиру не стал. Жду. Ротмистр Радочкин», — сообщало послание.

— От кого записка? — строго посмотрела на меня графиня.

— От жандарма, что курирует нашу академию.

— Как он вас нашёл?

— Он же жандарм, это в его стиле, — усмехнулся я, думая, какого рожна я понадобился ротмистру, и как он узнал, что я здесь. В голову ничего не лезло, но спускаться и разговаривать придётся.

— Он из-за нас сюда пришёл?

— Думаю, нет, Ваше сиятельство, ему нужен именно я, что-то случилось в академии, и он вызывает меня для разговора в дворницкую. Придётся спускаться и разговаривать с ним. Это мой долг.

— Я понимаю, раз дворник принёс сам записку, значит, это действительно жандарм. Возвращайтесь, мы вас ждём.

— Спасибо, — я машинально достал револьвер, отстегнул барабан, проверил наличие в нём патронов, защёлкнул обратно, крутанул, спрятал за пояс, потянулся за другим и нарвался на удивлённо-сосредоточенный взгляд графини.

— Привычка, простите! — не став доставать второй, я шагнул к двери, гувернантка прокрутила ручку замка и открыла дверь.

Дворник ждал меня чуть ниже лестничной клетки и, махнув мне рукой, стал спускаться вниз, я за ним. Так мы и зашли в дворницкую, где я увидел поручика, то есть уже ротмистра. Непривычно оказалось видеть его в обычной цивильной одежде, но она ему в чём-то даже шла больше, чем жандармский мундир. В ней он казался обычным человеком.

Поручик быстро окинул меня цепким, внимательным взглядом, мгновенно оценив и мой вид, и моё лицо с сильно заметным шрамом.

— Давно не виделись, Фёдор! Я смотрю, ты заматерел, а вроде и года не прошло с последней нашей встречи.

Дворник, что было зашёл за мной, получив знак от ротмистра, тут же ретировался наружу, занявшись уборкой внутреннего двора, дав нам возможность спокойно переговорить без свидетелей.

— Как вы меня нашли?

— Служба, и не таких находили, но по большей части случайно.

— Понятно, зачем я вам понадобился?

— Нужда в тебе возникла.

— Какая, и у кого?

— У государства и у императора.

— У императора? Слушаю Вас, если это действительно правда⁈

— Правда. Вы ведь знаете о том, что Кроншлот восстал?

— Да.

— Ну так вот, император отдал приказ собрать команды штурма из обладателей дара, желательно боевого. Ваш не боевой, а защитный, что ещё более ценно для штурмующих. Дело в том, что Кроншлот необходимо захватить быстро и с наименьшими потерями и разрушениями, дабы показать мировой общественности силу нашей империи и не дать разрушить нужную для столицы крепость полностью или даже частично. В этом вся суть вопроса. Штурм обещает стать и сложным, и опасным, вы можете отказаться, но вы уже являетесь военнообязанным и имеете звание старшего унтер-офицера. Поэтому…

Долго я не думал, здесь мне всё сразу стало ясно.

— Я понимаю и согласен, когда мне требуется явиться?

— Завтра в девять утра, вот ваш пропуск и…

— Я не могу завтра в девять утра.

— Почему?

— Завтра в девять утра за графиней приедет броневик и увезёт её вместе с дочерью на военный поезд, на котором они уедут в Великий Новгород. Я обещал графине, что смогу им помочь сесть на него без происшествий, попутно охраняя. Я уже обещал и поэтому не смогу явиться в девять утра завтра.

— Вот как? — ротмистр помедлил, обдумывая только что полученную информацию.

Выходит, Ефим не врал, а реально завидовал, просто так Васильева не стала бы просить безвестного юношу ей помочь, вернее, стала бы, но не заботясь о том, где он станет ночевать. А барон не промах! Однако в свете будущего штурма, где он может погибнуть, это уже смотрелось не так радужно.

Ротмистр вновь внимательно глянул на Дегтярёва. Нет, барон явно понимал, что ему предстоит и чего это может ему стоить. Шрам его, сейчас почти заживший и бледный, невольно наталкивал на мысль, что носитель его побывал в разных передрягах и ещё одна добавит ему очередного опыта, хотя и может дорого стоить.

— Какие будут гарантии, что вы явитесь, пусть и с опозданием, к месту сбора?

— Моё слово!

— Принято. Вашему слову, барон, я верю. Возьмите бланк, желательно, чтобы вы успели приехать не позже двенадцати часов дня.

— Я постараюсь, если мне не помешают непредвиденные обстоятельства, но даже в этом случае я прибуду на место, пусть и с опозданием.

— Хорошо. Вот вам сто злотых на ближайшие расходы.

— Я не нуждаюсь в деньгах!

— Не горячитесь, барон, деньги нужны всегда. Купите на них того же шоколада, вам много придётся работать с даром. Эфир и оружие вам выдадут непосредственно перед штурмом. Более ничего вам рассказать о нём я не могу, потому как и сам не знаю.

— Я понял, учту, спасибо.

— Ну, что же, мне пора, желаю вам как можно дольше насладиться обществом графинь.

— Спасибо.

Ротмистр пожал мне руку и вышел из дворницкой. Вслед за ним вышел я и, поднявшись на нужный этаж, позвонил в дверь. Мне тут же открыли, и встревоженная графиня сразу начала осведомляться о теме моей беседы. Отсутствовал я недолго, от силы полчаса, и тем интереснее ей было узнать, о чём шёл разговор. Да ладно бы графиня, едва я посмотрел на Женевьеву, как сразу понял: вот кого по-настоящему интересовало всё, что со мной происходило, и о чём я разговаривал с ротмистром.

— Мне предстоит воевать на благо империи, ничего рассказать не могу, потому как мне всё объяснили в общих чертах. Намечается окончание подавления восстания, и меня попросили оказать помощь, так как я уже не раз её оказывал. Но я упросил отсрочку в прибытии до двенадцати часов дня, надеюсь, что ваш броневик не опоздает, и я смогу выполнить свой долг перед вами, Ваше сиятельство, и перед империей.

— Всё в руках Господа! Однако я рада, что вы останетесь с нами сегодня и проводите нас завтра. Относительно вашего решения оказать помощь государству, то это долг каждого гражданина — защищать свою страну. Разрушать и переделывать всегда проще, а вот защищать и сражаться, защищая, — это по настоящему святой долг! Благословляю вас на это, хоть и не имею на это право. Женевьева, барон Дегтярёв прекрасный для тебя выбор, если он выживет, — и, резко оборвав свою фразу, графиня ушла в гостиную, предоставив дочери самой решать, вести меня к себе в комнату или пойти за графиней. Женевьева решила привести меня обратно к себе.

О, как быстро пролетело время общения с ней! Мы болтали буквально обо всём, обсуждая классическую литературу, музыку, последние открытия науки, живопись, культуру, пока к нам в комнату не зашла графиня и не попросила меня пройти за гувернанткой в назначенное для меня место отдыха.

Я посмотрел на раскрасневшееся лицо девушки и, с великим трудом подавив в себе желание её поцеловать, начал прощаться. Приложившись к руке Женевьевы, я удалился, полный самых разных приятных впечатлений, стараясь не думать о том, что меня ждёт завтра.

В квартире, куда меня определили на ночь, жила пожилая дама, которая меня и накормила и, что называется, спать уложила на небольшой кушетке в малой комнате. Платой за гостеприимство она назначила подробный рассказ прошедших событий о восстании и спрашивала так долго и упорно, что у меня запершило в горле от долгого говорения.

Впрочем, эту неприятность старушка тут же залечила вкусным вареньем из лимонов и десятком творожных ватрушек. Отстала она от меня только тогда, когда я уже начал откровенно зевать, ради приличия постоянно закрывая рот рукой.

— Ой, да я заговорила вас, и на улице уже не стреляют почти. Пора бы и спать.

Я прислушался: и действительно за окном царила не только темень, но и глубокая тишина, очень редко разрываемая редкими гулкими выстрелами, как правило, издалека.

— Да, мадам, пора отдыхать, завтра мне предстоит очень тяжёлый день.

Пожилая мадам кивнула, и я отправился в другую комнату. Ночь, ко всеобщему удовольствию, не доставила никому неприятностей, спал я, правда, весьма беспокойно, но не от того, что переживал за события грядущего дня, а от того, что вспоминал и прокручивал в голове разговор с Женевьевой.

Образ девушки тут же всплыл у меня перед глазами. Одетая в лёгкое, подчёркивающее её тонкую фигуру платье, девушка выглядела очень привлекательно.

Лёжа на кушетке, я вспоминал её лицо, нежные, рыжеватые, слегка вьющиеся волосы, которых так хотелось коснуться, что я боялся сделать, чтобы не оказаться неправильно понятым. Меня манили её полураскрытые красиво очерченные губы, когда она, затаив дыхание, слушала меня. Её голубые глаза, сверкающие любопытством и восторгом, завораживали меня тогда и сейчас, когда я вновь и вновь вспоминал их яркий блеск живого ума, как отражение её сущности.

Сердце замлело и забилось часто-часто. Не знаю, что испытывала ко мне Женевьева, но я любил её, так страстно и пылко, так преданно, что и сам не мог объяснить себе это. В груди созрело нежное трепетное чувство, оно будило во мне потребность каких-то яростных действий, что принесли бы мне любовь девушки, словно на блюдечке с голубой каёмочкой. Хотелось бежать, что-то делать и, получив желаемое, целовать, целовать, целовать.

Я с трудом смог отвлечься от будоражащих фантазий, реальность оказалась гораздо прозаичнее и неопределённее. И всё же, как сладка её рука, протянутая для поцелуя, как прекрасны уста, что говорили мне: «Спокойной ночи», провожая меня в другую квартиру, как блестели её глаза, нежно смотрящие на меня. Наверное, это любовь, и любовь взаимная! Промучившись в сладкой истоме ещё с полчаса, я заснул, вырубившись, как будто кто-то одним щелчком выключил свет во всём мире.

Проснулся я от голоса старушки, у которой ночевал.

— Вставайте, сударь, вам пора!

— А⁈ Что⁈ — не мог понять я спросонья.

— Вам пора умыться, причесаться, и я вам приготовила крепко заваренный чай, вас ждут в полдевятого утра, а сейчас уже почти половина восьмого.

— Да-да, я сейчас, — сообразил я, наконец, где нахожусь и почему.

Умыться, причесаться и сделать всё остальное я успел за пятнадцать минут, ещё десять приводил в порядок свою одежду и минут двадцать чаёвничал с доброй старушкой, выслушивая её охи и ахи и рассказывая о том, что старушку интересовало больше всего. К положенному времени я стоял перед дверью графини и жал на дверной звонок. Заливистая трель оповестила прислугу, и дверь почти сразу распахнулась. Меня ждали.

— Как вам спалось, барон? — спросила у меня графиня.

— Хорошо, но я долго не мог заснуть, прислушиваясь к тому, что творилось за окном или у вас.

— Весьма похвально, мы тоже плохо спали, переживая за будущее. Впрочем, всё в наших руках. Проходите, будем ждать броневик.

Графиня откровенно нервничала, Женевьева стремилась оказаться поближе ко мне, и в то же время держалась от меня на расстоянии. Охранник Питирим то и дело выглядывал в окно, а потом, махнув рукой, спустился в дворницкую и уже оттуда смотрел на улицу. Не нервничала только гувернантка, что оставалась здесь присматривать за квартирой, и откровенно этому радовалась. Меня же ничего не радовало, но что-то менять оказывалось слишком поздно, да и не нужно.

Так в ожидании прошло какое-то время, и без пяти минут девять к дому подкатил довольно большой броневик, которого раньше я никогда не видел, а с ним вместе и грузовик с солдатами, перевозившими в кузове какие-то большие железные ящики.

Броневик просигналил, на звук тут же вышли охранник с дворником и после обмена любезностями и вопросами, охранник поднялся к нам и сообщил, что прибыли те, кто и должен забрать семью графа Васильева.

— За нами, говорят, показали документ и предписание, всё верно, нужно собираться.

— Ясно, тогда нам пора, — коротко сказала графиня. — Питирим, берите мои вещи, а вещи Женевьевы возьмёт барон. Спускаемся, садимся в броневик и уезжаем. Барон, вы с нами?

— Конечно! До вокзала недалеко, я бы хотел вас усадить на поезд, а потом уже ехать по нужному адресу, он тоже недалеко от вокзала находится, так что, я успею.

— Хорошо. Барон, я уже говорила вам, что графы Васильевы не забывают того, что ради них сделали? Вы уже один раз фактически спасли мою дочь и помогаете сейчас, я этого не забуду. Женевьева, у тебя есть три минуты, после чего ты должна спуститься вслед за мной.

— Я поняла, мама, — сказала Женевьева, и её глаза отчего-то вспыхнули. Я ничего не понял и просто кивнул.

— Не увлекайся, а то опоздаешь, — вновь о чём-то предупредила графиня и, скомандовав Питириму идти вперёд, вышла из квартиры.

Хлопнула входная дверь, на время отрезав нас от лестничной клетки, гувернантка тут же развернулась и скрылась на кухне, принявшись возиться там с посудой, я было потянулся за большим кожаным саквояжем, когда наткнулся на странный взгляд Женевьевы. Сделав ко мне шаг, она приблизилась настолько, насколько это возможно. Ещё чуть-чуть и я смог бы коснуться её груди, стянутой узким лифом платья и сейчас начавшей бурно вздыматься.

— Фёдор, скажите, вы поедете воевать?

— Да, таков приказ императора, о котором мне сообщили вчера.

— Это очень опасно.

— Да, но…

— Вы должны мне пообещать, что выживите, несмотря ни на что.

— Да, но я…

— Я могу вас больше не увидеть, и это меня пугает. Я хочу, чтобы вы всегда находились рядом со мной.

— Нет, я не смогу вас не увидеть, потому что… Да, я очень хочу находиться с вами рядом всегда… Я… вы…

— Барон, у нас осталось всего две минуты, не теряйте даром время, — неожиданно решительно сказала девушка, я не понял её, какая-то пелена глупости накрыла мой мозг, но Женевьева предполагала это и решила всё взять в свои руки. — Обнимите меня, другой возможности у вас не будет!

— Я… — кровь бросилась мне в голову, отчего я полностью перестал соображать, сделал какой-то крохотный шажок, достойный разве что лилипута и, бросившись, словно в омут с головой, резко обнял Женевьеву.

Голова закружилась так сильно, что я почти потерял сознание, в грудь уткнулось что-то твёрдое и одновременно упругое, я наклонил лицо, не решаясь поцеловать девушку, но она уже сама нашла мои губы и, обвив нежными белыми руками мою шею, впилась в них, как будто оголодавший вампир.

Не знаю, сколь долго длился наш поцелуй, но я ошалел настолько, что полностью потерял счёт и времени, и пониманию того, где нахожусь. Сжимая в объятиях тонкий девичий стан, я погрузился в Рай, такой, какой я себе представлял. Наверное, он у каждого свой, но мой выглядел именно таким, как сейчас.

Женевьева, несмотря ни на что, всё контролировала и, резко отстранившись от меня, сказала.

— Нам пора, барон. Берите вещи и бегом вниз, а то мы опоздаем, а маман не любит ждать. Мы уходим! — успела она ещё крикнуть гувернантке и выскочила за дверь.

Подхватив её саквояж и, едва соображая, что делаю, я ринулся за ней по лестнице, видя перед собой перепархивающую со ступеньки на ступеньку тонкую девичью фигурку.

Меньше, чем за минуту мы выскочили из дома, где нас встречала графиня, с одного взгляда понявшая, что между нами произошло, и одобрительно улыбнувшись дочери, кивнула на броневик.

— Залезайте быстрее, только осторожно, там тесно. Женевьева, не набей себе синяков и не порви платье.

— Да, маман, — коротко ответила Женя и осторожно полезла внутрь броневика.

Как только мы втиснулись в броневик, он сразу же тронулся, заурчав двигателем и выпустив огромный клуб сизого, дурно пахнущего дыма. Мы затряслись в нём, чувствуя всем телом все ухабы и имеющиеся на дороге ямы.

Путь до железнодорожного вокзала я запомнил очень плохо, вернее, вообще не запомнил, ощущая на губах только вкус поцелуя, упругость девичьих губ, мягкость тела. Доехали мы быстро, пару раз броневик приостанавливался, разведывая путь, и вновь продолжал движение. Один раз сидящий в башенке пулемётчик что-то заорал неизвестно кому и, развернув в ту сторону ствол пулемёта, всем его видом показал, что предпримет дальше.

Неизвестные это поняли и ретировались, что вызвало приглушённый мат пулемётчика, а броневик вновь продолжил движение. Сидя сзади, мы ничего не видели и узнали, что приехали на вокзал только после того, как броневик остановился. Выгрузившись и забрав вещи, мы быстро дошли до здания железнодорожного вокзала, прошли через его служебный вход и вышли на перрон. Дойдя до необходимого вагона, графиня посчитала нужным попрощаться со мной.

— Нам пора, барон, спасибо за то, что проводили, и вам тоже пора. Мужайтесь и держитесь. Я, моя дочь и мой муж ждём вас у себя, приезжайте, как только у вас случится такая возможность и появится на то желание.

— Да, я с удовольствием и…

— Нам пора, барон! — и, больше ничего не говоря, графиня кивнула дочери, что, не поднимая глаз, быстро заскочила в вагон. За ними, подхватив оба саквояжа, последовал охранник Питирим, и дверь в вагон тут же закрылась. Я остался один.

Некоторое время я молча смотрел на закрывшуюся передо мной дверь вагона, а потом понял, что выгляжу не только глупо, но и подозрительно, стоя с ошарашенным видом возле военного поезда, развернулся и пошёл обратно, держа дорогу в сторону назначенного мне сборного пункта.

Любовный угар постепенно покидал меня, голова остывала, кровь вновь стала правильно циркулировать, уже не снизу вверх, а как обычно. Добираться до пункта сбора мне долго не пришлось, так как повезло с попуткой. В нужную мне сторону как раз ехал военный грузовик и, заметив, что я вышел с вокзала от военного поезда, меня подвезли почти до самого места. В итоге уже в десять часов утра я стоял в холле здания, где мне назначили место сбора.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Конструктор живых систем: На пути к цели

Content

Конструктор живых систем: На пути к цели

Глава 1 Госпиталь

Глава 2 Женевьева

Глава 3 Профессор

Глава 4 Между двумя девицами

Глава 5 15 августа

Глава 6 Дирижабль

Глава 7 Аудиенция

Глава 8 Награждение

Глава 9 Женевьева-Елизавета

Глава 10 Любовный треугольник

Глава 11 Несвятая троица

Глава 12 Бой в академии

Глава 13 Бой в академии. Часть вторая

Глава 14 Графиня

Глава 15 Император

Глава 16 Марта

Глава 17 Синегреевы

Глава 18 Академия

Глава 19 На грани фола

Глава 20 Женевьева

Глава 21 Расставание

Nota bene