Карина Демина

Громов: Хозяин теней. 3

Глава 1

«…научное образование при дурном воспитании, чем выше, тем опаснее и вреднее для общества, порождая плутов и негодяев весьма ловких, трудно уловимых и получающих в силу служебного или общественного своего положения более широкую арену и программу для своих вредных действий. А низшее образование при положительном отсутствии здорового воспитания, выводит на свет кулаков, шибаев, питейных адвокатов и всяких проходимцев.»

Книга-наставление родителям о воспитании отроков [1]

Когда я открыл глаза, было ещё темно. Свет луны увяз в полупрозрачных занавесях да и стёк на пол, расплескался редкими лужицами. И небо ясное, а значит, точно приморозило. Потому выбираться из-под тёплого одеяла не хотелось.

Никак.

Я со вздохом высунул руку и потрогал пол.

Леденющий.

Магия-шмагия, а полы леденющие. И сейчас бы натянуть одеяло по самые брови да и рухнуть обратно в уютный сон, в котором чего-то там было, хорошего, но чего именно — не помню. Главное, что продрых бы до полудня.

Но…

Нет.

Где-то там, в коридоре, скрипнула половица. Порой мне казалось, что Еремей нарочно на неё наступает, предупреждая, что рядом. И если сам не выползу, то вытряхнут и безо всяких там церемоний.

Выползаю.

Тапочки… под кроватью. И лезть за ними лень, а потому прыгаю к ковру, которых хоть как-то да защищает от холода.

— Чего? — Метелька просыпается и зевает во всю широту рта. — Уже… опять?

— И снова, — бурчу, подбирая упавшие на пол штаны. — Вставай, пока…

— Спите, оглоеды? — ласково интересуется Еремей, открывши дверь. И без стука, главное, обходится.

— Никак нет! — Метелька бодро вскакивает с кровати, будто и не спал.

— Шевелитесь, — Еремей дверь прикрывает.

А мы шевелимся.

Ёжимся.

Окна тут не закрывают, потому что детям, мол, свежий воздух полезен. И закаливание. Оно-то ладно, может, и полезен, но меру ж знать надо! Это сейчас середина осени, а там и зима близка. И что-то подсказывает, что зимой будет хуже. И надеяться, что окна закроют, не след.

Блин, угораздило…

— А… я д-думал, — у Метельки зубы клацать начинают громко. — Что д-дворяне… на п-перинах спят… да под п-пуховыми одеялами…

— И чего? Перина есть. Одеяло тоже выдали, — я спешно пытался управиться с пуговицами и завязками, но спросонья и от холода пальцы задубели и не слушались. Но надо поторопиться. С Еремея станется нас в одном исподнем во двор вывести.

А нам оно надо?

— Н-но окна… окна закрывать-то можно! У нас… в доме… их зимой и не открывали-то… — Метелька дует на пальцы. — А спать чтоб до обеда?

— И после…

Мы успеваем. И только шнурки ботинок Метелька завязывает под ворчание Еремея. А под его присмотром заправляем кровати.

И бегом.

Дети в нашем возрасте должны больше двигаться. А потому по дому мы перемещаемся исключительно бодрой рысью, ну, когда не речь о семейных обедах там или иных очень важных мероприятиях.

Во дворе та же темень. Луна висит круглым блином.

— Полная, — тянет Метелька, щурясь. — На полную луну гулять — дурная примета. У меня бабка сказывала, что только окаянники и бродят. А нормальный человек, ежели пойдёт, то…

Метелькина бабка явно знала о жизни многое. И знание своё успела передать, а что не успела, так то, подозреваю, Метелька сам додумывал, потому как буквально на каждый день находилась новая дурная примета. Правда, Еремею на то было плевать.

— Что стали, горемычные? — поинтересовался он, разминая самокрутку. — Будто в первый раз… вперёд и бегом, разомнёмся для начала…

— И носиться заполошно, — продолжил Метелька на ходу. — Тоже неможно, потому как…

Луна, зависнув над самой крышей Громовского особняка, внимательно слушала. И в мутном свете её стены казались кипенно-белыми, а окна, наоборот, этакими чёрными провалами.

Что сказать.

Я был жив.

И цел.

Правда… да, в себя я пришёл в том подвале, с ноющей болью в груди и ощущением, что если пошевелиться, то рассыплюсь на хрен на тысячу кусков, как тот Шалтай-Болтай.

Не рассыпался.

Дед крикнул Еремея.

А тот подхватил меня и поволок уже наверх. По пути я снова отключился, а снова очнулся в светлой чистой комнатушке.

— Юноша весьма сильно истощён, — скрипучий голос доносился из-за шёлковой ширмы, на которой в неравном бою сплелись драконы. — И физически, и нервически. Тонкое тело начинает восстанавливаться, но сами понимаете, процесс это небыстрый. И торопить крайне не рекомендую. Покой. Отдых. Хорошее питание. Укрепляющие отвары. Впрочем, не мне вас учить, Аристарх Яковлевич. Вы с укреплением, думаю, сами разберетесь. И да, никаких нагрузок, ибо это чревато…

Тогда я так удивился, что жив, и ещё драконам, и этой комнате, что отключился снова.

Так остаток лета, собственно, и прошёл.

Я просыпался. Глядел в окно, из которого был виден кусочек двора и пристройки. Ел. Пил. Спал. Спал, пил и ел… даже не знаю, как долго это длилось.

Нет, рядом со мной появлялись люди.

Я чуял Еремея.

И Метельку, который что-то там говорил, то ли рассказывал, то ли спрашивал, но сил не хватало понять. Тимофея научился определять. Тот тоже заглядывал. От него пахло лилиями и тенями. И целитель, частенько наведывавшийся в поместье, кажется, больше волновался о нём, чем обо мне. Это я уже начал понимать, когда собрал достаточно силёнок, чтобы не отрубаться от малейшего напряжения.

Оказывается, воскресать — это ни черта не весело.

А потом, когда сознание уже начало задерживаться в теле на более-менее долгий срок, ко мне пришёл дед. Подозреваю, что заглядывал он и раньше, но в том прежнем моём состоянии я эти визиты или пропустил, или не запомнил.

— Лежишь? — дед был высоким стариком не самого располагающего к симпатиям обличья. Длинный и худой, какой-то костлявый, словно источенный невидимой болезнью. И всё же сильный. Его сила была давящей, тяжёлой, и ощущалась даже когда он её сдерживал.

— Да, — выговорил я, и это были первые сказанные слова.

Нет, я пытался что-то там изобразить, но казалось, что губы склеились намертво, язык одеревенел и в целом утратил способность шевелиться.

— Лежи, — старик чуть кивнул.

А я вдруг понял — он смущён.

И даже растерян… ну, хотелось бы думать. Он же подвинул стул к кровати и, усевшись, поинтересовался:

— Как ты?

— Живой… кажется.

— Пить?

Я кивнул.

Говорить после долгого молчания сложно. И горло сухое, что труба. И ощущение, что голос мой — не мой, а какой-то совсем скрипящий.

Старик достал флягу. И меня поднял, подпихнул под спину подушку. Напиться помог опять же. Травы горчили, но вкус знакомый.

— Настой. Укрепляющий. Наш, Громовский. Поможет.

Говорил он отрывисто и сухо. А вот меня разглядывал с немалым интересом.

Ну а я его.

Костюм отметил чёрный. Белоснежную рубашку. Запонки. И серебряную брошь в виде змеи. Что-то с нею было… не то? Она не светилась и казалась вроде обыкновенной, только я вот не мог отвести от этой броши взгляда. Да и потрогать тянуло. И интересовала она меня куда больше, чем дед.

— Наглый, — сделал он вывод.

— Что это? — я решил, что раз наглеть, то по полной.

— Знак главы рода. Перстень так-то, — он поднял руку, демонстрируя печатку. Черный круг со свернувшейся змеёй. — Принято перстни. Но у Громовых вот… её дар.

И я поверил.

— Видел? — в свою очередь спросил дед.

— Да.

— Говорить дозволено? Попробуй рассказать, — он подвинул стул ближе.

Я… хотел.

То есть, я даже начал… не про всё. Не думаю, что им надо знать подробности. Фиг его знает, как отнесутся, что я — Савелий Громов, да немного не тот. Так что… про снег. Санки. Кладбище и матушку Савелия, которая благословила…

— Это хорошо, — дед кивнул. — Материнское благословение — большая сила…

И ведь на полном серьёзе. А главное, я сам точно знаю, что и вправду сила.

— Пить, — прошу.

И пью. Но уже воду. Вода холодная и после трав кажется пресной. А напившись, продолжаю говорить. Про обман. Книгу чёрную. Про рода другие. Про опасность, которая над Громовыми. Границу.

— Вот оно как… — произнёс дед задумчиво. — Стало быть, оно на самом деле, а не я — старый безумец… что ж…

Он замолчал.

— Мне… надо… знать.

— Подниматься тебе надо. Хватит болеть. А что до прочего, то помалкивай. С матушкой неладно получилось…

И снова замолчал.

То есть, на ответную откровенность и обмен информацией рассчитывать не стоит? Оно и понятно. Кто я в его глазах? Найдёныш? Своего рода посланец с того света? Принёс важные новости? Молодец. И хватит с тебя.

— Я… отца не помню. Почти. И что брат есть… сестра. Не представлял даже.

Сказал и замер.

А ну как… не знаю… может, нельзя мне их братом с сестрой называть. Может, бастарды, они по здешним нравам и не родня. Или родня, но с урезанными правами. Или ещё какие заморочки.

— Есть, есть, — отмахнулся дед. — Вона… Тимоха весь извелся. Но и ладно, ожил хоть, а то совсем уж… на Таньку не серчай. Она отходчивая… за мамку обижается, но то не столько на тебя, сколько на отца своего. Тебе так, за компанию. Языкастая, конечно, зараза… разбаловал её. Ничего, пообживётесь, подружитесь… им пока не говори то, чего мне. Ни к чему оно. Про санки вон можешь. Или что встречал мамку… это ладно, а про другое — не надо.

— А…

— Ни к чему, — повторил дед таким тоном, что всякое желание возражать отпало. — Что до прочего… то… так уж вышло… упустил я сына. Отец твой не был плохим человеком. Скорее уж слабым. Громовы… старый род, как ты уж понял. От самых истоков идём. Но богатства великого никогда не имели. И не стремились. Наше дело — границу держать да мир наш от тварей беречь.

Вздох.

И взгляд в окно. И давящее, что могильная плита, ощущение силы. Правда, исчезает тотчас.

— Он вторым был в семье. Старший — Алёшка, тот с малых лет при деле, как наследнику и подобает. А вот твой отец… он книжная душа. И учителя хвалили. С их подачи и в гимназию отправили, мол, грешно такие способности в землю-то. Он учился. Хорошо учился. Каждый год — похвальный лист. И окончил с отличием. Я уж думал, что на том всё, но он в университет запросился. В Петербург.

А тень у деда странная, такая… будто спрут щупальца расправил да во все стороны.

— Я бы и запретил. На кой оно Громовым университет? У нас своя наука. Но тут и Алёшка просить за брата стал. Мол, на кой мешать. Глядишь, и роду польза будет. Теперь времена иные. Учёные люди нужны. Честь там, слава… чай, наукою не уронишь. Я и поддался, дурак старый.

И щупальца у тени на всю комнатушку эту растянулись, от одной стены до другой.

— Род… да не убыло бы от роду, если б один из Громовых в науку пошёл. Мой брат был жив. Его дети. Алёшка женился. Хорошая девочка, славная… внука ждала. Никитку…

Я чувствую эхо боли. И вопрос застревает в горле.

Если эти люди были, а потом… что случилось? Почему от всего рода остался старик да Тимоха с Татьяной?

— Я и подумал, что может и вправду… от того, кто в книгах живёт, на охоте толку мало. Только и сам сгинет, и людей положит. А так… благословил. И содержание выделил, какое получилось. Всё ж жизнь в Петербурге дорогая. Ну да хватило, чтоб квартирку снять. И так-то… он учился, тут врать не стану. И хорошо. Те же листы похвальные привозил. Даже к награде был дважды представлен, за старание. Даже вон патент оформил, на артефакт. Я гордился.

Тонкие пальцы коснулись броши.

— Перед самым выпуском он вернулся. Не один… предложение ему сделали. С младшеньким Воротынцевым прибыл.

Имя-то знакомое.

И память услужливо подсказывает. Точно. Это про Воротынцевых синодник говорил, что с ними Сургат связан, а ещё, что их человек меня усыновить собирался. Или под опеку взять? Один хрен.

— Они… ко мне… — выдаю, потому как вдруг да важно. — Их человек… под опеку взять собирался.

— Паскуды, — старик сплюнул. — Никак не успокоятся… тогда-то предложение… союз… девку их подсовывали, мол, браком договорённости скрепить. И этот… готов из шкуры выпрыгнуть, чтоб только срослось. А Воротынцевы поют, мол, талант у него. А у них, стало быть, мастерские. И одну передадут под управление. С мастерами, оборудованием… горы золотые насыпали, а Васька, дурачок, и счастлив. Не понимает, что за такие подарки втрое отдариваться надобно.

Старик повернулся ко мне спиной.

А я… что я?

Лежу. Молчу. Надеюсь, что этот рассказ не прервется, потому что, чуется, часть ответов на вопросы там, в прошлом и не моём.

И папенька, как ни крути, во всей этой истории замазан по самую макушку.

— Сложный был разговор. И не столько с отцом твоим, который в своём Петербурге, кажется, позабыл, кто он есть, сколько с Воротынцевыми. Очень уж представитель их настаивал на союзе… даже без брака, раз уж он не возможен.

— А он был не возможен?

— Слово было дадено. Договор заключён. С Моровскими…

Так, снова фамилия знакомая. И память радостно подсказывает, где я её слышал.

— Род не сильно богатый, но из наших, первых… и отцу твоему я сказал, что отступаться и позорить девицу по его капризу я не стану. И что жду его домой. Нагостился, чай. Что, ежели ему артефактором быть охота, то пожалуйста. У нас места много, и мастерская имеется. И пусть работает на благо своего рода, а не…

Старик махнул рукой.

— Он не обрадовался?

— А то… кричать вздумал. Грозиться. Кому? Мол, из рода уйдёт… дверью хлопнул. Душевный раздрай у него. Сплин с тоскою и творческий кризис. Понаберутся дури в своих столицах. Ничего. Я ему объяснил всё. И про то, чего Воротынцевым от него надобно на самом-то деле… и что он-то, конечно, может отрешиться от рода и уйти, да только тогда век весь будет примаком на чужих харчах. И под чужим ошейником, который нацепят, конечно, нарядненьким, да всё одно тесным, чтоб не забывался.

И главное, я прекрасно понимаю, что прав старик.

И он понимает.

А вот отец…

— Показалось, что дошло. В Петербург поехали вместе… а там уж, после диплома, и домой, к свадьбе готовиться. И мастерскую я ему открыл. У нас даже сподручней. И всякого-разного, для дела нужного сыскать проще. Он же ж нашего дара, а стало быть, не с огнём там или водою работает. Васька и приспокоился вроде. Вспомнил, кто он есть и как… с Алёшкой на ту сторону ходить стал. Слабосилком, конечно, был, тут уж из песни, как говорится… ну да не важно. Свадьбу сыграли. Через год уж Тимоха появился. Там и Танюшка… и наладилось всё… так я, старый дурак, думал.

Наладилось.

И разладилось.

— Когда… — я нарушил паузу, и тень-спрут зашевелила щупальцами. — Когда всё пошло не так?

[1] Краткие практические заметки о воспитании детей, книга, вышедшая в Рязанской губернии в 80-е гг XIX в.

Глава 2

…тот факт, что люди научились справляться с тварями малыми и даже использовать их во благо, не должен привести к развитию заблуждения, будто бы сил человеческих хватит и на большее. Порождения тьмы весьма многообразны. И каждый, кто хоть раз сталкивался с тварью действительно опасною, знает, сколь наивно убеждение в том, будто бы современные технологии и оружие способны противостоять…

Из письма в редакцию «Вестника запределья»

Когда…

Он и сам не знал точно, этот старик, которому бы давно уже от дел отойти, да только как, если дела эти передать некому? Вот и держится. Силой воли.

Злостью.

И упрямством голым. Знакомые чувства. Родные прямо-так.

— Когда… — он повторил мой вопрос. — Тимошке десять было… Танечке — шесть. Алёшкины сыновья вовсе взрослые… хорошие были ребята. Славные.

И голос дрогнул.

— Зиночке два годика… всего два годика. Младшенькая Алёшкина. Последыш. Радость наша… Петька, младший мой братец, тоже со своими…

Он поднимает голову, задирает подбородок так, что бледная кожа опасно натягивается. Морщины и те почти исчезают. Того и гляди острый кадык прорвет этот пергамент.

— Может, оно и не надо бы о таком. Но ты имеешь право знать. И лучше бы от меня, чем то, чего понарассказывают. А рассказать будут готовы. Только слушай. Но правды там… правды всей и я не знаю. Но чего знаю, то вот… потому и говорю, чтоб от меня. Я же… сегодня есть, а завтра… сложно всё. В Петербург Васька собрался… твой отец. Пригласили… ладно бы куда, но при университете предложили место. Он и вправду толковым артефактором был. Книги какие-то писал. Я сперва, грешным делом, не особо-то одобрял такое, да Алёшка за брата вступился. Крепко они друг друга держались.

Дерьмом от этой истории пахнуло.

Таким, откровенным.

Щупальца дедовой тени поджались.

— Алёшка первое Васькино сочинение и отвез в университет. На эту… как его… рецензию. Там же ж и приняли. И сами издали, и ещё просили… переписываться начал. Пособия составлять помогал… учебники…

А папенька мой, выходит, был не просто охотником.

Артефактор.

Да ещё способный написать учебник? Это ж куда сложнее, чем просто мастерить, пусть и на высоком уровне. И вот как… не складывается. Категорически. И теории, мною построенные, на другую фигуру рассчитаны.

— Той зимою его пригласили выступить с речью. Да и в целом речь о переезде шла, о том, чтоб он преподавать пошёл. Многое сулили.

— Вы…

— Отпустил бы. Не скажу, что с радостью и лёгким сердцем, но отпустил бы, — худые пальцы сплелись меж собой и хрустнули. — Васька уже не был тем восторженным юношей, который смотрел в рот более умным и блестящим дружкам. Нет… возмужал. И понимать стал многое… такое, о чём в учебниках своих не писал. Да… в Петербург наведывался… лекции читал, по приглашению. Обменивался опытом или ещё чем. В общем, дела такие. Но всякий раз возвращался. Сам сказал, что истинные возможности для развития тут, на границе. Что в Петербурге слишком ровно всё да чисто. Столица, как-никак. Романовых там много, благословения… прорывы, если и бывают, то на окраинах. И размывает самый верх, где мелочь всякая. Материалы туда везут со всей страны, но одно дело свежая кровь, а другое — старая, пусть и хранят её, берегут, но всё одно.

Вот в это верю.

Старик опять замолчал. А в стекле он почти не отражался.

— Мы аккурат перед отъездом с ним и говорили. Хорошо. Душевно. Он прощения просил за ту, давнюю, дурость свою… я — за то, что был чересчур резок. И в Петербург он меня позвал. Сказал, что нужна будет моя консультация. Помощь… что речь не только о Громовых, но и о многих других старых семьях. Что мир меняется. Что в этом, новом, нам следует бы занять достойное место… нет, ничего такого… он говорил, что мы сдаём добычу скупщикам за десятую часть стоимости, после чего те перепродают её снова и снова. И есть смысл создать единый реестр. Он существует, если так-то, но тот, который есть, от государя. И то, что идёт по нему, уходит на государственные нужды, тогда как частные компании готовы платить больше. Что разговоры о том давно уже ходят среди артефакторов. И нынешний глава Академии имел уже беседу, и ему намекнули на возможность создание этого вот, частного реестра, который и позволит разрешить нынешние сложности…

То есть, прикрыть рынок контрабанды, который в этих условиях должен был цвести буйным цветом. Потому как если есть возможность продать товар дороже, то ею воспользуются. А раз имелись люди, готовые платить, то найдутся и те, кто будет готов продать.

Ничего личного.

— Честно говоря, Васька не называл имён. Сказал лишь, что в эту поездку разговор будет предметным, что потому и хочет, чтобы я отправился с ним, чтобы не затягивать всё.

— И вы…

— Отправился, — он обернулся и одарил меня тяжёлым взглядом. — В конце концов… род вырос, как никогда прежде, а доходы… да, есть, но не сказать, чтобы такие… мне же казалось, что нужно будет их как-то обеспечить. И Алёшкиных мальчиков, и Тимофея… Танечку и Зинаиду… пусть малышки, но приданое опять же надобно. И нет, я не позволил бы Василию нарушить закон.

Охотно верю.

Что-то прям шкурой чувствую, что в этом вопросе, как и во многих других, дед до крайности принципиален.

— Однако речь шла о разрешении свыше. И о том, что реестр этот, пусть и частный, но под высочайшею рукой…

Тоже охотно верю. Никто в здравом уме не откажется от такого куска.

— И слухи о грядущих реформах давно уж ходили… вон, аккурат тогда и земства дозволили, собрания всякие. И в целом многие послабления вышли. Так что мы поехали. И Аннушку взяли с собой. Думали и Тасеньку с Зиночкой, чтоб погуляли по столице, нарядов там прикупили, другой какой бабьей ерунды. Но Зиночка прихворнула. И Тасенька с нею осталась. А мы вот… отправились.

Спина выпрямляется. Но даже по ней, прямой, что палка, читается всё. Или это я просто таким умным стал? Он до сих пор простить себе не может, что уехал.

— Телеграмма пришла аккурат под Рождество, — сухой голос. Мёртвый. — Прорыв. С нижних уровней… черная хмарь. Никого живого… никого…

А… такое возможно?

Этот… старший брат моего отца. Алексей. Его сыновья, тоже не младенческого возраста. Обученные. Тренированные. Вот я готов душу об заклад поставить, что в этом доме тренировали всех. Брат старика со своими детьми.

И все охотники.

Что там за хмарь, с которой они не справились? И какая тварь устроила прорыв? Не та ли, случайно… и имя само срывается с губ.

— Моровские…

— Слышал уже?

— Да. Знакомый Еремея рассказывал.

— А мне Еремей ни о том знакомом, ни о его словах не упомянул, — старик упёр указательный палец в подбородок и чуть нахмурился.

— Может, значения не придал.

— Может, — он чуть кивнул. — Да… пожалуй… толковый, хоть и старый. Но Громовы теперь не перебирают. В тот день погиб не только мой род. Дюжина ближников. Их семьи… прислуга от лакеев до конюхов с кухарками. Лошади. Собаки. Канарейки. Хмарь никого не оставляет…

— Что за она?

Не думал, что мне ответят, но старик, пожевав губами, словно перебирая слова, которые стоит сказать, произнёс:

— Никто не знает.

Вот теперь я точно охренел.

— Живых, которые могли бы рассказать, не остаётся. Никого… только тела, будто слизью чёрной покрытые. Точнее сперва она как слизь, но через дней пять твердеет, а тела ссыхаются. Плоть чернеет. Мышцы стягиваются.

Мумификация?

По описанию весьма похоже. И что мне это даёт?

А ни хрена не даёт. Я в мумиях не специалист.

— Есть пара старых описаний. О том, как чёрное облако накрывает деревню, а потом исчезает, оставляя лишь мертвецов… к счастью, она редка.

— Как «Туман»?

Думаю, ему о наших приключениях доложили и весьма подробно.

— Верно мыслишь, — кивнул старик. — Но тогда… тогда всё сочли несчастным случаем. Мы ведь тоже не заговорённые, что бы там люди ни думали… разрывы… прорывы… другое дело, чтоб в доме? Дом наш… у тех же Моровских всё случилось не в родовом особняке, а в городском. А у нас — тут.

Я даже огляделся.

Комната.

Никаких следов потустороннего воздействия.

— Не переживай, всё убрали давно, — это дед сказал с ехидною насмешкой. Правда, хватило его не надолго. Он снова сделался серьёзен. — К нашему возвращению всё было закончено. Хмарь всегда уходит сама… она просто появляется, а потом исчезает, будто и не было. Ни следов, ни… ничего. Только мертвецы.

Это я уже слышал.

Мертвецов не допросишь. Или… есть ведь та, которая может. Но она ничего не сказала… и это что-то значит? Или нет?

— Официальная версия — несчастный случай. Пусть я и твердил, что это невозможно… прорыв в родовом особняке, где стоит её печать, её… слово.

— А стоит?

— А то ты не почуял? Кто орал, что ему холодно?

Я орал? Не помню.

— Так холодно. Как на глыбу льда положили, — ворчу в ответ.

— Пол там. Потом можешь сходить, поглядеть. Пол и её печать.

— И клинок?

— И он.

— И убивать меня…

— Не убил же, — пожал плечами дед. — Да, обычно к посвящению готовятся. Учат. Объясняют, что да как… дар вон раскрывают. Тимоху я отвёл сам, когда ему шестнадцать было. Танечку в восемнадцать… оно-то для женщины и не обязательно, но когда такое вот…

Такое.

Вот.

— Признаюсь, не особо верил, что ты выдюжишь… но ничего. Видать, в отца характером пошёл.

И клянусь, это было похвалой.

Приятной даже.

— Васька тогда словно обезумел. Сперва в ступор впал… честно говоря, я уж опасаться начал, как бы он вовсе не лишился разума. Он же ж с Алёшкой всегда дружны были, а в последние годы и вовсе, читай, неразлучные. И сынов его, как своих, любил… и дочку вот… крестным стал. Не гляди, у нас тоже имеются… а тут такое. Он замолчал. Сидел. В стену уставившись. Ни слова. Ничего. Потом слёг с нервною горячкой. Я к целителям. Те только руками разводят. Мол, потрясение. Только ждать и надеяться на лучший исход. — передразнил он. — Да, потрясение. Но он же ж не барышня… Аннушка вон… но держалась. А Васька… мне ж ехать надобно. Я здесь был нужен. И там. И как быть? Оставил его в лечебнице, под присмотром Аннушки… ей тоже тяжко, да только как… детей вот. Запросил помощи государевой, защиты. Чуял, что неладно оно, неспроста. А сам сюда вот… разбираться.

Щупальца опять зашевелились, выдавая волнение.

Это было давно. Задолго до Савкиного рождения, но такую боль время не упокоит.

— Пока разбирательство… многие приехали, чтоб помогать. Моровские вот… я тогда говорил, что не само оно, что… никто не поверил. Решили, верно, что свихнулся старик от горя. Тот же Моровский сочувствие выражал. Говорил, что готов Аннушку с детьми взять, пока тут… — старик махнул рукой. — Похороны. Потом дом убрать. Людей успокоить. Дела опять же крепко пострадали. Аннушка к родне отбыла. Там, среди своих, ей и вправду легче. Да и мне спокойней. Твой отец… очнулся и запил. Ну это понятно… легче… каждый по-своему переживает. Я отправил к нему своего… ближника. Чтоб приглядел там. И мозги вправил, потому как выходило, что нет больше сильного рода Громовых… что остались лишь я да он, да дети его…

Тимофей.

И Татьяна.

И старик… вот мнится мне, что старик в этом уравнении крепко лишним был. Интересно, а если б он остался, эта дрянь… убила бы? Или его сил хватило бы противостоять? Пока сложно, но… а если б убила? Очередной несчастный случай и главой рода становится мой папенька?

— А тут Варфоломей возвращается. И прям весь седой. Письмецо привозит. От Васьки. А в том письмеце признание. Что, мол, тяжко жить стало и просит он понять и простить. Ну и следом извещение от канцелярии, что батюшка твой от рода откладывается. По причине великой любви… и что брак свой расторгает. А поскольку совершённый тот не в господнем храме, то и разрешения Синода для того ему не надобно.

Как всё… интересно.

Охрененно интересно.

— Я думал поехать, тряхнуть этого поганца, да… он исчез. Вот будто не было.

И прав я, что не в любви дело.

Совсем не в ней.

Брат погиб. Дядька. Кузены. Племянники. Ещё куча народу, а у него от ступора большая любовь приключилась? И такая, что прям терпения никакого нет подождать, когда всё хотя бы немного стабилизируется? К чему такая спешка?

И потом исчезнуть?

Что-то это мне больше побег напоминает.

— Потом уж, через пару лет, пришло послание, что, мол, сын у него родился. Савелием нарекли… что с матушкой твоей он браком не сочетался, однако же просит в случае чего сына, тебя то бишь, без присмотра не оставлять. Пусть даром ты и обделён, но всё одно кровь… была у меня мысль отправиться, поглядеть в глаза его бесстыжие, да… подарки к рождению отправил и всё. Ни к чему оно.

И главное, снова ощущение, что далеко не всё мне рассказывают.

— Его не искали?

Теперь старик повернулся ко мне. И улыбка тронула губы.

— И вправду сообразительный. Спрашивали. Приезжал аккурат после несчастья один. Приятелем представился. Университетским. Мол, долго за границею жил, утратил связь и ныне желает восстановить… и не будет ли у меня адресочка.

— А вы?

— Откуда. Говорю же, сгинул, как и не было… вот… я и о смерти-то его, почитай, случайно узнал. Письмецо подбросили. Ни обратного адреса, ни штемпселей. Стало быть, прямо в корреспонденцию и сунули…

— И… что в нём?

— А ничего-то. Адрес ваш с матушкой. И слова, что, дескать, ежели письмо пришло, стало быть, он погиб. Однако надеется, что не зря. И что в доме матушки твоей то, чего ему удалость отыскать… ну и просьбу повторил позаботиться. Я и подумывал поехать, да с Тимофеем неладное вышло. Подзадержался. Весточку отправил, а в ответ пришло, что ты прихворнул. А там и о смерти… надо было бы проверить толком, да… чего уж тут. Как вышло, так и вышло. Но теперь ты дома. Выздоравливай. Обживайся. И учить тебя надо, ибо, гляжу, этим мой сын не больно-то себя утруждал.

Чистая правда, как по мне.

Вот с того разговора моя жизнь снова переменилась.

Глава 3

Вместе с тем всё большее беспокойство вызывает какое-то безумное и совершенно бесконтрольное использование препаратов, в состав которых входят различные ингредиенты кромешных тварей. Мода и вера в чудодейственность приводят к тому, что ныне газеты полны рекламных объявлений. В любой, кажется, лавке полно самосотворённых эликсиров, патентованных бальзамов или смесей, которые обывателям предлагают пить, втирать или же вдыхать дым их. В лучшем случае подобные составы бесполезны, но безопасны, тогда как иные являются сильнейшими ядами, действие которых проявляется не сразу. Не рискну оценивать то, как подобные якобы аптечные средства влияют на душу, но с точки зрения физиологии…

Из ежегодного доклада лейб-целителя, князя Сухомлинского

— Охо-хоюшки, — Метелька в комнату возвращался, прихрамывая сразу на две ноги и руками за спину держась. Стонал он довольно жалостливо, вот только слушать стоны было некому.

Кроме меня.

Я бы и сам постонал, потому как Еремей к вопросу нашего обучения подошёл с немалым энтузиазмом. И главное, что день ото дня энтузиазм лишь крепчал.

— Он нас когда-нибудь зашибёт… — Метелька остановился, упёрся в стену и попытался разогнуться. — Точнёхонько я тебе говорю, зашибёт…

— Если и зашибёт, то не до смерти, — я потёр саднящий бок. — А когда зашибать будет не он, то возможны варианты. И не стони, не так сильно тебе досталось.

— Ага… не сильно. Так бахнул, что всё нутро отбилось. Мне порой кажется, что все мозги из нас вытрясет…

— Было бы там чего вытрясывать… давай, шевелись, ты ж не хочешь к завтраку опоздать.

И в животе заурчало, намекая, что опаздывать и вправду не след, ибо тогда можно и вовсе без завтрака остаться. Знаю. Проходили.

Распорядок дня тут был простым.

Подъем.

Разминка, как её именовал Еремей. Занятия утрешние, больше пока похожие на избиение младенцев, хотя к Еремеевой чести бил он очень аккуратно, и даже на землю ронял бережно. Я-то это понимал, пусть от понимания легче не становилось.

Ну не привычно было Савкино тело к этаким вывертам.

Категорически.

И оказалось, что все-то мои прошлые знания с умениями вкупе, они только и дают, что понимание процесса, но никак не помощь в обучении. Что ноги не желают становиться правильно, а рукам не хватает силы, чтобы удержать даже деревянную сабельку. Что падает тело упрямо мешком, не желая группироваться, и что легчайшее прикосновение вялыми мышцами воспринимается как удар.

И главное, я думал, что какой-никакой прогресс был… может, и был, но настолько мизерный, что болезнь и месяц валяния в койке напрочь его перечеркнули.

Нет, сейчас-то, определённо, стало получше, но… в общем, пахать нам и пахать.

И не только на площадке, где бойцы тренировались.

Тут вся жизнь — учёба.

Вон, завтрак, к которому нужно явиться не только вовремя, но и в виде должном, ибо за стол могут и не допустить.

Потом учебные классы, потому как к нашему образованию тоже вопросы имеются. Грамматика, арифметика, литература, чтоб её, чистописание и каллиграфия, латынь и древнегреческий. Основы государственного права. Уложения. Геральдика…

Занятия с Тимофеем и тенью.

И вечерняя пробежка с вечернею же разминкой. Ну, чтоб, по словам Еремея, нам, набегавшимся, спалось лучше.

В общем, пряникам в дворянской жизни места не оставалось.

К завтраку мы успели.

И только Метелька привычно ворчал, что это дурость — мыться перед завтраком, что зазря воду переводить и можно было полотенчиком обтереться, потому как там, под одеждою, тело чистое. А что чутка взопрело, так до вечера при нашей нынешней жизни ещё не раз и не два взопреет.

И рубашки белые переводить вот так, каждый день меняя на новую, — тоже дурость.

Что нарядное надобно до особого случая, что…

— Доброго утра, — Тимофей махнул рукой. — Как? Живые?

— Всё нутро отшиб, окаянный, — пожаловался Метелька, берясь за стул. — Добьёт он нас, дяденька Тимофей… вы б сказали…

— Я б сказал, что слабо он вас гоняет, если ещё силы есть языком шевелить, — братец хохотнул, а тень его, просочившись под стол, попыталась дотянуться до меня когтистою лапой, но я ногу убрал. И тень обиженно засвистела. — А ну тихо, Буча, разошлась…

И хорошо.

Значит, ему сегодня легче, если выпустил погулять. Лапа убралась под стол, а сама тень, вернувшись к хозяину, облеглась. Туманные кольца обвили ноги, а узкая змеиная голова устроилась на Тимохиных коленях. Вот если моя походила на грифона, то Тимохина Буча была драконом, узкотелым, длинным, словно с той, поднадоевшей мне китайской ширмы сошедшим.

— Доброго утра, — Татьяна вошла под руку с дедом. И мы поклонились, что ей, что патриарху, который ответил кивком. Взгляд его задержался на мне, явно выискивая недостатки в облике, потом на Метельке. И тот под взглядом замолк и вытянулся.

— Савелий, после завтрака загляни, — произнёс старик, помогая Танечке сесть.

Вот… семейный завтрак. Все свои. Разве что Еремея нет. Небось или отбыл по поручению, или остатки гвардии Громовых гоняет.

Сложно тут всё.

Ненадёжно.

А мы тут в приёмы играем.

Великосветские.

Нет, я понимаю, что и это — наука, только… вон, лакеи подают завтрак. Звучит негромкая музыка. Беседа идёт. Щебечет Танечка, что-то ей отвечает Тимоха. И дед порой снисходит, чтобы замечание сделать. Или спросить. Мы помалкиваем. Не то, чтобы кто-то затыкал, но… не доросли мы ещё до взрослых разговоров.

Да и не особо тянет.

Я слушаю одним ухом, но всё больше по привычке, потому как не принято за завтраком говорить о вещах серьёзных. Вот, о погоде, которая держится неплохою и хорошо бы, чтоб ещё пару недель так. О театре Менском, где чего-то там ставят и даже будто бы столичная прима приехать должна. О заседании благотворительного комитета, куда Танечка собирается наведаться. О выставке автомобилей, оранжереях графини Панской, о которых даже писали в местных газетах, о сортах чая и кормушках для птиц… кто бы знал, о какой ерунде можно говорить и весьма серьёзно. И главное, будто бы ничего-то более важного не происходит.

Это злило.

Несказанно… и хотелось встрять в щебет Танечки, поинтересовавшись, планируются ли ремонт крыши над западным крылом или, раз уж оно заперто, то и плевать? И когда будем людей в гвардию нанимать, от неё же и четверти не осталось. А нас, между прочим, убить хотят. Или вот завод третий квартал вместо прибыли убытки показывает, с этим тоже бы разобраться.

А они…

Про чудесное контральто какой-то там…

— Ещё немного, — Тимоха склонился ко мне и шепнул. — И лопнешь от злости.

А потом подмигнул.

И меня отпустило.

— Просто…

— Потом, — Тимоха покачал головой. — Поговорим.

И улыбнулся. Он как-то так вот улыбался, что злость уходила, раздражение, да и дышать становилось легче. И не магия это, разве что какая-то такая, особая, врождённая, которая случается с некоторыми людьми.

Я киваю.

Поговорим.

И чувствую тяжёлый взгляд деда, и недовольный — Татьяны. Вот с кем у меня категорически отношения не складываются. Не любит меня сестрица.

— И о чём шепчетесь? — интересуется она, слегка щурясь.

— О театре, — вру я. — Никогда прежде в театре не был. Там что, взаправду поют? И что, всё время?

И физию преудивлённую делаю.

— Ага, — Метелька, которого вынужденное молчание угнетает едва ли не больше, чем предстоящий урок арифметики, тоже оживает. — Я слыхал, будто эта… как её там… Во! Прима! Что она так голосит, что прям люстра упасть может!

— Тоже в театре не был? — интересуется дед, пряча улыбку.

Выражение лица у Танечки уж больно любопытное. Она пытается сохранять невозмутимость, и всё же из-под маски выглядывают — ужас от нашей необразованности, тоска от понимания, что мы, такие дикие, всё же теперь роднёй считаемся, и мрачное желание нас образовать и цивилизовать.

— Не, в театре не был, чтоб в самом. Ну… так-то на ярмарке был! — спохватывается Метелька и глядит на меня победно. — Там тоже театра была! Приезжали одни! И я на забор залез.

— Зачем?

— Так… не пущали. Пять копеек стребовали, а откудова у меня пять копеек? Но они стали бочком, и если на забор, то и ничего так, видать было. Так вот… там тётка такая выходила. Красивая. Большая.

Метелька и руки развёл, показывая объемы красоты ярморочной примы.

— И вся рожа набелённая, сама ж в кудельках. Один в один, как овечка наша. Вышла такая, глянула по сторонам и ка-а-к заверещит. Сама здоровая, а голосок — тонюсенький… и руки к сердцу, типа она помирает. А мужик один из-за кулисок тотчас выскочил и ну вокруг неё бегать и тоже петь. Громко так. Гулко. Вот аккурат, как поп на службе.

Лицо у Танечки вытягивалось.

— И главное, поёт и её хватает, когда за руки, когда за задницу… — Метелька запнулся, запоздало вспомнивши, что в приличном обществе чужие задницы не обсуждают. — А когда… и за верхние достоинства. Они там очень достойные были.

Тимоха фыркнул и плечи его мелко затряслись.

— Ну она тогда верещать перестала и помирать тоже. Наверное, от злости… у нас на деревне за такое любая баба бы коромыслом и по плечам… а тут только верещать перестала. Воспитанная… а! после они ещё частушки пели. Похабные. Частушки народу больше понравились…

Тимоха заржал уже не сдерживаясь.

А на лице Танечки проступил румянец. Такой вот…

— Дедушка…

— Что ты хочешь, дорогая. Юноша действительно в театре нормальном не был. И думаю, не надо его пока травмировать искусством. Не выдержит он.

И Метелька, представивши, верно, перспективу поездки в театр в сопровождении моей дорогой сестрицы, спешно закивал, подтверждая, что так и есть.

Не выдержит.

— Что ж… Тимофей, тебя Николай Степанович ждёт. Танечка… ты, как обычно. Савелий, идём.

В дедовом кабинете пахнет табаком. Запах этот пропитал и ковры, и дубовые стены, и плотную ткань занавесей, которые дед раздвигал длинным крюком на палке.

Слуги сюда не допускались.

А потому на полках старого шкафа лежала пыль, она же неуловимым покрывалом легла и на кожаный диванчик у стены, и на огромный древнего вида глобус, смазав и без того выцветшие линии, отчего материки и океаны слились в одно пятно. На экваторе из-под пыли плесень проглядывала, грозясь разрастись новым континентом. Пыль лежала и в углах, и на покрытом коваными узорами коробе сейфа, ныне приоткрытого. Пыль была такой же частью этого места, как и запах.

— Садись, — разрешил дед, указывая на кресло. Сам он, отставивши крюк в сторону, откинул крышку хьюмидора[1] и вытащил сигару. — Пришло письмо от Анчуткова.

Сажусь.

Кресло слишком велико для меня, тем паче тело Савки после болезни и тренировок вовсе будто истаяло. Но сижу. И спину держу прямо. И в целом, как подобает воспитанному отроку, слушаю патриарха со всем вниманием.

Анчутковы уехали ещё когда я болел. Знаю, что гостили. Что генерал имел беседу с дедом. И что Серега уезжать не желал, во всяком случае, не попрощавшись. И что Метелька передал от него привет и визитную карточку, которая стала первой и единственной в личной моей визитнице.

Знаю, что Алексей Михайлович с овдовевшей Аннушкой отбыли за границу.

А генерал в Городне обосновался, то ли с инспекцией, то ли со службой.

— Он собирается нанести визит, — дед разминает сигару, и сухие его пальцы заставляют табачные листья поскрипывать. Тень же, выползая, растекается по полу.

Его тень, в отличие от Тимохиной, я не видел, чтоб целиком. И честно, не хочется. Если у неё щупальца такие, что дотягиваются от стены до стены, то сама она тоже немалых размеров будет.

— Если я верно понял, он желает заключить договор…

Взгляд деда отрешён. Говорит он неспешно, а я продолжаю изображать внимание.

— … о помолвке.

Дед замолкает и смотрит.

— Кого? — уточняю. — И с кем?

— Своей внучки с тобой.

Чего?

Вот всё-таки лицо я держать не умею, если старик хмыкает.

— Для меня это тоже несколько… неожиданно. Но предложение весьма… интересное.

— Она же мелкая совсем!

Какая, на хрен, помолвка? У нас тут мир того и гляди рухнет… граница опять же… а он…

— Да, девочка довольно юна…

Ага.

Сколько ей? Пять? Четыре? Да по любому, ей ещё в куклы играть, а я так в ближайшие годы точно жениться не собираюсь.

— Договор о помолвке — это в первую очередь договор о намерениях, — продолжил дед, откидываясь на спинку кресла. Взгляд у него тяжёлый. Прям так и тянет, вскочить и заорать чего-то вроде «служу отечеству»… ну или «служу Громовым». Но сдерживаюсь. И глаза не отвожу, что заставляет старика хмыкнуть. Как-то… довольно, что ли.

— Ситуация сложная, — он поглядел на сигару и отложил. Переплел пальцы, благо, длинные, узкие. Вздохнул и поморщился, явно не привык он разъяснять. — Невеста Тимофея… точнее будет сказать, что Святитские расторгли помолвку в связи с неопределенностью… нестабильностью душевного состояния.

Молчу.

Не знаю, любил ли Тимоха свою невесту, но… дерьмо. «Душевное состояние». Это они, считай, моего братца ненормальным на весь свет объявили, что и дало право помолвку расторгнуть без ущерба для себя. В ином случае не поняли бы. Даже останься он калекой, всё одно не поняли бы.

Долг там.

Честь.

А с ненормальным — можно. Только Тимоха куда нормальнее многих. И за него реально обидно.

— Как понимаешь, формулировку они выбрали… подходящую… — дед осторожно подыскивал слова. — Более того… позаботились, чтобы некоторые… подробности случившегося стали известны свету.

А чтоб ещё я знал, чего случилось.

Точнее я знал. В общих чертах.

Посёлок близ Городни. Пара заводиков, где и жили, и работали.

Полынья.

Та сторона. Тени… и там то ли прорыв, то ли провал, который Тимоха пытался заткнуть в одну свою могучую силу. И закрыл. Его нашли у самой полыньи, сидящим и перебирающим камушки. А случилось это не на Громовских землях, и потому отвезли Тимоху не домой, но в госпиталь. Там он провёл пару дней, никого не узнавая. И наверное, его можно было счесть безумцем, но… сейчас-то Тимоха нормальный. Слабый, да. Но идёт ведь на поправку.

— Пошёл слух о родовом безумии… кто-то высказал предположение, что и тогда, много лет, или мой брат, или мой сын… что они сошли с ума и устроили прорыв.

Тень под ногами шевельнулась, и я ощутил прикосновение её, легчайшее, но в то же время очень явное. А дед сдерживается. Я чую и его ярость, и гнев, и бессилие. Ну да, слухи — дело такое. Не заткнёшь.

— Хуже того, что Татьянину помолвку тоже… вон… — он поднял какой-то конверт. — Ввиду вновь открывшихся обстоятельств… и виру выплатить готовы.

Конверт выпал из пальцев.

— Она знает?

— Пока не говорил. И ты помалкивай. Ни к чему оно. Расстроится…

Можно многое говорить, но внуков своих Аристарх Громов любил. Искренне. И обида душила не за себя, не за род, а за них вон.

— Пусть катятся, — я скрестил руки на груди. — Получше найдём… а такие… нужны они.

Кивок.

— Найдём, — произнёс дед не слишком уверенно. — Если… боюсь… из-за давней моей настойчивости у меня сложилась своеобразная репутация.

Старого дурака, которому везде мерещатся заговоры? Вслух это лучше не произносить, но…

— Анчутков не верит?

— Георгий со мной давно знаком. Будь Сиси пятнадцать-шестнадцать, сосватал бы за Тимофея… но он старший, ему род наследовать. И времени ждать с невестой нет.

И стало быть, хочет мой братец того или нет, его оженят. Вот как на ноги станет, так и оженят.

— А вот ты — дело другое… — пальцы шелохнулись, а следом зашевелились и щупальца тени, заплясали на стенах. — Этот договор многие рты заткнёт. Анчутков ныне в милости…

И найти невесту для Тимофея станет проще. А Татьяне — жениха.

Стало быть, помолвка эта роду нужна.

— Если хотите знать моё мнение, — начал было я. И запнулся, потому как дед, взявши сигару, снова глянул. Ну да. Не принято тут о мнении спрашивать и всяких недорослей. — То… что я должен буду сделать?

Кивок.

И тень то ли радости, то ли довольства.

— Особо ничего. Девочка и вправду мала ещё… подарок к помолвке Танюша выберет. Так-то… принято подарки отправлять. К именинам, к Рождеству там, раз уж Анчутковы его празднуют… к иным каким случаям. Письма. Не реже одного в неделю. Если сам получишь — отвечать и вежливо. Чтоб никаких там… глупостей. Ясно?

Киваю.

Помолвка, значит.

Ну… помолвка — это ещё не свадьба. А до свадьбы ждать не один десяток лет. Там, как говорится, или ишак, или падишах… или ещё чего. Дали б нам этот десяток. А вот союз с Анчутковыми — это дело нужное.

Так что…

— Иди, — дед разом будто утратил ко мне интерес. — Завтра в город с Танюшей съездите. Одеть вас надо прилично, а то право слово, не жених, а недоразумение одно… ладно, Гошка, но супружница его тоже явится, а она, чуется, не больно рада будет.

И Матрёна.

Вот без её участия я бы точно обошёлся. Но опять же, кто ж меня спрашивает-то?

[1] Коробка или ящик для хранения сигар, в котором поддерживается определённый уровень влажности.

Глава 4

Ехал

Барин

Из

Палицы,

Таракана

Раздавил

И

За

Это

Приключенье

Три

С

Полтиной

Заплатил.

Детская считалочка [1]

Тимоху я нашёл в библиотеке. Он устроился на обычном своём месте — в старом кресле, что втиснулось меж двух шкафов. Тимоха откинулся на спинку, вытянул ноги, полностью распрямив левую, правая же так и осталась полусогнутой. Босая ступня завернулась внутрь и пальцы поджались. Домашние туфли валялись тут же, как и носки.

Левой рукой Тимоха поддерживал правую, кисть которой вяло повисла, и в щепоти, в пальцах, братец силился удержать каучуковый мячик. Пальцы подрагивали, мячик держался.

Напротив Тимохи устроилась Буча, которая внимательно следила даже не за движением — за намёком на него, готовая прийти на помощь хозяину. И не понимающая, что здесь и сейчас помочь она не может. Лицо Тимохи застыло. На лбу выступили капли пота. Губа призадралась, и теперь его улыбка больше походила на оскал. Я пожалел, что не постучал. Знал же, что он тут, но…

— Отпустил? — моё появление заставило Тимоху выдохнуть, и легчайшее это движение окончательно нарушило равновесие. Пальцы дёрнулись, и мячик выскользнул, покатившись куда-то под шкаф. Впрочем, Буча тотчас нырнула следом, радостно повизгивая.

— Ага. Опять, да?

— И снова.

— Когда?

Тимоха переложил руку на ногу.

— Да вот… сразу после… массажа. Чтоб его… — голова его дёрнулась налево. — А наш добрейший доктор утверждает, что есть прогресс…

Есть.

Я знаю, что есть. Он ведь и ходит сам, даже способен по лестнице подняться и опуститься. И кресло своё, на колёсах, не признаёт. И в целом между приступами Тимоха выглядит почти обычно, разве что чутка заторможенный и движения такие, плавные, как у человека, привыкшего, что любое резкое способно причинить боль.

— Пройдёт, — говорю я, не слишком веря в сказанное.

Тимоха поправлялся. Медленно, как понимаю, тяжело, но всё же. Если бы ещё не эти приступы, судороги, которые случались вдруг, совершенно беспричинно, словно напоминая, что всё не так и просто.

— Пройдёт, — он опёрся рукой на подлокотник.

— Погоди, я и тут послушать могу… вон, на ковре сяду.

Закуток этот, облюбованный братом, нравился и мне. Стена за спиной, шкафы по сторонам. И ощущение, что ничего-то больше и нет.

Буча притащила шарик и сунула его Тимохе в руку.

— Меня женить хотят, — поспешно сказал я, прежде чем братец придумал особо вескую причину, которая не позволит провести урок здесь. — Договор о помолвке заключать будем.

— С кем?

— С Анчутковыми. С Сиси.

— Милая девочка.

— Ребенок.

— Можно подумать, ты взрослый, — он позволил себе улыбку, и я выдохнул. После приступов Тимоха словно… гас, что ли? Не знаю, как ещё объяснить.

— Я всё равно старше.

— Так и должно быть, — он почесал Бучу за ухом. — Выпусти свою… имя придумал?

— Не-а… ну не Мурзиком же называть.

Тень выпускаю, и Тимоха подталкивает Бучу к моей. А та, тоненько взвизгнув, делает вид, что ей ну очень страшно, и пытается спрятаться за мной. Буча обиженно отворачивается и только длинный хвост её разматывается. Хвост тонкий, что струна, а на конце кисточка. И эта кисточка дёргается влево-вправо. Вправо-влево. Она переливается, перекатывается живым клубком, завораживая не только Тень, но и меня. В какой-то момент Тень не выдерживает. И когтистая лапа высовывается из укрытия, пытаясь поймать эту кисточку.

— Можно и Мурзиком, — Тимоха сжимает-таки пальцы и выдыхает.

Я знаю, что ему страшно, что однажды всё так и останется, это вот скованное, разбитое болезнью тело, над которым он не хозяин. И хотел бы я сказать, что так не будет, но…

— Не солидно как-то, — возражаю. — И не подходит… а вообще не понять, какого он пола. Или она. Буча ведь девочка?

— Без понятия. Никогда не задумывался, — Тимоха осторожно наклоняется и, подхватив ступню, закидывает её на колено второй ноги.

— Помочь?

— Без сопливых обойдусь.

— Я не сопливый… так-то… дед сказал, что тебя тоже женит.

— Это вряд ли, — Тимоха спокойно разминает стопу, перехватывая её пальцами левой. Правая придерживает, но пальцы её шевелятся. — Разве что снизойдёт до мещанок. Ну или найдёт совсем уж кому деваться некуда. И то… сомнительно.

— Да ладно… — отвечаю. — Ты же…

И ловлю взгляд, в котором предупреждение. Ну да, о таком Тимоха говорить не готов.

— С Татьяной помолвку расторгли, — перевожу тему.

И снова уловка помогает, потому как Тимоха разом забывает и про ногу, и про судорогу. Сжимает кулаки.

— С-скотина, — его голос шипит, и Буча, которая пыталась поймать тень, опутать её кольцами, оборачивается. Моя тоже. Они чуют волнение и готовы защищать, но…

Знать бы от кого.

— Плохо, да?

— Плохо, — Тимоха отпускает ногу. — Но если Анчутков… в общем, ты ж дурить не станешь?

— Не стану, — качаю головой.

Здесь не поймут.

Свобода воли. Выбора… ага, тут воля одна — родительская, ну или патриарха, коим дед является. А любовь и вовсе блажью считают. То ли дело долг и род, и прочие очень важные вещи.

— Хорошо…

— Она видит тени. Сиси, — говорю осторожно. — Там, в поезде… она мою точно видела. И не испугалась. И значит, у неё дар?

— Тогда понятно.

Мне вот категорически ничего не понятно, а потому жду, пока Тимоха снизойдёт до объяснений. Он же не спешит. Сидит, задумчивый такой.

— Наш дар у женщин редко бывает. У Танечки вот проснулся.

Это я знаю.

Как и то, что у Танечки не только дар, но и тень имеется, которую она сама на изнанке добыла. И что тренируется Танечка, пусть и отдельно от прочих, но всё же. И что это не принято, но…

— Вокруг нашего дара много слухов ходит, — Тимоха растирает стопу и движения его злые, нервные. — Нехороших.

— Это вроде как, что если охотников выбить, то и тени исчезнут?

— Вроде, — соглашается Тимоха и медленно наклоняется, чтобы дотянуться до носков. — Про женщин говорят, что они из близких, из тех, кто даром Её не отмечен, жизнь тянут. Особенно из мужей… причем в эту ерунду даже Охотники некоторые верят.

То есть, найти жениха Татьяне не так просто?

— С другой стороны, от жены с сильным даром и дети сильные родятся.

— С даром?

— Именно. В старых семьях это знают…

— Но?

— Что «но»?

— Если б просто знали, то тут уже бы вереница из женихов стояла бы.

— В своё время и стояла.

Тимоха попытался натянуть носок. Я дёрнулся было помочь, но к счастью, предложение не озвучил. Братец мой — ещё тот баран упёртый. Прям сразу видно, что кровный родственник.

— До того как…

— До того, — кивает Тимоха. — А потом несчастье это… и отец из рода ушёл. Слухи…

— Что кто-то из наших открыл полынью? Дед… сказал.

Взгляд внимательный такой. Но Тимоха снова кивает:

— Да. Он требовал следствие провести. Синодников позвал. Канцелярию государеву… других… всех просил приехать, кто мог. Но…

— Оказалось, что не мог никто?

— Именно. Точнее не захотели. Несчастья порой бывают. И прорывы, и стихийные провалы. Твари всякие… особенно тут, на границе. А дед… он упрямо не хотел верить, что это несчастье — само по себе, беспричинно. Что… просто не повезло.

— И его сочли ненормальным?

— Скорее уж помешавшимся от горя. Но не настолько, чтобы представлять опасность для окружающих. Ему выражали сочувствие. Следствие… да, проводилось. Не могло не проводиться. Но всё признали несчастным случаем.

— А слухи тогда…

— Слухи… вспомни, ты был на грани истощения. Какие мысли в голову лезли?

Те мысли и близко вспоминать не хочется. Меня и сейчас передёрнуло от понимания, насколько я был на грани. Нет, не смерти, а того, чтобы выпустить тень и…

— То есть… вариант, что кто-то… перенапрягся настолько, чтобы взять и… — я взмахнул рукой. — И сотворить…

— Скажем так, я в это не верю. Но с точки зрения большинства эта теория куда правдивей, той, которую предлагает дед. И чем больше он настаивал, тем…

Сильнее все уверялись, что его одержимость не на пустом месте возникла. И что за попытками свалить вину на таинственного недруга дед скрывает неприглядную правду о свихнувшемся охотнике.

— Дерьмо, — сказал я совершенно искренне, и заработал лёгкую оплеуху.

— Нехорошо ругаться, — Тимоха произнёс это с укоризной. — А так… в общем, доказательств не было. Обвинений роду тоже не предъявляли, но…

Желающих породниться с потенциальными безумцами не нашлось.

Точнее какие-то нашлись.

— Мой договор был заключён ещё в год моего рождения. А вот Танечке пришлось сложно… — Тимоха постучал по подлокотнику. — Дед пока не говорил?

— Нет.

— И ты помалкивай.

— Не дурак.

— Вот и хорошо…

— Но всё равно ведь узнает.

— Это да, — Тимоха вздохнул. — Но… глядишь… если о вашей помолвке объявят… Анчутков опять же…

То и сестрицу не сочтут отверженной.

М-да.

Перспектива, однако.

Не так я себе спасение рода представлял. Но жаловаться грех.

— Кстати… а почему она… в смысле, почему Сиси вообще с нашим даром? Анчутков же не охотник. И дочь его… и её муж, кажется, тоже не был. А девочка вот… другой крови.

Объяснение, которое приходило в голову при всей своей логичности никак не увязывалось с трепетным образом Аннушки. Нет, такому, как Аполлоша, грешно рога не наставить, заслужил, но… Алексей Михайлович тоже не охотник. А кого-то третьего в эту схему давних страстей совать — это уже не любовный треугольник, а бразильский сериал выходит.

— Ты… — Тимохина лапища легла на голову. — Этого только вслух не ляпни, да?

— Да понимаю, но…

— Приёмная она, — лапища убралась. — Родная дочь… умерла.

Чтоб тебя.

И хорошо, что сейчас спросил. У Тимохи. Потому как с такими данными мог и вляпаться.

— Не сплетен ради, но чтоб знал. Родная внучка Анчутковых мозговую горячку подцепила… и случилось это там, где приличных целителей не сыскать. Тот, который нашёлся, он… в общем, не помог. Тогда Анна едва не помешалась.

А дед мог бы и предупредить.

Это ж… это хорошо, что я с Тимохой говорю, а так-то…

— Её в Петербург привезли, вроде бы как в лечебницу даже отправить хотели, да… а потом всё успокоилось. И появилась Сиси. Анна её родною считает. Точнее знать знает, что не родная, но считает. Вот пусть и считает.

Странно, что муженёк эту приёмную принял.

Или его не посвящали?

Или…

Вспомнилась давящая сила генерала. Может, и посвятили, заодно намекнув, что не след разрушать душевное спокойствие супруги. Один хрен, как понимаю, с детьми он не возился, так что одним больше, одним меньше — разницы особой нет. Зато понятно, почему генеральша в отсутствии целителей нервничает.

Многое понятно.

— И что делать-то? — спрашиваю.

А Тимоха, хохотнув, взъерошил волосы и ответил:

— К помолвке готовиться. И радостную рожу перед зеркалом тренировать, чтоб невеста не обиделась. Ну а пока… давай, попробуй отпустить свою тень подальше, сколько можешь. Не корчи рожу, будто у тебя запор, наоборот, расслабься. Не надо силой, пытайся наладить мягкий контакт. Она и так тебя слышит. И имя уже придумай, а то как не родная, право слово… вот обидится и уйдёт от тебя к Танюхе.

Врёт же ж.

Не уйдёт.

Не могут тени брать и уходить. Это я уже знаю, как и то, что мы с нею теперь до самой смерти связаны, моей или её вот. Или одной на двоих. Хотелось бы, конечно, верить, что мы будем жить долго и счастливо, но… в общем, реальность — она другая.

— Тимоха, — я решился-таки задать вопрос, который давно на языке вертелся. — А если бы… если бы тогда дед тоже погиб, кто бы стал главою рода?

Тимоха замер.

И взгляд его сделался тяжёл. Неприятная тема. И мне даже почти совестно, что лезу в душу, но не лезть нельзя. Больно уж всё тут… накручено.

— Отец, — сказал он.

— А когда он ушёл.

— Сбежал.

— То утратил право? Даже если б дед погиб, то… главою был бы ты?

— Не совсем, — взгляд не становится мягче. — Я бы считался главою рода, но сугубо формально. Реально род передали бы под совместную опеку Синода и Романовых.

Даже так?

— А почему…

— Видать, до судебных прецедентов вы с Татьяной ещё не дошли. Так издревле заведено. Чтобы защитить. Чтобы у других не возникало желания подмять под себя ослабевший род. Синод обычно отправляет своего дознавателя, а тот уже следит и за воспитанием, и за управляющими. И Романовы проверяют, чтоб не было злоупотреблений.

— И как? Не бывает?

Тимоха хмыкнул:

— Бывают, конечно, но… не такие. Главное, что обобрать сложнее. Или устроить наследникам скоропостижную кончину. Романовы… они к таким вещам серьёзно относятся.

Интересно.

Очень интересно.

[1] Текст записан А. В. Гуревичем со слов Раи Шленкевич, 10 лет, с. Баргузин, Баргузинского аймака, БМАССР, 1929 год

Глава 5

…затянувшаяся забастовка рабочих на красильных фабриках купеческого товарищества Баркасовых грозила перерасти в настоящий мятеж. Однако бунт был остановлен совместными силами жандармерии и добровольцев из числа акционеров фабрики, таким образом выразивших деятельное несогласие с чрезмерными требованиями. Зачинщики выявлены и в самом скором времени предстанут перед судом.

«Полицейский вестник»

Анчутковы прибыли к полудню и на трёх машинах. Черный «Руссо-Балт», низкий и приземистый, медленно катил по дорожке, сияя лаком и хромом. Сзади держались две машины поскромней. Ага… так и есть. Из второй тяжко вздыхая, выбралась Матрёна, на лице которой издали читалась просто-таки нечеловеческая радость. А вот Серега не удержался и помахал нам рукой. Зря это он. Сухопарый тип, выбравшийся следом за Серегой, склонился к уху и что-то сказал. Наверняка, что нужно быть сдержанным.

Степенным.

И вообще вести себя прилично.

Нам вот это уже второй день кряду твердят. И Татьяна закатывает очи, всем видом своим показывая, сколь мало она верит в нашу способность вести себя прилично.

Пускай не верит.

Главное, в город взяла. И даже мнением моим, что удивительно, поинтересовалась, позволив из сотни атласных лент выбрать две на свой вкус, а ещё перчатки, платки и целую склянку бусин.

— От рода мы подарим нефритовую брошь, — сказала она тогда. — Но, думаю, ей будет приятно получить что-то и от тебя.

Ага.

Наверное.

Я бы сам до такого не додумался. И потому совершенно искренне сказал тогда:

— Спасибо.

А Татьяна кивнула, показывая, что услышала. И потом уже бодро командовала процессом упаковки, затянувшемся едва ли не на час. Ну да, шёлковая бумага, какие-то цветочки, лепесточки, коробки, банты… в общем, ну его.

А теперь вот мы стоим.

На крылечке.

Дед.

Рядом Татьяна в тёмно-синем платье с белым воротничком. За дедовым плечом — Тимоха, который ради этого случая взял-таки трость, явно решив, что лучше уж она, чем кувырок со ступеней, если нога вдруг подведёт. Ну а чуть в стороночке мы с Метелькой.

Я пытаюсь таращиться в никуда, надеясь, что вид имею в должной мере торжественный и благообразный. Жесткий воротничок рубашки сдавил шею. Накрахмалили его до состояния дерева, причём нешлифованного. Пиджак сидит хорошо, но дышу я всё одно с опаскою. Метелька за спиной едва слышно ворчит что-то про дурные игрища и про гостей…

— Доброго дня, — дед спускается навстречу генералу и жмёт протянутую руку. — А вы, как всегда, прелестны…

Генеральше руку целуют. И чего-то там ещё говорят.

Она отвечает.

Слушать это не особо нужно, но слушаем. Улыбаемся. И заслуживаем похвалу:

— Мальчики изменились чудесным образом, — генеральша даже руками всплеснула. И камешки на пальцах её заискрились. — Вот что значит обрести дом…

— Савка! — Сиси, которую Матрёна вела под руку, сумела вывернуться. И бросилась навстречу. Взметнулись кружевные юбки, ленты, что-то там ещё, хрупко-воздушное и нежное. — Ты совсем живой! А я говорила, что не помрёшь…

Сиси споткнулась и, взмахнув руками, почти рухнула на дорожку.

Тень успела.

Она вынырнула, подхватывая малышку, и та вцепилась в длинную шею. Чтоб тебя…

— Хорошая… — детские пальчики безо всякого страха вцепились в клочья тьмы. — Ох ты ж боже ж ты мой, чутка не упала…

Причём последнее она сказала до боли знакомым тоном.

— Сиси! — генеральша чуть нахмурилась. — Матрёна, мне казалось…

— Дети, — дед позволил себе улыбнуться. — Порой мы забываем, что это просто дети… пусть погуляют. Вон, в саду. Погода хорошая стоит…

Анчутков ненадолго задумывается.

А вот генеральша не рада. Визиту ли, помолвке, погоде… хрен поймёшь. Но не рада. Нет, она улыбается такой вот профессиональною светской улыбкой — в том мире я успел их повидать — но я ощущаю… что-то не то.

— И вправду, — соглашается генерал. — А то Сергей весь извёлся прямо… идите уже, пока мы там… о делах переговорим.

И рукой взмахивает. По лицу генеральши скользит тень недовольства, и я уверяюсь в своих предположениях: эта затея ей не по нраву.

Категорически.

— Деда сказал, что ты мой жених теперь, — Сиси сама берет меня за руку и заглядывает в глаза.

Чтоб вас…

Ну не укладывается такое в моей голове. Какой, на хрен, жених. Она ж ребенок. Ей бы в куклы… и Савка… Савка — ладно, по местным реалиям он почти взрослый уже. А эта пигалица… не воспринимаю.

Вот не воспринимаю и всё.

Есть в этой затее нечто глубоко ненормальное, противное моей прежней натуре. И дело даже не в том, что о нашем согласии не спрашивают, скорее просто вот…

— Жених, — отвечаю и, чуть склонив голову, говорю. — Если ты согласишься стать моей невестой.

— Соглашусь, — Сиси говорит это важно и громко. А потом добавляет. — А Матрёна сказала, что таких женихов, как собак… и что выбирать надо с толком…

Генерал, кажется, споткнулся. Всё же далеко уйти они не успели. А Матрёна краской залилась и взгляд её недобрый упёрся в спину. Ну да, кто ж ещё виноват. Я, тут и гадать нечего.

— Как вы? — Серега пытается держаться по-взрослому, подозреваю, не желая вызвать недовольство наставника, который не собирается оставлять нас наедине. — Я волновался. Мне сказали, что ты выздоравливаешь, но…

— Как видишь, — я сжимаю пальчики Сиси. — Хочешь сад покажу? Он, правда, чутка заросший…

— Ага, потому что Громовы — нищие… — Сиси явно слышала куда больше, чем хотелось бы Матрёне. — И скоро разорятся. И нужно им только приданое, но и то изведут на всякие глупости…

Громогласный хохот Тимофея несколько разрядил обстановку.

— Тогда, — отсмеявшись, сказал он, — надеюсь, юная леди, что за вами дадут приличное приданое.

— Не-а, — Сиси мотнула головой и с интересом поглядела на моего брата. — Деда сказал, что пять тысяч, а дядя Лёша сказал, что ещё дом мне отпишет и имение. Ну, когда вернётся и жениться будем. А когда жениться будем?

— Когда ты немного подрастёшь.

Тимофей медленно спустился. Ступеньки он не любил, и двигался крайне аккуратно. Татьяна держалась рядом, готовая в любой момент подставить плечо. Да и я поглядывал, но…

Обошлось.

— Я быстро подрасту, — пообещала Сиси. — А у меня тоже такая будет? Тень. Дед сказал, что если ты научишь, то будет. А ты научишь?

— Я пока сам немногое умею…

— Твоя тень тебя найдёт, — Тимофей встал между нами и Матрёной, которой явно хотелось подойти поближе, а то и вовсе вырвать подопечную из моих загребущих рук. — В своё время. Пока — рановато ещё.

— А у тебя есть?

— Есть.

— А у тебя? — Сиси требовательно посмотрела на Татьяну, и та, улыбнувшись, щёлкнула пальцами. Её Тень не была большой. Да и форма… птичья.

Сокол?

Ястреб?

В хищных птицах я мало понимаю. А эта хищная. Вон, когти черные, клюв острый и на меня косится, явно ощущая настрой хозяйки.

— Ух ты… а бабушка говорит, что девочкам тени ни к чему, что от этого один вред… а можно погладить.

— Можно, — Татьяна присела и руку вытянула. Тень её, не сводя с меня взгляда, подползла ближе и наклонилась.

— Пёрышки… мягкие…

Сиси гладила.

— А я не вижу, — произнёс Серега, стараясь говорить ровно, но обида в голосе всё одно проскользнула.

— Ну… это легко исправить. Позволишь? — Тимофей коснулся висков мальчишки. — Долго не продержится, но на пару часов…

— Что вы… — встрепенулся наставник.

— Сумеречное зрение. Его многие маги используют.

— Ух ты… — перебил Серега. — Какая она…

— Вы не имеете права… без разрешения, — наставник попытался было обойти Тимоху, но мой брат просто перехватил его и, развернув к дому, сказал:

— Думаю, вам стоит немного отдохнуть с дороги. Мы сами разберемся.

И видят боги, тон у него был такой… с намёком, что перечить брату не стоит.

А сад и вправду зарос. Верю, что когда-то он был роскошным, вон, дорожки белым камнем выложены, вьются, протискиваются меж каких-то горок. На чудом уцелевших клумбах упрямо цепляются за жизнь астры, и белые, желтые цветы их выделяются на побитой морозами зелени.

Шелестят листья.

Дерево наклонилось над тропой, и нам приходится подныривать. Что почему-то веселит несказанно. И первым начинает хохотать Метелька, совершенно без причины, следом хихикает Сиси… и кажется, я сам ощущаю себя ребенком.

Ненадолго.

Но это уже много, если даже ненадолго.

Останавливаемся в беседке. Ту обжил дикий виноград, который далее перебрасывался на каменную стену и уже по ней полз до самого дома. Беседка казалась прикрытой краем пурпурного плаща, и это было даже красиво.

— Сейчас, — Тимоха первым пробирается внутрь, чтобы вытащить из-под каменной лавки короб. — Надеюсь, не разрядились, а то ведь давно уже никто не заглядывал…

Фигурка балерины встаёт в центре стола и поворачивается, а следом я ощущаю тепло.

— Ух ты, — Серега первым тянется к артефакту. — Это же старая работа! Конечно, энергоэффективность современных выше…

Татьяна фыркает.

И не заходит.

— Сидите, — Тимоха тоже отступает. — А мы с Танюхой к пруду сходим… помнишь?

— Помню.

Она отвечает и лицо её каменеет, а я понимаю, что не стоит напрашиваться. Может, в другой раз, а может — никогда. Что этот пруд, уже больше похожий на болотце, затянутый ряской и заросший до крайности, — он только их воспоминание.

— … но старые всегда делали красивыми. И надёжными. Сейчас считается, что в дублировании рунных цепей нет особого смысла, но вот как по мне…

Тимоха приобнимает сестру за плечи, и та склоняется к нему. Я же поспешно отворачиваюсь.

— Ты совсем поправился, — говорит Серега. — Похудел только.

— Это да… ну и почти совсем. Видеть вот лучше стал.

Или правильнее будет сказать, что чётче? Зрение не стало прежним, уж не знаю, почему. В возможностях ли дело или в том, что организм, получив пинок свыше исцелился, но по своей собственной программе. В результате глаза у меня по Метелькиным уверениям, так и остались жуткими, а вот зрение выправилась. Я теперь даже цвета вижу, причём чем дальше, тем чётче. Если в первые дни они были мутными, как пылью припорошёнными, то теперь вот вполне ясные, только тёмные, будто яркости лишённые.

Но это мелочи.

Главное, что в принципе вижу.

И читать могу.

— А ты как вообще, — говорю, понимая, что надолго нас не оставят, что еще минут десять и начнут искать. Матрёна ли, наставник… или вот сам генерал, точнее супруга его.

— Нормально так-то… — Серега пожимает плечами. — В гимназию вот устроили…

— Нравится?

— Не знаю. Я… как-то… бабушка говорит, что не обязательно, что можно и дома учиться. А дед сказал, что этак и вовсе от реальности оторваться можно. И в гимназии меня никто не съест, а учат хорошо…

— А мама твоя?

— Уехала. За границу.

С Алексеем Михайловичем во исполнение давешнего плана.

— Она звонила недавно. Говорила, что скоро вернется. К Рождеству — так точно… а вы приедете? У меня каникулы будут.

— Не знаю. Если дед отпустит.

— Я своего попрошу… бабушка сказала, что нужно устроить приём. Дед, правда, не особо рад… у меня наставник новый.

— Этот? Ну, который там, — Метелька мотнул головой.

— Ага.

Содержательный детский разговор. А Сиси дёргает за руку.

— Если я буду невестой, — говорит она, когда я наклоняюсь, — то ты мне дашь тень поиграться?

— Дам. Но…

— Я знаю. Об этом никому нельзя рассказывать, — серьёзно ответила она и палец к губам прижала. — Тайна.

— Точно. Тайна…

Но сомневаюсь, что тайная, раз уж Матрёна видела. Хотя… это нас она не любит, но Сиси — дело другое.

— … он занудный, конечно, — Серега подвигает к себе танцовщицу, — но не злой. По рукам не бьёт. Только нудит, что нужно быть внимательней, собранней. Я и так стараюсь. Ещё рассказывает интересно. Всякое…

— А Матрёна сказала, что от науки мозги пухнут! — выдала Сиси. — А дед сказал, что теперь времена иные, и что мне тоже надо учителей искать… а Матрёна и бабушка — не хотят. Говорят, что я ещё маленькая и расти надо. И что это Серега пусть учится…

Как я угодил в этот детский сад?

И главное, почему мне нравится сидеть вот и слушать эти разговоры про Матрёну, нового Серегиного наставника, его гимназию, куда его определили, но пока ещё не пускают, потому что бабушка не уверена, что он полностью пережил ужасное потрясение.

Про Алексея Михайловича и его письма.

Посылки…

Хороший он человек всё-таки. По местным меркам никто б и не осудил, оставь он детей Анчутковым, а то и вовсе сдай мужниной родне. Но видишь, не забывает.

— А у тебя как? — Серега осёкся. — Всё хорошо?

— Лучше, чем можно представить. Вон, у Метельки спроси. Спим на перинах, под одеялами пуховыми, едим с фарфора да вилками серебряными…

— Ага, — Метельку аж передёрнуло. — Только нормально ни поспать, ни пожрать не выходит… Еремей гоняет вон… тебя ж, кстати, с нами должны были оставить. Чего не оставили?

— Не знаю.

— Потому что у Громовых — не безопасно, — важно ответила Сиси. — Матрёна говорит, что один уже свихнулся и всех поубивал.

— Сиси!

— Чего? — она поглядела на брата с удивлением. — Это она говорит. А дед вот сказал, что она сама дура…

Но детей здесь не оставил.

Чтоб вас всех…

Сам обряд прошёл до отвращения обыкновенно.

Холл.

Стол.

Дед и генерал за столом, оба весьма довольные, чего нельзя сказать о генеральше, которая вымученно улыбалась, но так, что всем становилось ясно, чего она на самом деле думает. Огромная книга.

Тимоха.

Татьяна.

Сиси, которую переодели в новое платье, наверное, чем-то отличавшееся от прежнего, но чем именно, я так и не понял. Она держала перо обеими руками и старательно вывела крестик. А потом Анчутков обмакнул руку в чернила и оставил на странице отпечаток ладошки.

Я расписаться сумел, но палец всё одно откатали.

Затем расписались дед и сам Анчутков.

А там и свидетели — Тимофей, Татьяна, Еремей, для этакого случая обрядившийся в костюм, наставник Сереги… в общем, две страницы и написали.

Затем такие же подписи, кроме нашей с Сиси, были оставлены на двух грамотах. Первую вручили Анчутковым. Вторую — деду. И ляжет она, думаю, в сейф… и всё бы ничего, только и книга, и грамоты слабо светились, как и чернила, которыми я подпись оставлял. И что-то подсказывало, что легко спрыгнуть не получится…

Разберемся.

Глава 6

Слухи о длительных засухах и повсеместном неурожае уже сейчас будоражат народ, вызывая рост цен на зерно, что в будущем грозит некоторым дефицитом. Особенно острым он будет в ряде областей, а потому уже сейчас необходимо предпринимать решительные меры, с тем дабы исключить саму возможность возникновения голода…

Из доклада князя Н.

Тимоху я нашёл у пруда, уже вечером, когда гости отбыли. Случилось сие сразу после небольшого торжественного ужина, который мне донельзя напоминал театр, где все-то играли свои роли, но как-то переигрывая, что ли. Анчутков и дед старательно улыбались. Генерал шутил. Генеральша нервно смеялась над его шутками и пыталась о чём-то щебетать с Татьяной, которая чрезмерно старательно изображала эту увлечённость разговором. Мы притворялись обычными воспитанными детьми.

Сиси и та отвечала мало и односложно. И лишь коробка, перевязанная розовым бантом, вызвала у неё искреннюю улыбку. Впрочем, та коробка была тотчас унесена до крайности недовольною Матрёной. Надеюсь лишь, что вернут.

В общем, когда ужин подошёл к концу, кажется, все выдохнули с облегчением.

Проводы тоже не затянулись надолго. И дед, глядя как растворяются в сумерках машины, произнёс:

— Я тобой доволен.

И от похвалы приятно.

— Они не слишком рады, — ловлю момент, чтобы выразить опасения. — Генеральша… и Матрёна.

Дед фыркнул.

— Матрёна — дура.

— И говорит много, — согласился я с определением. — А вот то, что она говорит, мне совсем не нравится. Думаю, что даже при её глупости, её многие слушают… эту помолвку расторгнут при первом удобном случае.

Дед повернулся ко мне.

И кивнул.

— Именно. Потому она и скреплена не только словом, но и силой.

Стало быть, не примерещилось.

— Георгий тоже всё понимает прекрасно. Так что, как-нибудь дотянем. Главное, повода не дай.

Знать бы ещё, как и чем этот повод даётся-то.

Но я кивнул.

И заметил:

— Татьяне сказать надобно… узнает от кого иного, ещё больше обидится.

— Это да… верно… скажу. А ты вон, найди Тимофея, как бы он опять…

Я и пошёл искать, благо, тень на вопрос отозвалась сразу и место выдала.

Пруд.

Чёрная вода. Листья кувшинок и какой-то травы, что растёт со дна, протыкая гладь тонкими стеблями. Пахнет илом, тиной и сыростью. Берег тёмен, вода забирается по всклоченным кудрям клеверов, до самой лавки доползая. Ну а братец на ней сидит. показалось даже сперва, что придремал, но нет. Вон, повернулся, скользнув по мне взглядом, и руку поднял. Но как-то… будто через силу, что ли.

— Уехали? — спросил он.

— Сбежал?

Сразу после ужина, пока мы там прощальные танцы танцевали.

— Да… ноет… не хватало при людях упасть, — он потёр ногу.

— Размять?

— Сам справлюсь. Дед послал?

— Он.

— Скажи, что всё нормально…

Ни хрена оно не нормально.

— Скажу, — соглашаюсь, устраиваясь рядом. А что, лавка большая, места хватит. — Потом… а пока ты мне скажи.

— Что сказать?

— Ну… например, скажи, почему мы в такой заднице?

— Что за выражения, мелкий, — Тимоха взъерошил голову.

— Какое положение, такие и выражения, — я вывернулся из-под руки. — А то выходит, что жопа есть, а слова нету.

— Примерно так.

— Только другие говорят. Та же Матрёна…

— Нашёл специалиста.

— Ладно, она дура, это я ещё когда понял. Но ведь она не сама придумывает. То есть, придумывает тоже, точнее додумывает, однако основу берет не сама. У неё мозгов не хватит, чтобы вот так. Значит, где-то услышала. Среди прислуги? А та откуда? Сомневаюсь, что чьей-то прислуге мы сами по себе интересны. Там скорее будут услышанное от хозяев перепевать.

— И в кого ты такой сообразительный?

— В папу с мамой, — огрызнулся и сразу мысленно отвесил себе затрещину. Не та эта тема. Или… вон, Тимоха чуть поморщился, но не отвернулся как всегда. А может, как раз… — Тим… если вот… я чего не того ляпну, то извини. Я же дикий. Невоспитанный.

— Воспитаем, — хмыкнул братец.

— Скажи… тема неприятная, но… та давняя история… когда хмарь… и все вот…

— Умерли?

— Да. Ты не думал, что…

— Оно неспроста? Я тогда, честно говоря, не особо понимал, что произошло. Нам с Танькой никто ничего и не говорил. Помню, радовался очень поездке этой. Тут же… не то, чтобы скучно было… не было. В доме всегда людно. И есть с кем играть. Школа тоже своя была. Детей хватало, — он смотрел на воду, и я не спешил тревожить. Хорошо, что он говорит об этом. — Но отец сказал, что мы переедем скоро. В Петербург.

— Так сразу и…

— Как я понимаю, не сразу. Ты… видишь ли, это сейчас с тобой и дед возится, и Еремей.

И он с Татьяной, которой выпала высокая честь учить нас правилам этикета, а заодно грамматике с арифметикой. И если в последней я соображал худо-бедно, то Метелька плавал конкретно.

А местная грамматика и меня уделывала.

И это не говорю о каллиграфии, без которой тут тоже жизни не мыслят. А у меня почерк такой, что я сам собою написанное с трудом читаю.

— Тогда же… у меня был наставник, который и занимался. У Таньки — нянечка, но гувернантку тоже присматривали. Мама даже с кем-то переписывалась. Я и про переезд-то узнал, потому что она отцу письма претенденток показывала, а он отмахнулся, что нет смысла здесь искать, что в Петербурге выбор больше и даже в агентство можно обратиться, а не самой объявления в газетах перебирать. Я вообще родителей видел дважды в день. Первый раз — за завтраком. Таньку и к нему по малолетству не допускали. А второй — перед сном, когда мама приходила пожелать спокойной ночи.

Да уж. Вовлечённое воспитание.

— Ещё когда случались… проказы там. Или наоборот, отец приходил к учителям, чтобы оценить успехи или лично проэкзаменовать.

Ну да. И делиться планами с Тимохой никто не стал бы. Но дети, как я теперь понимаю, видят куда больше, чем представляется взрослым.

— Они и дом выбирали… мама ходила такая довольная. А потом вдруг всё изменилось. Мы жили в гостинице. Я с Танькой в детской. За нами обеими няня смотрела. Гувернера, как понимаю, решили с собой не брать. Вот… хороший был дядька. Почти как твой Еремей.

Похвала.

Определённо. И спрашивать, куда подевался, не стоит. Туда, куда все в поместье.

— Помню нянечка заплаканная. Глаза красные и всё обнимает, повторяет… помню, целители бегают. Дед мрачный. Кричит на кого-то. Матушка белая вся. Гвардию помню. И Синодников. Их много было. Помню, что нас переселили. Во дворец. Особое распоряжение и всё такое… там мы и жили. Долго довольно. Потом уехали к родичам мамы… тогда я и узнал, что случился прорыв. Вот. Потом дед нас забрал.

— А… мама?

— После того, как отец отложился от рода, она оказалась… в неприятной ситуации. С одной стороны, она получала свободу. С другой… выходило, что она разведена. Знаю, что дед предлагал ей остаться. Но она пожелала вернуться к своим. Сначала на воды уехала…

Чтоб вас. Как понимаю, одна.

Вполне в духе местной аристократии.

— Потом ей нашли мужа… мы переписываемся.

Охренеть.

Высокие отношения. С другой стороны, если видеть детей раз в день, то, может, так оно и бывает? Я вообще детей не имел, не мне судить.

— Сейчас она живёт в Эстляндии… наверное, хорошо.

— Почему?

— Её супруг, пусть из купечества, но состоятелен. И далёк от всего этого. И когда беда пришла к Моровским… в общем, её это больше не заденет.

Да.

Наверное.

— Слушай, — в моей голове что-то щёлкает. — А выходит, что ты и Моровский… ну, наполовину?

— Наполовину, — Тимоха глядит с усмешкой, и если не приглядываться, то она вполне себе обычная, такая, снисходительная весьма. Обыкновенная. А если приглядеться, то видно, что слева губа приподнимается выше, чем справа. И в целом лицо… ну, разное.

Немного.

— И?

— Есть официальный наследник. Он находится под патронажем Романовых…

— А потом? Что будет потом?

— Потом… думаю, женят на ком-то из нужных людей. И дальше будут приглядывать.

Точнее диктовать, как жить и служить на благо отечеству. Нет, ничего-то против блага отечеству не имею, но вот… лучше бы не под диктовку.

— А ты?

— Если он погибнет, то… да, теоретически я могу претендовать по праву крови. Если дом меня примет. Был бы у меня младший брат, он бы тогда и сменил имя, стал бы из Громовых Моровским. Прецеденты случались. Не дошли ещё?

Это он про Татьяну, которая помимо этикета с арифметикою пытается вложить в наши головы геральдические премудрости. Вот честно, этикет и тот впихивается куда легче. А на геральдику мои мозги просто отключаются.

— Или, что вернее, мои дети могут претендовать на имя и земли. Старший сын унаследует за Громовыми. Младший — за Моровскими… если будут сыновья.

И теперь улыбку его перекосило куда больше.

— Скажи… а тогда… ну, что отец ушёл, тебя не удивило?

— Меня тогда удивляли другие порядки, овсянка с маслом, но на воде вареная, и то, что рядом ни одной знакомой рожи. А отец… я об этом далеко не сразу узнал.

— И с тобой не связывался?

Смотрю…

Тимохе сейчас сколько? Вот странно, но этим вопросом я не интересовался. Так… всё, что случилось, не год и не два…

— Было как-то… кое-что… в том числе и письмо, — ответил он довольно уклончиво. И не соврал, нет. Скорее не всю правду рассказал. А чего не рассказал?

— И что в нём?

— В нём… ну, прощения просил. Сказал, что поступок его не слишком красив, но так было нужно. И что он скоро встретится и сможет объяснить. А, и про тебя написал…

— И ты…

— И что я? — Тимоха взъерошил волосы. — Я… честно… сперва разозлился. Сперва он исчезает хрен знает на сколько лет, а потом, здравствуйте, я тут… и ты вот… появился. Из ниоткуда. Ну… может… я потом бы и поехал. Посмотреть. А тогда… ну…

Он неловко пожимает плечами.

— Мне бы подумать, но…

— Не дали.

— Не дали.

— А тот прорыв… ты помнишь вообще что-нибудь?

Потому что уж больно одно к одному собирается. Папенька исчезнувший вдруг выныривает из ниоткуда, а потом снова исчезает, как понимаю, окончательно. Тимоха попадает под прорыв, который его едва не добивает. Дед, вместо того, чтобы возиться с новым внуком, пытается не дать помереть старому. А Савку с матушкой берут в оборот.

Вот…

Не случайно оно.

Категорически.

— Ничего, — Тимоха качнул головой. — Потом… знаешь, я даже понять не мог, как оказался на том заводе. Меня никто не приглашал. Завод не наш. Что я там вообще делал?

Он взялся за голову.

— Пытаюсь вспомнить, болеть начинает.

— Тогда нельзя.

— Вот и целитель наш так же… нельзя. Дед думает, что меня просто кто-то попросил глянуть, по-свойски, без договора. Так бывает… но кто и как? Владельцев трясли, но они клялись, что знать про меня не знали и никого-то не приглашали. Что не было у них проблем. До того, как я полез, не было. А как и с чего полез — сам не знаю. И прорыв этот. Я бы справился с обычным. Но там темнота какая-то. Муть… помню, что страшно ещё очень. А чего и как? Буча вот вывела. Точно она.

Буча высунулась и ткнулась в ноги.

— Усохла вся…

— Усохла⁈ — мне Тимохина тень представлялась огромной.

— Это сейчас уже чуть отошла, да и то… раньше она раз в пять больше была.

Это как… это натуральный дракон выходит. В масштабе один к одному.

— Ты деда попроси Дымку показать, — Тимоха смеется. — Думаю, удивит… и да, твоя тоже расти будет. Но не спеши. Для тебя она и без того великовата, а если ещё, то будет тяжко удержать.

— Сожрёт?

— Не должна бы. Когда дикая или только-только вот, то может. А вы вот давненько рядом. Она уже часть тебя. А вот сил тянуть будет много. Когда она из тебя, а когда ты из неё. С твоим полем точно рассинхрон пойдёт и тогда опять сляжешь. Но если бы не Буча, я б точно не выжил.

Буча стрекочет. Почему-то мне кажется, что ещё немного и она заговорит. Вот как в сказке прямо, человеческим голосом.

— Тише ты, неугомонная… — Тимоха чешет тень и та прикрывает глаза. — Так… ты о чём хотел-то поговорить?

— Проще сказать, о чём не хотел, — ворчу, потому что и вправду слишком много всего. И прыгаю с одной темы на другую зайцем бешеным. Надо систематизировать это всё как-то. — Ты… скажи, тебе в голову никогда не приходило, что отец так поступил… почему он так поступил? На первый взгляд этот побег вот… и любовь его вдруг да случившаяся. Все умерли, а у него любовь.

Взгляд у Тимохи тяжелеет. Вот сейчас скажет, что это не моего ума дело, что… в общем-то, возможно, где-то и будет прав. Только…

— Опасные вопросы задаёшь, Савка, — братец со вздохом поднимается. — Пойдём… прогуляемся. Воздух хороший. Примораживает вон слегка… зима скоро. А зима — время затишья. Они её не больно-то жалуют, тени. На Севере, к слову, пробои редко случаются. И чем холоднее, тем реже… вот на Аляске, говорят, и вовсе не бывает. Но может, не от холода. Тамошние шаманы многое умеют. Я читал дневники одного путешественника. Не из наших, англичанин, но толково писал. Интересно… жаль, что из последней экспедиции не вернулся. Слыхал про «Террор»? Корабль…

— Тимоха…

— Идём, — это прозвучало очень жёстко. Почти приказом. А следом. — Там корабля два было, но название второго напрочь из головы вылетело… известная история. Отправились искать Северный путь и сгинули, будто их и не было[1]. А ведь Франклин… точно, видишь, вспомнил, Франклин не в первый раз ко льдам ходил. Опыт был немалый[2].

Идём вдоль пруда.

К ограде?

Точно… дом окружён стеной, и если там, с парадной части, от стены осталась лишь основа, на которую присобачили приличного вида чугунную решетку, такую вот, с извивами и цветочками, то здесь стена поднималась выше моего роста, серая, сложенная из валунов.

Перед этой стеной клубится колючий шиповник. Или это не шиповник? Огромные плети с шипами, длинною в мой палец. Жухлые листья ещё виднеются в переплетениях их. И совсем уж редко выглядывают из темноты мелкие красные ягоды, уже побитые морозом.

Ну и какого, спрашивается…

[1] Речь о пропавшей экспедиции Франклина. Два корабля — «Террор» и «Эребус» направились в Арктику в 1845 г, чтобы исчезнуть без следа. И корабли, и людей искали, но безуспешно. Только в 2014 г были обнаружены остатки «Эребуса», а в 2016 г — «Террора».

[2] Эта экспедиция действительно была четвертой, так что Франклин имел полное право считаться опытным полярником.

Глава 7

Склад изделий Российско-Американской мануфактуры предлагает C arnet de bal самого изысканного виду с инкрустацией и страницами из слоновой кости по чрезвычайно приятным ценам. Большой выбор и возможность изготовления по персональному заказу.

«Ведомости»

— Погуляй, — велел Тимоха, и тень послушно скользнула вперед, скрываясь в колючей стене. И как по мне, эта будет куда надежней каменной. Впрочем, Тимоха, остановившись, огляделся и рукой махнул. А ветки взяли и расступились.

Что за…

— Ещё в детстве мы сюда бегали, — пояснил он.

На тропу я ступал не без опасения.

Уж больно ненадёжною она казалась. Такая ниточка, что пробирается меж огромных, иные с мою руку толщиной, ветвей. Седые иглы растопырились, и вот прям вижу в них готовность проткнуть моё такое мягкое и беззащитное тельце.

— Дай, — Тимоха протягивает руку. — Ладонь. Познакомлю.

И подносит её к шипу, о который распарывает. Кровь в сумерках тёмная и, скатываясь по коре, впитывается в неё же. Так себе… растеньице.

Своеобразное.

— Что это такое?

Ветви слабо движутся, потрескивая и пощёлкивая, будто переговариваясь друг с другом. Скрип их давит на уши, и находится здесь неприятно.

Я заставляю себя стоять, когда колючая плеть касается головы.

Вторая цепляется за брюки и… если сдавят, то раздавят на хрен. И иголочками…

— Призрачный тёрн, — говорит Тимоха так, будто это что-то да объясняет. — Это растение, которое меняли… в общем, когда подрастёшь, чуть с силой освоишься, то и увидишь. Не все, конечно, но есть такие и растения, и животные, которые могут… меняться. И сами собой, и под направленным воздействием. Правда, второе вот для животных редко… всё ж не выдерживают они.

Слушаю.

И чувствую, как тонкие стебельки щекочут шею.

— Этот тёрн, если деду верить, посадили ещё когда только-только дом поставили. Защитой… ну и в целом…

Ага, если он вот так шевелится, то защита может быть вполне приличною.

— Времена тогда были тяжёлые. Граница только-только наметилась, ну и лезло из-за неё всякое-разное. А он неплохо справлялся. Ему что люди, что твари — разницы особой нет. Всех потребит при нужде. Потом уж особой нужды-то и не было, но и не выводили.

Тимоха развернул ладонь. И тяжёлый побег лёг поперек неё, даже и шипы обложил, прижал к стеблю. Это как оно? Ладно, потом разберусь.

— Он на кровь настроен… ну и так-то… дружка своего можешь привести, но лучше пока не надо.

— Что-то… не так?

— Всё не так, Савелий. Всё… и твои вопросы… не задавай их в доме.

— Почему?

— Потому что людей в нём многовато.

Многовато? Как для такой громадины, то даже наоборот. Пара лакеев, тройка горничных, кухарка с помощниками. Гвардейцы, но те больше в пристройках, в дом не суются.

— Когда… случилось несчастье… — Тимоха хлопнул по ветке, и та приподнялась. — Погибли не только наши родичи, но и все-то, кто был в доме. А были — слуги, из числа родовых, те, которые не десятилетиями, а веками Громовым служили. Гвардия… да почти вся, кроме тех, что в дозоре или вон в иных местах.

Это я слышал.

Хотя…

Туплю. Как есть туплю. И от осознания глубины своей тупости охота башкой о ветку побиться.

— Ты не доверяешь новым?

— Именно, — Тимоха кивнул. — Идём, тут шалашик есть.

Ага.

Шалашик.

Такой себе… шалашик. Из толстенных, даже не с руку — с ногу мою стеблей, покрытых тёмною, в наплывах и потёках, корой, сплетшихся так прочно, что, можно сказать, сроднившихся в одно целое. Беседка? Дом? Что-то третье?

— Мы тут в детстве играли. Прятались от наставников… правда, за такие шутки потом прилетало розгами да по заднице, но… все-то знали, что здесь можно было укрыться.

Тимоха наклоняется. Он слишком велик, чтобы просто войти. Но дом этот изнутри оказывается весьма просторным.

— Осторожно, тут порог… — Тимохино предупреждение запаздывает. — И лестница.

Он успел подхватить меня.

Лестница в четыре ступеньки уходила под землю

— Тут пол на корнях, мы расширяли, думали тайник сделать… сделали. Смотри, — Тимоха положил руку на стену. — Тёрн не так разумен, как Тени, но в целом способен воспринимать простые команды. Прикажи зажечь свет.

Тоже кладу ладони.

Давлю ими и мысленно, скрежеща мозгами от натуги, пытаюсь приказать. Да будет свет… и по узловатым стеблям от моих ладоней расползаются тонкие нити. Свет? Натурально? Как… хотя… главное, что есть. С потолка, что выгибался этаким шатром, свисают тончайшие нити, а уж на них связками мелкие то ли ягоды, то ли ещё какая фигня, главное, что и она источает ровный свет.

— Можно приказать и он закроет дверь. Тогда сюда никто не войдёт, — Тимоха стоит, опираясь на стену. — Тут…

Указал на противоположную стену, вдоль которой вытянулись плетеные короба.

— Одеяла. Запас еды. Простой. Сухари. Сало. Сушеное мясо. Хватит, чтобы продержаться пару недель.

— Тимоха…

Он мотнул головой:

— Мне неспокойно… что-то да будет. Анчутковы зря приезжали.

А ещё недавно он был в обратном уверен. Хотя… если кто-то очень сильно не желал Громовым счастья в их семейной и личной жизни, и в целом в жизни, то этот кто-то вполне может обеспокоиться потенциальным усилением.

— Огня бояться не след. Даже если дарник шибанёт, то обойдётся. Молодые побеги выгорят, конечно, но старые поглотят и пламя, и силу. Он в целом силу любит… под корнями… сюда иди.

И снова не обходится без крови. На сей раз Тимоха, опустившись на четвереньки — сидеть на корточках у него не получается — рисует моей кровью какие-то символы, бросив короткое:

— Запоминай.

А я что? Я запоминаю.

И потом повторяю. Раз за разом, пока не начинает получаться. И потом всё одно повторяю.

— А теперь добавляешь силы…

И пол вздрагивает. Ещё недавно казавшийся монолитным, он вдруг приходит в движение. Толстенные стебли шевелятся, трутся друг о друга, расступаясь, высвобождая проход.

— Выводит он к реке… но если вдруг, то сразу не пользуйся. У реки точно будут ждать.

— Кто?

— Если бы я знал, Савка… надеюсь, что блажь это. Или там… старею. Болею. Вправду с ума схожу. Вот и предчувствия дурные… в общем, ты, главное, запоминай.

Запоминаю.

— Туда, извини, не полезу… не уверен, что сил хватит выползти, — Тимофей садится, скрестивши ноги и хлопает по полу. Дыра затягивается.

— И об этом… знали? — я осматриваюсь совсем иначе.

Шалашик?

Ага. Бронированный и с запасным выходом. Скорее уж сейфовая комната.

— Знали.

— Все?

— Все, кто нашей крови…

То есть, дедов брат, его сыновья, мой покойный ныне дядя со своею семьёй. И ещё десяток-другой человек, что просто-напросто неизбежно. Не сомневаюсь, что в этот домик таскали друзей и приятелей.

— Почему… — я касаюсь стены. А та тёплая. Живая и тёплая, и на прикосновение отзывается. — Почему никто не воспользовался?

— Не знаю. Я… не рисковал задавать эти вопросы. Дед… очень не любит вспоминать. Помню, когда впервые заикнулся, он на меня вообще наорал, — Тимоха пожал плечами. — Потом, правда, извинился. И попросил не лезть. Забыть.

Ага, что-то дед не походил на того, кто может забыть и простить.

И…

— Потом… когда вместе пошли на ту сторону… он сказал, что иные разговоры стоит разговаривать там, где их никто не может услышать.

То есть, прислуге и дед не особо верил?

С другой стороны… кто-то же прибирал письма, Евдокией Путятичной отправленные. И со звонками телефонными играл. И если могли посадить человека на телефонную линию, то что мешало в дом внедрить?

— Те, кто в доме, большей частью пришлые. Да, наняты. Мы платим и неплохо. Служат они не один год, и не могу сказать, что работают плохо. Но вот верить… были моменты… — Тимоха потёр ногу.

— Болит?

— Немного. Но здесь легче. Мне бы на ту сторону, но пока нельзя. Не выдержу. А тут ничего… спокойный фон. Я всем так и говорю, что медитирую.

Ага.

А одеяла-то старые, но крепкие. И сало вон брусочками ровными, солью пересыпано. Оно и правильно. С салом и медитировать легче.

— Орехов надо будет ещё. Они питательные. Шоколад, — вношу предложения. — И… что?

— Очень конкретный вопрос.

— Не смейся.

— Порой только и остаётся, что посмеяться… ну или свихнуться от жалости к себе, — Тимоха переложил ногу. — Из моей комнаты исчезли письма. Когда… я вляпался. Сперва я и не заметил. Не до того было. Пока одно, другое… пока вообще соображать начал хоть что-то. Я бы, честно говоря, и не заметил. Но приятель мой один, из старых, звонил. Интересовался, что я думаю по его предложению. А я ж не помню этого предложения. Спрашивать начал… оказывается, в тот день я от него письмецо получил, и там это вот предложение… он его, конечно, озвучил опять, но мне стало интересно. Я и перебрал всю почту. Вот только не нашёл. Ни этого письма, ни других за те дни. Три дня, Савелий. Три дня и ничего… даже газет. Почему? Татьяну спросил. Та говорит, что не брала. Что ей не до писем было, что она вообще думала, что меня похоронит. Какие письма… потом знаю, что комнату обыскивали и не единожды. Скорее всего и раньше тоже, но я тогда-то особо не обращал внимания. Это уже после писем насторожился… и кстати, нашёл. То, от приятеля. И ещё пару за те дни. В книге, которую читал… тот, кто устраивал обыски, знал, как и что делает. Скажи я кому, списали бы на болезнь, ослабевший разум и всё такое… взял письма и потерял. А потом нашёл…

Логичное объяснение. Очень.

Вот только все ли нашёл?

— А ещё он знал, как сделать так, чтоб следов не осталось ни для человека, ни для тени. Буча, может, и ослабевшая, но почуяла бы чужака. А так… мелочь разная. У меня память… — Тимоха прижал палец к голове. — Своеобразная. Людей, так не очень запоминаю… даты вот не могу, а картинку если захвачу, то очень точно. Танька говорит, что я не нормальный, но я просто люблю, когда всё лежит там, где должно. А вещи двигали. Положили почти там, но не там.

М-да.

И верю братцу. Не как себе, но вполне охотно.

— Деду говорил?

— Хотел, но… думаю, он и так знает, что за нами приглядывают. Романовы или ещё кто.

— Воротынцевы?

— Могут и они, — Тимоха поморщился. — Являлись как-то… предлагали вассальный договор. Покровительство оказать. И Таньку сватали за кого-то там из своих… они многих подмяли, но большею частью слабосильных. Вот и решили породу улучшить.

И главное, опять спокойно так, будто о деле в принципе обыкновенном.

— Дед не согласился?

— А то… нашёл этих, Весновских. Тоже далеко не сразу, а тут вот… теперь и вовсе… мои две невесты, Танькин жених… для света это клеймо, считай.

— Две?

— Мне уже двадцать шесть, Савка, — Тимоха глядит с обычною своею насмешкой. — В этом возрасте обычно не только жену, но и пару-тройку детишек имеют. А я вот…

Правду говорит.

Имеют.

И жену. И детей. И об этом я как-то прежде не задумывался.

— Первый договор подписали незадолго до того как… всё случилось.

То есть, Тимоха был ещё моложе меня. Хотя… чего это я. Уже знаю, что принято оно так. И порой вовсе младенцев сговаривают, а бывает и детей, которых нет, наперёд, так сказать.

Дурной мир.

Дурные нравы.

— Она младше на пять лет. Свадьба должна была состояться, как только ей исполнится шестнадцать.

Но не состоялась.

— Что произошло?

— Сбежала. С офицером… в общем, ещё тот скандал, если так-то… дед оскорбился. Он очень рассчитывал на этот брак.

Я думаю.

— И характер у него… наговорил много разного… обозвал… нехорошо. Там тоже обиделись. Договор, конечно, расторгли, тут и думать нечего. Но и поведение его… в общем, его опять выставили самодуром и ненормальным. Тогда-то, как мне кажется, и слух пошёл, что в той, давней, беде виноваты сами Громовы. Я вот не помог… случилась пара… дуэлей, — Тимоха вздохнул. — Молодой был. Вспыльчивый. Промолчать, потерпеть — это не про меня… категорически. В итоге заработал высочайшее недовольство… ну и в целом как-то так вышло, что Громовы из старого благородного семейства, с которым не грех породниться, превратились в…

— Психопатов?

— Как-как?

— В ненормальных.

— Точно… вот… ну пришлось ждать, пока всё обляжется. Потом опять в свет выходить… дед пытался списаться то с одними, то с другими, но видеть нас не желали. Ещё и в делах началось расстройство. Точнее оно давно было… как понимаешь, дом восстановить после случившегося, было недёшево. Семьям тех, кто погиб, виру и содержание. Поиск новых людей. Найм… в проклятое место особо никто не желал, а переехать… сам понимаешь.

Не очень.

Или… дом можно перевезти. А вот подвал тот, который с ледяным полом? И как дед говорил? Защиту? Тёрн? Стену? Всё это разом? Нет, это вряд ли возможно.

— Нам одолжили денег. И Романовы ссуду выписали на десять лет, но всё одно её возвращать надобно. Охотников в роду не стало. Дед один пытался, но один при всей своей силе не сумеет добыть столько, сколько получалось… пару заводов пришлось продать, тех, которые переработкой занимались. Всё одно загрузить их было нечем. Добыча вся уходила на погашение долгов. Ну и так-то… с нашими обычными заводами стали расторгать контракты. Был у нас суконный, пара красильных и так ещё, по мелочи. Снова слухи, что будто мы проклятые и, стало быть, всё, что наше, тоже проклятое. Что как зараза. А заразы люди боятся.

Вот интересно, эти слухи сами собой пошли или как?

— Толковые управляющие ушли… побоялись, что где один прорыв, там и второй. С ними — и работники. Хороший работник себе место с лёгкостью найдёт. Остались те, кому уходить особо некуда.

А это контингент, весьма далёкий от идеалов потенциального работодателя.

— Дед пытался управиться. А тут ещё мама замуж выходит, а стало быть, надо ей приданое обеспечить. Нет, она не требовала, но его бы просто не поняли, если бы он отказал. Так что… одно, другое… третье…

Тимоха поднялся на четвереньки.

— Так вот, к разговору об отце. В какой-то момент я получил деньги. Просто в конверте. Посыльным. Тот не знает, от кого и за что. Десять тысяч. Потом ещё раз. И записку, что не стоит озвучивать деду… в общем, раз в пару месяцев конверт приходил.

Алименты от папеньки?

Несколько запоздалые.

— Деду я выставил всё, как пару удачных контрактов. Он не слишком хотел, чтобы я брался за частные, но… нищим выбирать не приходится.

Это мой братец реальной нищеты не видел. Хотя, наверное, с точки зрения отпрыска благородного семейства она вокруг и была.

— Не стану врать, эти деньги весьма пригодились. Закрыли кое-какие долги. Дом вот доправили. Его содержать весьма недёшево. Слуги. Гвардия… налоги опять же. На первые пять лет после несчастья нам дали послабление, но после уж… — Тимоха развёл руками. — Большая часть добытого и уходила в погашение обязательств. Правда, если дед узнает, откуда они…

— Не узнает, — ответил я.

Он прав. Дед наш — человек хороший, но порой чересчур принципиальный.

— Тимоха… а вот ты не думал, что отец… что он не просто так ушёл тогда? Что он… хотел защитить род. Что… он знал или, скорее уж, догадывался, что тут произошло.

— Знал и промолчал?

— Ну… тут как раз понятно.

— Чего тебе понятно, мелкий?

Может, и мелкий, но это ещё не повод обзываться.

— Смотри, у него наверняка были какие-то дела в обход деда. В столице… может, с теми же Воротынцевыми… допустим, они попытались прямо действовать, но дед воспротивился. Сделали вид, что отступили, но вовсе от отца не отстали. Сыграли там… сочувствие. Я не знаю. Дружбу по переписке.

Тимоха слушает.

Внимательно так.

— Он с ними и делился там… мыслями или что. А может, работал по их наводке. Они ж не за красивые глаза в него вцепились. Надо было что-то. И если как охотник он был не особо, то как артефактор… — я ёрзаю. Всё же одно дело самому в пустой голове мысли гонять, и другое — кому-то пересказывать. — Скорее всего они ему и помогли. С книгой там. С университетом… у них, как понял, власть есть. Протекцию составить смогли. А он им в благодарность что-то…

«Туман»?

Или нечто подобное?

Мало ли чего знающий человек сотворить способен при наличии времени, ресурсов и желания.

— Чем дальше, тем прочнее становились связи. Потом это приглашение. Не удивлюсь, если его и выдернули-то, чтобы из-под удара вывести.

— Это серьёзное обвинение.

А по глазам вижу — не удивлён. И если так-то, значит, сам думал. Явно думал. Он ведь сообразительный, мой здешний старший брат. И киваю, соглашаясь с его мыслями, а сам продолжаю:

— Ну… да… скорее всего он и сам не понимал, к чему всё идёт. Я… я его не помню совершенно.

Правда, к слову.

— Он в доме появлялся редко… и так-то… не было там особой любви к маме. Да и ко мне. Может вот… просто тосковал. Хотел какую-никакую семью. Нет, заботиться заботился… содержал вон… дом был. Учителя… какие-то.

— Оно и заметно, что какие-то, — проворчал Тимоха. — У тебя в одном месте густо, в другом — пусто.

Это он про моё незнание местной истории с литературой, которые давались ну очень тяжко. А вот с математикой у меня весьма даже неплохо дела обстоят.

— Не об этом речь, — я тряхнул головой, а то сейчас опять не туда уйдём. — Смотри… деда он позвал в последний момент. Какие-то разговоры-переговоры, реестр… и ехать тот тоже не собирался. Но потом решил пойти навстречу сыну и поехал. Тогда как вы совершенно точно ехать собирались.

Выдыхаю.

А Тимоха молчит.

— Прорыв этот убил всех в доме. И деда, думаю, тоже убил бы. И главой рода остался бы отец. Возможно, там рассчитывали, что он скушает эту сказку про несчастный случай. Воротынцевы бы пришли на помощь… не факт, что они…

Но уж больно часто эта фамилия звучала.

— Главное, что рядом бы оказались нужные люди. Помогли бы. Поддержали. И финансовый вопрос решили бы…

— А потом заставили бы принести вассальную клятву?

Ага, про неё мы с Татьяной говорили… ладно. Татьяна говорила, но большею частью этак, вскользь. Мол, что если род ослабевает, то может искать заступничества под крылом другого, более могучего и успешного, обменявши свою свободу на экономические, политические и прочие важные выгоды.

— Вот скажи, что не думал об этом?

И Тимоха усмехается:

— Думал…

— Вот. И тогда сходится. Отец… может, охотник был и не самый сильный…

Хотя Она как раз говорила, что на него возлагала большие надежды.

— Но мозги у него имелись. И сумел сопоставить одно с другим. И понял, что если останется, то деда тоже уберут. Террористы там… несчастный случай очередной. Или ещё что. И сделал так, чтобы нужды в том не было.

— Сбежал.

— Именно. Вышел из рода. И теперь, если бы деда убрали, то главой стал бы ты, но…

— Под присмотром Синода и Романовых.

— Именно. А это им было не надо… так что по сути этим побегом он выбил передышку.

И судя по тому, что Громовы до недавнего времени жили вполне себе спокойно, манёвр удался.

— А сам… сам, думаю, решил выяснить, что да как…

— Мог бы… сказать.

— Кому? Деду? Как? Вот как сказать, что ты вляпался в какое-то дерьмо, из-за которого почти всю семью вырезали? — я смотрю в Тимохины глаза и вижу понимание. — И сам ты не думал, не гадал… что бы дед сделал?

— Не знаю, — Тимоха глаза прикрывает. — Он бы…

— Не вынес? Сердце там? Инсульт, инфаркт… и полная задница. Нет, отец не рискнул. Да и доказательств, я думаю, не было… без доказательств эти обвинения — так, сотрясание воздуха. Вот он и полез их искать.

— И нашёл, — это Тимоха произнёс с полной уверенностью. — Нашёл… поэтому его и убрали.

Его.

Потом Тимоху…

— Оружия бы сюда ещё, — осматриваю домик. — Какого вот… только незаметно.

Потому как лучше сейфа только сейф, из которого можно отстреливаться.

— А ты… — я понял, что ещё мучило. — Не ездил? К дому, где я жил?

В том моём видении искали чёрную книгу, а не папенькин дневник. То ли искавший о записях не знал, то ли…

— Я — нет. Как видишь, я из дома дальше Городни стараюсь не уезжать. Но… Варфоломей ездил.

Варфоломея я пока не видел. Знал, что дедов ближник и правая рука, а потому и отправили его в Петербург, в Канцелярию государеву с прошением от деда да прочими документами, меня, сиротинушку, к роду приписывать.

— И?

— Сгорел ваш дом. Через неделю после отъезда твоей матушки.

Надо же… как до хрена неожиданно.

Вот только…

Отец был артефактором. И все твердят, что хорошим. А значит записи, которые полагал ценными, сумел бы защитить.

— Надо будет… — говорю, глядя на Тимоху. — Самим наведаться.

Глава 8

Бедный обиженный судьбою молодой человек некрасивой наружности просит знакомства с женщиной с целью брака. Москва. Главный почтамт. Предъявителю квитанции «Брачной газеты»

«Брачная газета»

Красные глаза Татьяны говорили сами за себя.

Узнала.

И плакала. И теперь отчаянно пыталась выглядеть равнодушной, но обида её ощущалась даже на расстоянии. А виноватым почему-то опять сочла меня. Вон, взглядом полоснула, губы поджала…

— Сволочь, — сказал я раньше, чем Танька открыла рот. — И вообще, можно сказать, тебе повезло.

— П-повезло⁈ — глазища полыхнули.

Красивая она.

Не сказать, что прямо глаз не отвесть — странно было бы, потому как всё же сестра — но красивая. Личико аккуратное. Глазища огромные, ресницы пушистые.

Губы пухлые.

И сама такая стройная, хрупкая, но в хрупкости этой сила ощущается.

— Ещё как, — киваю старательно. — Вот сама подумай. Он бросил тебя сейчас, когда всё тихо и спокойно.

Хотя бы с виду.

— Он не бросал, — она всё же шмыгнула носом и платок достала. — Род… настоял…

— А он не устоял, — отвечаю небрежно. — Откуда узнала-то?

— Письмо написал. Просит… подарки вернуть.

— Ещё и жлоб, — говорю это совершенно искренне. А Тимоха кривится, явно, сдерживая слова более крепкие и точные.

— Да что ты понимаешь!

— Ничего, — соглашаюсь. Пусть лучше злится на меня, такого лишнего и не понимающего, чем слёзы льёт. — Я вообще тупеньким уродился, но глядишь, твоими стараниями, чего-то да соображать начну…

— Савелий, — произнёс Тимоха с укоризной. — Тань… на самом деле он прав. Лучше, что до свадьбы всё выяснилось и прояснилось, а так бы… зачем тебе муж, который вот так готов взять и бросить?

— После свадьбы он бы не посмел, — произнесла Татьяна, правда, не слишком уверенно. — Клятвы…

— Любую клятву можно обойти. К тому же брак не в церкви заключали бы, а в дела охотников Синод принципиально не вмешивается. И да, пусть о разводе и не объявил бы, но что бы помешало отослать тебя куда подальше?

По поджатым губам, которые всё-таки подрагивают, вижу, что прав Тимоха.

И да, прав.

Отослать. А там, глядишь, ещё один несчастный случай. Грибов там объелась или утопла от тоски душевной. При общесемейном анамнезе никто б и не удивился.

— Или ты его так любила? — уточняю на всякий случай и получаю возмущённый взгляд.

— Я его видела два раза!

— Ну… порой и того хватает…

— Я приличная девушка!

— Не сомневаюсь.

— Тимоха, скажи ему, что…

— В общем, ты его не любишь, — снова перебиваю сестрицу. — Он тебя тоже. На подвиги ради твоих прекрасных глаз он не готов, а подставить вполне может. Кроме того, жадный и мелочный, раз уж подарки назад требует. Вот и чего огорчаться-то?

Татьяна чуть нахмурилась.

А потом буркнула:

— Обидно… все ведь скажут, что это я виновата.

— В чём?

— В чём-нибудь… придумают… — она обняла себя и тихо спросила: — Кто теперь с нами вообще захочет связываться.

— Анчутковы?

— Если ты про своего приятеля, то он слишком молод. Я столько ждать не смогу. Я и так почти перестарок уже…

По местным меркам. И рассказывать, что в тридцать лет женская жизнь только начинается, смысла нет.

— Ну… если сильно замуж охота, — я бочком отодвигаюсь к лестнице. — Можно за Еремея сосватать.

— Чего⁈

Остатки слёз высыхают мгновенно.

— А что? Человек он взрослый. Степенный. И в курсе твоих особенностей. К тому же сам говорил, что хочет невесту подыскать. Какую-нибудь не сильно притязательную девицу из благородных…

Гогот Тимохи заглушает возмущённый писк. И в меня летит клочок темноты, который Тень подхватывает в прыжке. А вот от атаки клокочущего сокола уклоняется, ныряя под комод.

Оттуда уже и до лестницы.

И вниз.

И в гимнастический зал вваливаюсь, задыхаясь от смеха.

— Чего? — Метелька уже тут и вон, руками машет. — Случилось чего?

— Ага… случилось.

— Чего? — теперь в голосе любопытство, а я закрываю дверь и прижимаюсь к ней спиною. Не знаю, спасёт ли… хотя… спасёт. Сейчас Татьяна вспомнит, что в отличие от некоторых, она — девица благородная и хорошо воспитаная, а потому не подобает ей носиться за младшими братьями.

Даже если очень хочется.

— Сватал… Еремея за Татьяну.

— Чего⁈ — надо же, одно слово, а сколько разных интонаций.

— Очень обрадовалась.

— А дверь ты держишь, чтоб радость сюда не добралась? — уточнил Метелька и гыгыкнул, так, громко.

— Явился… — не знаю, слышал ли Еремей наш разговор, но затрещину я получил увесистую. Если б Татьяна видела, сочла бы себя полностью отомщённой. — Что-то вы, барин, ныне разленились…

В общем, лень из меня в этот раз выбивали с особым усердием. Метелька и тот сочувственно поглядывал, но не вмешивался.

Усвоил, что себе дороже.

— Еремей… — к концу тренировки я держался на ногах исключительно благодаря упрямству и стене, в которую упирался обеими руками. Руки дрожали. И не руки. И всё-то тело ныло, предупреждая, что надо бы его поберечь.

Поберегу.

Вот… разгребусь со всем как-нибудь… когда-нибудь… и сразу начну себя беречь со страшной силой.

— Еще говорить можешь? — Еремей глянул с насмешкой.

— С трудом… другое… тут… ты можешь оружие достать? Так, чтоб тут… ну… никто…

Сейчас вокруг зала кружит тень. И людей поблизости она не чует. Вот только это ещё не гарантия. Артефакты же бывают. Разные. Всякие. А я не настолько самоуверен, чтобы полагать, будто она или вот я все найдём.

— Тишком?

Еремей глянул на Метельку, который усевшись на полу, прислонился к стене.

— Тишком, — подтверждаю.

А можно ли самому Еремею верить?

Хотя… пожалуй, что ему я поверю больше, чем кому бы то ни было, кроме родни.

— Что-то затевается?

— Скорее чуется, — я потёр шею. Кажись, потянул и завтра ныть будет. — Неладное… Тимоха согласен. Помолвка эта… многим будет не в радость. Тут есть одно место…

— Схрон?

Улавливает на лету.

— Да. Там… Тимоха кое-какой еды притащил. Одеяла, чтоб пересидеть, если вдруг…

— Гвардия, конечно, маловата, но прямо лезть — это так себе, — Еремей, к счастью, понимает с полуслова. Да и разубеждать меня не спешит. Скорее застывает, задумавшись ненадолго. — Метелька… ходь сюда.

— Чего? — Метелька вскакивает — к этому времени мы оба усвоили, что такие приказы надо исполнять быстро и со всем возможным рвением. Желательно ещё и радость демонстрируя.

— Того… на кухне бывал?

— Ну…

— И не только. Да не бойся… слышал чего?

— Чего?

Эти их «чегоканья» крепко на нервы действуют. Никак крупицы приличных манер, сестрицей брошенные, прорастают.

— Не знаю… о чём болтают?

— Ну… так… о всяком… что вороны кружились третьего дня. И ещё молоко прокисло. Стало быть, тварь какая-то добралась. Собираются на молебен…

— Все?

— Ну… так-то… кухарка точно, ещё помощницы её две. Горничные… — Метелька загибал пальцы. — Их экономка повезет. Из лакеев будет… там же ж не просто, там же ж праздничная служба, перед началом малой четыредесятницы[1], будет.

Чего?

Твою ж… прилипчивое какое.

— Пост это, который перед Рождеством, — Еремей оглаживает усы. — Стало быть…

— Ага! Там ещё вроде или архидиакон прибыть должен, или даже сам патриарх! Но думаю, патриарх не поедет. Чего ему в Городне делать-то? А вот кого послать — это могёт. Тётка Устинья говорила, что служба будет красивая. И в прошлым годе хозяин всех не только отпустил, но и машины дал…

А в этом?

Мы с Еремеем переглянулись.

— Я так понял, что их каждый год отпускают. Ну, грехи замаливать. И на Рождество ещё. И перед Пасхой. На Пасху…

Понятно.

Мы-то иной веры, но люди в доме большей частью христиане. А здесь к вере относятся совсем не так, как в старом моём мире. Что и понятно. Тут она куда более… близка? Материальна?

Не в этом суть.

Главное, что время-то больно удобное. Дом опустеет… нет, гвардию в полном составе, конечно, никто не отпустит. Но количество охраны уменьшится. Посторонние… если и есть чужие шпионы, а они есть, в этом я с Тимохой полностью согласен, то самое время их из-под удара вывести. Если кто-то свалит перед нападением, это будет заметно. А вот когда все и по очень вескому поводу.

— Чтоб вас… — матерится Еремей с душой, а главное, очень тянет присоединиться. Но молчу. Детям здесь ругаться не стоит, во всяком случае в непосредственной близости от тяжкой руки наставника.

Когда ж я уже вырасту-то?

— А может… в гости? — Метелька потёр затылок. — Тоже в город… вон, к твоей невесте. Серега ж приглашал? Бал там…

— Рождественский, — я пытаюсь сложить в голове. — Бал — рождественский. А до него — пост. И перед постом этим служба? Так?

Кивают оба.

— До Рождества, подозреваю, нам дотянуть не позволят. Чем больше времени, тем сильнее мы можем стать. Вдруг да Анчутков ещё людей даст или чего другого придумает. Нет, до Рождества ждать не будут. А ехать? Без приглашения?

Не принято.

Да и как-то… не уверен я, что это остановит. Дед говорил, что в доме нас достать тяжко, а вот вне его… и не вышло бы так, что этой поездкой в гости мы подставим Анчутковых. Ладно, взрослые, но дети же… нет, не выход.

— Надо с дедом говорить.

— И в город съездить, — соглашается Еремей презадумчиво. — Видел я тут одного старого знакомого… торговлей пробивается. Думаю, поможет…

С чем?

Лучше не уточнять.

Еремей зверь битый, знает. А дед… с дедом говорить придётся. И про домыслы наши, и про дом, и про тот, другой, сгоревший, в который бы наведаться.

Или про этот пока не стоит?

— Время и вправду удобное, — как ни странно, дед меня выслушал со всем вниманием, пусть и хмурился, и пощипывал седую бровь. Привычка эта выдавала, что вовсе не так уж он невозмутим, каким хочет казаться. — Если ты прав…

— Прав, — согласился Тимоха, которого я тоже попросил присутствовать.

Ну а Татьяна просто вошла в кабинет и осталась.

И теперь глядела на меня так… как на сумасшедшего.

— Бред, — она покачала головой. — Тим, ну… в самом деле… это же…

— И виновный, если так, готов, — я указал на Тимоху. — Есть же свидетельства, что ты… ну… не совсем в себе.

— Он нормальный! — возмутилась Татьяна.

— Тихо, — рявкнул дед и сестрица замолчала. — Прав младший. Дело не в том, что он нормальный. Дело в том, что все уже считают его не совсем нормальным. А значит, и срыву не удивятся.

Он сцепил пальцы и откинулся в кресле, о чём-то раздумывая. И мысли были недобрыми.

— Я могу уехать… — Тимоха поглядел на свою руку, которая мелко подёргивалась. — В клинику лечь…

— И подтвердить слухи? — возмутился я. — Извините.

Здесь не принято, чтобы младшие перебивали.

— Да и не поможет, — раз уж мне позволено говорить, то надо пользоваться моментом. — Если тебе определили роль, то ты её сыграешь. В той же клинике… тебя могут выкрасть, усыпить, привезти сюда.

Звучит бредовенько, но меня слушают.

— Или просто устранят, там… сыпанут чего в вечерний бульон. Или целителя подкупят, чтоб устроил скоропостижную кончину. Тело прикопают, а всем скажут, что ты всех убил и сбежал. Нет. Нельзя разделяться.

— Таня, а ты не хочешь маму проведать? И вот их взять с собой…

— Нет, — я опять позволил себе перебить Тимоху. И повторил. — Говорю же, нельзя разделяться. Не факт, что в гостях… безопасно. И что по дороге никто не выкрадет её вот… нас…

Нас, конечно, попробуй выкради, но Таньку могут. Она, конечно, и драться умеет, и тень у неё есть, но одно дело противостоять деду или гвардейцам в тишине гимнастического зала, и совсем другое — взаправду бороться.

К этому она не готова.

— Ты так говоришь, будто они… их там много и все против нас… — Тимоха махнул.

— Много, — вот тут у меня было время подумать. — Это точно не дело одного человека. Да, стоять во главе может и один… и скорее всего. Власть обычно не делят.

Я-то знаю.

— Но исполнители у него имеются. И возможности обширные. Убрать мою маму. Организовать покушение на меня. На Громовых. На тех же Моровских… помочь купцу… даже элементарно на почте кого-то подбить, чтобы письма перехватывал. И на телефонной станции.

— Воротынцевы? — предположил Тимоха.

— Не уверен. Я… не знаю.

— Хоть чего-то ты не знаешь, — проворчал дед. — А то прям умный, что спасу нет.

И вот пойми, это похвала или наоборот.

А может, просто намёк. Вон, взгляд какой превнимательный. И чуется, что спалился я с этими теориями крепко. Ладно, если вдруг, буду врать, что там, на той стороне, мне мозгов отсыпали, вроде как нематериальным вкладом в светлое будущее рода.

— Но кое в чём ты прав… — продолжил дед, глаз не отводя. — Если что и есть, то мимо такой оказии не пройдут.

А я вот начинаю думать, случайно ли этот самый архидиакон прибывает или тоже частью тайного плана. Нет, этак вовсе на почве конспирологии свихнуться недолго, но… раньше-то не приезжал. А теперь вдруг раз и собрался?

Но тогда… Синод тоже замешан?

Спокойно.

Этак я и батюшку-царя заподозрю в недобром. Так что будем потихоньку…

— И что делать станем? — задаю вопрос, который интересует больше прочих.

А дед, сцепивши руки на животе, окидывает нас взглядом, вздыхает и отвечает:

— Готовиться… там… скоро Варфоломей вернётся. Напишу ему, чтоб нанял кого, но тишком… а вы… учитесь.

[1] Рождественский пост

Глава 9

«Новый скандал в среде английской аристократии. Женится герцог Ноксбург, один из пэров Шотландии, 27 лет, на дочери нью-йоркского миллионера мисс Мари Вильсон Геле, или, как зовут ее обыкновенно, Май Геле. Невеста приходится родственницей двум миллиардерам Астору и Вандербильду; отец оставил ей приданное в 40 миллионов долларов».

Газета-Копейка

Подъем.

Тренировка.

Завтрак.

И учёба. Будто ничего-то и не было. Всё вокруг следует своему распорядку, разве что дед дважды выезжает в город, но возвращается один. И о поездках своих рассказывать не спешит. Он и вовсе занят, семейные обеды вон пропускать начал. А нам нельзя.

Но я эти обеды почти полюбил. Какая-никакая передышка.

После обеда — снова тренировка. Тени, которые пытаются догнать друг друга, а я — не утратит связь и чётко контролировать энергетический поток. Большего нельзя.

Структура ещё восстанавливается. А магический перегруз — это не шутки. И если физически тело мое находилось в более-менее нормальном состоянии, то вот энергетические каналы пострадали сильно.

Мне ещё повезло, что вовсе не выгорел.

И окружающим тоже повезло, как я понимаю. И не только я.

А значит, из всей магии мне остаётся лишь теория, медитации и игры с тенью, но такие, которые не вызывают напряжения.

— Как только ты научишься не только чётко видеть связь, но и ощущать потоки исходящей и входящей энергии, станет легче, — Тимоха любил устраиваться на полу в библиотеке. Он подсовывал под задницу бархатную подушку и прислонялся к стене. — Связь двухсторонняя. Смотри, твоя сила идёт к тени и даёт ей фактическую защиту от нашего мира. Она как бы делает тень частью этого мира.

Тени тоже устраивались.

Буча вытягивалась поперек прохода, разворачивая и длинный хвост свой, и шею. Моя же пряталась за спиной, делая вид, что вообще просто так сидит.

— Но в то же время она сама поглощает силу с той стороны и отдаёт тебе. Когда поток входящий более-менее равен исходящему, то и ты, и она чувствуете себя неплохо. Также ты можешь управлять потоками. К примеру, поделиться силой с ней, что увеличит её возможности…

— А я тогда?

— Ты, как она, поглощаешь силу своего мира. Это исконное свойство всех людей. И не только людей. Все живые и неживые существа, возникшие в этом мире, являются его частью. Соответственно, связаны с миром.

Я не особо любил учиться.

Раньше.

Теория так вообще доходила туго, но Тимоху слушал. И старался.

— Способность пропускать или накапливать внешнюю энергию у разных существ или веществ отличается. Именно поэтому одни камни годятся для нужд артефакторов, а другие — нет. С золотом они работать любят, серебро тоже принимают, а вот медь или бронза — уже не то. Рубины, топазы и иные благородные камни из первой дюжины — это одно, а вот нефрит и яшма — совсем иное. Опять же, на свойства влияют огранка, окрас, целостность. У крупных камней вовсе свой характер имеется. В этом, отчасти, и сложность, что, допустим, александрит в одной огранке усиливает потоки, а в другой, напротив, гасит. Розовый алмаз отлично накапливает, а прозрачный — идеально проводит и уравновешивает разные потоки, потому их используют в сложных артефактах с ядром из многих камней. В общем, нюансов много. С растениями тоже непросто. Свойства их во многом зависят от места, в котором они росли. Да и в целом условий. Важно не просто собрать, а вовремя. Ясно?

Киваем, причём и я, и Тени.

— В живых созданиях сила накапливается, и вот в людях — куда больше, чем в животных. Тут я… не особо скажу, почему. Одни уверяют, что это будто бы свойство души, другие — что разума, который и создаёт тонкое тело. Но как по мне всё сомнительно. Есть же весьма умные неодарённые и тупые, уж извини за прямоту, дарники.

— Возможно… это свойство, но оно как… ну… талант. Кто-то умеет играть на скрипке, а кто-то нет, — отвечаю.

— Может… отец… сколь знаю, он интересовался вопросами развития дара. В том числе.

Об отце Тимоха говорить не любит.

Даже там, в дедовом кабинете, мы не стали делиться мыслями. Я не рискнул. Он промолчал. А сейчас вот… два сопливых заговорщика.

— Он от рождения был не слишком силён. Дядька… тот сильнее. Гораздо. И год от года силы прибавлялось. Когда есть тень, то растёте вдвоём. Она и ты вот.

Тень поглядела на меня и кончиком хвоста дёрнула. Крылья приподнялись, готовые распахнуться. Летать у неё пока не выходило, зато планировать научилась, с ветки на ветку так вообще отлично получалось.

— Помню, он всё замерял что-то. И с дядькой много говорил. Потом заставлял меня упражнения какие-то делать. Глупые… я делал. А он цеплял на шею амулетик. Камешек такой…

И в памяти вдруг выскочила картинка.

— Белый, — выдал я. — Такой… с одной стороны гладкий-гладкий, а с другой — колючий.

Я помню этот камень Савкиной памятью. И это что-то да значит.

— Горячий, — подумав, согласился Тимоха. — На цепочке.

Витой.

Камень тяжёлый и цепочка врезается в кожу. Сперва её просто чувствуешь, но чем дальше, тем сильнее она давит. И звенья впиваются, будто врастают внутрь. Это больно.

— Тяжёлый…

— Значит, и ты?

— Плохо помню… я… после горячки вообще мало что помню. И про камень не помнил, пока ты не сказал.

И не белый он, скорее такой вот, молочный, полупрозрачный, а внутри — искорки.

— Просто подержи для начала, — камень ложится в руку, а цепочка обвивает её, словно змея. — И посмотри. Видишь огоньки? Вот за ними и следи. Считай. Считать-то тебя научили?

В голосе сквозит эхо недовольства. Кажется, отец раздражён. И Савка замирает. Его пугает этот человек, который вдруг появился в их с мамой тихом доме. От него нехорошо пахнет. И мама становится беспокойной.

Ещё они ругаются. И мама плачет.

А он приказывает Савке идти следом. И приводит в этот… подвал? Куда? Так, надо полегче, чтоб не разрушить хрупкое это воспоминание. Привёл и привёл. Расслабимся…

— Савка? — Тимоха качнулся навстречу.

— Пытаюсь вспомнить. Не мешай.

— Тень призови, пусть поделится. Иногда они видят больше, чем ты можешь. И лучше работают с тонкими структурами.

Зову, хотя не совсем понимаю, как она поможет. Но тень нависает надо мной, крылья её разворачиваются, заслоняя меня от Тимохи. А в выпуклых глазах отражаюсь я-нынешний.

Или…

Да, так и есть.

Теперь я вижу, реально вижу, но как бы… точно не на плазме. Скорее уж напоминает первые телевизоры, кинескоп которых сверху накрывали увеличительным стеклом. И фигурки нелепы, но ведь…

Так, а запомнить она запомнит, если что?

— Тени способны вытащить почти любое воспоминание из числа активных, — подсказывает Тимоха. — Правда… скажем так, особенности восприятия накладываются.

Ну да.

И отец в этом телевизоре чужих глаз похож скорее на ворона, чем на человека. Он несуразно длинен и тощ, а чёрные одеяния — то ли плащ, то ли ряса, усиливают сходство. Лицо и то выглядит серым.

И недовольным.

До крайности.

— Смотри, — снова звучит приказ.

И Савка подчиняется.

Я отвожу глаза от тени. Пересмотрю позже, а пока надо самому в себе разобраться. Значит… отца не было, а потом он появился. И принёс какую-то подвеску, которая ни хрена не простая, потому что я ощущаю, как она нагревается в руке. Медленно так. И от этого страшно.

Мама рассказывала, что есть такие артефакты, которые, если в руку взять, загорятся и руку спалят.

А в других — проклятья прячутся.

Но отец не стал бы.

Так, опять мысли и личности путаются. Ладно. Пусть. Позже разделю.

— Смотри.

Смотрю. Уже не Савка — я. От жара и страха в животе урчит. И сидеть неудобно. Табурет жёсткий, подушечку никто подложить не додумался.

А искорки.

Играют. Вспыхивают и гаснут. Вспыхивают… только камушек тяжелеет.

— Нет, — отец чем-то недоволен. — Так дело не пойдёт. Дай.

И вырывает. Резко. Так, что цепочка больно скользит по руке. Отец же, перехватив ладонь, одним движением вспарывает кожу. И острая боль пронизывает руку до локтя. Савка вскрикивает.

— Хватит ныть. Как баба…

Он бросает это и морщится, добавляя:

— Чего ещё ожидать от…

Правда, в последний момент сдержался. Но и так понятно.

Любовь?

Ага. Хрена с два. Он же возит камнем по Савкиной раскровавленной ладони, чтобы потом сунуть платок.

— Прижми.

И Савка прижимает. Теперь ему совсем-совсем страшно.

— Послушай, — отец, кажется, начинает понимать, что как-то иначе надо диалог выстраивать. Гений педагогики, хренов. — Это просто проба. Я хочу понять, можно ли разбудить в тебе кровь. Это неприятно, да, но нужно потерпеть. Если у тебя есть хоть крупицы дара, они откликнутся. И перед тобой откроются весьма интересные перспективы. Ясно?

Нет.

Я-то вижу, что Савке эта речь — белый шум. Но он кивает. На всякий случай. Потому что боится разозлить отца ещё сильнее.

— Нужно просто немного потерпеть, — он и себе руку прокалывает, но куда как аккуратней. — Постарайся.

Можно подумать, есть иные варианты.

И Савка снова кивает.

— Вот так…

Цепочка ложится на шею, а отец, оттянув ворот рубашки, пальцем пропихивает её глубже, к коже. Он же и пуговицы пытается расстегнуть. Когда же те не поддаются, просто дёргает и пуговицы летят на пол. Мама расстроится. Она всегда расстраивается, когда Савка одежду портит. Даже если он не специально.

— Смирно сиди, — отец обрывает попытку сползти с табурета и собрать пуговицы. — Попытайся нащупать внутри себя источник.

Какой?

Он бы объяснил ребёнку, чего искать.

А камень начинает разогреваться. И тяжелеть. Он, сперва лежавший где-то на груди, медленно съезжает, оставляя после себя горячий след. И повисает на цепочке, и шея клонится под тяжестью её.

Что за…

А потом воспоминание просто обрывается.

— Савка? — меня держат. И Тимоха явно нервничает. — Савка, ты…

— Что случилось?

— Ты сидел. С ней вот. А потом вдруг полыхнул силой и падать начал.

Тень крутится рядом, посвистывая и пощёлкивая. И перья её стоят дыбом. Буча тоже взволнована. Почему-то мне кажется, что эти двое вполне сносно болтают между собой. Буча вон и башкой кивает. Вот… точно обсуждают.

Или это уже паранойя?

— Вспомнил… кое-что.

Голова гудела. А внутри вот… вот дерьмо. Тонкое тело зияло свежими дырами.

— Погоди. Сидеть можешь? — Тимоха придерживал меня. — А лучше ложись… вот так…

— Тим? У вас всё в порядке? — Татьяна, конечно, не нашла момента лучше. — Я ощутила всплеск…

— Это Савка вспомнил кое-что. Вот теперь…

— Вот… вот я говорила, что нужно ограничители носить! Нет, ну где это…

Где это видано, где это слыхано… и прочее, прочее…

— Клади его на пол, давай… — Татьяна вытаскивает из-под платья камушек.

На цепочке.

Правда, не белый, а желтый, что капля солнечного света.

— Н-не надо…

— Это стабилизатор, — соизволил пояснить Тимоха. — Тебе бы такой на постоянной основе носить, хотя бы пару месяцев, но он восстановление замедлит.

Камень был тёплым.

Интересно.

— И да, у меня дар нестабильный! — Татьяна сказала это с вызовом. — До сих пор…

— Из-за белого камушка?

От нынешнего янтаря исходило тепло. Оно пробиралось внутрь и растекалось по телу приятной истомой. И прорехи, что расползались в тонком поле, перестали расползаться, даже затягиваться стали, этакой дрожащей полупрозрачной плёнкой.

Интересно.

Очень.

— Он… откуда? — Татьяна растерялась.

— Похоже, у нас больше общего, — ответил за меня Тимоха, — чем мы предполагали. Значит, и над тобой опыты ставил?

Не знаю, кому из нас адресовался вопрос, но я кивнул. И Татьяна кивнула.

И что сказать?

— Мне он сказал, что дар слабый, а потому нужно развивать дополнительно, — Тимоха на правах старшего заговорил первым. — Забирал в лабораторию. Раз в неделю. И надевал этот камушек. Сперва, правда, тот был небольшим, с ноготь мой. И отец прижимал его к коже, и камень приклеивался.

Очень интересно.

Вот чем больше про папеньку узнаю, тем больше возникает вопросов.

— От него было то жарко, то холодно. Потом только жарко. В какой-то момент камней стало два, затем с десяток мелких, которые он крепил на руки и ноги. Но потом, как я сейчас думаю, собрал в единую конструкцию. Тогда стало совсем тяжко. Он горячий. И потом сила… в общем, её прибавлялось, да…

Тимоха глянул виновато:

— Нестабильной, — добавил он так, будто тайну страшную открыл. — Потом… уже выровнялась. И всплесков с лет пятнадцати не было.

— А до того?

— Случались.

— И это…

— Семейный целитель знает.

А значит, где-то там, в карточке, и запись будет о всплесках и о том, что когда-то давно Тимоха был нестабилен. Вот и главное, врач этот мне ещё когда не понравился.

— А у меня дара не было, — произнесла Татьяна тихо. — Но отец пообещал, что исправит. И исправил. Только… у меня до сих пор случается… сбои. Правда, сейчас их Птаха гасит почти полностью. Возможно, что и стабилизатор скоро будет не нужен.

Исправил, значит.

Бесталанный папенька хотел получить сильно одарённых детей?

Осталось понять, не исправил ли он и Савку в том числе.

И главное, как?

Глава 10

Париж. В спектаклях видят много черных бархатных шляп, тисненых и гладких, с розовыми очень короткими перьями. Нынешним сезоном в моду возвращается блонд, а ещё ленты и позумент, каковой, однако, надобно использовать с большою оглядкой, ибо излишнее его количество в наряде будет свидетельствовать скорее о дурном вкусе владелицы…

Дамский журнал

Тимоха приложил палец к губам и покачал головой.

Понятно.

Тему это обсуждать стоит не здесь и не сейчас. Татьяна чуть нахмурилась, но спорить не стала.

— Жарко здесь, — сказала она капризным тоном. — И надоело до жути. День за днём то же самое. Возись с ними… прогуляемся? Кстати, где второй бездельник?

Это она про Метельку?

— Еремей его забрал, — я отлипаю от пола и возвращаю камешек. — Спасибо. Уже лучшее… и… просто, спасибо.

— Пожалуйста, — она нервно пожимает плечами и камешек забирает, чтобы закинуть цепочку на шею. — Так что, меня будут сопровождать? Кстати, ты был прав. Я подумала и поняла, что со стороны Весновского было довольно низко отправлять мне то письмо. Нет, конечно, подарки я верну… но вот теперь думаю, стоит ли возвращать ношеные перчатки? Я с ними, конечно, обращалась очень бережно, однако…

Голос у сестрицы звонкий.

— Возвращай, — отвечает Тимоха и, подав руку, рывком поднимает на ноги. — Всё — так всё… носовые платки не забудь.

— Носовые это я ему отправляла. С вышивкой. Но, пожалуй, требовать не стану.

— Ты весьма великодушна…

Таньяна задирает голову и фыркает. И кажется, улыбается, вот только сколько правды в этой улыбке. А в коридоре я натыкаюсь на горничную, одну из трёх, что скользят по дому невидимыми тенями. Немолодые, не слишком красивые и старающиеся не попадаться на глаза лишний раз. Эта вот замерла, а потом, присев, поинтересовалась:

— Эмма Матвеевна велела спросить, будем ли завтра серебро чистить…

— Завтра? — Танечка сделала вид, будто задумалась. — Нет, пожалуй, не стоит пока. Гостей мы не ждём, а тут скоро и пост начнётся. Уже перед Рождеством почистим.

И женщина, опять присев, ушла.

А я не удержался, посмотрел вслед. Отправить бы за нею тень.

Нет, сейчас не след. Рваные дыры затягивались, но чуялось, что любое мало-мальски серьёзное напряжение сорвёт эту, созданную янтарным камнем, плёнку. Ничего-то серьёзного нет, к вечеру и следа-то не останется, но это к вечеру.

— Я дедушке и сказала, что, если Весновские столь мелочны, то пускай, а нам не след уподобляться, — голос Татьяны заполнил узкий коридор. Тёмный.

Безлюдный.

На первый взгляд.

А ведь то, что мы с Тимохой занимаемся, все знают. И эта вот женщина… да. Могла и случайно тут оказаться. А могла и не случайно.

— … и мне кажется, что моё появление на рождественском балу губернатора будет вполне себе уместно. Как и твоё, Тимофей. Савелий ещё пока молод, хотя вот графиня Контанская организует очень милые детские балы. И это отличная возможность представить тебя свету, хотя, конечно, ты категорически не готов… нужно будет поискать учителя по танцам.

Если кто-то слушал, то он явно проникся заботами.

Я вот проникся, пытаясь представить, куда в моё расписание ещё и танцы впихнуть.

— Манеры опять же… я бы сказала, что они отвратительны, но правда в том, что их просто-напросто нет!

— Ты преувеличиваешь.

— Я? А ты видел, что он сделал? За завтраком? Он ложку облизывал!

Ну… было дело.

А что, завтрак вкусный, но маленький, а я маленький, но голодный. И до обеда ещё тьма времени, а на ложке еда оставалась. Как было не воспользоваться случаем?

— Чудо, что ещё крошки со скатерти было собирать не стал…

Была мысль. Но отказался, сообразил, что это как-то слегка чересчур. А вот с ложкой да, с ложкой прокололся. Я вот даже задумался над тем, облизывал ли я ложки там, в прошлом мире, потому как вроде и случалось бывать и на вечерах званых, и на банкетах всяких, но вот хоть убей… ладно, если и облизывал, то желающих указать мне на неправильность сего действа не находилось.

— … и вообще не удивлюсь, если он в носовой платок сморкаться станет!

А что с ним ещё делать-то⁈

Я хотел спросить, но поймал предостерегающий взгляд Тимохи. Ясно. Точнее не совсем ясно, что там не так с платками, но лучше помолчать.

Так мы и молчали сперва до пруда, а потом до знакомой уже колючей стены, которая этими самыми колючками приветливо помахала.

— Ты его и сюда таскал? — возмутилась Татьяна, но как-то без былого вдохновения. — Ох… я уже и забыла, как тут. Тимоха, ты вперёд иди, и ты тоже… а я вот… может… просто постою. Прогуляюсь.

— Чулки порвать боится, — Тимоха фыркнул. — Тань, а помнишь, раньше ты прям напролом лезла…

— Когда это было.

— Было.

Она закатила глаза.

— Ладно… но если что, платье будешь штопать ты!

— Сама ж не доверишь, — Тимофей действительно коснулся лозы и та услужливо скаталась клубком, освобождая путь.

— Дамы вперед, — сказал я Татьяне. И та не стала спорить. Она вовсе молчала до самого убежища, а в нём вдруг втянула воздух резко и со свистом, как бывает, когда долго-долго сдерживаешься перед вдохом.

— Иногда мне кажется, что они правы… и дед действительно сходит с ума. И ты тоже… и я с вами… что эта подозрительность ненормальна, — Татьяна прошлась вдоль стены. А убежище, как мне кажется, стало чуть больше. Нет. Глубже. Точно. Вон, ступенька прибавилась.

Или всё-таки кажется?

Надо было сосчитать.

— Они — это кто?

— Дамы из благотворительного комитета… знаешь, меня приглашали Никольские. Они на воды собираются…

— На зиму?

— Вот и меня удивило. А они с собой зовут. Мы довольно дружны с Лизонькой. Это их старшая. И она прямо каждый раз теперь… вчера вот снова написала. В Кисловодск собираются. Отбывают через неделю.

Тимоха ничего не говорит. А я прохожусь, отмечая, что одеял стало больше. Лежат, свернутые тугими скатками. И вот фляги появились. Вода? Вино? Тянет заглянуть. Пара коробов. И свертки из плотной промасленной бумаги.

— Прямо умоляет отправиться… это даже неприлично, такая настойчивость.

— Может, стоит?

— Нет, — Татьяна покачала головой. — Когда там, с ними, сидишь и пьёшь чай. Обсуждаешь… поэзию или вот музыку… кажется, что вот оно, настоящее. А вот здесь, с вами, мрак какой-то.

Она одёрнула руку.

— Я думала согласиться. В конце концов, почему бы и нет… я даже сказала Лизоньке, что с дедом переговорю. Обещала завтра ответ дать. Она так обрадовалась. И матушка её обрадовалась. Сказала, что даже расходы готовы возместить. И это странно, верно?

А на меня чего смотреть? Я понятия не имею, что тут странно, а что нормально. Вроде и язык тот же, и люди те же, а вот порой такое всё другое, что прямо слов нет описать.

— А к нынешнему Лизонькиному письму её матушка своё приложила. Знаешь, такое сочувствующее. И что, мол, в моём положении лучше нет, чем обстановку сменить. У них свой дом имеется. И я их нисколько не стесню. И Лизонька будет рада. И можно до самой весны отдыхать. Лизонька живопись изучает, ей даже наставника выписали. Из Италии. И я могу присоединиться.

— Ты же всегда хотела.

— И хочу. Только… знаешь, наверное, будь всё иначе, я бы согласилась с радостью. Дед отпустил бы…

Он и сейчас отпустит, если это даст хоть малейший шанс вывести Татьяну из-под удара.

— Но я слишком долго жила рядом с ним, чтобы просто взять и поверить. Откуда они узнали о разрыве помолвки? Я сама письмо только-только получила. Как и вы… да не врите, знаю, что дед вам сказал. И Лизонька… она хорошая, искренняя, но в прошлом году мы не были особо близки. А тут она первой начала подходить, писать… и матушка её такая добрая, ласковая. Прямо до приторности.

Татьяна стиснула кулаки.

— Ещё у Лизоньки появился кузен. Вдруг. Я не помню, чтобы она о нём прежде упоминала.

А сестрица у меня не промах. И головой пользоваться умеет.

— Теперь же только и разговоров о том, какой он замечательный…

— Может быть совпадением, — сказал Тимоха, но как-то так, что стало ясно — сам он в такие совпадения не верит.

— Может. Только какое-то очень своевременное. Кто едет к морю на зиму? Учиться? Об учёбе тоже договариваются заранее… и мои акварели, которые якобы отправили итальянцу. Те, что я Лизоньке подарила… но я ей не дарила. Я акварель вовсе не люблю, мне уголь больше по вкусу. Мелочи… я уже давно перестала обращать внимание на то, что в моих вещах копаются. Уверена, что и письма читают…

Тимоха кивает.

Согласен?

— Но сейчас это делать стали как-то… чаще… наглее? То же серебро… мы давно договорились, когда его чистить. Это есть в плане хозяйственных работ, который мы составляли и расписывали на каждый день, — улыбка у Татьяны нервная.

Но с такой-то жизнью этому ли удивляться.

— Значит, мелкий не ошибся, — устало произнёс Тимофей.

Я не мелкий!

Ладно. Пока ещё мелкий, но…

— Зачем им я? — Татьяна обняла себя. — Я ведь не могу наследовать…

Это да. Это мы уже прошли.

Женщины здесь совсем не так уж бесправны, но вот возглавить род они не могут.

— Может, это и не надо? — Тимоха опустился на лавку, вытянув ногу. — Ноет и ноет сегодня.

— Это хорошо, — я сел рядом.

— Чем же?

— Значит, мышцы живые и работают… а так…

Мозаика хренова. Вот… опять не стыкуется. Если Громовых хотят вырезать, то зачем им Татьяна? Или… Моровских извели, но не под корень. Наследник есть. Матушка его. Сидят под покровительством Романовых и никому не мешают. Татьяна тоже не будет. Она же, перейдя в род мужа, утратит право на фамилию Громовых. С детьми сложнее… их могут восстановить в правах.

Может, в этом дело?

В будущих детях?

Как-то… зыбко всё. Нужны были бы дети, тогда стоило бы погодить пяток лет. Пусть бы вышла замуж за этого жлоба, родила, а там уж и войну устраиваться. История-то эта, с вырезанием родов, уже полтора десятка лет тянется как минимум, если не больше. Так что годик туда, годик сюда — вряд ли оно критично.

Тут же…

Мы точно чего-то не знаем. Скорее всего не знаем очень и очень многого. Это как из хобота и хвоста целого слона сложить, причём вслепую.

— Савка…

— Чего?

— У тебя лицо такое, будто ты того и гляди обделаешься.

— Тимофей!

— Да ладно, Тань… ну в самом деле.

— Я думаю, — буркнул я.

— И о чём?

— О том, что не стыкуется одно с другим. Зачем вырезать род, но не до конца? Почему тогда отец сбежал, и Громовых оставили в покое? Если сначала мы думали, что из-за опеки Романовых, то… теперь зачем Татьяну вытаскивать? Если вдруг что… кто её замужеством распоряжаться станет?

— Государь, — помедлив немного, произнёс Тимофей. — В случае, если нет иных договорённостей. Как правило, если помолвка заключена, то её оставляют в силе.

— То есть… если бы Татьяна вдруг влюбилась без памяти в этого вон… кузена… как её? Лизоньки? И, скажем, обвенчалась бы с ним… ну или бумаги какие подписала бы…

— Я на дуру похожа? — возмутилась Татьяна.

— Не похожа. Но… могло бы быть иначе. Отвезли бы в церковь, обвенчали бы. И сказали, что из большой любви. Если бы брак состоялся…

А он бы состоялся. По любви там, но можно и без неё, главное, невесту правильно зафиксировать.

— А если б ещё забеременела… — Тимофей хмурится и от него прямо тянет плохо сдерживаемой злостью.

Ничего. Злость, она порой не худшее лекарство.

— Но вот с наследством могли бы возникнуть… Романовы не любят, когда кто-то на их права покушается.

— Да нечего наследовать, — перебила его Татьяна. — Завод в долгах, мы… скажем так, тоже. Дом этот? Его в округе проклятым считают. Или думаешь, я не пыталась приглашать кого в гости… желающих не находится. Так что не в доме дело.

А в чём?

Или… в ком?

— Дар, да? — я высказал догадку, которая явно пришла в голову не мне одному. — Возможно, что им не нужна ты, как наследница Громовых, но вот сама по себе… почему бы и нет?

Татьяна фыркнула, но как-то… неуверенно.

— Слухи о том, что помолвку расторгают, ходили давно.

— Давно? — а вот теперь она удивилась.

Я же кивнул.

— Я их ещё там… в детском доме слышал, когда Громовых обсуждали. А если уж туда эхо докатилось, то в свете, думаю, всё обговорено и переговорено было. И твои знакомые вполне могли воспользоваться случаем. То, что у тебя дар имеется, знают ведь?

Кивок.

— Почему просто… не предложить…

— Не знаю, — я тоже задумался. — Может… может, опасаются, что предложение не примут? Скажем, жених кривой.

— Кривизна — это не помеха. Не в нашем случае, — Тимоха наклонился к ноге. — Скорее в другом дело… может, игрок. Или пьяница… или происхождения низкого.

— Или не низкого… — пробормотала Татьяна. — Если он из Воротынцевских. Под ними много охотников ходит, но все слабые. А Воротынцевы никогда не упускали случая усилиться. Помнишь, к деду ведь приезжали. Он тогда ругался крепко.

— Помню. За Воротынцевых… ну или того, кто с ними связан, дед бы в жизни Татьяну не отдал, — это уже для меня Тимоха объяснил.

А я что? Я не дурак. Понимаю. Может, прямых доказательств и нет, но имя Воротынцевых у деда крепко связано с отцом и со всем, что потом случилось. Виновны они или просто мимо пробегали, так не скажешь. Но имя это — что красная тряпка.

— Кстати, а они вполне могли и надавить на Весновских, чтобы те помолвку разорвали, — сказал Тимоха презадумчиво. — Те ведь тоже из Охотников, пусть не старых родов, но вольные… и не удивлюсь, если через месяц-другой новую помолвку объявят, с кем-нибудь из Воротынцевских.

Ага, и одним крючком две рыбы: род Весновских под могучую руку и Татьяну заодно уж.

Для улучшения породы.

— Вот… твари! — она добавила пару слов, которых приличной барышне и знать-то не положено. И покраснела.

Мы сделали вид, что не слышим.

— Это только домыслы, — успокаивающе произнёс Тимоха.

— Деду надо сказать, — Татьяна обняла себя. — Если так… больше ко мне никто из наших не рискнёт…

— Надо. Или… подумай… если так, то убивать тебя не хотят. И это шанс. Выжить, — он говорил совершенно серьёзно. — Воротынцевы, может, и не виноваты в том, что было… род большой, богатый. Обижать тебя точно не станут. Оно им ни к чему. Савка, тебя тоже вполне могут под опеку взять. Отправим с Танькой вон, поправлять здоровье… а там…

А они с дедом тут вдвоём останутся и героическую гибель примут.

Я скрутил фигу и сунул Тимохе поднос.

— Невоспитанно… — откликнулся тот.

— Возможно. Но в данном конкретном случае я готова поддержать, — Татьяна встала за мной. — Бросить вас и уехать… и вообще… это подло! Гадко! Это… я не знаю, как!

— А лучше всем вместе помереть? — Тимоха спросил это жёстко и взглядом вперился. Ничего. Взглядами меня давно не напугаешь.

— Лучше, — говорю, — выжить и похоронить этих упырей.

А что? Почти уже план… только мелочи докрутить осталось.

Глава 11

«По сей день нет единого мнения относительно того, следует ли развивать дар у особ женского полу. Устоявшееся мнение о вредности подобного развития для разума и тела женщины, как существа более слабого, всё чаще подвергается критике, ибо нужда Империи в дарниках воистину велика. И с каждым годом всё чаще раздаются голоса, требующие использовать во благо страны всех, кто наделён даром, вне зависимости от половой принадлежности оных. И да, ныне никого уже не удивят прекрасные целительницы, однако поддавшись желанию выбрать сей простой на первый взгляд путь, мы рискуем не столько дать права, каковые уже имеются, сколько возложить на хрупкие женские плечи тяжкую ношу обязанностей…»

Из открытого письма князя Н., обращённого к суфражисткам.

— Если ж говорить о камнях, то… — Тимофей поглядел на сестру. — Скажем так, теперь я уже понимаю, что отец… был не совсем прав.

— Ставил над нами опыты, — Татьяна была куда прямее в выражениях. — Впрочем, не он один. Газету открой. В каждой третьей — объявление о верном способе развития дара. Дыхательные упражнения. Отвары. Что там ещё?

— Массажи?

— Вот-вот… авторские методики и прочее, прочее. Амулетов тоже хватает.

— Рабочих?

— Нет, — Тимоха покачал головой. А Татьяна добавила:

— Ни один дарник в своём уме с такой дрянью не свяжется. Это не то, чтобы незаконно. Опасно очень.

И кивнули оба.

А они похожи. И плевать, что Тимоха огромен, как глыба, а вот Татьяна — хрупкая, что тростиночка. Черты лица. И взгляд. и жесты. И прочее, чего понять не могу. Но похожи ведь.

А я на них?

И почему вдруг это стало волновать? Особенно, когда и без того есть, о чём волноваться.

— Всё это рассчитано на тех, кто мечтает пробудить дар в ребенке. Или, если искра уже имеется, развить её. Сильный дарник всегда место найдёт. На государевой ли службе, к роду ли привяжется, но это шанс.

И в нынешнем мире не только для конкретного дарника. Нет, здесь живут родами. И успех одного — это возможность возвыситься многим.

— Правда в том, что слабый дар можно развить, но им нужно заниматься. Дыхательные упражнения. Медитации, — это уже сказано для меня. Ну да, знаю. Медитации нужны и важны, а спать во время оных — так себе затея. Я ж не нарочно! В тот раз просто вымотался за день, а тут медитация.

Расслабление.

Я и расслабился чуть больше, чем надо.

— Занятия, — продолжил Тимоха. — А для занятий требуются наставники. Те, которые и вправду что-то могут, и просят за услуги изрядно. И далеко не каждый способен такую помощь оплатить. Да и не к каждому, даже способному, они пойдут.

— Кроме того, если дар очень слабый, то как ни старайся, особо его не раскроешь, — Татьяна подхватила за братом. — Ты уже работаешь с тонким телом?

— Вижу. Работать — это слишком громко…

— Да, тебе как раз нельзя пока, — согласилась она. — Но ты видишь энергетические каналы? Они у тебя восстанавливаются, но при этом изначально довольно крепкие и широкие, с хорошей проходимостью. У меня…

Она вытягивает руку и на ней, на коже, расползаются ярко-синие ленточки, этаким повторением сосудов. Две широкие по внутренней стороне предплечья, а от них уже, как от русла, откладываются более тонкие, которые в свою очередь ветвятся.

— И вот, сравни, — Тимоха распрямляет свою руку. Его сеть куда плотнее, она как бы и лежит на коже и уходит внутрь, где каналы переплетаются уже в третьем измерении. На местах, где нити касаются друг друга, появляются мелкие бусины.

— В средостении ещё плотнее и здесь уже формируются ядра, способные накопить некоторое количество энергии, — Тимоха кладёт руку на грудь. — Показывать не стану. Там у меня пока не всё восстановилось.

Меня тянет поглядеть на мои каналы, но сдерживаюсь.

— Видишь, Танины куда тоньше, но и они достаточно широки, чтобы пользоваться даром. У многих нынешних Охотников каналы ещё уже. Думаю, что и у дарников такая проблема есть. Вообще, помнишь, я тебе говорил? У каждого человека есть тонкое тело. И каналы есть. Это его связь с миром. Но вот от того, сколь эти каналы развиты, зависит его возможность использовать силу. Пока считается, что сила дара напрямую связана с силой крови. Поэтому и принято заключать браки с теми, кто равен по силе.

Тимоха позволил рисунку погаснуть.

— Отец, как понимаю, искал способ увеличить силу дара.

Воспоминание снова резануло. Я прямо ощутил тяжесть цепочки на шее, то, как давит она, заставляя склонить голову.

— И нашёл? — не хочу опять проваливаться туда.

— Сложно сказать…

Нашёл.

— А если всё-таки… насколько это знание было бы ценным?

— Могли бы из-за него род вырезать? — перефразировал Тимоха. А Татьяна ответила:

— Вполне. Чем больше дарников, тем сильнее род. А тут фактически… правда, не уверена, сработал бы его способ с другими дарами. Всё же Охотники наособицу стоят. Но и среди них нашлось бы достаточно желающих усилиться.

Особенно, если для того не нужны ни жертвы, ни подвиги, а достаточно полежать с волшебным амулетом на шее. Хотя что-то подсказывает, что не всё так с амулетом просто.

Но работу свою папенька не бросил. Отложил, возможно, а потом снова вернулся.

И вон на Савке опыты ставил.

Пытался.

И если технология не вышла в люди, то что-то с нею было не так. Не в той ли нестабильности, о которой говорил Тимоха, дело? Вон, и у Татьяны она… со мной вообще мало что понятно, ведь при поступлении в детский дом Савку изучали. Нет, могло быть всё так, как государев целитель объяснил. А могло быть так, что он просто притянул к фактам первую попавшуюся теорию.

М-да…

— Записей, как понимаю, не сохранилось? — замолкаю.

Если записи и есть, то они там, в сгоревшем доме. И добираться до того надо, вот только как.

— Когда… всё произошло, то мастерская сгорела, — Тимофей поглядел на сестру, а та пожала плечами. — Честно говоря, сейчас это кажется подозрительным, но…

— По официальной версии тварь пыталась проникнуть туда, и сработала охранная система.

— Там и вправду всё сгорело, — подтвердил Тимофей. — Только стены и остались.

Ещё одно замечательное совпадение.

— К деду? — спрашиваю очевидное.

И Татьяна кивает. А потом говорит:

— Знаешь, Савелий, а ведь ты был прав. Я тут подумала на досуге…

— О чём?

— Еремей — вполне себе неплохой вариант.

Я подавился слюной.

— А что? Он мужчина надёжный. Семье будет предан…

Издевается?

— Еремея пожалей, — выдавил я и первым бросился из убежища, очень надеясь, что гнаться за мной Татьяна не будет. Тут же колючки. А у неё там чулки, юбка и прочие обстоятельства. — Тоже мне придумала… за Еремея… человеку и так в жизни досталось, а тут ещё ты со своими идеями.

И в спину ржать нехорошо.

— Варфоломей, — сказал невысокий седой до белизны человек с тёмными глазами и руку мне протянул. — Несказанно рад, что Громовых стало больше.

И улыбнулся.

Дружелюбно так. Прямо потянуло улыбнуться в ответ, что я и сделал. И руку пожал. Попытался. У Варфоломея ладонь оказалась деревянная.

— Цепкий, — с удовольствием произнёс он, пальцы мои стряхивая. А ведь руку пожимал аккуратно, явно зная о своей силе. — И на Василька похож…

Я пожал плечами, не зная, что сказать.

— Вернулся? — Тимоха тоже руку пожал. — Тебя через пару дней ждали.

— А то… Танечка, радость моя, смотри, что привёз…

И протянул Татьяне стопку каких-то журнальчиков. А та радостно взвизгнула, совсем как-то по-девчачьи.

— Сказали, что найпоследние. И что, ежели мерки переслать, то можно сговориться. У них там эта… новая… как его… — он щёлкнул пальцами. — Услуга. По всей Империи шляпки отправляют. Но за отдельную плату.

И засмеялся весело так. Зубы у Варфоломея белые ровные, прям на зависть.

— Тебе тоже привёз, оружейных. А вот детишкам, уж извините, не знал, чем угодить…

Сам дедов ближник невысок и крепко сбит, при этом на диво подвижен. Смуглый, такой вот, в черноту, и белизна коротко стриженых волос эту смуглость подчёркивает.

А ведь выглядит он куда моложе деда.

— Поэтому решил пряниками. Тульские, печатные…

— Спасибо, — говорю, пытаясь понять, почему же у меня этот человек вызывает не симпатию, а скорее желание отступить на шаг.

Или на два.

Точнее симпатия тоже есть. Вон, весёлый, жизнерадостный, так и тянет отшутиться, похлопать по спине, как старого приятеля. И желание отступить лишь крепнет.

Спокойно.

Улыбаемся. Смеемся. И позволяем себя ощупать и даже тряхнуть.

— Ишь, совсем усох… загоняли вы мальца…

Меня поворачивают в одну сторону, в другую. И в этом нет ничего такого, двусмысленного, но мне он не нравится.

Категорически.

— А, вернулся, — дед выглянул из кабинета. — И вы уже тут… разбалуешь ты мне внуков.

— Кто-то ж должен, — Варфоломей улыбается шире прежнего. — Ты ж только и умеешь, что воспитывать.

Держится он легко и свободно, как человек, находящийся в своём доме и среди родни.

— К тебе я тоже… с гостинцами. Вон, документы, — Варфоломей протянул деду бумажный конверт. — Повозиться пришлось, но вышло всё даже быстрее, чем рассчитывал.

— Расскажешь, — дед отступил, пропуская гостя в кабинет. — Как там…

— Идём, — Тимоха подталкивает меня к выходу. — Теперь дед не скоро освободится. Пока вон доложится, пока по слухам и прочему. Точно до ужина просидят. А то и ужин.

— Это вряд ли, — Татьяна пыталась одновременно удержать стопку и полистать верхний журнал. Вытянув шею, я увидел рисунки каких-то девиц в нарядах.

Понятно. Глянец, он в любом мире глянец.

— Точно. Варфоломей ужина не пропустит. Но и хорошо, что вернулся. Спокойно… Тань, как понимаю, математика откладывается?

— Ай… я… чуть позже… приду. Пусть пока разберут следующий параграф.

— Иди уже… шляпку выбирай. Или там платье. Если к балу, то пока сошьют…

И спорить сестрица не стала. Ну да, вставать между женщиной и новостями моды — себе дороже. Может, и к лучшему. Татьяна… она неплохая, но к чему её впутывать.

— Тим… а расскажи про него, пожалуйста.

— Про Варфоломея? Так особо рассказывать нечего… дедов ближник. Они с малых лет вместе.

Только дед выглядит стариком, а Варфоломею с виду лет сорок, не больше.

— Он славный. Веселый. Нет, не подумай, боец отменный и на той стороне чувствует себя свободно. Из наших, Громовских. В смысле, не по крови, а из служивых. Его отец был ближником дедова отца…

— А…

— А у нашего ближника не было. Он не особо стремился туда выходить, да и сам был слабым. С точки зрения охотника, — Тимоха ступает медленно.

— А ты?

— Никита погиб.

И молчание.

Такое вязкое, которое на миг убивает всю радость и веселость. И мне становится страшно, потому что точно так же может погибнуть и Метелька. Только раньше я об этом как-то не задумывался. А теперь вот представил и от одной мысли стало не по себе.

— Давно, — заговаривает Тимоха. — Мы… толком сродниться не успели. Как понимаю, мне готовили другого… только и его не стало. Тогда.

Он говорит тише.

Отрывисто так.

— Обряд до нашего отъезда провести не успели. Так, просто дружили… я и Пашка. Мне ещё врали, что он уехал. Далеко. Я верил. Думал, письма писать буду. Потом, когда Варфоломей начал учить меня по-настоящему, он Никиту подобрал.

— Извини, я…

— Ничего. Это порой бывает… молодые были. Денег, как я говорил, не хватало. Вот и старались подзаработать, как умели.

А основной способ заработка у охотников один. И отнюдь не безопасный.

— Мы тогда знакомой тропой пошли. Собирались, правда, заглянуть дальше обычного, но не сказать, чтоб совсем уж. Артель оставили. Так, разведка… туда и обратно. А получилось… мы уже возвращались, когда эта тварь вылезла. Здоровая была. Теперь бы я справился. И тогда выбрались, только Никитку крепко задело. Он и впал в беспамятство. Две недели на краю и… всё.

Тимоха остановился, упёршись рукой в стену.

— Это и вправду был несчастный случай.

Ага. Только как-то очень уж много с Громовыми несчастных случаев приключается.

— Варфоломей тогда очень переживал. Никитка — его племянник. А я себя виноватым чувствовал. Хотя и меня задело, но вот… я живой. И оправился довольно быстро.

Никитка же нет.

— И он как воспринял? Варфоломей?

— Обычно, — Тимофей поглядел устало. — Это случается. И люди знаю. Те, кому надо. Варфоломей мне тогда предлагал ещё кого подыскать, но я вот… не хочу больше. Я лучше один. Теперь и вовсе привык.

Киваю.

И думаю обо всём и сразу, только ни хрена оно не получается.

— Ты иди, — Тимофей махнул в коридор. — Лучше вон Еремея своего помучай вопросами. Мне, кажется, полежать не помешает.

— Помочь?

— Не всё так плохо.

Ага.

Не так. Иначе. И хуже, чем он думает. А Еремея я помучаю.

Еремей обнаружился в гимнастическом зале, где он с видом ленивым, даже слегка отрешённым, гонял Метельку. Ну и мне обрадовался, как родному:

— Явился? — поинтересовался этак, с ленцой. И сигаретку размял.

— Явился.

— Тогда вперёд. Что стал, как столб на распутье?

— Еремей… а… может, на улицу сходим? Погода хорошая…

Метелька поглядел на меня, как на дурака. Ну да, чуть ветерок сегодня и прохладный, но вот… не могу я в доме говорить.

— Сходим, — пообещал Еремей. — И вправду стоит. Постреляем вон. А то как-то оно однобоко выходит. А пока — вперёд, кому сказано?

И улыбнулся.

Вот… не было в его улыбке и капли дружелюбности, только там, под сердцем, отпустило. И я ленивой пока рысью двинулся вдоль стены, ровно для того, чтобы заработать мотивирующую затрещину и приказ:

— Шевели ногами, Савушка…

Люблю я их.

Нежно.

Глава 12

Стихийный прорыв на Петровецкой фабрике унес жизни десятка человек. Начато расследование, однако уже известно, что вину за случившееся власти и полиция собираются возложить на самих работников, воспользовавшись как предлогом дурным поведением оных и недостаточной благочинностью. Если это произойдёт, то фабрикант Невзоров не только откажет в выплате пособий семьям погибших, но также будет иметь право возложить на рабочих штрафы и расходы на восстановление работы фабрики.

Народоволец

Стрельбище при усадьбе имелось. Как конюшни, амбары, овины и прочие, весьма нужные в хозяйстве, строения. Находилось оно в стороне, в глубине разросшегося сада, отделённое от дома длинною узкой казармой. И водить меня сюда водили.

Раньше.

В рамках общеобразовательной экскурсии и показа, чего тут, собственно, имеется.

А теперь Еремей двинулся к воротам:

— Люди отдыхают, — сказал он так, будто и вправду его заботил чужой отдых, — а тут мы пальбу устроим. Нехорошо. А там я лесок заприметил. Удобненький. Чего смотрите? Вперед, говорю, и бегом. Навстречу знаниям.

Лесок начинался где-то там, за широкой полосой то ли поля, то ли луга. Она обходила поместье по кругу и поддерживалась в таком вот, чистом и хорошо простреливаемом состоянии. Сам лесок был реденьким, уже пооблетевшим по осеннему времени, но для наших задач вполне годным.

Я выпустил Тень, которая круг завернула и, убедившись, что за нами не следят, вернулась.

Стрелять мы тоже стреляли.

Сперва из махоньких револьверов, которые Еремей велел при себе оставить, чтоб осваиваться, и ни я, ни Метелька не возражали. Ещё в сумке нашлась пара кольтов вида уродливого и массивного, ну а обрез Еремей прихватил так, для демонстрации.

— Варфоломей? — вопрос он не позволил озвучить до конца. — Пока не знаком, но слышал много. Его тут крепко уважают. Метелька, ты не меня слушай, а чисти давай. И ты тоже… оружие — оно заботу любит.

— Уважают?

— Сильный. И толковый, что куда важнее. Тут гвардии, если так-то, третья часть от старой. И то набирали молодняком. А он вон сумел и вырастить, и выучить.

И авторитет заработать.

А отсюда вопрос, кому эта гвардия реально подчинится: деду, Тимохе или Варфоломею? И не выйдет ли, что…

— Поставлено тут всё грамотно. Так, что недостаток почти и не заметен, если жить миром, — Еремей шлёпнул Метельку по руке. — Вот ты думай, чего творишь! Разобрал. Почистил. И собрал!

— А почему он больше людей не наймёт?

Мир — это как-то не про Громовых.

— Содержать их на что? Это ж и людям платить надо. И кормить их. И одевать. Оружие справлять. Работу находить, чтоб какая дурь в голове не завелась. Больше — это не всегда лучше.

— Кухарка его хвалила, — Метелька ничуть не обиделся. — Я слышал, что радовалась, что скоро вернётся. Мол, тогда в доме веселей станет.

Ну да.

Он ведь жизнерадостный…

— Что не так? — Еремей спросил прямо.

— Не знаю, — я передёрнул плечами. — Честно. Но… странное такое. Сам понять не могу. Мне ему и улыбаться тянет, и отступить подальше, как…

Руки разбирали огромный кольт несколько устаревшей модели. И прикосновение к холодному железу успокаивало.

— Как будто он опасен. И так-то… не верю я ему, — я сформулировал то, что чувствую. — Доказать, что он виноват хоть в чём-то не могу… и вряд ли… но не верю и всё тут.

Переубеждать меня Еремей не стал. Присел на пенёк и задумался.

— Ближник предать не способен, — сказал он. — Это… смерть. И не просто смерть. Тут душу наизнанку вывернет… вон, Метелька, подумай, чтоб его предать.

— Не хочу, — буркнул Метелька, пытаясь из кучи деталей собрать револьвер. — Меня от подумать о подумать уже выворачивает.

— Вот…

— Всё равно, — я упрямо мотнул головой. — Не так что-то. Неладно… просто не так.

— Револьверы маленькие с собой возьмёте. Будут спрашивать, покажете. Можете и сами похвастать, чтоб видно было, чего да как, — Еремей опять сигарету вытащил. Вот лёгкие только-только заросли, а он туда же, дымить. — А то, что в сумке…

И сумка, что характерно, нашлась.

Просторная такая.

Крепкая.

В куче листьев пряталась. И значит, полянку эту Еремей загодя приметил.

— Отнесёшь в свою схованку.

— Денег ещё надо бы, — Метелька-таки справился, что привело его в замечательное расположение духа. — Если уходить будем, то пригодятся.

А я мысленно застонал.

Ну да. Вот о деньгах стоило бы подумать в первую очередь.

— Есть, — Еремей отобрал у Метельки револьвер, но, оглядев, проверив, кивнул и отдал. Стало быть, всё верно. — Мне князь за твоё спасение выписал. Да и Анчутков тоже. На первое время хватит.

Уточнять сумму я не стал.

— Сам не заикайся даже, — предупредил Еремей.

— Не буду.

— Ну… стало быть, давайте-ка к дому. Не хватало на ужин опоздать.

Варфоломей.

Чем больше я за ним наблюдал, тем меньше он мне нравился.

Он был… правильным?

Сильным.

Надёжным.

Своим в доску. Он ненавязчиво опекал Татьяну. И вытащил Тимоху в гимнастический зал, заставив двигаться, медленно, спокойно, явно контролируя каждое его движение. И с шуточками всё, но необидными. Он гонял гвардейцев, а те радовались, почти как дети.

Он и с Еремеем нашёл общий язык. Стояли. Болтали о чём-то, как два приятеля.

Только…

Так не бывает. Нет, случаются в жизни позитивные люди, но…

— Болит? — Варфоломей возник за спиной. — Позволь. Неудачное падение?

Это да. Грохнулся я от души, хотя и сам виноват, зазевался, высматривая, что там Варфоломей делает с гвардией. И главное, ничего этакого подозрительного не высмотрел, а Еремей приложил изрядно.

Чую, даже сильнее, чем мог бы.

— Бывает, — Варфоломей положил ладонь на плечо. — Расслабься…

Еремей, объяснявший Метельке, как тот был не прав, обернулся. И отвернулся. Вот… как понимать?

— Тень твою видел. Изрядная…

Пальцы Варфоломея ощупывали плечо. Ничего-то страшного с ним не случилось, так, может, лёгкое растяжение, но от пальцев исходило знакомое покалывание.

— Артефакт? — я попытался вывернуть шею.

— Ага. Целительский, — он растопырил ладонь, продемонстрировав исписанный знаками кругляш. От него отходили веревочки, которые обхватывали пальцы. Удобно. — Стандартный. Мелкие травмы при тренировках неизбежны. И порой полезны. Тело… оно не разумно. Оно запоминает лучше не слова, а боль, как бы печально это ни было. И в следующий раз само сделает всё, чтобы этой боли избежать.

Голос у него спокойный, уверенный.

Обволакивающий.

Я поймал себя на мысли, что этот голос хочется слушать. И позволил себе слушать. А заодно расслабился.

— … так что без этой мелочи не обойтись, — Варфоломей убрал руку.

— Это отец делал?

И глазами хлопнуть.

— Это? Нет… говорю же, стандартный, — он стянул верёвочки и поднял бляху. — Однозарядный. Теперь вон в отработанные. На выходные повезем в лечебницу, чтоб снова силой напитали. У нас взаимовыгодный договор.

— А… отец был артефактором, — ёрзаю и улыбаюсь. — Он такие не делал, да?

— Он же не целитель, — Варфоломей махнул рукой. — Тебе пока плечо поберечь надо. Может, пройдёмся? Покажу, где мастерская была.

Сука.

Знает, чем зацепить. А я, кажется, понимаю, что в нём не так. Он не просто нравится всем. Он знает, как сделать, чтобы понравиться.

Журналы.

И шуточки его. Для каждого свои, особые. Поддержка. Помощь… нет, это неплохо. Когда само по себе. Но вот сейчас Варфоломей внимательно отслеживает мою реакцию. И шкурой чую, я ему так же подозрителен, как он мне.

— А… можно? — и надо бы восторга в голос. И страха.

И что там ещё должен испытывать мальчишка Савкиного возраста? Я испытывал огромное желание воткнуть нож в шею Варфоломея. Но, во-первых, не поймут.

Во-вторых… не получится.

Он сильнее.

Быстрее.

Он — настоящий зверь. Я не уверен, что и Еремей выдюжит, случись сойти с дедовым ближником. Точнее почти уверен, что не выдюжит.

— Можно. Отчего б и нет. Там, конечно, мало чего осталось, но если тебе интересно…

— Очень!

Кстати, не покривил душой. Мне было и вправду очень интересно.

— Еремей. Мы пойдём с мальчонкой, прогуляемся. Если ты не против.

Ну да, он будто станет возражать. И Еремей кивает, только вот спиной чувствую его напряжённый взгляд.

— Я вообще об отце мало знаю… наверное, раньше помнил больше, но заболел, — я начинаю говорить сам, не дожидаясь просьбы. Уж больно Варфоломей какой-то… настороженный, что ли? — Мозговая горячка была. Потом сказали, что ещё проклятье. Я должен был умереть.

— Аристарх рассказывал.

Деда он зовёт по имени. И этим подчёркивает близость.

— Вот… потом долго ещё голова болела. И помню мало… отец вообще редко приходил. Я и мастерской ни разу не видел!

— А он тебе не показывал?

— Не-а… говорю же, редко приходил.

— То есть, дома не работал?

— Не-а, — снова повторяю я и головой мотаю. — Я хотел. Просил. А он сказал, что мол, маленький я ещё. И там детям не место.

— Это верно, — Варфоломей кивает. — Детям в лабораториях не место.

Ещё по голове меня погладь, умник. Но Варфоломей реально был умён и поэтому руки тянуть не стал, да и вовсе отступил, дав жизненного пространства.

— Он и взрослых-то пускал неохотно, — сказал вместо этого. — Даже брата…

— А какие амулеты делал?

Может, конечно, Варфоломей и мудак — нет, остаётся шанс, что у меня просто паранойя разыгралась вкупе с завистью к этаким способностям в жопу без мыла просочиться — но всё же и источник информации. Деда об отце спрашивать бесполезно. Тимоха его помнит ничуть не лучше, чем я. А вот Варфоломей — дело другое. Он моего папеньку лично знал. И рассказать может.

Другое дело, правда, стоит ли этим рассказам верить.

Хотя… умные люди как раз стараются не врать без особых на то причин. Знают, что проколоться легко. Так что послушаем.

— Всякие.

Очень конкретный ответ.

— Он работал с тенями. И существами с той стороны, — Варфоломей заложил руки за спину, всем видом показывая, что не собирается меня трогать и вообще как-то покушаться на мою подростковую свободу. И под шаг подстроился. И… чтоб его, он даже дыхание пытается синхронизировать с моим.

Знаю эту фишку.

Пытались её на мне использовать в том, в другом мире. Вот интересно, он это делает специально, или привычка уже? Разберёмся.

— А… — я огляделся, когда мы свернули в узкий коридор. Одно крыло дома было закрыто, что правильно. Всё же людей в особняке живёт не так много, а содержать эту громадину приходится.

Здесь было пусто.

Темно.

И место, если разобраться, донельзя удобное, чтобы свернуть шею одному слишком назойливому мальчишке. Страх подспудный, но я справляюсь. Не будет меня Варфоломей трогать. Не сейчас, когда мы при свидетелях с ним уходили.

— Раньше здесь было иначе, — он заводит разговор, то ли чувствуя мои опасения, то ли просто не желая терять нить. — Дом был полон людей. В этом крыле жил твой отец. И его жена. Тимофей. Татьяна… другие домашние тоже. Дом восстановили, но…

— Не полностью?

Ни ковров. Ни картин. Ни статуй. Разве что зарастает пылью пузатая ваза. Может, ценная, но скорее всего просто забытая.

— Как сказать. Физически дом повреждён не был.

— Оно… трогает только людей?

— Я бы выразился, что живых существ, поскольку погибли и охотничьи собаки, и коты, и даже канарейки, которых разводила Аннушка. Весёлые птички были.

И как-то так он это произнёс… странно.

К слову, а где был Варфоломей, когда всё случилось? И у кого спросить, чтоб подозрения вопрос не вызвал? Причём, чувствую, у кого бы я ни спросил, подозрение он вызовет. Чтоб тебя…

— Я первым приехал сюда, — он снова то ли угадал, то ли прочёл.

А если… если и вправду прочёл? Вон, Михаил Иванович мне говорил про Исповедников, что они мозги могут наизнанку вывернуть. И ту девицу-террористку тоже повезли к такому вот. Но как знать, вдруг да дело не только в выворачивании?

— И… как?

— Страшно, мальчик, — Варфоломей развернул меня и прижал к стене. Рука его легла на горло, а лицо вплотную склонилось к моему. Дрогнули ноздри, втягивая мой запах. И появилось в чертах что-то донельзя хищное. А ещё я понял, что плевать ему на свидетелей. Что, если сочтёт нужным, то свернёт мне шею и не поморщится. Всем же соврёт чего-нибудь.

И главное, поверят же.

Ему — так точно.

— И тебе страшно. Ты… не такой, каким должен быть ребенок, — он легонько надавил на горло. — Слишком умный. Слишком приметливый. Слишком взрослый для своих лет.

— П-пришлось… б-быстро вырасти.

— Ну да… конечно. Испытания закаляют.

— Она… с-сказала… — непросто говорить, когда воздуха не хватает. Но даже сейчас он держит меня очень аккуратно.

— Красивая? — Варфоломей не дослушал.

— Разная, — я понял, что лучше не врать. — Сперва она стала мамой… потом… собой. Наверное. Не уверен. По-моему, у неё тысяча лиц.

— И даже больше, — рука убралась. — Это меня и останавливает. Она бы не пропустила тварь.

Чтоб его. Шея болит. И позвоночник едва не треснул. У детей, между прочим, кости хрупкие.

— На вот, — Варфоломей ощерился своею обычной улыбкой и сунул в руки амулет. — Сожми покрепче и расслабься… я тебе не нравлюсь?

— П-подозрительный.

Смешок. Весело ему, засранцу этакому.

— Ты… м-менталист? Как исповедники?

— Скажешь тоже, — хмыкнул он и меня за плечо придержал. — Экий ты… нам ещё идти и идти. Или передумал? Но нет, не менталист… хорошее слово, кстати. Где услышал?

— П-понятия не имею, — дрожащие пальцы сдавили амулет, из которого под кожу поползли тонкие ниточки силы. — Услышал… где-то.

— Где-то как-то от кого-то… но нет, полного дара мне не досталось, иначе не смог бы наследство принять. Дарники — отдельно, а те, кто в Тени ходят — они тоже сами по себе. Ясно? Но вот кое-чего чую… и твоё недоверие. И твоего приятеля… славный мальчишка. Тогда я и вправду первым прибыл. Так уж вышло… идём, что стал?

Потому что стоится. От стены отлипнуть тяжко. Хотя… такое ощущение, что стена эта грязная, будто плесенью покрытая.

— Дед твой сперва не собирался никуда ехать. Петербург он не любил, да и дел у нас там не было.

А ведь говорит «нас» с полной уверенностью, что он тоже часть семьи. Впрочем, так оно и есть. И куда большая часть, чем я.

— Но тут вдруг переменился. Только были кое-какие делишки в Городне. Так, мелочь… заказ один доставить, особый. Вопрос даже не безопасности, скорее уважения и личных связей. Порой люди весьма чувствительны к мелочам. И с договорами разобраться. Ткани опять же для обивки прибыли, каталоги с ними. Ещё винтовки в мастерской здешней переделывали… твой отец, пусть и талантливым был, но вот от дел мирских далёким. Смешно сказать, чтоб при своём артефакторе переделку в мастерских заказывали.

Варфоломей фыркнул.

А я что. Иду. Держусь рученькой за горло и слушаю со всем вниманием.

— Скучно ему, видите ли, со всякой ерундой возиться. А что переделанные, эти винтовки в артели уйдут, что многие жизни спасти могут, так это мелочи…

Чуется, папеньку моего Варфоломей недолюбливал.

— Если защиту поместья он кое-как правил, то вот с остальным прямо сказал. Недосуг ему. У него исследования. И если он со всякой ерундою возиться станет, то на по-настоящему важные дела времени не останется. И где, спрашивается?

А вот теперь он не сдерживал злость. Такую… хорошую. Крепкую. И главное, теперь я ему верил.

— Так вот… я звонил в поместье. Ерунда какая-то приключилась. Ткани не те пришли. Или не то количество? Хотел уточнить, брать или нет. В общем… а трубку не снимают. Такого никогда не было, чтобы не отвечали. Сперва решил, что линия оборвалась, не особо встревожился. Охрана же… гвардии было раза в четыре больше. Опытные люди. Да и сами Громовы вполне себе бойцы… такие бойцы, что не всякому дарнику по зубам. А уж когда вместе, то и…

Лилиями пахнет.

Грёбаные цветы. От этого запаха прямо волосы на затылке шевелятся. И дыхание перехватывает.

— Но поехал. А тут вот… мёртвый дом. Я издали почуял, что мёртвый. Людей, которые со мной, развернул. Отправил за Синодниками. Сам…

Не побоялся влезть?

— Птицы лежали на дорожке. Много-много. Мелкие чёрные трупики… ты и вправду хочешь услышать это, мальчик?

— Да.

— А увидеть? — Варфоломей останавливается. — Хочешь это увидеть?

И губы сами собой шевелятся:

— Да.

Глава 13

«В салоне княгини Н. состоялся сеанс спиритизма с участием известного медиума и столовращателя Пыхоцкого, одного из учеников великого Дэвида Юма. Нам стало известно, что призванный Пыхоцким дух сперва поднял стол на высоту в полуаршина над полом, затем прикоснулся к руке самой княгини. По словам присутствовавшей на сеансе дамы, чьё имя мы оставим в тайне, и она ощутила ледяное дыхание потустороннего. Дух отвечал на многие вопросы, но, когда сие надоело, принялся хохотать и выкрикивать скабрезности, а затем и вовсе стал щипать присутствующих дам за неудобные места»

«Светский вестник»

Варфоломей оглянулся и, потянувшись к ближайшей двери, сказал:

— Сюда давай.

Здесь воздух тяжёлый и затхлый, как оно бывает в помещениях, что пустовали долгое время. Окно мутное, затянутое пылью, и свет вязнет в этой пыли. Её здесь много. В комнату явно давно не заглядывали. И я понимаю причину: лилиями смердит так, что нос чешется.

— Здесь редко убирают. Слуги боятся сюда заглядывать, — Варфоломей тоже останавливается на пороге и даже кажется, что вот сейчас он отступит, не решится войти. Но нет. Не отступает. И входит.

Убрали.

И мебель укрыли тканью. Та успела пожелтеть, пошла какими-то пятнами. Ковёр вот скатали, и на пыльном тёмном полу остаются наши следы.

— Сядь. Это неприятно, — он, кажется, начал сомневаться.

— Как ты это сделаешь?

— Если б сам знал. Потом… после… появилась способность. Главное, языком не трепли.

Мог бы и не упоминать.

— И не сопротивляйся.

А вот это так себе затея. В последний миг мелькает мысль, что пускать менталиста в мозги — не очень удачная идея. Да что там…

Но сила наваливается.

И я слышу звон.

Тонкий нервный звук. Будто где-то рядом, над ухом, трясут связку хрустальных колокольчиков. И главное, звук такой навязчивый. Он пробивается прямо в мозг, под черепушку, причиняя физическую боль.

А потом боль уходит.

И я вижу дорогу.

А ещё птиц. Точнее я не сразу понимаю, что это именно птицы. Так, чёрные пятна россыпью. Большие и маленькие. Как капли чернил на тетрадном листе.

Но это птицы.

Просто покрытые чёрной слизью. И сердце ускоряется. Я ещё не понимаю, что произошло, но знаю — плохое. Очень-очень плохое.

И тянет сорваться на бег, но… нет.

— В город, — я вскидываю руку и те, кто идут за мной, останавливаются. — К машинам и в город. Везите синодников. Дарников. Всех. Кордоны выставляйте.

Каждое слово даётся с трудом.

И те, кто сзади, не сразу подчиняются. Они тоже понимают, что что-то случилось.

— Может… — Степан мнётся.

— В город.

Голос мой звучит ровно и сухо. И они подчиняются. Я слышу, как громко и даже чересчур — в этой тиши каждый звук режет ухо — гремит мотор. Машины уходят.

Я остаюсь. Иду.

Я стараюсь не наступать на треклятых птиц, но как же их много. А у ступеней вытянулась в судороге Лапта. Старая борзая скалилась, и зубы её выделялись на фоне черноты, крупные, желтоватые.

Яркие.

Дальше.

Дверь распахнута. Она закрылась бы, но тело не позволяет. Человека не узнать. Хотя… такие ботинки только у Михея и были.

В доме же воняет. У тварей совершенно особый запах. Его мало кто чует, но вот мне не повезло. Я и на той стороне от вони этой мучился, то ли перекисшие огурцы, то ли болото, то ли отхожая яма. Главное что всегда вонь. И чем тварь опасней, тем сильнее воняет.

Дом пропитался этой вонью.

Шаг.

И снова тело.

Ещё одно. Столовая. Тварь застала врасплох. Люди не успели разбежаться. Наверное, они и не поняли-то, что произошло. Женщина склонилась над полем для игры. Фишки, кубики.

Я поднял тот, который закатился под стол, стараясь не смотреть на детей.

Не смотреть бы вовсе. Нельзя.

Не так учили.

Тихий шелест за спиной заставляет обернуться.

Но…

Никого.

Нет никого. Может, сквозняк? Дом выстыл, из-за двери и не только… дальше. Я уже знаю, что искать бесполезно, но не искать не могу. Поэтому иду.

Шаг за…

Шаг за шагом.

Шелест снова заставляет обернуться. И вновь же пустота. В руках револьвер, хотя, чуется, здесь он не поможет. Тварь, которая способна вот так… нет, ей даже заговорённые пули ни по чём.

И надо бы уходить.

Отступать, пока не поздно. Или… поздно? Наверняка, меня уже заметили. А значит, играют. И как… идти. Первый этаж.

Кухня.

Снова мертвецы. Сколько мертвецов… и старая грымза-экономка так и осталась сидеть в своём кресле, которое чем-то донельзя напоминало трон. Горничная, уткнувшаяся лицом в решётку. Лакей с подносом. Графин разбился и осколки хрусталя поблескивали на ковре каплями росы.

Но я иду.

Выше.

Комнаты. Личные покои. Детские. Нянька над колыбелью. Молодая хозяйка тут же. И кажется, что хуже уже не может быть. Но иду. Сердце не выдержит.

Должно. Куда оно денется.

Поэтому выше.

Третий этаж.

И чердак.

Комнаты для прислуги. По этому времени пустые. Но я всё равно… я даже сумел закричать, позвать в глупой надежде, что, может, хоть кто-нибудь.

И собственный голос хриплый, тоскливый, что вой.

Выть и хочется.

Нельзя.

Надо…

Ниже. Я тяну до последнего. Я знаю, что надежды нет, но человек слаб и продолжает надеяться. И поэтому боюсь потерять эту вот надежду. Но всё-таки… иду.

Снова коридор.

Двери запертые. Я закрывал каждую, пытаясь хоть так спрятать то, что за этими дверями находится. Наши покои в северном крыле, угловые, с окнами в сад. И дети, когда были маленькими, часто забирались на подоконники, смотрели. Поэтому жена сшила подушки.

И украсила их вышивкой.

А потом ещё сшила, уже для внуков…

Рука тянется к двери. А проклятое сердце всё не останавливается, заставляя держаться на ногах. И я толкаю дверь. Я должен увидеть.

Должен узнать.

Переступить порог. И Машенька собиралась уехать. Планировала же утром, а я отговорил. Обещал сам отвезти её в Менск, но позже. Завтра. Куда спешить-то? Дурак старый. Тут она.

Внуки тоже.

На подоконнике. Окно затянуто морозом, но разве это может остановить детей.

Клетка на столе.

Канарейка чёрным угольком. Подарок…

И шелест за спиной, такой, сухой, с потрескиванием. Так, по-змеиному, шелестит парча, когда её разворачивают.

Руки тянутся к оружию. И я радуюсь. Я счастлив, чтоб вас. Я не способен одолеть эту тварь, но хотя бы умру красиво… хотя бы…

Умру.

Меня окутывает тёплое облако, которое пахнет остро и сладко, так, как не могут пахнуть твари. И я оборачиваюсь, выпуская на звук все восемь зарядов, которые вязнут в воздухе, осыпаясь чёрною же пылью.

Плевать.

Заговорённый клинок ложится в руку, а я…

…темнота.

Провал.

И шепот в ухе, ласковый, знакомый голос Машеньки, который уговаривает не переживать. У неё всё хорошо. У них у всех всё хорошо. Только я не верю. Машенька мертва. Из-за меня. Она ведь хотела уехать, а я уговорил… и внукам пообещал, что возьму их на стрельбище. Всех возьму. И пострелять позволю.

Они и согласились.

И эти голоса в обволакивающем меня тумане, они вовсе не детские. Твари умеют подделывать. В том числе и голоса. А потому я поддаюсь. Чтобы подпустить её ближе. И она подходит. Она уверяется, что может меня сожрать. И я готов позволить.

Почему бы и нет?

Только…

Я вижу, как туман обретает плотность. Она уродлива и многоглаза. И глаза её — глаза убитых людей. Но бить надо не в них. Меня учили бить правильно. И я выдёргиваю крупицы сил, вкидывая их в клинок.

В удар.

В тот, что пробивает червеобразное тело. Тварь не так и велика.

А ещё кричит.

Её крик раздирает разум и я умираю.

Я вынырнул из чужой памяти резко, будто вытряхнули из неё пинком. И как-то сразу осознал, и где я, и кто я. Только один хрен живот скрутило так, что пришлось стиснуть зубы, чтобы не проблеваться.

— Дыши глубже, — посоветовал Варфоломей.

И улыбнулся.

А я раньше и не замечал, сколько ненормального в этой его улыбке. Дружелюбный? Да он же псих конченный! И главное, что в этом мире психам выживать однозначно легче.

Кто ребенку показывает такое?

Ладно, я не ребенок, но… чтоб вас. Это не кошмар, это… не приведи… я только представил, как вхожу в проклятый дом и нахожу Тимоху, Таньку.

Метельку.

Нет, не стошнило.

Не знаю, как, но не стошнило. Сдержался. Слюну сглатывал и сдержался. Какой я молодец.

— Ты… её убил?

— Мне сказали, что да.

— Ты не веришь?

— Меня нашли в той комнате. И тварь. Оболочку от неё. Твари в этом мире мало что оставляют. А от этой кожура, такая… как от червяка. Шкура? Не знаю, как правильно. Изъяли её. А я выжил. Так, помяла чутка. Руку вот, — он провернул ладонью вверх и вниз. — Изметелила. Кость наново выращивать пришлось. В Петербурге уже, куда меня и отправили.

— Зачем?

— Так… дело такое. На особом контроле. И нет, мальчик… или кто ты есть. Мне не поверили на слово. Меня неделю Исповедники наизнанку выворачивали. И по одиночке. И втроём. Вспомнил даже то, как в детстве в постель ссался. А потом и Романов удостоил высокой чести. Благословил от всей души. Благо, из младшей ветви, но от старшей я бы живым не вышел. Свет, он… жжётся. А я слишком давно жил подле Охотников. Мы не любим свет. Не сталкивался?

— Приезжала сестра государя. Но не скажу, чтоб так уж тяжко.

Кивок.

— Это пока. Подрастёшь, силёнок наберешься, тогда иначе всё будет… если подрастёшь.

Хорошая оговорочка.

— Одно хорошо. Если б во мне осталось хоть что-то от твари, меня бы этим светом выжгло.

Ага, то есть это Варфоломей на опережение? Я вот прям сразу Зорьку вспомнил. Обидно понимать, что ты не один такой охрененно умный.

— Потом Аристарх оставил с сыном. На большее я всё одно способен не был. И то… — он махнул рукой. — Пользы от меня было… за мной самим уход надобен. С Василем в одной палате и валялись. Он от нервов маялся. Я после благословения пытался не подохнуть.

— Зачем ты притворяешься? — говорить неудобно. — Здесь?

И голова болит.

Прям свинцовое кольцо мозги сжимает. А ещё я не слышу тень. Всего мгновенье, но эта тишина пугает до одури. Но тут же она отзывается, выползает, растрёпанная и полупрозрачная.

— Отпусти животинку, — Варфоломей кривится и эта его улыбка перекашивает лицо. — Такие штуки тяжко даются. Даже странно, что ты сидишь.

Сижу.

Говорю.

И думаю… чтоб тебя. Я давно должен был спалиться, но то ли Громовы не заметили этой несуразности, люди вообще не любят замечать вещи, которые им не нравятся, то ли нашли ей объяснение. Но Варфоломея не проведешь.

Тень всё-таки отпускаю.

Не в себя.

Она кружит по комнате, и остановившись в углу, ныряет под простынь, которой укрыли мебель. Она собирает ошмётки чего-то, то ли запаха, то ли вони.

— Так зачем? — я откинулся на спинку диванчика. И дышать старался спокойно, контролируя, что вдохи, что выдохи. Слабость? Бывало и похуже. Пройдёт. — Притворяешься зачем? Это вот… со всеми дружить. Всем нравится.

И оскал становится шире. А Варфоломей подвигает стул и устраивается напротив.

— Затем, что я уверен. Тварь ещё здесь.

— Здесь? — чтоб… это прозвучало так, будто она прямо за спиной стоит.

И главное, с трудом удержался, чтоб не обернуться.

— В доме, — Варфоломея смешит моя реакция. Улыбка сейчас у него искренняя, людоедская такая улыбка. — Тварь в доме. Может, сперва она и пряталась… дом перетрясли. Сам Патриарх приезжал. А он…

— Из Романовых?

— Светозарный. Так его именуют. И света здесь было столько, что Дымка потом год не высовывалась. Да и не она одна… Аристарх, только как оно повыветрилось, вернуться сумел.

А я не чувствую.

И моя Тень слизывает с пола отнюдь не светлую силу.

— Меня даже наградили. Орденом, — Варфоломей хихикнул, будто это и вправду было смешно. Хотя, наверное… если свихнуться, потерять семью и получить взамен орден. Он бы предпочёл умереть, но почему-то выжил. И этот вопрос, на который все вокруг уже ответили и удовлетворились ответом, не отпускал самого Варфоломея. — За победу. Дело засекретили. Мои…

Он постучал по голове.

— Тоже.

— А то, что ты умеешь, там… знают?

— Я на идиота похож?

Нет. Не знают.

— Я до сих пор должен являться. Уже не в столицу, но есть в Городне один монастырь, там и Исповедники имеются. Раз в полгода и прохожу проверки. Оно правильно. Не думай, что я против. Исповедники тут толковые… на этот уровень за красивые глаза не подняться.

Киваю.

— Только глубоко в душу они не лезут. Могут, но… зачем? Это и им тяжко, и я бы свихнулся раза после третьего. Но будь во мне тьма, почуяли бы. Её, ожившую, не спрячешь.

— Но ты всё равно…

— Тоже считаешь, что я слегка…

Слегка? Да я считаю, что Варфоломей конкретно так крышей поехал. Но повод, надо признать, имелся весомый. Да и не то это безумие, которое опасно для окружающих.

— Почему ты уверен, что она тут?

Снова этот взгляд. ну да… ребенку бы разрыдаться, удариться в истерику, потребовать, чтобы его отпустили. А я сижу. Гляжу. И вопросы задаю ещё.

— Я однажды умер, — говорю. — Ты знаешь?

— Теперь да.

— Ты чувствуешь ложь?

— Да, — Варфоломей отвечает не сразу. — И не только. Людей… мутно… это не сразу появилось. А уже потом, после допросов, когда отошёл… свет долго не отпускал. Да и как отпустить, когда первый год меня каждые пару месяцев благословляли. На всякий случай. Если б не Аристарх, думаю, прибили бы просто, для общего спокойствия.

И не скажу, что были бы не правы.

— После полновесного благословения чувства такое, что тебя изнутри прокипятили, выжали и сушиться повесили, набив сперва тушу иголками. Больно. И в этой боли потом начинаешь ловить… страх. Я первым почувствовал страх. Аристарх нанимал… в общем, чтоб приглядывали за мной. Я, как накатывало, ложку в руках удержать не мог. А они всё одно боялись, те девочки, которые… сестры милосердия. И страх меня зацепил. Потом… другое тоже. Но да, правду я чую.

— Тогда… я не причиню вреда Громовым, — говорю, глядя в безумные глаза. — Я обещал ей, что сделаю всё, чтобы спасти род. Понимаешь?

Понимает.

И безумие чуть гаснет. А ещё, кажется, он окончательно передумал меня убивать. Кивает. И продолжает.

— Потом я понял, что есть не только страх. И что страх прячет другое. Радость. Или огорчение. Отвращение. Много всего. Он мешает читать людей. А я хотел… даже не так. Я должен был. А когда они боятся — сложно.

— А когда не боятся, то подпускают ближе?

— Верно. Они открываются. Перестают опасаться.

Ну да, как можно опасаться такого славного парня, как Варфоломей.

— И я знаю о них всё…

Это вряд ли. Но спорить не буду. С психами вообще опасно спорить.

— И пойму, когда кто-то из них изменится. И тогда я её найду.

Прятки, блин.

Для взрослых и одержимых.

— Есть ли кого искать? — я позволяю себе сомнения.

— Есть. Она есть. Я не мог убить тварь, мальчик. Или кто ты там на самом деле.

Молчу.

Не соврать не получится. Правда его не обрадует…

— Почему? — лучше уж задавать вопросы, чем отвечать на них.

И Варфоломей моргает.

— Почему… потому что это невозможно. Таких тварей не убивают ударом ножа. И не умирают они сами собой, так вот, вдруг, оставив целым человека… нет… такие уходят долго и большой кровью. Так что она здесь. Не знаю, как. Не знаю, где она спряталась от света, но она здесь. А значит, рано или поздно мы встретимся.

Это он произнёс с полной уверенностью.

А ещё с надеждой.

Чтоб вас…

— А что до остального, то она появилась здесь не случайно. И не с той стороны, — Варфоломей вскочил, заложил руки за спину. — Я думал. Много думал.

И говорил. Наверняка.

Только его не слушали. Местную логику я уже более-менее понимал. У ненормального хозяина и собака с придурью. А его считали если не собакой, то отражением деда.

— Гадал. Полынья? Не здесь. Наоборот. Это место устойчиво. Даже если весь мир провалится в бездну, оно будет стоять. Незыблемо, как Её слово. Кто-то подцепил заразу? Тоже… это бы заметили. Наверное. Не знаю. Не уверен. Случись всё в другое время, я бы подумал, что так оно и вышло. Официальное расследование пришло к тем же выводам.

Только выводы не устроили ни деда, ни Варфоломея.

— Но очень вовремя, мальчик… очень… так всё совпало… праздники грядущие. Вся семья собралась. Всегда собиралась. Рождество здесь не празднуют. Разве что слуги и то нынешние, а те, кто был раньше… нет, у нас своё… Долгая ночь. Её время. А ещё костров, которые раскладывали во дворе. Свечей и живого огня. Она тоже любит живой огонь.

Его голос стал тише и тон изменился. Варфоломей даже улыбался почти нормально, как человек, который вспоминал. Вот только эти воспоминания, доставлявшие радость, сменились иными.

— Мы… весь род… был. Здесь. За одним столом. А на следующее утро они и отбыли. Твой отец с семьёй. Аристарх… сопровождение малое.

Кулаки сжались.

— Неделей позже или раньше… всех бы не было.

И его дочери с внуками тоже.

— Дел хватало. Пусть и потише зимой, но вот… Алексей со старшим своим собирался в Москву. На оружейную выставку. Младший его — в Тверь, были там у нас дела с Пелецкими, хотели о расширении говорить. Да…

Он махнул рукой, но добавил:

— Не случайность это.

— Не случайность, — отвечаю. — А… Моровские… они…

— Нет, там обычный прорыв, правда, глубокий и не понятно, как возник. Такие сами по себе не появляются. Это как… ну вот сперва трещит верхний слой и появляется полынья. Если её закрыть да зашить, то рана затянется. А если оставить, как есть, то она будет шириться и расползаться. А чтоб сразу и на глубину… нет, такого не было никогда.

Ага.

Никогда не было и вот опять.

Но вовремя прикусываю язык.

— Я знаю, что погань принесли. Кто? Кто-то из своих. В чём, где… не знаю. Своею ли волей? Хочется думать, что нет. Может, вовсе не знали, что там, пока оно не… выползло.

— Газ, — я вдруг понял, что мне напоминает увиденное. — Газ… газ заполняет весь доступный объем. И распространяться может быстро.

Особенно, если это не обычный газ, а изменённый. Нет, и вправду, почему бы и нет? Измененные животные есть, травы тоже, а если так, то почему бы не быть изменённым газам?

— Может… — Варфоломея моя теория не удивляет. — Я знаю, что умерли они мгновенно.

И это правда. Я бы хотел забыть, но увиденное чужими глазами прочно отпечаталось в голове. Позы. Люди. Никто не бежал. Никто не прятался. Как будто людей просто поставили на паузу.

— И это тоже хорошо… твари… разные бывают.

Не сомневаюсь. Но мне интересно другое.

— Газ должен был откуда-то появиться…

— Твари бывают разные.

А вот здесь у него нет ни вопросов, ни сомнений.

Кстати, моя теория объясняет, почему после первой волны никто не пострадал. Газ развеяло ветром. Птицы сперва отравились, а потом концентрация упала до нелетальной. Хорошо бы узнать, не болели ли люди в округе, не смертельно, но вот как отравление…

Так, и что это даёт?

А если… если так… если твари не было?

Хотя… газ не исключает, что тварь была. Может, она газ выделяла там. Шкура же осталась…

— На той шкуре были твои следы? Ты можешь показать, как она выглядела?

— Не сейчас, — Варфоломей покачал головой. — Мне это тоже тяжко. Ты второй человек, которому я вообще…

— А первый?

— Аристарх. У меня нет от него секретов.

Значит, дед тоже всё это видел. Тогда не удивительна его паранойя. Скорее удивительно, что он в принципе нормальным остался. Относительно нормальным.

Но мои мысли требуют, чтобы я ими поделился.

— А ты не думал, что это может быть не тварь… что… просто кто-то собрал… бомбу… с газом, — говорю очень медленно, потому что самому в такое верить не хочется. — Она лопнула. Газ выплеснулся. И все умерли? А тварь просто подкинули, чтобы списать нападение на кого-то?

— Что?

А вот теперь надо осторожно. Варфоломей ведь на грани. Он реально на грани. Человек многие годы жил, пытаясь вычислить, в ком тварь прячется. Он жил этим. И не свихнулся окончательно, потому что поставил себе цель. А я у него эту цель выбиваю, как табуретку из-под ног.

— Допустим… это очень ядовитый газ. Может, действительно с той стороны. Его принесли. Распылили… ты пришёл, когда действие уже закончилось.

Поэтому и жив.

— Тварью пахло.

— Тварь и была… скажем… когда-то на меня натравили тень. Принесли в камушке. Я тогда мало чего понимал, но… в общем, если можно засунуть в камушек маленькую тварь, то почему нельзя засунуть большую?

— Можно… — Варфоломей отвечает далеко не сразу. И по лицу его проходит судорога. — Можно… но нужен хороший… как ты выразился… камушек. Идём.

И Варфоломей развернулся к двери.

Мог бы, к слову, и помочь. У меня после его картинок ноги заплетаются, но…

Тень первой ныряет в дверь.

Глава 14

Не всякая тьма обретается вовне. Куда страшнее та, которая незрима глазу человеческому, поселяется в душах. Ибо зачастую не только люди вовне, но и сам человек не разумеет, что вот она, тьма, что она нашёптывает сперва мысли, после вкладывает в губы слова злые, а там уж и вовсе, заполонивши разум мглою лжи, толкает на дела…

Из проповеди Патриарха, прочитанной перед Пасхою, о делах и мыслях человеческих.

— Мастерская тогда выгорела дотла, — Варфоломей стоял, скрестив руки за спиной.

Коридор.

И поворот, который я бы пропустил сам. Не потому что прятали, просто вот какой-то сумеречный, незаметный был этот поворот.

И ещё одна дверь.

А за ней — снова коридор, на стенах которого виднелись следы копоти. Её кое-как зачистили и даже покрыли сверху побелкой, но копоть пробилась. И запах гари… столько лет, а пахнет.

Ещё дверь.

И пустое пространство.

— Здесь была мастерская. Пристройка к дому, — Варфоломей посторонился, позволив меня войти. — Когда-то давно — флигель, но когда твоему отцу понадобилось место, то флигель расширили и переделали.

Большие окна, тоже мутные, заросшие грязью, через которые мало что можно разглядеть. Внутри тоже смотреть особо не на что.

— Сперва он работал в подвале, но там места мало, да и свет ему был нужен. Вот и выделили…

— Ты его не любишь?

Я чувствую неприязнь. А раз уж у нас такая душевная беседа, то почему бы не выяснить подробности. Сам же хотел про папочку порасспрашивать.

— Не за что любить, — и Варфоломей одарил меня насмешливым взглядом. — Обидно?

— Не очень. Я действительно плохо его помню. Скорее даже не помню. Один вот раз… как он пришёл, закрылся со мной в комнате и повесил на шею белый камень. От него стало жарко. И тяжёлый такой.

— Аристарх любил сыновей. И многого в этой любви не видел.

А вот тут склонен верить.

Чем больше узнаю про папеньку, тем меньше он мне нравится. Нет, я и сам-то не сахарный пряник, но у меня и детей нет.

— Иди уже, — Варфоломей скалится.

— А смысл? Если тут всё выгорело.

Но ступаю. Пол… камень под ногами. Неровный такой, в выбоинах и даже сколах. Стены… та же побелка поверх чёрной копоти. Наверняка помещение убрали, но не сильно надрываясь.

— А почему пожар не затронул остальное? Тут же дом рядом? Крыло вон… мог перекинуться.

— Нет. Артефактором он был отличным, — Варфоломей морщится. Это признание ему даётся с трудом. И неприязнь, выходит, куда глубже, чем мне казалось. — И лабораторию свою защитил… тут даже если бы снаряд рванул, дом бы и не покачнулся.

Интересно.

И с чем таким работал папенька, если подобная защита понадобилась?

Но вхожу.

Шаг.

И ещё.

Тень ворчит и тоже втекает дверь. Она как-то сразу разбухает, перья, покрывающие тело её, становятся дыбом. А потом она вовсе выгибает спину и начинает пятится, будто чует что-то….

Нет, не опасное.

Не для меня.

Плохое?

У меня ещё не очень выходит понимать её, но сейчас, верно, она испытывала сильные эмоции. Страх? Пожалуй…

— Прячься, — разрешил я, причём вслух. — Ей здесь не нравится.

— Я думаю, — Варфоломей прислонился к стене. — Он с тенями работал. И с тварями кромешными.

То есть, это разное?

— Многих держал тут… там, дальше.

Этой комнатой лаборатория не заканчивается. В дальней части я вижу дверь, и за ней скрывается помещение поменьше. Здесь и белить не стали, бросив стены голыми.

Та же копоть.

И… слабый запах лилий, только какой-то замученный, что ли. Будто цветы почти увяли. Запах этот вызывает свербение в носу и желание чихнуть. А тень внутри беспокоится.

Но ещё одна дверь.

И ещё одна комнатушка. Скорее даже закуток. Здесь нет окон, и темно.

— Погоди, — Варфоломей всё-таки не решается оставить меня одного. — Тут лампа была где-то… сейчас.

Он шарит в темноте. А потом вытаскивает газовую лампу.

— Я… тут пытался найти. Вот и оставил.

— Что?

— Не знаю. Что-то. Хоть что-нибудь. Василь в этом деле замешан. Не буду врать, что виноват, тут у меня уверенности нет. Но замешан. Потому и сбежал.

Он долго чиркает спичками, а те не хотят загораться, и Варфоломей бросает их, сломанные, под ноги. А потом одна всё-таки даёт пламя, и то приживается. Газ горит бледным светом.

— Держи…

— Рассказывай, — то ли просьбой прозвучало, то ли приказом. Еремей за такой тон бы подзатыльника отвесил, чтоб не зарывался, а этот ничего. Только щетину на подбородке потёр.

— Рассказывать… знать бы что. Я ж не особо в эти дела вникал. У меня свои имелись. А он… он всегда наособицу держался. Даже ребенком. Алёшка, тот обычный пацан. Вот как твой ближник. Везде норовит нос сунуть, всюду вляпаться. Но открытый…

— А я?

— А ты… не знаю, кто ты, но не ребенок, — это Варфоломей произнёс со всею уверенностью. — Спрашивать не буду. Про род ты не врал. А остальное не так и важно. Говорят, что порой Она вмешивается. И если ты не подох на алтаре, а на ноги встал, то так тому и быть…

— Деду…

— Ни к чему, — он покачал головой. — Он как раз не поймёт. Постарайся не умничать лишний раз. Лучше… со мной говори.

Хорошая рекомендация, но запоздалая.

А я вхожу.

Тень внутри вскидывается. Меня прямо обдаёт её страхом, от которого мышцы сводит судорогой. Чем тут папенька занимался? Нет, явно, не в шахматы с тварями играл, но…

Тише. Я никому не позволю тебя обидеть. Мы же теперь связаны. И ты — это я. А я — это ты… так что вдвоём. Я пытаюсь успокоить её, проговаривая это про себя.

— Так что… с отцом?

Технически он же папенька, даже если не мне, то телу.

— Он с книгами сидел. Наставники хвалили, да… за старательность. За ум. Ум в нём был.

— А чего не было? — я умею слышать и то, что не произносят вслух.

— Души. Человеческой души. Чтоб кто другой, так повёл бы к синодникам, пусть бы проверяли. А он… свой же ж.

Пол тёплый.

Это иллюзия? Или… нет, до сих пор тёплый. Я опустился на корточки и потрогал. Гладкий какой. Там, в других помещениях, пол каменный. Если и были доски, камень прикрывавшие, то сгорели в пожаре. Камень остался. Обычный такой. То ли гранит, то ли ещё чего. Неровный, пусть и выглаженный, но всё одно. Трещинки, выбоинки. А тут вот… гладкое, словно стекло. И свет лампы отражается. Только стекло это мутное. А потом пальцы натыкаются на канавку. И идут за ней, пока канавка не стыкуется с другой, потом с третьей. Узоры?

Я поднимаю фонарь.

— Ему было десять, когда он впервые увидел тень, — Варфоломей не мешал моим исследованиям. А я гляжу. Фонаря слишком мало и раньше, думаю, здесь имелось другое освещение, но и того, что вижу, хватает. Мутный то ли камень, то ли стекло, то ли ещё что покрывает весь пол этой небольшой, три на три шага, комнатушки. Он переползает на стены, до самой середины их, выше которой сменяется обыкновенным серым булыжником.

— Ты прав, давно есть способы отловить тень, укрыть её до поры, до времени. Обычно мелочь всякую, вроде твоего крухаря.

Ага, мелочь.

— Порой таких нарочно ищем.

— Зачем?

— А как ещё детей учить? Не туда ж их тягать, неподготовленных. По книгам-то показывают, учат…

А мы до этого пока не дошли. Рано мне читать «Список тварей кромешных».

— Но это — иное. В книге так, как оно на самом деле, не напишут. Тень, она ж не только обличьем пугает.

Наверное, в этом есть смысл.

Мутный гладкий камень покрывали узоры.

— Дети как правило и пугались. Особенно по первости. Случалось, что орали или вон плакали. Бывало, что и обделывались, не без того. А он её разглядывал. Долго так. С интересом. Придавил силой и держал.

Желобки были не вырезаны, а выплавлены в камне. Гладкие. Аккуратные. Они складывались в сложнейший рисунок, который явно имел смысл.

И Серега, может, даже сказал бы, какой.

Навскидку.

— Так не делают. Тварей убивают. А Василь вот… сказал, что их надо изучать. Может, и надо бы, да… не так. Ну да на ту сторону он выглядывать не любил. И там старался не высовываться. Всегда в стороночке, всегда за спинами. И артефактами обвесится со всех сторон, как баба побрякушками. Сперва брал, потом свои уж делать начал. Нет, хорошие. Много лучше стандартных. Но когда я попросил для гвардии, то…

— Отказал.

— Не то, чтобы. Заявил, что он, конечно, сделает, но ему понадобится ответная услуга. С родичами так не поступают.

То есть, папенька уже тогда был себе на уме.

— Потом на учёбу отправился…

Узоры брали своё начало от стен. Сперва это были просто линии, расчертившие стены на равные сегменты. Но дальше от линий отходили ещё линии, и те уже начинали извиваться.

— Честно, я даже обрадовался… ну его. Вечно смотрит свысока. И на меня, и на Алёшку… как-то обмолвился, что теней гонять — дело не хитрое. Тут только сила и нужна.

Ну да, а папенька у нас был ею обделён. Обидно, должно быть.

— Только видно было, что он Алёшке завидует. Может, сам того и не понимает, но завидует. Вечно пытался того выставить неучёным, неумным, особенно перед гостями…

Спускаясь, линии вились уже по полу, складывались в круг.

В круги.

Внешний, большой, почти касался стен, однако он гляделся каким-то рыхлым, будто даже не круг, а набросок его, но от него внутрь тянулись те же желобки, которые связывались более плотным узором.

— В Петербурге он и нашёл себе компанию под стать. Умники там… он всегда хотел туда вернуться, мальчик.

— У меня имя есть.

Я решился и шагнул в большой круг. Прислушался. Ничего. Сила, если и была тут, то давно развеялась. А тепло откуда? Или это сам камень?

— Я Аристарху говорил отпустить, что с такими лучше, когда они где вовне, но Аристарх упёртый. Чтоб от семьи отложить? Или без пригляду оставить?

— Что это за камень?

— Лунный мрамор. Так его называют. Мраморную крошку мешают с травами и силой, ну и вот… дарника выписывали. В дурные деньги стало.

Я думаю.

— Теперь вон потемнел, погорел, а так-то… обычно им бальные залы отделывают. Одно время модно было статуи ставить. Он и светится, если огнём напитать. Красиво очень. Ну а Василь решил, что ему тут надобно.

— Он теней здесь держал?

— Тварей. И держал, и… разделывал. Зачастую живых. То ещё дерьмо. А скажи, что так неможно, только смеётся в глаза. Смеялся.

— Значит, он хотел вернуться в Петербург?

— Всегда. Да, не рискнул уходить из семьи. Всё ж, говорю, он всегда был трусоват. Алёшка, случись такое, точно не стал бы маяться. А этот сделал вид, что подчинился. Только…

Тень поскуливает, там, внутри.

Ей неуютно.

— Потом уж вроде и успокоился. Письма писал. Там книжонки какие-то получал, свои отправлял… крепко известным сделался. Это очень самолюбие грело. На Алёшку и вовсе стал смотреть, как на прислугу. Только указывал, что ему надобно… то, это и ещё чего. А на кой? Нет, вы не поймёте, мозгов не хватит. Гений в семье один.

— Не любил брата?

Ответил Варфоломей не сразу.

— Не скажу, чтоб не любил. Любил… но… так вот… с подвывертом, понимаешь?

Как ни странно, понимаю.

С одной стороны зависть, к первому и более сильному, а с другой — самолюбие, которое нашёптывало, что он, мой папенька, умнее всех родичей вместе взятых. Гремучая смесь.

— И нет, он не метил в наследники, если хочешь знать, — Варфоломей опёрся на стену. — Может, сперва-то и хотелось, но потом понял, сколько со всем этим добром мороки. Его пробовали к делам рода привлекать. Даже вроде и привлёкся поначалу, а потом… как-то за обедом Алёшка сказал, что, мол, во главе рода б стать тому, кто умнее. А Василь ответил, дескать, ему только этих забот и не хватало для полного счастья. Что не интересно ему возиться со всякой ерундою.

Верить?

Сказать можно, что угодно, но… я верю. Знаю таких людей, которые одержимы, наукою там или искусством, или ещё какой хернёй. Главное, что эта херня забирала всё время и силы. И ни на что другое их просто не хватало.

— Насмотрелся? — Варфоломей отступил, позволив мне выйти из комнаты.

— А где… всё? Ладно, там… — я махнул на комнатушку, близость к которой нервировала тень. И это не смотря на запертую дверь. Вот… чего бы мой папенька там ни делал, было это недобрым.

Очень недобрым.

— А тут? Тут же… если лаборатория… ну… столы быть должны. Шкафы. Оборудование какое…

Мне случалось и в лабораториях бывать.

— Так, сгорело всё, — Варфоломей пожал плечами. — Выкинули. Я бы, честно, и флигель этот разобрал.

Ага, и фундамент кислотою полил бы. Чтоб наверняка.

— А что загорелось? Удалось установить?

— Нет.

Но источник был в лаборатории. Защита не позволила огню распространиться. Но она и не допустила бы пламя внутрь…

— Варфоломей? — Татьянин обеспокоенный голос сбил с мысли. — Варфоломей… вы тут?

— Тут, — откликнулся Варфоломей и от стены отлип, встряхнулся, явно с трудом натягивая маску. На меня глянул, спрашивая, скажу ли я. Не скажу.

Мы не враги.

Не друзья, потому что дружить с психопатами — так себе затея. А вот союзники — это да.

— Вы… что тут?

Танечка осторожно заглянула.

— Папина… — сказала она и зябко повела плечами. — Тимофей волнуется… ушли и пропали.

— Беседуем, — ответил я за Варфоломея. — Мне вот дядька Варфоломей рассказывает про отца.

— Да? — сколько удивления. И даже обида на личике мелькает. — А мне вот… мне он не рассказывал.

— Так ты и не спрашивала, детонька, — Варфоломей криво улыбается. Маска не слишком охотно налазит на лицо. — Мальчишка вон любопытный…

И руку на макушку приложил, пальцы растопырил, умиление изображая. Ага, осталось пальцы сжать и крутануть хорошенько в сторону.

— Точно… не спрашивала… — Танечка осторожно толкнула дверь, будто опасаясь увидеть что-то или кого-то. — Я… как-то… и забыла.

— Может, не надо?

— Я… хочу, — она вошла. И осмотрелась. И выдохнула, как почудилось, с немалым облегчением. — Только стены и остались… ну конечно, тут же пожар. Ты говорил… что-то… про пожар говорил.

Она замолчала, уставившись на стену. И заморгала часто-часто, показалось даже, что того и гляди расплачется.

— Тань, — я поспешил взять за руку. — Ты чего?

— Ничего. Пахнет здесь… отвратительно. Надо будет придумать что-то… потом… после… я чего ищу… тут гости приехали.

И выпав из оцепенения, она поспешно добавила:

— Воротынцевы…

Глава 15

Среди всех даров наиболее отвратительный и противоестественный есть дар смерти, именуемый также некромантией. К сожалению ли или счастью, но встречается он весьма редко, зачастую сам уничтожая своего носителя задолго до того, как тот сумеет обуздать эту, противную разуму и душе, силу. Или же, что случается ещё чаще, родные, заподозрив пробуждение оной силы, сами обращаются в Синод за помощью…

Трактат о дарах редких и запретных.

Понаехало гостей… в голове крутилась пара фраз то ли из песни, то ли сами по себе.

Понаехало.

Вот реально.

Какого, спрашивается?

— Живой? — шепотом поинтересовался Метелька.

— Как видишь, — так же шёпотом сказал я. — Чего тут было?

— Да… сам не пойму. Сперва занимались. Еремей думал за вами пойти, а тут прилетели, что, мол, едут гости. Он и наружу. Я за ним. А он перехватил и пинком в дом. Сказал сгинуть и на глаза не показываться.

Хорошая рекомендация. И всецело готов под нею подписаться. Но не показываться — одно, а вот приглядеть за гостями стоит. Не нравятся они мне. Категорически.

Откуда свалились?

И почему не предупредили? По местным меркам это не то, чтобы невежливо, это с откровенным хамством граничит. Тут даже родня загодя о визитах предупреждает. А если без приглашения, то только в специальные приёмные дни заявиться можно.

Ладно. Разберёмся после. Пока стоим и любуемся… чёрные-чёрные машины, числом четыре.

Охрана.

А вот та длинная с характерно-вытянутой мордой и гербами на дверцах — хозяйская. Хозяин тут же. Стоит, опершись на приоткрытую дверь, щурится на осеннем солнышке. Улыбку вот держит, но на часики поглядывает.

В дом рискнёт?

Или постоят и уедут, если дед решит, что не готов к этакому внезапному счастью.

Но нет, дед всё-таки выходит.

Чёрный костюм.

Трость.

И донельзя мрачный Варфоломей за дедовым плечом маячит, с шестёркой гвардейцев. Вот только по сравнению с приезжими смотрятся те откровенно бедновато.

Чтоб вас…

Прям руки зачесались в рожу дать.

— Доброго дня, — голос деда хорошо слышен, а мы вот и окошко приоткрыли, чтоб точно ничего не упустить. Я даже тень на карниз отправил, у неё всяко слух получше моего будет. К гостям соваться не стану, если Воротынцевы под рукой многих охотников собрали, то и в свите парочка найдётся. Заметят.

Нам оно надо?

Воротынцев — если это он, изобразивши радостную улыбку, бросился навстречу.

— Прошу простить за этакую… неожиданность… мне стоило предупредить…

Стоило.

Очевидно.

Ага, а вот из машины что-то достают.

— Но я, по правде, опасался, что несколько напряжённые отношения между нашими семьями помешают встрече… и рискнул просто приехать.

Сколько ему?

Если и постарше Тимохи, то ненамного. Круглое лицо. Смуглый. Такой вот по-азиатски смуглый. И глаза раскосые выдают присутствие иной крови. Какой? Без понятия.

Надо будет на досуге поинтересоваться.

— Надеюсь, вы простите мою порывистость, но она обусловлена единственно желанием разрешить давний и, честно говоря, пустой конфликт…

Голос у него звонкий.

Слышно хорошо.

Это само по себе или парень решил концерт дать для всех присутствующих?

Кстати, а не тот ли это Воротынцев, с которым Сургат дружил? И который увлекающийся? Честно говоря, так себе рекомендация.

— Мы не были представлены, но от деда я многое о вас слышал.

И полагаю, матерно.

— В дом, — сказал дед сухо и прозвучало это приказом. — Ваши люди пусть тут останутся. Если, конечно, вы не настолько опасаетесь старика…

— Иных стариков стоит опасаться, — а вот теперь маска чуть приподнялась. — Но нет. О вас говорят, как о человеке на редкость сдержанном и благоразумном. К тому же благородном, как и подобает истинному дворянину и рыцарю. Вы уж точно не станете вредить гостю в вашем доме…

Это да.

Во всяком случае, пока гость будет вести себя так, как подобает гостю.

— Но Николая я возьму, если вы не против. Это мой помощник. Без него, как без рук… на самом деле я с предложением… конечно, оно может показаться вам…

И убрались.

Нет, вот как дальше быть?

Глядеть в окно на гвардию, которая так и осталась стоять. Не люди — истуканы. Или попробовать подслушать? Нехорошо… да и меня дед на подлёте почует.

Тогда…

— Вы тут? — в комнату заглянул Тимофей. — Сидите?

— Ага, — ответил за двоих Метелька.

— Пакость думаете?

— Ну почему сразу пакость, — обидно, честное слово. — Так… интересно стало… это кто?

— Михаил Воротынцев.

Вот ни о чём не говорит.

— Внук нынешнего главы рода, — смилостивился Тимофей. — Тебе стоило бы уделить внимание и политике, хотя бы по верхам разобраться, понять, какие из родов старые и в принципе.

Надо. И это тоже надо.

— Кстати, лично я представлен не был, но хорошие знакомые отзывались о Михаиле, как о весьма деятельном и толковом парне. Некоторые даже прочат на место главы. С наследником там… сложности.

— Увлекается? — предположил я.

— Увлекается… слышал?

— Скорее был знаком с тем, кто был знаком с ним. И чести такое знакомство не делает.

Вот очень размыто прозвучало. С другой стороны — правда. Ну вот может у них с Сургатом там крепкая дружба или просто деловые отношения. Или вообще это не о нём было.

— И зачем явился? — я счёл нужным тему перевести.

— Думаю, Татьяну сватать, — Тимоха зашёл в комнату и дверь прикрыл. — Дед просил приглядеть, чтоб вы куда не влезли…

Вот так взять и обломать всю инициативу.

— Не вздумай даже тень показывать, — Тимоха посерьёзнел. — Он ведь не сам собою прибыл, а с сопровождением. Вон… видишь того, в чёрном костюме?

— Да они все в чёрных костюмах!

Ещё б солнцезащитные очки нацепили, вообще красота была бы.

— Который пониже. Постарше.

— Вижу.

— Нехлютин. Охотник. Хороший. Сильный. И с тенью. Послабее Бучи будет, но тоже неплохая. Для того, кто изначально слабосилок так вообще удача. И твою он почует издали. Трогать вряд ли будут, если с миром, но… слишком всё зыбко. Там, за ним, Святские. Вон, одинаковые, как близнецы.

По-моему, близнецы и есть.

— Братья. Тоже охотники.

Смотрим.

Было бы на что.

Охрана стояла, изображая статуи…

— Под рукой Воротынцевых собралось немало охотников, — Тимоха опустился в кресло. — Есть вассальные рода, а есть и формально свободные…

Наша гвардия тоже никуда не убралась.

И Еремей с ними. Чуть в стороночке, но с пришлых глаз не спускает.

— Что они за люди?

— А вот тут сложно сказать. Глава рода скорее политик… кстати, когда-то с отцом весьма близко приятельствовал. И да, после случившегося предлагал помощь. Безвозмездную.

— Дай угадаю. Дед отказался?

— Именно. Сейчас Воротынцев-старший большую часть времени в Петербурге проводит. Говорят, что не только в Думе, но и в Тайном Совете государевом слово имеет. Но… тут точно не скажу.

То есть, власть имеет.

— Сын вот его единственный — дело другое, совершенно бестолковый…

— А Михаил этот?

Рисковый. Чтоб так заявиться в гости, зная, что и завернуть могут, характер быть должен.

— Сын дочери нынешнего главы рода. Отец его был кто-то из младших родов, но как-то там неудачно получилось, погиб почти сразу после свадьбы, ещё до рождения ребенка. Впрочем, Воротынцев дочь не бросил, да и внука жалует, едва ли не больше собственного сына. Тот, конечно, не рад, но… репутация у него далеко не самая лучшая. Так что вариант, что род передадут Михаилу, вполне возможен.

И что из этого следует?

Пытаюсь понять, но не выходит. Слабоват я пока для правильной оценки.

— Вы тут? — Татьяна заглянула в комнату. — Дед велел передать, что гости остаются. Вот не было печали! Кто так делает? Обед ведь обычный, а мы… так, Савелий, не обижайся, но ты пока не готов присутствовать…

— И не стремлюсь. Мы с Метелькой у себя посидим тихонечко.

На меня поглядели и Татьяна, и Тимоха. С недоверием поглядели, прям-таки откровенным и оскорбительным.

— Ну… может, в сад выйдем. В сад выйти можно?

— То есть, надеяться, что ты посидишь и полистаешь книгу о латинской грамматике, не стоит? — уточнила Татьяна.

Правильно поняла.

Какая, на хрен, грамматика, когда тут такая толпа чужаков.

— Да не буду я к ним близко соваться! Вот… честное слово! Тенью клянусь, что не полезу…

Сказал и понял, что за языком следить надо. В груди ёкнуло и так потянуло…

— Бестолочь, — Тимоха ответил затрещину. — Кто ж такими клятвами кидается?

Да я уже понял.

Понял я.

Бестолочь и есть.

— Сам не полезу, но присмотреть за ними надо…

— Найдётся кому. Ладно… далеко не уходите, — Тимоха поднялся. — Оно, конечно, вряд ли рискнут вот так, нагло и прямо, но всё равно не спокойно.

Не спокойно.

— Я обедом займусь… — вздохнула Татьяна. — Надо как-то извернуться, а то неудобно…

— За кого сватают-то?

Татьяна вдруг покраснела и, потупившись, произнесла:

— Так-то точно не знаю… но кажется, за него.

— За Воротынцева? За… Михаила? Серьёзно? — а вот это Тимоху удивило.

Да и меня тоже.

Одно дело сватать за кого-то из вассалов, но вот почти наследник, точнее второй наследник. Это фигура в здешней иерархии.

Только… как дед?

Откажет?

Или всё-таки… если рассуждать здраво, то такое предложение — немалая удача. Это не про подмять род, это равный или почти равный союз. И если раньше Громовы могли смотреть на Воротынцевых сверху вниз, то те времена прошли. Сейчас скорее наоборот, Воротынцевы с лёгкостью могут перебирать невест. И Татьяна будет даже не в первой дюжине.

Такими предложениями не кидаются.

— Дед… не откажет, — произнёс Тимоха тихо.

— Я думаю, что нет, — Татьяна потянула за прядку волос. — Если б отказал, то не стал бы на обед приглашать… условия, конечно, поторгует, но…

Не откажет.

И доказательством тому — Варфоломей, который появился на пороге дома, что-то сказал. Жаль, он, в отличие от Воротынцева, говорил тихо, и расслышать, что именно, не получилось. Но рядом с Варфоломеем возник человек Воротынцева, тот самый секретарь.

Тоже или сказал, или знак подал.

Часть гвардейцев вернулись в машины, а вот другие потянулись к дому. Наши тоже отступили. Выходит, договор состоялся? Быстро они. Или речь о предварительном? Это детали можно обсуждать до морковкина заговения, если принципиальное согласие получено.

Но и предварительное это согласие в здешнем обществе вес имеет немалый.

И…

Радоваться?

Чисто технически да. Чем больше у Громовых союзников, тем надёжней положение рода. Как бы Воротынцевы к нам не относились на самом деле, но на публику будем дружить со всею силой. Да и статус невесты Татьяну защитит, если что. Если Воротынцевы к государю вхожи, то…

— Савка, ты чего? — Метелька не дал додумать.

— Не знаю. Неспокойно как-то.

Противное тянущее чувство мешало порадоваться. Напротив, чем дальше, тем сильнее становилось ощущение, что того и гляди что-то произойдёт.

Что-то до крайности нехорошее.

И надо…

Что надо?

— Метелька, — я решился. — Я отведу тебя в одно место… там надо будет посидеть.

— А ты?

— Я тут.

— Тогда и я тут.

— Скоро что-то будет. Нехорошее…

И понимаю, что слишком это долго будет, к укрытию соваться.

— С этими?

— Не знаю. Они… в гости ехали. С предложением. Между Воротынцевыми и Громовыми войны нет. И если они нападут сейчас…

Еремея договором не обманешь. Он так и остался во дворе. И с ним ещё четверо. Впрочем, чужаки сидели в машинах и какой бы то ни было агрессии не выказывали.

Люди.

Людей много, но не так, чтоб поместье штурмовать. Да и вид у них скорее представительский. Маскировка? Возможно. Только всё одно. Не увязывается это. С местными же правилами и не увязывается. Да, никто не мешает напасть на ослабевший род, но сперва следует объявить войну или там причину отыскать вескую. Подготовиться. Вызвать на честный бой или хотя бы относительно честный. А так, чтобы свататься и…

Это нарушение всех правил.

А ещё пятно, которое ляжет не только на напавшего, но и на весь род. И не забудется ни через десять, ни через сто лет. И последствия у позора этакого будут отнюдь не моральные. Как минимум государь старшего Воротынцева от должностей отставит, если вовсе всё опалою не обернётся.

Иначе нельзя. Не поймут.

Нет.

Не то.

Да и зачем? От такого предложения дед не откажется. Тимоха… его психом в любой момент времени объявить можно. Или устроить ухудшение здоровья через годик-другой, с летальным исходом. Меня тихо убрать, если мешать буду. А род и что там ещё надо от Громовых передать Татьяниным детям.

Или, ещё проще, сперва Татьяну замуж выдать, а там подобрать Тимохе невесту из своих, а уж его-то дети всё законом и унаследуют. Дед-то по-любому не вечный. В этой, длинной интриге, смысла куда больше, чем в прямом нападении. А всё одно ощущение, будто толчёного стекла за шкирку сыпанули.

— Неспокойно, — я качаю головой и тянусь к Тени. Пусть к пришлым и нельзя лезть, но Тимоху надо предупредить. Таньку опять же.

Деда.

Тень ворчит. Если с Тимоховой Бучей она неплохо знакома, то дедова Дымка её откровенно пугает. Но я давлю.

Плохо.

Ощущения передать.

Предупредить.

— Я не пойду без тебя, — Метелька ныряет под кровать, откуда и вытаскивает короб. А в нём уже находится и револьвер, помимо того, Еремеем отданного, и патроны, и пара кухонных ножей, которые он, нисколько не стесняясь, засовывает в носки.

— Тогда Еремея найди. Скажи… в общем, чтоб, если что, отходил к саду. Туда, где тёрн растёт. Ты тоже будь поблизости. Лучше бы…

Не знаю.

Спрятать Метельку?

Вот только, если я не доберусь до укрытия, он оттуда вряд ли выберется. Да и идти с ним надо, а мне не туда, мне в другую сторону. Куда?

— Я дал слово не лезть к чужакам.

— Ты и не лезь, — Метелька соскочил с подоконника и потянулся. А потом стащил куртейку, следом и белоснежную рубашку, в которую успел облачиться, меняя на поплоше, тренировочную. — А я от погуляю, погляжу, где и чего. Если вдруг, то я ж дурак беспризорный, с меня спросу никакого. А ты вот…

Я вот.

Знать бы, что не так, но…

Голову вдруг прострелило болью. Такой резкой, будто иглу в висок воткнули. Или уж скорее шпильку, причём дошла она до второго уха.

— Савка?

— Что-то… не так. Не так!

Я рванул к окну.

Тишь да благодать.

Машины.

Люди.

Чужаки двери вон открыли. Кто-то выбрался из салона. Понятно, день ныне ясный, солнышко, если не припекает, то светит от души. Снаружи-то ладно, а в чёрной машине должно быть жарковато. Прогуливается вдоль вереницы автомобилей старший.

Пиджак расстегнул.

Время от времени останавливается, но не похоже, чтобы человек нервничал. А это странно. Если ехали к врагам да с готовностью напасть, то должны нервничать. Из бойцов актёры редко получаются. Смотрели бы. Исподволь. На дом. На наших. Перемещались, чтоб позицию занять поудобнее. А тут… кто-то вон закурил, кто-то присел, ботинок зашнуровывая.

Игла опять вошла в макушку, заставив дёрнуться.

Так.

Это неспроста. Это, мать вашу, намёк… на что?

— К Еремею, — я дёргаю головой. В ушах шумит, и сквозь этот шум словно бы шёпот слышится. Однако стоило прислушаться, и он растворился.

Да и шум утих.

Только чувство неспокойствия стало сильнее. Я вдруг понял, что не могу больше оставаться в комнате.

А где могу?

Куда мне надо? И стоило задать этот вопрос, как я чётко и ясно осознал ответ: вниз.

В подвал.

Не просто в подвал, а в тот самый, с ледяным полом.

Нет, я там бывал, потом, после. Сам попросился, а дед не счёл нужным отказывать. Подвал… ну как подвал. Каменная лестница с неровными ступенями, как и положено очень древней лестнице. Гранит слева. Гранит справа. Ощущение, что стены сдвинутся и раздавят тебя, как комара.

Темнота.

Здесь не работало электричества. Мне позволили взять фонарик ровным счётом для того, чтобы убедиться: гаснет. Беспричинно и в целом.

Огонь — другое дело. И потому наверху прямо в стене вырублена ниша, слегка кривоватая, но вмещающая и свечи, и масляные лампы.

Одну я и взял.

Стоило поставить ногу на ступеньку, и чувство, что я всё делаю, как надо, окрепло. Только побыстрее бы. Нет, я б и рад, но ступеньки высокие, лестница крутая, перила дизайном не предусмотрены, а в руках моих лампа, которая тоже ни фига не лёгкая, не говоря уже об удобстве.

Поэтому спускаюсь быстро, но осторожно.

Благо, нора эта не так и глубока, особенно когда вниз идёшь. Наверх ощущения совсем другие. Но вот и дверь. Замка нет. И на моё удивление дед когда-то лишь плечами пожал: мол, а смысл?

И вправду, какой смысл соваться туда, где начинается граница Её владений.

То-то же.

Дверь из чёрного будто опаленного дерева. Ручки нет. Петли словно изморозью подёрнуты. И менять их, знаю, приходится каждые пару лет. Не выдерживает металл. А дерево ничего, привыкло. Живое вообще куда крепче мёртвого.

Дверь отворяется сразу, будто там, на той стороне, меня ждут.

Или не меня?

Боль впивается в виски.

— Да иду я! — ору, чтоб как-то унять её. — Уже пришёл…

Раньше здесь было… своеобразненько.

Пусто.

И плита белого то ли камня, то ли не совсем. Когда я думал про глыбину льда, я не понимал, насколько прав. Глыбиной она и смотрелась. Такой вот… мутной, сизоватой глыбиной, которую кто-то припер то ли из глубин Антарктики, то ли с вершин горных, главное, что не просто припёр, но кое-как, явно наспех, обтесал топором, а потом вплавил в камень. И хитро. Вон, границы между этим вот нетающим льдом и камнем не осталось.

Впрочем, тогда, в прошлый мой визит, она была сизою. В грязной этой серости терялись руны и линии, складывавшиеся узором. А вот теперь они наливались светом. Нервно. Неровно. Словно через силу. Бледно-зеленые всполохи рождались там, в глубине камня, устремлялись к его поверхности и разбивались о неё, питая зыбким светом руны. Те загорались, чтобы гаснуть, но медленно.

Очень медленно.

Что за…

— Что за… — я оставил лампу на пороге. Здесь, внутри, было довольно холодно. Небольшую комнату — могли бы чего и посолидней воздвигнуть, а то не ритуальный зал, а кладовка какая-то — наполнял этот неровный мерцающий свет.

И нехорошее ощущение близкой беды.

Так. Спокойно… надо кого-то звать… или поздно? Тень… дотянусь, благо, сейчас поводок её удлинился. И энергии здесь хватает. Вон, едва ли не клубится, завиваясь.

Черпаю.

Опасно?

Мои каналы так и не восстановились. Но, чую, тут без вариантов. А потому… энергию перенаправляю Тени.

Имя бы придумать.

Не сейчас.

Надо собраться. Деду пусть скажет. Или Дымке его. А та уже пусть деду. Я же… что-нибудь соображу. Правда, хрен его знает, чего тут сообразить можно. Где та тряпка, которой затыкают нарисовывающуюся пробоину из иного мира?

А искр становится больше.

Зеленое марево расползается, оживляя символы. И вот уже дорожки этого недосвета расчерчивают ледяную глыбу.

Твою же ж…

Я вижу и её. И клинок, который, как и положено древнему и очень ценному артефакту, лежит в самом центре круга.

Чтоб вас всех…

Почему-то кажется, что как только свет доберётся до этого центра, тряпка уже не поможет. И значит… значит…

Что я могу сделать?

Правильно.

Кто-то вечно в дерьмо вляпывается, а кто-то — в подвиги. И мысленно матюкнувшись, я ступил на белесый, подтопленный силой лёд. А с той стороны раздался сухой предупреждающий треск.

Ходить по льду опасно, Громов.

Глава 16

Иные обиды, нанесенные человеку благородного происхождения, ложатся на честь его чёрным пятном, смыть которое можно лишь кровью. А потому сама мысль о запрете дуэлей, низведения благородного искусства поединка до обыкновенного судебного разбирательства, кажется мне кощунственной.

Из речи некоего Н. перед офицерским собранием

Камень проседает под моим весом. А ведь вес у меня сейчас птичий. Что это значит? Ничего хорошего. Идти недалече, но вот эти зеленые нити силы кажутся трещинами. Ступать боязно, но надо.

Ещё шаг.

И не спешить. Не бежать, как бы ни хотелось. И никаких резких движений.

Если оно треснет, то куда я провалюсь? В каменные глубины? Дед ни о чём таком не упоминал. Наоборот, сказал, что этот камень уцелеет, даже если всё имение разнести на куски. А он вот.

Снова шаг.

Сердце колотится. В ушах шумит уже не от шёпота, а от крови. Адреналинчик, чтоб вас… знакомое чувство. Голова того и гляди отключится, а допускать этого нельзя.

И шаг.

Идти всего ничего. Я уже вижу нож, кривой, несуразный. С виду вовсе уродливый. Он был этаким чёрным пятном на бело-зеленом покрывале. А лёд под ногами хрустит. Из трещин же наружу просачивается вода. Правда, какая-то она тёмная, тяжёлая и не спешит растекаться, скорее уж собирается наверху ртутными кругляшами.

Дурацкое вспомнилось.

Железные ломы в ртути не тонут. Значит, и меня выдержать должна.

В теории.

В практике носок пробивает тонкую корку и чёртовы шарики выкатываются, чтобы облепить ботинки. А я понимаю, что следующий шаг — это уже всё.

Так… не дотянусь.

Стоя.

А лёжа?

Я сдираю куртку, которую швыряю на камень. И медленно опускаюсь на неё. Нельзя идти? Будем ползти. Вес станет распределяться иначе, и глядишь, смогу… тут лёд тонкий, чуть прогибается, скрипит недовольно, но держит. От шариков пахнет лилиями и ещё болотною водой. Вот ощущение ровным счётом такое, будто я над трясиной, которую сверху чуть льдом прихватило. Ползу и, вытянув руку, хватаю клинок. И выдыхаю.

На мгновенье. Потому что понятнее не становится. Шарики уже расползаются по поверхности льда, а холод от него пробирает до костей.

Думай, Громов.

Думай!

Обернуться. Так, в ту сторону нельзя. Там, где я шёл, следы провалились, и на месте их образовались блестящие чёрные озерца воды. Трогать её руками и тем паче погружаться не тянет совершенно. Значит, поползём в другую сторону. Извиваясь, как змея, стараясь не вслушиваться в хруст.

И с надеждой, что сумею.

У меня даже почти получилось.

Я сунул клинок в зубы, стиснув твёрдую рукоять. Древние артефакты… нет бы… сокровищницу… сто запоров и сейфовая дверь… лабиринт, мать его, со смертельными ловушками.

А они в подвал.

Чтоб…

Замка приличного и то зажали.

Лёд перестал трещать. Он раскачивался подо мной, этакий гигантский водяной матрац. И я на нём барахтаюсь. Вода тут же, лужами и лужицами, она пробирается сквозь одежду, растекаясь по коже липким ледяным маслом. И холод подгоняет. А ещё кажется, что центр этой ледышки стал прогибаться.

Это ж не нормально…

Ненормально.

А если… если в этом и фишка? Что они научились делать не просто прорывы, а использовать для открытия их такие вот… как его назвать? Алтари? Печати? Проще ведь старую дверь отпереть, тем паче, что ею время от времени пользуются, нежели новую в скале рубить.

Вот они и…

Рука коснулась камня. Нормального такого гранита, почти родного даже.

Так… встаём. И тень. Где тень? Дед? Тимоха? Хоть кто-нибудь?

Я выплюнул клинок, кое-как обтёр о штаны. Извини, если заслюнявил. Рефлекс. Теперь надо куда-то… куда? Штаны без карманов. Да и не влезет. А вот если за пояс заткнуть. Идейка не самая здравая, но руки мне нужны свободными. Глядишь, и не убьюсь.

До выхода добрался, так, по краюшку. Лампу взял многострадальную, от которой уже толку немного, потому как зелень вон сияет потусторонним светом.

Теперь отдышаться, подняться и найти кого, кто объяснит…

Додумать мне не позволили.

Протяжно заныли петли, а следом раздался грохот.

— Чтоб…

Это не был голос деда.

Или Тимохи.

Гости, значит.

А я тут. Встречаю. Хлеба и соли не захватил, но… есть лампа.

— Не спеши, — этот голос незнаком, но я заранее ненавижу того, кому он принадлежит. Его не должно быть здесь. Просто не должно. — И фонарь убери, от него не будет толку.

Я прижимаюсь к стене.

А заодно вытаскиваю револьвер, к ноге прикрученный. Правда, ровно затем, чтобы зашипеть от злости: треклятая вода не только в ботинки затекла. Но если мне от неё лишь мокро, холодно и гадостно, будто в грязи извалялся, то револьвер покрылся грязною коростой. Ржавчина, что ли? Что похуже? Главное, что стрелять из него я не рискну. Этак себе мозги вынести можно, на радость противнику.

— Лампу тащи.

Кто бы это ни был, он распоряжался спокойно.

А значит…

Дед?

Варфоломей? Танька и Тимоха? И Метелька. Гвардия? Еремей? Этот липкий страх был совершенно новым для меня чувством. И на долю мгновенья он парализовал всё тело, потому что разум понял: будь хоть кто-то жив, чужакам не позволили бы…

— Да уберите вы эту дверь, наконец… вот что за люди, — в голосе звучит откровенное недовольство. — Кругом один бардак…

Петли, стало быть, не выдержали. С ними порой случается, как Тимоха рассказывал. Выходит, дверь осела. Им не войти. Мне не выйти. Мне в принципе деваться некуда. Запасных ходов система не предусмотрела. Интересно, сколько там людей.

Пытаюсь дёрнуть тень.

И…

Ничего.

Пустота. Но нет ощущения потери, скорее уж связь утрачена. Значит… значит, чем-то глушанули. Там, дома, я бы так и решил. Здесь? Почему бы и нет. Были же блокираторы, сам носил. Так, может, есть что и посерьёзней браслетов?

Наверняка, есть. Это же логично.

Потом. Важно понять, что делать сейчас. Сколько их там? Внизу вряд ли много. Много в этой узкой кишке не поместится. Значит двое или трое… наверху?

А вот там — сколько угодно.

— Да держи ты её!

Что делать?

Вечный вопрос обретал небывалую актуальность. Что, мать вашу, делать… лезть напролом? Не вариант. Даже если эти без оружия, меня скрутят. Я не настолько наивен, чтобы полагать, что в прямой схватке выстою.

Значит…

Я огляделся.

Что у нас есть? Лампа, заржавевший револьвер и ртутная водица, от которой так и шибает силой. Прикасаться к ней не хочется, но вариантов особо нет. Не древним же артефактом сражаться. Хотя, как вариант…

Встаю на колени и тянусь, сгребаю чертовых шариков столько, сколько получается. Хорошо, они в отличие от воды не спешат вытекать меж пальцев. Теперь рассыпаем. К двери не лезем, но вот по ступенькам. Шарики при нажатии всё же лопаются, покрывая ступеньки тускло поблескивающей жижей.

Вот так.

А я…

Острая боль пронизывает голову именно тогда, когда раздаётся грохот. Значит, дверь удалось убрать. Ну да, она хоть и массивная, но всё одно не сейф.

— Не спешите, господин. Это может быть опасно…

Какое благоразумие.

Я успеваю метнуться к стене, где камень оставался ещё камнем, хотя зеленая хрень расползалась и готов поклясться, что подплавляла гранит. И прижавшись к этой стене задерживаю дыхание.

Двое.

Всего двое.

Здесь.

Наверху наверняка больше. Хотя… в такое дерьмо многих не потащат. Свидетели, как-никак. А свидетели — люди до крайности неудобные. Никогда не знаешь, чего от них ждать-то. Вроде сперва все свои и надёжные, а потом то совесть просыпается, то жадность.

Главное, я вижу первого: высокого типа в светлом костюме и штиблетах.

Ну да, как ещё на войну-то идти.

Или для него это не война? Он не замечает, как под ботинками его лопаются шарики. И капли их попадают и на ботинки, и на штаны. Он стоит, морщится, прижимая к лицу платок.

— Здесь воняет.

Голос капризный. Рожа… благородная, но больше сказать нечего. Потом полюбуюсь, когда упокою.

— А клинок где?

— Пока не понятно. Возможно, хранился в другом месте, господин, — второй гость держится в дверном проёме. Он явно знает, что здесь далеко не безопасно. — Но не стоит волноваться. Спросим. Наследник точно будет в курсе…

Значит, Тимоха жив.

Уже хорошо.

— А это… почему оно такое?

— Вероятно, реакция на внешнее воздействие. Силы изначально антагонистичны. И нас предупреждали, что реакция может быть нестандартной. Но, думаю, крови вашего кузена хватит, чтобы стабилизировать…

Тип в штиблетах поворачивается.

И мы на мгновенье встречаемся взглядами. Он вздрагивает. И на холёном лице его появляется выражение удивления. Не ждал?

И я вот… не ждал.

Обменяемся сюрпризами, стало быть.

Я не умею плести заклятья. Но здесь и не надо. Моя сила становится искрой, а приказ… приказ один:

— Убей, — я шепчу вслух, и тьма, скопившаяся в подвале, с радостью подчиняется. Муть над треснувшим льдом вскипает, выплёскивая чёрные нити, которые взмывают, чтобы повиснуть в воздухе, а затем пробить насквозь тело этого урода.

Не знаю, как его зовут.

Он орёт.

И вскидывает руки, которые окутывает белое пламя. Нити скворчат и тают. Но там, внизу, они прорастают сквозь кожу подошвы и ткань. Они впиваются и местную вонь дополняет такой сладкий знакомый запах — крови.

Крик срывается на визг, а потом человек замолкает. Я слышу сиплый, словно сквозь силу сделанный, вдох. И следом он вспыхивает. Белый франтоватый костюм, и рубашка, и ботинки, и даже волосы на макушке. Его пламя белое до синевы. И я ощущаю этот жар издали. А ещё оно выжигает воздух. И, дотянувшись до нитей, расползается по комнатушке. И та заполняется чёрным удушливым дымом.

Дым воняет паленым волосом.

Мясом.

— Ну что, — голос человека сипл и полон ярости. — Поиграем теперь, маленький гадёныш?

— Господин…

— Заткнись. Не мешай. Я сам…

И мысленно я присоединяюсь к приказу. Самому всегда надёжней.

— Где же ты, мальчик? Какой… непослушный мальчик…

Дышать тяжело. Горло дерёт. В носу свербит. И глаза режет так, что невольно наполняются слезами. А он меня чует. И уже огненный хлыст касается стены у самой щеки.

Дарник?

И не из слабых. Что ж, Громов, сам хотел посмотреть, на что они способны. Смотри. Прям любуйся. Я вжимаюсь в стену. Сила… тьма колышется, но она какая-то инертная, что ли, будто пламя её подавило. А этот подходит ближе…

— Что молчишь? Испугался, засранец?

— Ещё как, — отвечаю, стягивая клубящуюся силу к себе. Так, в прямой атаке смысла нет, вон как пылает. И огонь этот теням не по вкусу.

Значит, что?

— Ты вообще кто такой, а? — интересуюсь, ступая на полупрозрачный лёд. Тот похрустывает, но как ни странно, он кажется более плотным, чем минуту назад. А этот урод проложил себе огненную дорожку и шествует с важным видом.

— Гость… гость в дом — счастье в дом, — возражает со смешком.

— Так это если званый…

Ещё шаг.

И лечь.

На влажную ломкую поверхность, скрываясь в этом чёрном тумане, клубы которого и не думают рассеиваться. Они будто даже гуще стали.

И… вода наползает на руки. Прикосновение неприятно, но я терплю, а ещё пытаюсь мысленно приказать ей меня спрятать.

Нет меня.

Просто вот нет.

И огненный человек застывает. Получилось? Он крутит головой влево и вправо…

— Выходи, — предлагает, закручивая в пальцах огненную ниточку. — Поиграем.

Спасибо. Уже наигрался.

— Кстати… я впечатлён. Вот так… без подготовки… мне говорили, что молодой Громов талантлив, но я думал, врут. Точнее преувеличивают. Знаешь, это быдло вечно стремится угодить. И для того готово прямо наизнанку вывернуться. Выдумать то, чего нет.

Он сделал ещё шаг.

Далеко…

Или…

— А ты сумел ударить. Ничего. Я сам виноват. Недооценил… думал, мальчишку потом отловим. Кстати, а ты не хочешь стать главой рода? Это очень даже неплохой вариант. Пойдёшь на службу. Принесёшь клятву. Мы умеем ценить по-настоящему талантливых людей.

Ага.

Силой бить смысла нет. Одну атаку он отразил, вторую и не заметит. Он по-настоящему силён, а я… не дотягиваю. Не силой… чем тогда?

Я осторожно повернулся на бок и потянул клинок.

М-да. Вариант сомнительный весьма. Не предназначен он для швыряний. Кривой. Корявый. Откровенно тупой. Древние могучие артефакты затачивать, как понимаю, не принято. Но…

— Можно ведь и по-плохому… эй, Весна, приведи девчонку. Честно говоря, мне плевать, кого приносить в жертву, хотя, конечно, папенька на неё рассчитывал. Кровь укрепить. Только по мне такие расчёты — дерьмо.

Болтает много.

Огненная дорожка дёрнулась влево.

А мне надо правее. Тут не то расстояние, чтобы в кошки-мышки долго играть.

— Хотя нет… погоди… другая идея. Ты как? Любишь, когда тепло или когда холодно? Я вот люблю, чтоб жарко было… чтоб прямо…

И от него начинают расползаться тонкие ручейки огня, прямо сквозь клубы дыма.

Твою ж…

— Сейчас мы всё тут подогреем… жарко станет, как в бане! Лучше чем в бане!

— Господин, это опасно!

— Заткнись. Трусы… знаешь, в чём разница между действительно благородным человеком и этим вот? Они вечно трясутся. За шкуру, за жалкое свое имущество…

Ручейки расширялись, а камень от их прикосновения начинал накаляться. И зашипела, испаряясь, вода. Чёрный дым стал гуще, а у меня появилось ощущение, что вот те искорки, внутри него, они не к добру.

Придурок.

— Но мы-то с тобой знаем, что…

— Пиздеть надо меньше, — буркнул я, отправляя клинок в полёт.

Он был кривым, этот нож.

Уродливым до крайности.

Оплавленным, искорёженным. И живым. Он услышал меня. А я его. И клянусь, я чётко, явно ощутил момент, когда остриё пробило огненный щит, а следом и ткань, и кожу. Бросок получился не очень удачным — нож вошёл в живот.

А человек даже не сразу понял.

Он просто запнулся.

Качнулся.

И руки его непроизвольно сомкнулись на рукояти. Он явно хотел что-то сказать. И тут же полыхнуло зелёное пламя целительского амулета. А потом синее… и погасло.

Вообще всё погасло, включая его огонь.

Он ещё стоял. Секунду или две. Может даже и больше. Восприятие времени в такие моменты искажается. В целом восприятие.

Я видел, как он падает.

Красиво. Как в кино или бреду. И хрипит, ещё живой. И рот его раскрывается, а на губах вскипает пена. И снова яркая такая. Нарядная даже. Тело дёргается.

— Господин… — голос-вой доносится издалека. Размазанный. И значит, всё-таки восприятие другое. Но я становлюсь на четвереньки и спешно, уже не думая о том, что могу провалиться, ползу к телу. Мне нужен клинок. У меня нет другого оружия.

А дым пока держится.

Под руками снова похрустывает лёд, и на поверхность выкатываются капельки, только они уже не сохраняют форму, а расползаются чёрными кляксами. А те спешат дотянуться до ближайших других клякс, прирастая.

Терминатор, чтоб…

Я вижу глаза этого ублюдка. Надо же. Живой пока. Это пока. Он шевелит губами, пытаясь что-то сказать, а я не слышу. В голове звенит. Так… мерзковато. Будто струна натянутая вибрирует. Прямо по мозгам и вибрирует.

Дерьмо.

Я подползаю ближе.

И ещё. И настолько, что дотягиваюсь и до человека, и до клинка. Выдирать или… а если оживёт? Я мало знаю о способностях дарников. Не дошли мы пока в учёбе до этаких глубин. Так что…

Я скидываю его ослабевшие руки. Рукоять тёплая. И нож откликается на прикосновение. Недоволен? А я, можно подумать, счастлив до усрачки. И рывком выдираю клинок из раны, чтобы, перехватив поудобней — всё-таки руки мои слабоваты пока — полоснуть лежащего по горлу. И зачем-то, должно быть ошалев от звона в голове, говорю:

— Тебе, Мора…

Глава 17

Меж тем ни одна из существующих классификаций не уделяет должного внимания так называемому «особому» списку, в лучшем случае ограничиваясь лишь упоминанием о нём. В древних свитках можно встретить и некоторое описание «чудес кромешных» и свойств оных, однако следует понимать, что они весьма далеки от правды, хотя и позволяют оценить великую силу вещей, сотворённых нечеловеческим разумом. Гребень, способный рассечь землю до «алого нутра» или же шкатулка, вместившая в себя «море с кораблями и островами», влас злотой, превращающий в золото всё, чего коснётся. Эти и многие иные предметы ныне известны благодаря сказкам, но уверяю вас, подобные вещи не только существуют, но и…

Из лекции профессора К., прочитанной студентам курса прикладной артефакторики

Тупой ещё мгновенье назад клинок проваливается в плоть почти до самой кости. И в лицо брызжет тёплым. Лилейная вонь становится почти невыносима, я пытаюсь дышать ртом. И чувствую, как проседает подо мною камень.

Так… один готов…

Не камень проседает.

Тело.

Оно будто входит в этот камень, выплавляя его, а из трещин выливается вода. Больше и больше воды. Но сейчас капли распадаются, выпуская тени. И первые же летят к покойнику. Я вижу их ясно, мелких, юрких и хищных. Они шипят и скрипят, они облепляют мертвеца. И надо бы убираться, но сил нет.

— Господин, — этот крик заставляет очнуться и повернуться на голос. По-прежнему дымно, пусть рыжий огонь, сотворённый уродом, погас. А зелёное свечение — не то, что для глаз полезно. Но я вот вижу. Человек застыл на кромке. Он тянет шею, как-то бестолково взмахивает руками. В тесном пространстве комнатушки выстрел подобен грому. И человек пятится, его самого пугает этот звук.

Правильно.

Боятся — это хорошо. Разумно.

Я встаю на четвереньки. Выход один, а значит, надо пробиваться к нему. И хорошо бы узнать, что происходит там, наверху.

— Господин…

Он всё-таки решается сделать шаг.

Замирает.

И выпускает тень. Надо же. Охотник. Сука он, а не охотник, если вот так вот… тень его довольно крупна. До Тимохиной Бучи, конечно, не дотягивает, но моей больше раза в два. Тем паче, своей я всё ещё не чувствую.

Эта узка.

Длинна.

И опирается на шесть лап. Впрочем, она тоже не спешит идти вперёд, топчется на краю, издавая низкий вибрирующий стрёкот. Этот звук заставляет остальные тени бросить покойника и повернуться.

— Господин… чтоб тебя… — человек ступает на лёд.

Или всё-таки камень?

Главное, что ступает. А я… так, обойти и наверх рвануть? Наверху наверняка будет ещё охрана. И без тени с одним клинком я точно не справлюсь. Хоть бы оружие какое-никакое.

Надо было обыскать покойника.

Обыщу.

Сразу двоих и обыщу. Может, самоуверенно, но этот слабее хозяина. А ещё он боится. Очень. Вон и спешит вроде на помощь, но не так, чтоб прям со всех ног. Тени же чуют живого. Странно, но на меня они вовсе не обращают внимания.

И хорошо.

— Чтоб тебя… мальчик? Ты меня слышишь?

Он не видит?

Не видит.

В руке револьвер. Во второй нож… повторить, что ли, фокус с броском? Нет. Рискованно. Я далековато, да и, если повезло один раз, то не факт, что второй получится.

— Мальчик, ты хоть представляешь, что натворил? На кого ты руку поднял.

На ублюдка, напавшего на мою семью.

— Его отец этого не простит…

И рывок в другую сторону. Это он меня голосом отвлечь пытается? Или и вправду думает, что я отвечать стану.

Стану.

Но не так. Я поймал ближайшую тень, ухватив её за шкирку, и та издала тонкий писк. Мужик на этот звук крутанулся.

Ему бы уйти. Позвать на помощь. Человек пять-шесть. Да даже двоих. Я бы тогда точно не справился. А он вот чего-то бродит… или боится?

Я швырнул тень ему под ноги. И она, ударившись о камень, истошно заверещала. А вот человек отпрыгнул и выстрелил. Грохот и шум заставили всех теней, а их набралось множество, подняться. Они заметались, заполняя собой всё-то пространство комнаты. Я сам прижался ко льду, чтоб не задело. Хлопали призрачные крылья. Кто-то орал. Кто-то визжал. И звук этот был подобен скрежету гвоздя по стеклу, только куда громче. Его перекрыло воем.

Скрипом.

Чтоб…

— Отстань! — человеческий голос на долю мгновенья вырвался из хаоса звуков. — Место! Место…

Бахнул ещё один выстрел.

И ещё.

Последний я уже слышал словно сквозь вату. Уши заложило? Главное, что тени, успокоившиеся было, снова заметались. Но и в мельтешении их я увидел, как огромная тварь наваливается на человека, сшибая и опрокидывая его. Следом тело её вздрагивает, глуша собой звук выстрелов. Это его что, собственная? Она ещё подёргивалась, а от человека воняло кровью. И я чувствовал этот запах, раздробленный на многие части, смешанный с лилиями, и изменённый. Как и чувствовал, насколько манит он.

— Помоги… — вой перешёл в скулёж. — Ты же человек… ты же…

Он пытался то ли спихнуть тень, то ли выползти из-под неё.

— Человек должен помогать человеку! — его вопль заставил прочих отступить.

А я…

Я подобрался ближе.

И в револьвер вцепился.

— Отдай, — сказал строго. И надо же, подчинился. Пальцы разжались, пусть и не сразу.

— Ты… ты меня вытащишь, правда? А я тебе помогу? Мы поможем друг другу… только отцепи эту погань.

Его тень была мертва. Или тени не умирают? Нет, умирают. Здесь, в круге, она была вполне материальна. Я чувствовал под руками жёсткость панциря, неровность его. И белые пятна, будто хитин начало разъедать. Пятна расползались.

И ещё тварь была тяжёлой.

Жвалы её впились в ногу, и кость не выдержала. Точно перелом, вон как завернуло в стороночку, почти прямой угол. И человек, увидев это, закатил глаза. Надо же, какие мы нежные…

— Сними…

— Терпи, идиот. Там сосуды повреждены. Если сниму, то кровью истечёшь.

И быстро. А мне быстро не надо. Мне надо поговорить.

Он моргнул.

И взгляд чуть прояснился. Так, теперь поспешаем, пока он не справился со страхом и сообразил, что я один и вовсе не так уж крут.

— Кто ты? — я сунул его револьвер в штаны. Авось не выпадет.

— Г-глухов… Алексей Глухов.

Ни о чём не говорит.

— А там кто?

— Там? — он повернул голову, но вместо трупа была лишь копошащаяся кучка теней. — Там… он нас убьёт!

— Я тебя убью раньше. Видишь? — я вытащил нож. — Один удар и отправишься к ней. Хочешь?

Он сглотнул.

— Ты не посмеешь!

Да ну?

— Людей… нельзя приносить… в жертву… Синод… категорически… запрещает.

— Мы ему не скажем.

То есть, это я того урода в жертву принёс? Я прислушался к себе. Нет. Ничего не ёкает. Ужаса тоже не испытываю. Как и глубокого раскаяния.

— Кто вы такие и какого хрена тут происходит?

Дядька Матвей говорил, что главное в допросе — правильные вопросы. Ну и стимул на них отвечать.

— Это… Сергей Воротынцев… н-наследник рода…

— Уже нет.

Покойники наследовать не могут. Хотя… другой мир. Может, и случались прецеденты.

— Тебе не простят… тебя найдут! Убьют…

— Можно подумать, вы меня собирались чаем напоить. С пряниками. Ты не отвлекайся. Какого хрена он тут делает?

— Он… приехал… в свите… кузена. Под личиной. Один из охраны.

Глухов сглотнул.

— Знал, что Мишка собирался свататься к Громовой. Давно хотел. Но старик запретил и думать. Всё кого-то из младших подыскивал, чтоб дар сохранить. Только Мишка своенравный. А Сергей его поддержал. Сказал, что поможет. Что как только договор подпишут, то и всё, не будет обратной дороги. А у Сергея есть малая родовая печать. Наследник. И его слово перебить — серьёзный повод нужен… он и вызвался ехать. Тайком, чтоб старику никто не донёс.

— Ваш Мишка идиот?

— Нет. Он… наивный. Идеалист. И наверное, идиот, если так. С Сергеем они с малых лет вместе… верил… и переживал, что старик Сергея задвигает. А так бы женился против слова старшего. Его бы наказали. И Сергей остался бы в наследниках. Там, глядишь, старик и остыл бы… и позволил выделиться в младшую ветвь.

На любую хитрую задницу, как говорится…

Что ж, основные претензии к гостю сняты.

— Дальше, — требую. И человек хнычет:

— Больно… вытащи.

Ага, я его вытащу, и обстановочка поменяется. Глядишь, и передумает делиться сокровенным.

— Дальше.

— Д-дальше… Мишка Сергею давно как кость в горле. И старик… он и решил, что случай больно удобый. Нельзя было не воспользоваться. Тут он… а там, в Петербурге, знаю, его друзья… помогут.

— С чем?

— Со старшим-Воротынцевым. Сергей станет главой рода. Стал бы.

Короче, как всегда. На бумаге план хороший, но жизнь внесла свои коррективы.

— И? Что вы сделали?

Он покосился на клинок.

— Это артефакт… «Перо архангела». Благое слово. Истинный свет. Даже крупный очаг выжечь способен. Его даже активировать не надо. Там фон такой, что ни один теневик рядом не выдержит.

— Как?

— Шкатулка. Дар невесте… подменили… после подписания первого соглашения положено дары приносить. Мишка и поднёс. Девка открыла… контур изоляции разомкнулся. Фона хватило бы, чтоб всех глушануло.

То есть, живы? Прям дышать легче стало.

— Откуда взяли? Шкатулочку.

Сомневаюсь, что из семейной сокровищницы.

— Друзья… у Сергея были друзья… он… свои пристрастия… он скрывал, но выползало. Старик поэтому и злился. И точно сменил бы наследника, если не на Мишку, то на кого другого… они и помогли. Не удивлюсь, если и придумали всё. Сам Сергей… сильный… очень сильный. Но тупой.

Я заметил.

А второй, значит, умный.

— Что за друзья?

— Не знаю. Честно, не знаю! Он просто уходил. Возвращался…

Не о Сургате ли речь?

— Я мало что знаю. Я просто… охранял. Присматривал. Привезти-отвести… здесь вот… а хочешь, тайну расскажу?

— Хочу.

Кто ж в здравом уме от тайны откажется.

— Про Мишку… Мишка — дурак на самом деле.

А они ошизеть до чего умные.

Интеллектуалы, мать их так.

— Жениться он собрался… собрался… не понимал… — человек облизал губы. — Вытащи меня! Я тебе всё расскажу! Хочешь… хочешь вместе всё представим? Мишка жив… скажем, что Сергей сошёл с ума… решил добраться до родовых артефактов Громовых. Придумал это. А ты спас. Всех спас! Мишка будет благодарен.

Значит, ещё жив.

— Он жив?

— Д-да… только придавило. Светом. Их всех просто придавило светом.

— То есть, он…

— Охотник. Как и вы… точнее совсем как вы, — он хихикнул. — Это тайна, но я знаю. Сергей выдал, когда не в себе был. А я промолчал. Никому и никак… никто-то и не знает! А я тебе скажу! Громов закрутил с Нинкой… и отказался жениться… грех прикрыли.

Вот папаша… ещё одна сука.

Наплодил родственничков, теперь не разгребешь.

— Зачем это вообще всё надо?

Не сомневаюсь, что есть куда более надёжные и менее стрёмные способы избавиться от любимого кузена и надоевшего папеньки. А отвечать мне не спешат.

— Ну?

Я прижимаю клинок к шее. И буквально чувствую его готовность эту шею перерубить.

— Жертва! — не выдерживаю. — Подробностей не знаю. Не делился. Только, что он хотел принести Громовых в жертву! Всех…

— То есть, ему можно?

А меня Синодом пугают. Обидно, право слово.

— Не знаю! Клянусь силой, не знаю! Это всё его друзья… они… про клинок, про подвал… он от них узнал! И про Мишку… жертву… — он дёрнулся и клинок распорол кожу. Запах свежей крови и свежей жертвы заставил тени отступить от тела. — А больше ничего! Мальчик… мальчик, я тебе не враг… я просто делал, что мне говорили! Он сказал, что убьёт, если не присоединюсь. А если соглашусь, стану начальником охраны.

Это вряд ли. Трусоват он и слабоват для такой должности.

— Сколько вас здесь?

— Здесь…

Тянет соврать. И теперь я прямо чувствую его желание, а потому наклоняюсь, заставив этого урода вжиматься в камень.

— Из тех, кто припёрся. Кто ещё в курсе происходящего?

— Д-двое… из моих… один Николай. Секретарь Мишкин. Второй в охране.

— И всё?

— Мы… п-подали сигнал. В городе ждут… выдвинулись уже. Но там не знают… знают, что поехали и только…

Но от города ещё добраться надо.

Значит, время есть.

— Не маловато ли?

Два плюс два — четыре.

— Что они будут делать?

— Н-ничего… их… уже нет… в расход.

Своих же людей? Нет, я всё понимаю, интриги, войны и прочая хренотень, но чтобы своих и под нож.

— Свалили бы на Г-громовых… это Мишкины люди… они бы не стали молчать. М-мало ли, кто бы и что… а так все погибли. Героически. Я бы стал свидетелем.

Он и вправду такой наивный? В подобных делах свидетелей не оставляют.

— Как?

— А-артефакт… два… сумеречных. Одно там. Снаружи. Николай подозвал бы охрану к себе. Или его человек что-то придумал бы. Или просто так… машины обычные, только Воротынцевская с артефактною защитой. Все и полегли… и наши, и Громовские. Они почти все притащились за нашими приглядывать.

Вспомнился вдруг вагон, полный мертвецов.

— А до кого не дотянуло, то господин сам. Он дарник. Он сильный.

Заметил. И да, обычному человеку, пожалуй, против такого не выстоять. А этот спешит, рассказывает.

— Имитация… прорыв… бой. Безумие… все знают, что Громовы безумны. И в доме то же.

— Дом большой.

Сердце холодеет. Сколько здесь людей? Меньше, чем когда-то, но… охрана. И слуги. Слуги-то вовсе не при чём. А не пожалели.

— Может… может, и уцелел кто. Под крышей. В подвалах… если тихо сидели. Искать было некогда. Но Громовы точно живы! И Мишка! И кто с ними был! Свет не позволил бы… свет выжег бы заразу. Они нужны были живыми! Живыми, слышишь⁈ Я точно знаю! Сергей говорил, что так надо, чтобы живые… чтобы жертва всенепременно живая. А потом он открыл бы врата. Или подчинил бы себе. Не знаю! Я не знаю подробностей! Он один раз так говорил, другой — так. И смеялся, что станет по-настоящему великим. Он был уверен, что всё получится…

— Ещё что, — жалости у меня не было.

Кого здесь жалеть.

— Всё. Знаю… старик имел дела… с твоим отцом.

И глядит с надеждой. Думает, проникнусь?

— Потом… они поссорились.

Это когда Воротынцевы вырезали почти всех Громовых? Нет, может статься, что слегка спешу с выводами, но почему-то кажется, что они здесь по самые уши.

— У него был сын. Не Сергей. Другой. Илья. Старший. Одногодка твоего отца. И он погиб. Как-то погиб так… никто не говорит об этом. Нельзя. Я понял, они куда-то ходили, Илья погиб, а Громов украл что-то…

— Книгу?

— Н-не знаю… мне не докладывали! Я даже не уверен, что крал…

Был ли мальчик.

Ну да. Не того полёта птица, чтоб перед ней кто отчитывался.

— Что ты будешь делать? — он задаёт вопрос, на который у меня пока нет ответа.

— Без понятия. Что-нибудь придумаю.

— Ты… ты можешь повернуть всё себе на пользу… господин всё равно мёртв. Михаил жив… доказательства нападения есть… я стану свидетелем. Обратимся в суд… если Старик и вправду мёртв, то Мишка — наследник, а ты его спасёшь…

Я даже не отпустил клинок. Я просто позволил ему сделать то, что должно. Правда, на сей раз подвинулся, чтобы не сильно обляпаться.

— Тебе, — это уже прозвучало громче и уверенней. — Мора…

Кровь расплескалась, и тени с воем закружились над головой. Я же, сунув клинок за пояс, — нет, ну не оставлять же его тут, обыскал мертвеца.

Пара ножей.

Ещё один револьвер.

Патроны.

Это хорошо. Это пригодится.

Теперь… и вправду, что делать? С вопросом кто виноват на ближайшее будущее разобрались. Воротынцев. И мне нужен именно Воротынцев-старший. Если, конечно, он сам жив. А вот с тем, что делать…

Я встал на четвереньки.

Руки дрожали. Ноги… думаю, что тоже дрожат. С ног до головы я в липком дерьме, причём не только крови. Тени вьются над башкой, куда там воронам. А свою до сих пор не ощущаю.

Надо… идти.

Куда?

Как минимум впереди двое, но с двумя я должен справиться… постараться до того, как прибудет помощь. А дальше посмотрим. Так что хватит соплями древние артефакты поливать. Встал и вперёд, с песней.

Я почти добрался до края, когда сзади раздался сухой и такой резкий, бьющий по ушам треск. Оглянувшись, я увидел, как в самом центре пылающего зеленью камня появляется трещина.

И из неё дымкой, флёром невесомым, расплывается тонкий аромат лилий.

Да чтоб вас всех!

Кажется, я выругался вслух. Кажется, я зашевелил конечностями, спеша добраться до лестницы. Кажется, я даже успел раньше, чем камень начал рассыпаться пылью. А та, против всех законов физики, повисла в воздухе.

Кажется…

Трещина расползалась.

Медленно так. Будто то, что находилось по другую её сторону, точно знало: спешить некуда. И сперва до меня донеслось нежное воркование, а потом и шелест.

Тихий шелест.

Знакомый шелест. Будто раскатывается, трётся друг о друга складками дорогая парча. Выходит, что я ошибся в своих теориях. Тварь всё-таки была. И пряталась в единственном месте, в котором свет был бессилен.

— Да мать же ж вашу! — я поднялся, опираясь на стену.

А потом сделал единственное, что мог: опрометью бросился наверх.

Глава 18

Взмахнула тогда девица платком узорчатым. И разверзлось пред царевичем море чёрное, с водами смоляными зловонными. А из тех вод гады всякие высовывались, шипели да и говорили человечьими голосами. Но чего — не понять, ибо были то души бусурман, царицею их зачарованные.

Народное сказание о яснооком царевиче и бусурманской ведьме.

Что там Варфоломей про свет говорил? Кипятком ошпарили?

Нет. Не сразу. Далеко не сразу.

Из подвала я выскочил, едва не вписавшись в выбитую дверь, которую не убрали, но чуть сдвинули, освобождая проход. Жаль, закрыть не выйдет. Хотя вряд ли оно помогло бы. Но стало бы точно спокойнее.

Вверх.

Подниматься куда сложнее, чем спускаться. Ступени высокие. Крутые. Руки мокрые и я опираюсь на стены. Тело ещё слабо. Поэтому довольно скоро начинаю задыхаться. И бег… не бег, скорее спешная ходьба.

Я узнал, что у меня…

В голове стишок.

Да, хорошая была киношка. Душевная. А здесь, интересно, кино есть? По времени должно бы быть, но телевизоров я в доме не видел. И Метелька ни о чём таком не упоминал.

…есть огромная семья…

Не такая и огромная.

Маленькая.

И я постараюсь её спасти. Не ради Моры или обещаний там. А просто потому что иначе смысла нет. Раньше я просто жил. А теперь самому странно, что вот просто был и жил.

Второй раз так не выйдет.

…и тропинка…

И как там дальше было?

Лестница заканчивается. А на первом этаже жарко?

Душно?

Всё и сразу. Воздух вязкий, густой. И я в нём застреваю на долю мгновенья. Как муха в янтаре. Слабость накатывает волной. Но я стискиваю зубы.

Перетерпеть.

Надо…

Перетерпеть.

В коридоре гвардеец. Не знаю имени, но точно из наших. Был. С дырой в черепе не послужишь. И не даром его убрали, а пулей банальною. Твари.

Так.

Добраться.

Где они были? В столовой? В гостиной? Разберусь. Тимоха точно жив. И Танька жива. И хорошо бы, чтобы дед. И Варфоломей, хрен с ним, что псих, но ведь свой же.

Еремей.

Метелька… успел уйти? Хорошо, если успел. Если та дрянь, которой убрали прочих, до него не дотянулась.

А пёрышко-то работало. Не архангел, а реальная жар-птица какая-то. Светозарная.

Во! Точно.

Свет расползался по стенам бледным маревом. Если там, внизу, марево было зеленым, то это — чистое золото. Я ткнул в золото пальцем и зашипел. Это по ходу реальное золото, которое раскалили, вот оно и течёт.

Ничего.

Сумею.

Иначе во всем этом нет смысла.

Ещё покойник.

И сразу двое. Лежат, уставившись мёртвыми глазами друг на друга. Один с дырой, второй наполовину спёкся. И марево стыдливо прикрывает свежие подпалины на стенах.

Горничная.

Проклятый дом. Теперь точно от клейма не избавиться. Снова полон мертвецов, как шкатулка драгоценностей. Так, Савка, не бредить.

Всё потом.

И слёзы тоже. Надо вперёд. Шаг за шагом. Шаг за… жар уже чувствую без прикосновения. Воздух раскаляется. Вот такое себе… прям в вулкан суюсь.

Но с другой стороны это и неплохо.

Это просто замечательно!

Я, наверное, тоже свихнулся. То ли от места, то ли от действительности здешней, которая сохранению ментального здоровья не способствует. Главное, что мысль, пришедшая в голову, показалась не только разумной. Она меня развеселила.

Как там Варфоломей говорил? Свет выжжет тварей. И если он на меня так действует, то для той, которая прорывается с нижних уровней, будет ещё приятнее.

А значит, шанс есть.

Крохотный, но есть. И я им воспользуюсь.

Ещё шаг. Ещё труп. Я смотрю на мертвецов и каждый раз сердце ёкает. А ну как Метелька. Или Еремей… но нет. Гвардия.

У Громовых гвардии не осталось.

А раскалённый воздух вливается в лёгкие. Дышать огнём неприятно. Даже больно. И трусливо тянет отступить. В конце концов, что я могу сделать. Отступить разумно.

Выжить.

И отомстить.

Выживу. Отомщу. Ни одна падла не уйдёт обиженно. Но потом.

— Я узнал, что у меня, — я шепчу это и звук собственного голоса. — Есть огромная семья…

Они в столовой.

Дверь приоткрыта. Створки буквально плавятся. Металл стекает на пол серебряными лужицами, и меж створок не протиснуться, но я протискиваюсь.

Бочком.

Надо просто…

Прикосновение обжигает и сквозь ткань. Я стискиваю зубы.

Так.

Если там настолько горячо, то… один вдох и я из спасателя стану ещё одним телом. Поэтому как при пожаре: действуем быстро и без паники. Вдох. И шаг. Осмотреться.

Стол.

Люди.

Люди застыли. Даже не люди — манекены. Дед во главе. По правую руку — Тимоха. По левую — гость. На почётном месте, как этикетом. Вижу лишь затылок.

Братец, стало быть…

А конфуз бы вышел с помолвкою. Но уже не выйдет.

Татьяна.

Метельки не вижу.

А вот Варфоломей у порога самого, лежит, будто выползти пытался, да сил не достало.

Его подхватываю первым и волоку в коридор. Тяжёлый, зараза этакая. А главное, свет вдруг приходит в движение. Точнее не сам он, но сила, что таится там, в комнате. Она шевелится, будто моё появление нарушило хрупкое равновесие этого места. И сила волнуется, а потом медленно, что сонная река, начинает движение.

— Варфоломей? — я склоняюсь над ним. Он красен, будто кипятком обварили. Но видит меня. — Слышишь?

Губы шевелятся.

Так. Что-то надо сделать… что? Из меня ещё тот реаниматор. Точно не искусственное дыхание. Сердце тоже вроде бьётся, а значит, обойдёмся и без массажа. Оттянуть дальше по коридору, где после комнаты влияние артефакта не так сильно и ощущается.

— Слушай. Ты был прав. Тварь здесь. Она была внизу. В том подвале. У нас. Воротынцев, который наследник, решил… какую-то херню он решил, я так и не понял. Но я его убил.

Улыбаться Варфоломей умеет. И главное, прям по улыбке ясно, что действия мои он одобряет всецело.

— И приспешника его тоже. Пришлось. Михаил Воротынцев — ещё один папенькин ублюдок.

По глазам вижу, что Варфоломей удивлён.

— Он вроде не при чём, но тут наверняка не скажешь. Этот, который старший, собирался принести его в жертву. И вообще, думаю, что нас всех. Не знаю, зачем. Выясню. Хочу наших вытащить. Но там, внизу, в подвале, теперь трещина. И тварь. Звук, как ты запомнил.

Варфоломей дёрнул шеей.

И губы раскрылись. Хриплый сип был полон ярости. Вот что ненависть животворящая делает.

Так, попробую оттащить его подальше.

— Ты… — тащить сложно, но я пыхчу, стараюсь. — Ты так с ней не справишься… но я подумал… Воротынцев, нынешний, о твари явно не знал. Иначе б не попёрся. Он, пусть и псих, но не настолько конченный. Хотя, конечно, конченный… и особо умным не назвал бы. Самоуверенный гад. Главное, про тварь не знал, иначе бы не расхаживал, как ворон по погосту, а туда эта хреновина не добивает.

— С-свет…

— Вот. Если сейчас не добивает, то и тогда… или, думаешь, кто-то спускался?

— Н-нет… т-да… н-нет. П-пложи. Положи.

Положу. Мне не жаль. Главное, что по ощущениям я его не один километр протащил, а глянуть — пара шагов от двери. Но, главное, что дышать на эту пару шагов стало легче.

Варфоломей как-то на бок завалился, пытаясь встать. Дышал он сипло. Лицо было красным, вздувшимся, как будто в бане пересидел. Но зубы оскалил и вперед, на карачки, сражаться с тварью.

Я присел рядом.

— Значит, туда… не заглядывали?

— Н-нелья… свет и… т-тень… вместе… нельзя.

Нельзя, так нельзя.

— А ты там не искал?

Взгляд у него выразительный. Ну да, где ж ещё будет прятаться особо опасная тварь, как не в семейной сокровищнице, которая не просто так сокровищница, а… что она вообще из себя представляет?

И ведь тварь не сама собой туда залезла.

Кто-то её принёс. Кто-то спрятал. И вогнал в спячку так, что все эти годы она лежала себе, как споры сибирской язвы на скотомогильнике. А главное, что даже такому психу, как Варфоломей, в голову не пришло искать её там. Он ведь местный.

И некоторые вещи для него истина по умолчанию.

Варфоломей уже на четвереньки встал и головой трясёт. Сам кривится.

— Этот свет по ощущением то ещё дерьмо, — я заставляю себя вернуться к оборванной мысли. — Для нас. А для твари? Как думаешь?

И он понял.

Настолько, что кое-как даже сел.

— Ты… сможешь… принести?

— Попытаюсь. Что именно?

— Ш-шкатулка… там… лежит. На столе. Подарок… н-невесте… Брат?

Ага. Брат.

Как в индийской Санта-Барбаре. Только вот снимал её по ходу Тарантино.

— В-воротынцевы.

— Их игра. И если верить тому, что узнал, сам Мишаня не совсем в курсе семейной истории… в общем, не важно. Шкатулка эта?

— Экран. Закрой крышку и…

И всё прекратиться.

Заманчиво?

Ещё как.

Вот только есть один нюанс. Небольшой. Там, в подвале остался.

— Тварь. Если убрать эту херню пресветлую, то и барьер исчезнет?

А если не убрать, то, чую, сдохнем мы до встречи с тварью.

— Время. Будет, — Варфоломей облизал губы. — На них сильнее. Действует сильней. Свет… Ко тьме. Разное. Для них — как огонь. Живой. Она не рискнёт. Соваться. Сразу. Тут… стены даже… пропитались.

Это хорошо.

Или нет?

— А она не сбежит?

— В-вряд ли… если спячка… г-голодная… и д-далеко не сможет. А я живой. Не пройдёт мимо. Обождёт, пока свет… свет п-приглушится. И придёт. За мной. Ты… Забирай. Всех. И беги. А я вот останусь.

Побегу. Если ноги понесут. Но я на них хотя бы стоять способен. Пока. Как надолго хватит, не знаю, но тут уж без вариантов.

Только…

Свет и тьма.

Материя и антиматерия. И в тот раз со светом в подвалы соваться не стали. Вряд ли не желая оскорбить древний славный род. Скорее имелась другая причина, куда более банальная.

— Бахнет? — уточняю, потому как появились в душе некоторые подозрения. И по улыбке Варфоломея понимаю — бахнет и ещё как.

Только ему оно и в радость.

— Нет, — я мотаю головой. — Надо как-то… Подумать.

Как думать, когда огонь мозги плавит. Того и гляди в ботинки стекут…

— Тогда, — я смотрю на Варфоломея, который всё-таки сумел сесть, прислонившись к стене и сейчас зсжимал и разжимал кулаки. — Я их вытащу. Сперва вытащу. Потом Закрою шкатулку. Принесу тебе. Будет время уйти. А ты… Ты как-нибудь.

Как-нибудь так.

Своими силами.

План из ряда вон. Но какой уж есть.

— Окно, — Варфоломей облизывает губы. — Бей. Через него выкинешь. За границей дома свет ослабнет. Пространство. Открытое.

Логично.

Выходит, это только мне мозги плавит. Мог бы и сам додуматься, что через окно уходить проще.

— Что там с… людьми?

Пока сидим, переводим дыхание, то и поговорить можно. Немного.

— Не знаю. Аристарх велел вниз идти… твоя тварь что-то принесла. Сказала.

Предупредила.

— Сидели… этот… секретарь вышел. Я не идиот. За ним приглядывали. Трое.

— Трупы там, — говорю, чтоб в людях не сомневался.

— А Михаил эту шкатулку… Татьянке… она открыла и… всё. Больше почти ничего. Пока ты вот…

Я вот.

И пытаюсь думать.

— Я тень не слышу.

— Это свет, — объяснил Варфоломей. — Свет. Жжёт. Чем дальше… чем больше тени, тем сильней. Нам повезло. Не выплавил. Я привык, когда… Б-благословение. И ты вот держишься.

Ага, у меня тоже, выходит, худо-бедно иммунитет имеется. Ладно, поболтали и хватит. Надо возвращаться.

— Не противься, — сказал он, поднимаясь уже на четвереньки, но потом снова сел, явно осознав, что для гордой битвы на своих двоих его сил не хватит. — Просто не противься ему. Позволь себя очистить.

Очистить?

Нет, сгореть не сгорю. Варфоломей вон вполне живой, пусть и дышит тяжко. Значит, стоит прислушаться.

— Иду. Буду… возвращаться. Постараюсь… быстро.

Кивает.

Теперь вдох. Если не дышать этим грёбаным светом, то… То шансов выжить станет больше. Вспомнить.

Комната довольно большая. Окна тоже большие. Бить надо так, чтоб с первого раза. Чем? Стул? Нет, тело мелкое, стулом не намашешься. Нужно что-то тяжёлое и компактное.

Пресс-папье.

В столовой, кажется, устроили торжественное подписание договора. Не знаю уж, чья это идея, но так даже лучше. Первый этаж. Из окна падать ниже.

Проще.

Осталось сделать, чтобы можно было упасть.

Вхожу, как в раскалённую печь, правда, кажется, выносить этот жар немного легче.

Шаг.

И ещё шаг.

Шкатулка. Красивая, чтоб вас. Переливается драгоценными камушками. Даже сияет, как нарисованная. И содержимое сияет. Тоже, как нарисованное. Тянет заглянуть в шкатулку, но это потом.

Окно.

Пресс-папье в виде каменного шара успело напитаться сиянием. И руки оно опаляет до самых костей. Кожа шипит. В нос шибает палёным. И больно. Но хорошо. Боль только подстёгивает. Кинуть эту бандуру у меня сил не хватит, поэтому просто ковыляю, прижимая её к груди, и бью в стекло. А то дрожит, но держится. Чтоб его. Заговорённое? Нет, Варфоломей предупредил бы. Или не подумал? Не важно. Если и заговорённое, то стучаться можно хоть головой. Второй удар получается чуть мощнее. И камень с шипением впечатывается в стекло, по которому стремительно расползаются мелкие трещинки. Значит, сияние и на эту магию действует не самым лучшим образом. Ещё удар. И ещё. Окно дрожит, но не рассыпается, а потому, когда я, стиснув зубы, бахнул снова, и стекло подалось, то и камень вывалился из рук. Наружу. И я сам едва не вывалился в круглый пролом. В лицо пахнуло свежим ветром, туманом и лилиями. Дерьмо.

Ничего хорошего этот запах не предвещает. Значит, надо поспешить.

Я дышу. Секунду или две просто дышу. А потом, стащив грязную рубашку, раздираю её. Обматываю тряпками руки. И уже так давлю на стекло, ставшее почему-то мягким. Оно не осыпалось от трещин, но плавилось, тянулось этакими нитями. И те, раскалённые, прилипали к ладоням. От жара тряпки защищали слабо и я взвыл. Чёрт бы вас всех… Больно.

Давай, Громов.

Раз-два.

Продышался и к столу. Так, Тимоху я не сдвину. Значит, начнём с Таньки. Она лежала, вытянув руки, которые даже сейчас продолжали сжимать шкатулку. Кожа у неё не просто покраснела. Ладони покрывала корка из лопнувших пузырей, сукровицы и жжёных лоскутьев.

Ничего.

Разберемся. Здешние врачи, они вылечат. Обязательно. Кажется, я говорил это вслух. А пока подсунул руку под грудь. Дёрнул. Давай, Танечка. Открой глазки. Помоги мне.

— Савка? — в окне показалась взъерошенная голова. — Савка, что тут творится?

Метелька⁈

Я выдохнул с немалым облегчением и таки сумел сдёрнуть Таньку с места. Её голова качнулась и запрокинулась, но, вроде, сестрица дышит. А раз дышит, значит, живая.

Так. Потом.

Всё потом.

— Савка, чего тут. Там бахнуло, и все попадали! И потом жёлтое такое облаком поползло. А из машины мужик вышел. И с огнём. Наш в него бахнул, и всё. Кабздец. Нашему. И ещё двоим, которые сунулись. А я спрятался. А этот в дом! Я тоже хотел, но забоялся. И ещё…

— Еремей где?

— Не знаю! — в голосе Метельки послышались хнычущие ноты. — Савка, чего делать? Делать чего?

— Помогай! — рявкнул я. — Свет чуешь?

— Да так. Вижу. Чуять не особо. Будто свербит чего-то. Терпимо.

— Тогда лезь.

Вдвоём будет легче, чем одному.

— Только на окно кинь чего.

Плавленое стекло, думаю, плавленым и останется. Метелька стянул куртку и набросил на подоконник. Взобрался он с лёгкостью. И под вторую Танькину руку поднырнул.

— Ох ты ж…

— Молчать. Времени нет. Вниз надо. Там очнётся. Но лучше бы, чтоб нет.

Потому что ожоги — это больно. И страшно. Амулеты же искать — где их искать? Хотя там, у покойников снаружи, должны быть. И тянет расспросить Метельку поподробнее.

Но потом.

Татьяну мы просто выпихнули в проём. Надеюсь, шею себе не свернет.

— Дед, — я повернулся к столу, позволив перед этим сделать пару глотков воздуха. После здешнего жара тот показался ледяным. — Сейчас его. Потом Т-тимоху.

А там, если получится, и новоявленного братца, который, как и прочие, лежал себе смирнёхонько.

— Рассказывай, — я пытался поднять деда, но он был куда тяжелее Таньки. Может, всё-таки закрыть крышку и позвать Варфоломея?

А тварь?

Если тварь очухается раньше времени, то с нею точно не сладим.

Нет. Сами.

— Так… рассказывать-то чего?

— Всего! Метелька, не беси меня.

— Не бешу, — буркнул он. — Погодь. На пол положим и там потащить… и сейчас.

Он метнулся к окнам и рывком сдёрнул гардину. Точнее попробовал, но ткань затрещала и повисла. Хотя мысль понятная. Так, вдвоём содрали, кинули на пол и на неё, рваную, уже столкнули деда. К окну дотянем, а там только перевалить.

— Я во двор пошёл. Смотреть за этими вот. Ну и наши там-то. Варфоломей сказал, значит, чтоб глаз не спускали. Они и не… но они смирно сидели. Так, кто-то покурить вылез и всё. Я дальше, чтоб никто не заприметил.

Тянуть на гардине было проще, чем руками. А вот поднимали деда в четыре руки. И без Метельки я бы точно не справился.

— Еремей?

— Сказал, что всё больно благостно и это ему не нравится. Велел мне близко не соваться, и если чего — тикать да прятаться. Я и не совался. А потом этот, который секретарь, из дому вышел и сказал, что вроде как договор будут подписывать. О свадьбе. И замирении. И ещё чего-то там. А потому всем велено в дом идти. Те-то зашумели, обрадовались. Небось, думали, что так стол накроют. Когда важный договор, то всех угощают. Принято.

Чего-то я такого не припомню. Или договор о моей помолвке был не настолько важен.

— Еремей свистнул, чтоб наши отходили. Они, как я понял, с Варфоломеем поделились. Тот в доме приглядывал и половина гвардии там. А Еремей во дворе вот.

Живой?

Нет?

— И куда он?

— Так… этот сказал, что сейчас ещё машины подъедут, значит. И Еремей взял с собой пятерых. Встречать отправился.

— А ты?

— А я в сад пошёл. Ну, раньше ещё, когда только-только. Ну, там если знаючи, то можно дом обойти…

Я обматываю куском той же гардины руку и пытаюсь расширить дыру в окне. Потом мы вдвоём подхватываем деда и переваливаем тело через подоконник. Он мешком ухает вниз.

— А потом?

Тимоха остался. Чтоб…

— Не потянем, — жалобно говорит Метелька.

— Надо… так что потом?

— Ну… так-то… я издалёк видел. Близко ж не подлезешь. Машина, которая такая, с длинной харей…

Та, в которой Михаил прибыл?

— У ней дверь распахнулась и вылез такой, ну… такой мордатый. И в белом костюме. А огляделся так, рученькой махнул. И из другой машины дым повалил. Густой-густой. Жёлтый весь. И прям весь двор заволокло сразу.

Живой Еремей?

Или…

Тимоха сидел, упираясь в стол ладонями, точно собирался встать, но сил не хватило.

— Я на дереве сидел. У нас в деревне был мужик один, — Метелька помахал перед глазами моего братца. — Так вот, он на фабрике горел. Ну, не сам, а когда фабрика, значит… вот… многие тогда погорели, а он живым остался. И сказал, что надо глядеть, какой дым. Если по земле стелется, то тяжёлый… пихаем в одну сторону.

Пихнули. К счастью, стоило телу сменить позу, и оно само обвалилось на гардину. Я не удержался, прижал пальцы к шее Тимофея, пытаясь нащупать пульс. Вроде был. И от этого даже сил прибавилось.

— На счёт три… — предложил Метелька.

— Не выёживайся. Некогда считать. Давай… так что с дымом.

— Ну, просто. Когда дым тяжёлый и по земле, надобно повыше карастаться. А когда лёгкий и поверху идёт, то наоборот, к земле прижаться. Ух, тяжеленный какой… мы с мамкою одного разу телегу толкали, когда колесо обвалилось. Так и она легче была…

Но дотянули.

— А этот дым каким был?

— Этот? Тяжелым. Яркий такой. От прям как желток у яйца. Нарядный. И вот… сперва выкатился, а потом завис. Главное, ветер-то дует… я скоренько до самой вершины вспёрся, чтоб от него, значит. Молиться даже стал… ну а смотрю, он висит-висит. Ветер дует, а этот никак… этот же в костюмчике глядит и курит себе. Прям не боится совсем. А как наши, которых не задело, стрелять стали, так он просто пальцами щёлк и всё. И вспыхнули, прям на месте!

Сволочь.

Но ничего. На том свете ему воздастся. Прям даже на сердце легче стало от этой мысли.

— А там из машины ещё мужик вышел, значит. У него на морде было ну… как будто миску прикрутил. Я сразу сообразил, что это артефакта от дыму, стало быть. Вот… он что-то там этому белому…

Значит, моя теория с газами не так и неверна.

— Так в дом и пошли. Вдвоём… и из дому опять этот секретарь, который, значит. Тихо стало. А я сидел-сидел. И никогошеньки… ничегошеньки… Ну а как дым истаял, то и слез, пошёл искать кого… а перед домом все мертвяки. И ихние, и нашие.

От волнения Метелька сбился.

— Все мертвые?

— Ага… которые туточки. Никого не осталось.

Но ведь не вся гвардия при доме. А патрули? Куда они подевались? Еремей? Его пятерка? Прочие люди? И… ладно. Выясним.

— Я пошёл вокруг дома. Внутря соваться побоялся. Дай, думаю, в окна гляну, авось, чего и увижу… а тут ты с этой хреновиной. Прям почти на голову бахнула. Я и обрадовался. Значит, кто-то живой да есть.

Есть.

Пока ещё есть.

— Хватай, — говорю Метельке, пытаясь поднять Тимохину тушу. Да уж, братец, заставил ты нас… и тут же обжигает страх: тварь.

А если эта тварь… если она способна выйти из дома?

Глава 19

Наука многое знает о тварях кромешных, в то же время будто стыдливо забывая, что есть и иные, каковые именуются горними или вышними. В том, что твари оные существуют, сомнений нет. Однако же всякая, даже малая попытка изучить их и влияние, оказываемое ими на мир, встречает резкий и однозначный отпор Церкви. Однако стоит ли так истово соблюдать запрет, наложенный в незапамятные времена, когда вера стояла над наукой? Возможно, именно наука, достигшая ныне небывалых высот, сумеет найти вопросы, которые вера в слепоте своей просто игнорировала?

Из выступления бывшего доктора естественных наук Сабревича, неосмотрительно прочитанного на международной научной конференции.

Тимоху мы выпихиваем в окно.

— Всё? — Метелька вытирает дрожащие руки о стену.

— Почти. Надо ещё вот этого.

— На кой?

— Тоже брат. По отцу. Как я узнал. Правда или нет, понятия не имею, но он не в теме. Собирались в расход пустить. Поэтому дава. Авось, пригодится.

Михаил Воротынцев — кстати интересно, если матушка его замуж выходила, то почему не сменила фамилию? — после Тимохи показался вполне себе подъемным. И в окно вывалился, что мешок с мукой.

— Полезли? — Метелька примерился к проёму.

— Погоди… надо тут… шкатулку видишь?

— Из которой свет шибает? — уточнил он, будто тут имелись иные подозрительные шкатулки. — Вижу.

— Её надо отдать Варфоломею.

— И он тут?

— Там. За дверью… он и ещё тварь одна, которая в прошлый раз всех убила. В общем, он надеется поквитаться, — я попытался унять дрожь в руках. — А там свет. Чувствую, если сунусь сам, будешь и меня тащить. Ты сможешь шкатулку закрыть?

— Ну… — Метелька поскрёб макушку. — Могу… вроде как… сейчас.

Он подошёл к столу, оглядел, взял перо на длинной тонкой ручке и ткнул ею в крышку. Та и захлопнулась. Вот просто, мать вашу, взяла и захлопнулась. Даже звук получился деревянный, стукающий.

И сразу стало можно дышать, если не нормально, то почти.

А я и не замечал, что дышал едва-едва. И жар этот. Только сейчас понимаешь, насколько он давил. Жар. Свет. Чтоб… я сделал вдох и закашлялся, а откашлявшись, выплюнул пару чёрных комков. Кровь? Если так, то спёкшаяся. Интересно, эта зараза потом не аукнется какой-нибудь лучевой болезнью?

Световой?

Переизбыток благости вообще лечится?

Ладно. Голову потерявши по ушам плакать поздно.

— Так… — мелькает искушение отправить со шкатулкой Метельку. Он эту хрень светозарную явно легче переносит. И идти недалеко. Всего-то за дверь, но…

— Так, — повторяю вслух. — Ты… лезь в окно. Оттяни наших, сколь можно… машины…

Подогнать бы, потому что волоком далеко не упрём.

— Не трогай пока. Если газ тяжёлый, мог в них и остаться. Попытайся привести в себя деда. И Тимоху. Таньку не трогай, у неё руки…

— Шрамы останутся, — Метелька, кажется, окончательно уверился, что всё идёт по плану. — Страсть до чего обгорели. Вот у нас…

— Потом. И не вздумай при ней такое ляпнуть. Вообще лучше, чтоб она в отключке побыла. Деда и Тимоху. На худой конец Воротынцева.

Дружить, может, и не получится, но в качестве тягловой силы сойдёт.

— Тащите туда, где тёрн. Я тебе показывал. Распорешь руку Тимохе или вон деду, и вас пропустит в убежище. Я скоро.

— Может, я тебя лучше подожду?

— Нет.

Скоро — это при идеальном раскладе. А когда оно было идеально?

— Давай. Времени мало. Если не хочешь, чтоб тварь тебя сожрала.

Не хочет. И в окно уходит, если не рыбкой, то почти. Я же подхватываю гардину, снова обматывая полотнищем руки. Эту благостно-радиоктивную хренотень вообще брать стрёмно, но вариантов особо нет. Или…

Дверь распахивается, пропуская Варфоломея. Надо же, поднялся. Отдышался. И ать-два вперёд, на подвиги.

— Где?

— Там, — я указываю на окно. — Живы. Вроде. Как оно потом? Скажется?

— Не знаю, — он вытирает рукавом лицо или скорее размазывает по нему кровь. Кровь льётся из носу, и из уха выползает чёрная дорожка. — Я долго отходил. У Аристарха сердце. Целители помогают, но… такое… с остальными…

Он идёт, держась за стену, наплевав, что пропиталась она светозарным ураном. И пространство от этой стены до стола, на котором так и лежат бумаги россыпью, перья вон и даже чернильница, это невеликое пространство в пару шагов для Варфоломея сейчас непреодолимо.

И я шагаю навстречу.

— Уходи, — Варфоломей и не думает рассыпаться в благодарностях.

— Уйду. Не думай. Это твоё дело, но… нам куда? Есть кто у Громовых, к кому мы можем обратиться? За помощью? Чтоб надёжный человек.

Спрашиваю, хотя ответ известен.

— Нет, — Варфоломей опирается на плечо, и я стискиваю зубы, чтобы не заорать. Тяжелый. Неудобный. Но два шага — выдержу.

Оба выдерживаем.

— Вам… уехать… спрятаться… не подавать признаков, что живы. Если Аристарха не станет, то…

— Тимофей?

— Свалят на него. Воротынцев… не простит… сына любит. Очень. А ты его…

— В жертву принёс.

— А говорил, что убил.

— Живым он не остался. И вообще, какая разница?

— Большая, — Варфоломей отпускает плечо и плюхается на стул. — Очень. Жертвы — это сила. Ты даёшь богам, они дают в ответ. Запретный путь. Но раньше, говорят, что были времена, когда охотники приносили жертвы. Много.

И почему меня это вот не удивляет совершенно?

— Их потому и боятся, что… жизнь заберут и душу. Силы прибавляется. Но и с ума сходят.

Как по мне, они тут и без всяких жертв давно свихнулись, причём все и сразу.

— Так что… никому… если Синод узнает, вырежут весь род.

А вот это подстава. Но каяться я точно не пойду, а вот иного тесного общения придётся избегать.

— По Громовым. Тимка удобен. На кого-то это надо будет списать. У Воротынцевых связи.

У Громовых же своеобразная репутация и давняя устоявшаяся неприязнь. И наследник с проблемами.

— Не доживет. До разбирательства.

Это я понимаю.

На мертвого валить сподручней. И огрызаться не станет, и доказывать, что невиновный. А то ведь так расслабишься, а он возьмёт и докажет, тем самым поставивши важных людей в неприятное положение.

— Остаётесь ты и Таня. Документы я успел выправить. В канцелярии будут копии. Все. Но ты не сможешь быть главой. Мал. До двадцати одного года возьмут под опеку. Её или замуж, или в монастырь. Ты…

Под опеку мне не хочется.

Взгляд у Варфоломея больной.

— Убить не убьют, но продавят, чтоб принял вассальную руку.

Воротынцевых? А ведь они, если отрешиться, потихоньку выходят в монополисты. Как мне кажется. Надо будет больше узнать, раз уж воюем.

А мы воюем.

— И как быть?

— Прятаться. Пока не подрастёшь… потом… право крови… у Аристарха перстень. Возьми… — он тоже закашлялся, вот только сплёвывал и черноту, и кровь. Но Варфоломей сделал протяжный вдох и продолжил: — Подделать не выйдет. Потом достаточно будет… в любое присутствие… показать. Заявить о правах. Правда… мало что останется. Заводы точно… земли…

— Похрен, — говорю искренне. — Главное, чтоб мы выжили, а там уже разберемся.

И с заводами. И с землями.

Варфоломей кивает и тянется к шкатулке.

— Пахнет, — говорит он. — Слышишь?

— Лилиями?

— Гнилыми огурцами, перекисшею капустой… она рядом. Она идёт. Уходи… и… спеши.

— Поспешу, но если она… если ты умрёшь раньше?

— Нет, — он прикрыл глаза. — Теперь я слышу её голос. Красивый. Песенку поёт. Моя жена пела дочке песенку одну. И внукам. Я буду слушать. Она так долго ждала. Такая голодная… такая одинокая. Она очень хочет, чтобы я слушал… если тень видит тебя, то…

— И ты видишь тень.

— Да.

Я отступаю к окну. Видеть тварь, которая взяла и убила вообще всех в округе, мне категорически не хотелось.

— Ей… принесли жертву… там… и жертвенной кровью запечатали. Посадили под замок.

А я, по дури принёс другую и жертвенной кровью этот замок открыл. Но это значит…

— Иди, — голос Варфоломея мягок. — Спеши. Она голодна. И мою душу она будет жрать медленно, но не настолько, чтоб болтать… спеши… в убежище… если я всё правильно понял, туда не добьёт.

Если.

Если, если, если…

Я вываливаюсь из окна безо всякого изящества, потому что тоже слышу голос твари. Такой вот ласковый детский почти лепет, что стоит в ушах. И слов не понять, но смысл предельно ясен: меня просят остаться.

Задержаться ненадолго.

Нет уж…

— Савка… они тут вот… я пытался… а они никак…

Голос Метельки растерян.

А тварь смеётся. Голос у неё знакомый донельзя. И главное, не пойму чей. Прислушаться надо. Но не буду. Я бью себя по щеке, но болят обожжённые руки. Плевать. Главное, голос отступает.

В прошлый раз она выпустила то ли газ, то ли энергию какую. А сейчас в голову лезет? Или… не газ, не энергия, но ментальный удар?

Хтонь запретельная.

Надо уходить…

Куда?

Машину всё-таки?

Мы с другой стороны дома, и пока доберусь, пока заведу, пока вернусь. Нет. Долго. Всё-таки убежище. Без вариантов. Тёрн как раз рядышком, но… я подхватываю Татьяну и сую её Метельке.

— Колючки. Тащи к ним.

Сам пытаюсь поднять деда. Он дышит. И это уже хорошо. Значит… значит, очнётся. Просто времени надо больше. Ему крепко досталось. И я волоку уже его. Рывок. И ещё рывок. И ещё. Я выдыхаю, приподнимая тело под мышки и упираюсь в землю.

Что там пели…

Мы вращали землю ногами. Кажется так. Или нет?

В голове каша. Но я дошёл. Вот она, стена колючая, здесь как раз начинается или заканчивается, главное, что на месте. Тёрн сам потянулся ко мне колючими ветвями. Так, а если предположить. Своих от чужих он точно отличает, а что ещё? Я ухватил за ветку рукой.

— Послушай. Не знаю, что ты именно понимаешь, но нам нужна помощь.

Из колючего кубла высунулись тонкие усики побегов, пробежались по лицу, словно ощупывая. Потом потянулись ниже, к деду.

— Спрятать, — сказал я, одновременно пытаясь сформулировать, чего хочу, мысленно. С тенью было бы проще, но я всё ещё не слышал тень.

Надеюсь, не сгорела. От одной мысли об этом мутило.

— Сав, оно меня трогает! И сестру твою!

Побеги стремительно оплетали тело. И не только Танькино, но и деда. Угрозы я не ощущал, а вот когда они потянули лежащих людей в заросли, даже выдохнул.

— Тимоха, — говорю. — Надо его как-нибудь.

Тёрн снова откликнулся. Хороший какой. А время уходит. Я не знаю, сколько ещё тварь будет кружить, и удержится ли в доме. Скорее всего, если осталась в нём в тот раз. Может, она вовсе этим домом ограничена, может…

Я потянул побег, осторожно, но сильно. И тот поддался, с шелестом пополз навстречу этакой шипастой змеёй. Вот так. Ещё немного.

А Метелька, сообразив, что надо делать, руку Тимохину подтянул. Правильно. И стоило побегу коснуться руки, как он обвился вокруг запястья. А следом и второй, третий.

— Думаешь, не сожрёт?

— Думаю, шевелиться надо.

Варфоломей ли тянет время. Тварь ли не спешит встретиться с единственным живым человеком в доме. Свет ли держит, даже запертый не подпуская её. Не знаю. Но то, что времени почти не осталось — факт.

— Держи его, — я взялся за Воротынцева, который и не думал приходить в себя. Бросить бы, да всё-таки брат. И его тоже подставили. А свидетель нам очень пригодится.

Где там остальные, которые пришли с Воротынцевым, и гадать не хочу. Сам ли он их убрал или тварь сожрала… в общем, не та ситуация, чтобы искать.

Воротынцева дергаем вдвоём. За ноги.

Тёрн к нему не подтащишь, поскольку, как выразилась бы моя дорогая сестрица, они друг другу не представлены. Так что сожрёт и не подавится.

Пыхтим. Тащим. И перед стеной кустов я встаю, что та самая Сивка-Бурка.

— Друг, — я касаюсь Метельки и, взяв его за руку, пихаю в кусты. Шип пробивает ладонь, и Метелька вздрагивает. Прям чую, что не тянет его туда, вглубь. Но побеги подбирают капли крови и шелестят, а тропа открывается. Хорошо.

— Гость, — я подтаскиваю Воротынцева. Вот если окочурится, то проблем, куда девать труп, не возникнет. Побеги ощупывают и его. Но пропускают. Тропа узкая.

— Сав, а может, на машине…

Но в воздухе неуловимо меняется что-то. Сперва становится вдруг жарче, и жар этот неприятен не только мне.

Поздно о машине.

Я молча волоку Воротынцева, надеясь, что мы успеем.

И что тёрн выдержит.

Как там говорил Тимоха? И огневика выдержит? А тварь? Или ту штуку из шкатулки?

— Сав, тут как-то оно…

Жар нарастает. Волна за волной. И если первая скорее улавливается, чем ощущается, то вторая заставляет стиснуть зубы.

И тёрн тоже чувствует неладное. Протяжный скрип бьёт по ушам, поторапливая. Слева и справа стена становится гуще, новые стебли вплетаются меж старых, создавая единое непробиваемое полотно. Живое срастается с живым.

Метелька охает.

И тоже Воротынцевскую ногу.

В убежище мы вваливаемся. Метелька — кувырком, Воротынцев мешком, который я просто столкнул со ступеней, ну а я сверху. И растянувшись на полу, который ходит ходуном, волнами, пытаюсь пережить последнюю волну. Свет… Свет опаляет.

Да он испепеляет на хрен! Я успел перевернуться на живот, дотянуться до клинка, который вдруг нагрелся и так, что ещё немного и кожу проплавит.

А потом земля содрогнулась.

Бахнуло?

Ещё как.

И эхо взрыва донеслось по корням. Жар опалил стебли. Я ощутил, как стонет тёрн. Да я почти увидел, как сгорают в чёрно-белом пламени побеги его, во мгновение ока становясь пеплом.

Не почти.

Я действительно это увидел.

Обожжённые ладони прикипели к рукояти. И меня рывком дёрнуло туда. Кнаружи. Где по-над расчерченным трещинами льдом кипела тяжёлая вода. Пар её рождал тени, а они спешили слиться в одну.

И я уже видел их глазами.

Сразу и многими.

Дом весь, полностью.

Разве что до чердака не добрались.

Мертвецов, в которых тени втекали, наполняя тела, как вода сосуды. И тела эти начинали шевелиться, как волосы на моей голове.

А ещё я видел тварь.

Их глазами.

И она видела. Не меня — Варфоломея.

И ещё свет. Свет в их восприятии белый, как ничто. И он опаляет. Он и вправду успел впитаться в стены, потому мелкие тени держались в стороне. А вот тварь. Она шла. Скорее даже перетекала этакою каплей воды. И пусть ей тоже было больно, но живое сердце манило.

Варфоломей сел за стол.

Лицом к двери.

Шкатулку подвинул к себе.

И ещё вскрыл вены. Говорю же, конченный психопат. Но запах крови сводил теней с ума. А тварь их собирала. Она выпускала тончайшие нити и, стоило тем коснуться, как тень исчезала.

Тварь была голодна.

Очень.

Она спала. Спала и спала. А теперь её разбудили. Но в месте, где не было добычи. Раньше была. Она помнила. И я теперь тоже помнил.

Лучше бы…

Нет. Она не была жестока. Она просто была.

И не газ. Скорее облако, которое рассыпалось на мельчайшие частицы, а те уже устремились во все стороны, пытаясь вобрать каждую крупицу жизни. И тени тоже. Тени ей нравились. Но живые — больше. Теперь она бы повторила, но…

Она спала.

Долго.

И кажется, силёнок её не хватит, чтобы выбраться за пределы дома. Её силенок не хватит даже на то, чтобы наполнить дом, как в тот раз. Их осталось-то полкапли.

А вот Варфоломею не выжить. Впрочем, он и так знал.

Он всё-таки выстрелил. Просто потому что не мог иначе. И пули она тоже поглотила. И тепло, которое те несли. А потом поглотила и Варфоломея. Она обняла его мягко, настолько нежно, насколько могла. Только за мгновенье до этого он успел откинуть крышку.

И стиснуть в кулаке перо. Сжать его окровавленной ладонью.

Это натуральное перо.

Перо-пёрышко…

Только свет, которым оно полыхнуло, испепелил сперва руку, потом и облако вместе с Варфоломеем. И хрустальные капли испарились прямо в воздухе. Потом испарились тени.

И дом содрогнулся.

А перо не погасло. Нет. Оно налилось светом. Оно тоже поглощало силу, только… поглощая утрачивало белизну. Иссохшая во мгновенье ока рука не удержала артефакт, и тот упал на пол, слегка содрогнувшись. Клянусь, не знаю, как, но я видел даже то, как шевелятся пушинки.

И вспыхивают.

Если перо горело, когда просто открыли шкатулку, то теперь оно… полыхало?

Активировалось?

И волна света прокатилась по дому, а потом вернулась, принеся с собой урожай из теней и мертвецов. Я снова увидел, как сгорают уже человеческие тела. А перо, налившись силой, приподнялось над полом, крутанулось и выпустило новую волну.

Та добралась уже до чердака.

И подвала.

Она стёрла всё, что было вовне, и снова вернулась. А вот в подвале с беззвучным стоном раскололось-таки ледяное зеркало. И навстречу белому свету хлынула тьма.

Она проклятой рекой устремилась по ступеням, спеша отвоевать своё, одновременно стирая следы того, чуждого изначально, прикосновения. И свет столкнулся с тьмой.

Тогда-то дом и тряхнуло.

Только…

Тьмы не стало меньше.

Как и света.

Они, мешаясь, перетекали друг в друга. С шипением плавился камень. Трещал потолок, обваливаясь кусками…

Дыра в подвале плодила тварей.

А перо…

Перо кружилось всё быстрее и быстрее. Оно приподнялось, упёршись острым кончиком в пол, вычерчивая воронку уже света. Кажется, это была не очень хорошая идея.

Если рванёт сейчас, то… не то что дом или тёрн, тут в округе мало что уцелеет.

* * *

Автор понимает, что многие хотели бы побед и правильной боярки со стремительным возвышением рода, но увы, пока ещё не время.

Глава 20

И в день первый падет с небес звезда горькая, имя которой — Полынь. Сделается треть вод горька, а ещё треть — черна. И последняя треть станет дурманом. А в день второй скроется, что Солнце, что иные светила, и наступит тьма, какой не было от сотворения мира. На третий день раскроются врата в земле, выпуская чудовищ многих…

Предсказание старца Саваона, признанное Синодом лживым.

На кого похожи ангелы?

Не на пухлых младенчиков с крылышками, которых малюют одни. И не на высоких прекрасных юношей в белых одеждах и снова же с крыльями, как их рисуют другие. И вообще откуда пошло, что ангелы должны быть всенепременно прекрасны?

И белые одежды…

Белые одежды непрактичны. На них любое пятнышко видно издали, а этот был в крови. Я даже не могу сказать, откуда он появился. Вот было перо, и вот из него вылупилась очередная здешняя хренохтонь, на сей раз с другого полюса.

А что сказать про полюса?

С одной стороны живут пингвины, с другой медведи, но жопу на обеих отморозишь одинаково. Так и это. Нет, крыла-то имелись. Такие массивные, пусть слегка подранные, но всё же. И размах, куда там орлу. Крыла эти помогали удержать тощую долговязую фигуру, местами покрытую то ли пухом, то ли тоже пером. Причём неровно так, проплешинами.

— Ч-шеловек, — голос у него оказался шипящим и вибрирующим.

А я понял, что правило работает.

Как с тенями.

Я вижу ангела. Ангел видит меня. Осталось покаяться и склонить голову, ибо в одной руке он держал палку, от которой исходили волны света, а в другой — иссохшую голову. Грешника?

Лицо у ангела тоже малочеловеческое. Голова сплюснута, нос выдаётся вперёд этаким клювом. А пару крупных по-жучиному выпуклых глаз обрамляют более мелкие.

— Человек, — отвечаю.

И снова это вот их, божественное, когда не понять, в каком ты из миров.

— Мой, — этот голос позволяет выдохнуть. Раз уж она явилась, то… ладно, ангела воевать мы не станем, чую, не поймут, но шансы выжить появляются.

Как я вообще тут…

Или…

Я опустил взгляд. Ну да. Логично. Клинок связан с той фиговиной в подвале. Я связан с клинком. Фиговина — с тенями, а с ними же — перышко ангельское и сам он, в полной ипостаси.

— Не полная, — рот у ангела безгубый, а вот зубы в нём мелкие, частые и острые, что мысли навевает очень от благочестия далёкие. — Воплощение.

— Извините, — отвечаю. — Я просто не очень ещё разобрался.

— Чужой, — он чуть поворачивает голову. Потом усмехается этим безгубым ртом и взмахивает рукой, тою, которая с палкой.

Или посох?

Вроде посох должен быть чутка подлиней.

Главное, что света вдруг слегка убыло. И тьма отступила, отчего звон в ушах поутих.

— Савка… — теперь до меня доносится голос. Метелька волнуется. Понимаю. Я в отрубе. Все в отрубе. И сам он не понять где. Но вернуться ненадолго и успокоить вряд ли получится.

Я там. И я тут.

Воплощённая шизофрения. Или это раздвоение личности в радикальном формате?

Ангел же встряхнулся и стал человеком. Обыкновенным. Ну, почти. Серый слегка мятый костюм. Лицо узкое и костлявое, но хотя бы без дополнительных глаз и острых зубов. В общем, по сравнению с прошлым вариантом — вообще красавец. Посох вот никуда не делся, равно как и голова, которую он аккуратненько на стол поставил.

Даже волосы пригладил.

Заботливый.

Так, Громов, с мыслями поаккуратней надо. Сущность или божественная, или около того, поэтому повежливей. Вон как разглядывает.

— Извините, — говорю. — Это у меня стресс выпирает. Я, как нервничаю, всегда такую хрень несу…

— Чужой, — ангел чуть склоняет голову, но агрессии в его движениях не вижу.

— Эту душу призвала не я. Договор не нарушен.

А она Ленкино обличье приняла, только не той, которая там осталась, а той, с которой мы познакомились. Лосины лиловые и ярко-красная юбка-резинка, которая чуть жопу прикрывает. Майка. Волосы с диким начёсом и боевой раскрас.

Если заберет меня сейчас, даже сопротивляться не стану.

— Воспользовалась, — ангел кивает. — Хорошо. Согласен. Условие.

Говорит он очень односложно.

— Людской разум хрупок, — поясняет Мора-Ленка. Главное, что и жевательную резинку жуёт, пузыри надувая. — И свет ему вынести куда сложнее, чем тьму. Его Слово способно тебя разрушить.

Кивок.

— Извините, — теперь уже говорю очень даже искренне. Со мной тут нянчатся высшие силы, а я в героизм играю на пустом месте. — Если касательно того, что произошло, то не я привёз это перо.

— Кто?

— Как понимаю, Воротынцев… наследник. Бывший. Я его…

— Спасибо за подарок, — а вот улыбалась Ленка совсем иначе. Добрее, что ли.

— Говори.

Это приказ. И пусть силой не подкреплён, но выполняю. Рассказываю, стараясь с одной стороны не удариться в мелкие подробности, а с другой — ничего не упустить. Не уверен, что сущности, которая стоит неподвижно и вновь же в этой неподвижности разительно отличается от людей, понятны имена, но слушает она внимательно.

— Дело, — это ангел произносит, глядя на Ленку-Мору. — Перо. Мой сын. Убит.

То есть, пёрышко из крыла извлекли не добровольно.

— Хранители. Уходят. Трое.

— И мои, — Мора прекратила играть с пузырями жевачки.

— Люди?

— Люди.

— Руку, — та, что лежала на голове, протянулась ко мне. А я оглянулся на Мору. — Не вредит. Чужой. Другие правила. Поможет. Взамен найди. Равновесие должно быть сохранено.

И последняя фраза ударила по мозгам. А я понял, что меня и вправду берегли, потому что с каждым произнесённым словом он вкладывал в них больше силы. И от излишка его мозги вскипели.

Почти.

— Дар.

— Прими его, — посоветовала Мора. — И благодарю тебя, Светозарный.

Приму. Главное, не окочурится в процессе. Рука у Светозарного ледяная. Говорю ж, полюс полюсом, а… холод прошибает до костей.

Вглубь костей.

И потому, когда второй волной тело наполняется светом, уже почти и не больно. Так, интересно, сгорю аль выдержу как-нибудь. Холод, похоже, анестезия. Местная. В божественном исполнении.

Зато следом вливаются и картинки.

Какой-то сарай… дом? Заброшенный. Не знаю. Снаружи не вижу, а изнутри — тёмные стены. Остатки стёкол. Доски в окнах крест-накрест. Точно заброшенный. На полу мусор.

Грязь.

И мёртвый ангел.

Этот куда более человечен. Он тоже худощав и как-то… невелик, что ли? Что-то до боли детское есть в его обличье, то ли крупноватая голова, то ли просто вот. Он лежит спиной, вытянув одно крыло, а второе, вывернутое нелепо, держится вертикально, этаким парусом.

Ещё вижу кровь.

И человека, что лежит на спине. Его рот раззявлен в крике.

Крови под этим телом больше. Нагая девушка. И снова мужчина. Их много здесь, убитых людей. Что за… жертвоприношение? Кому? И при чём здесь ангел?

И почему…

Видение обрывается. А свет… свет во мне. Он не мешается с тьмой, нет, они живут рядом, наполняя тело, растекаясь по нему. И вот как дальше? А если всё-таки смешается?

Я рвану?

Картинки продолжают поступать, но уже мутные, словно сквозь грязное стекло смотрю или даже несколько. Какие-то люди.

Кажется, мёртвые.

И ещё зов.

Крик.

Кровь. Она тоже красная. Твари, что склонились над телом, они чем-то похожи на ангелов, только… ангелы не жрут человечину? Эти же скалятся и по узким хищным мордам их стекает кровь. Картинка как назло чёткая, я вижу всё.

И хотел бы развидеть.

А потом они вспыхивают, все разом, осыпаясь пеплом. И из белой трещины выходит ещё один крылатый. В руках его меч, он и взмахивает, пуская волну света.

Но та, укатившись куда-то вдаль, возвращается, чтобы обнять самого… ангела?

Нет, надо их как-то назвать.

Горные твари.

Вот!

Потому что не хочу, пусть ангелами в моем воображении и дальше будут пухлые младенцы, а не это вот… твари же — твари и есть.

Главное, что именно эта вспыхивает, а потом опрокидывается на спину, словно от толчка.

Точно.

На груди её появляется чёрная дыра. А потом картинка исчезает.

Что за…

— Убит. Сила. Забрали, — говорит Светозарный, отпуская руку мою. Оборачивается. Взгляд его скользит по комнате. Потом задерживается на столе. На ноже для бумаг, который завалился под этот вот стол. Светозарный наклоняется и, подняв нож, крутит его в руках.

А потом взмахом вспарывает себе вены.

Его кровь отливает синевой. Такая… ну, и вправду голубая. Благородная. А ещё не стекает, но собирается шаром. Он же этот шар снимает и чуть обминает пальцами, придавая ему форму кривобокого мячика. Тот же протягивает мне.

— Бери.

Беру.

Подарки я люблю. Главное, чтоб пупок не развязался их тащить.

— Спасибо, — я облизываю губы и кланяюсь. Может, это и не понравится Ленке-Море, но подарок, чувствую, очень нужный.

— Найди, — говорит. — Люди. Кто.

— Найди, — повторяет Мора, наблюдавшая за нами с немалым интересом. — Тех, кто решил, будто способен совладать с этой силой.

Кивок.

— Печати сорваны, — добавил Светозарный. — И здесь.

— То есть, там, в подвале — это печать? И теперь я её сломал? А тварь? Та тварь, которая… всех убила? Как она… туда попала?

Хотя чего спрашиваю. Вряд ли они знают. Если и боги, то явно не те, которые следят за людьми ежесекундно. Иначе сами бы со всем разобрались.

— Да, — Светозарный кивает.

И вот с какой из мыслей он согласился?

— Это существо обретается на самых нижних уровнях. Оно редко поднимается выше. И никогда не задерживается надолго, — Мора всё же сочла возможным пояснить. — Ваш мир для него… как для тебя высокие горы. Или для существ, обретающих в глубинах морских, эта чашка с водой. И там, куда вы, люди стремитесь, подобных созданий много. И не только там. Горные выси также весьма далеки от ваших… фантазий.

— Да.

Светозарный весьма немногословен. Но не мне жаловаться.

Выходит… кто-то из людей решил, что технический прогресс дал в руки человечеству не просто дубину, но дубину сверхсовременную. И стало быть, способ завоевать новые пространства.

А для этого нужно что?

Правильно, обрести способ попадать на эти самые пространства. Полыньи? Или малы, или не так всё с ними просто. Главное, что они решили заглянуть дальше, глубже.

Вот… придурки.

— Вижу, ты понял.

— А вы сами там? Явиться? Сказать? Мол, не надо… может, послушают?

Вряд ли.

Я людей знаю. Даже если Светозарный явит себя во всех храмах сразу, найдутся те, которые не поверят. И те, которые решат, что если нельзя, но очень надо, то можно. Главное, втихую, чтоб начальство не заметило.

— Метка, — напомнила Мара. — Найди того, кто затеял…

— Метка, — Светозарный просто коснулся моего лба. — Найди.

— А дом? Что будет с домом? С моими родными…

Потому что пойди и найди — это вот, конечно, хорошо, но мне другое интересно.

— Печать сломана, — теперь в голосе Светозарного послышалось огорчение. И я точно знал, что оно непритворно.

— Печать сломана, — подтвердила Мора. — Если бы она была открыта, я бы просто заперла, как некогда. А теперь это место мне неподвластно. Но и оставить так нельзя. Это как рана…

А раны прижигают.

Огнём.

И сдаётся, что даже если я возражать стану, меня не послушают.

— Дом ладно… дом… потом… отстрою. Здесь или где ещё. Но… они должны уцелеть. Им и так досталось… должны…

— Тише, — её руки накрывают мои глаза. И полное ощущение, что там, за спиной, стоит Ленка. Даже духи такие же, без обычного лилейного аромата: сладкие до тошноты и такие же привязчивые.

Их запах окутывает тёплым покрывалом.

И проникает внутрь.

И я разом успокаиваюсь.

Она не позволит, чтобы мои родные пострадали. Мы ведь её крови, Громовы… я точно знаю.

А в ушах слышится шёпот:

— Спасибо…

За что?

За то, что не успел?

Или… да, за то, что успел.

— Не место, — она опять шепчет. — Люди есть настоящая печать. Клинок береги.

Я бы ответил, если бы мог пошевелиться. Но я не мог. Я был снова там, в пещере, созданной тёрном. Я лежал, я чувствовал спиной неровность пола и вялое копошение корней. Запах пота, которым шибало от Метельки. Палёной кожи. Солнца. Пепла.

Я чувствовал, как клокочет воздух в лёгких. И как слюна стекает по щеке.

Всё.

И ещё — как там, совсем недалеко и даже опасно близко, рождается огненная буря. Вот Светозарный скидывает бренную оболочку, вспыхивая ярко-ярко. Он — живое пламя.

И пламя это пронизывает стены.

В нём в одно мгновение сгорают бумаги, а потом и стол, стулья, деревянные панели. Ковры и гобелены. В нём вскипают металлы и даже камень стен оплывает слезою.

И только та, которая стоит за спиной, выдерживает удар.

Живая тьма встаёт между мной и светом, отделяя от ярости его. И я вдруг понимаю, что вовсе они не антагонистичны, как думают люди. Просто разные, но не враждебные, нет…

И свет касается тьмы с осторожностью, с нежностью даже, чтобы уйти волной в другую сторону. Эта волна расходится вширь, и вверх, и вглубь. Она закручивается штопором, чтобы пробиться сквозь перекрытия и камень, чтобы добраться до дыры там, в подвале. И чернота вскипает.

А потом я слышу крик.

Чей?

Не Моры, но…

И боль. Эхо её пробивается сквозь все щиты, заставляя тело выгибаться. Это боль… не моя. И не её. И в голове шелест-шёпот.

Крик.

— Спаси-спаси-спаси… пусти-пусти…

Кого?

А потом приходит понимание: тварь. Ту самую, что однажды почти уничтожила род Громовых. Она горит. Она почти сгорела.

Выходит, Варфоломей не уничтожил её? Или почти… от неё, прежней, осталась едва ли малая часть. Но осталась.

И как быть?

— Тебе выбирать, — Мора никуда не делась.

Ага. Вот именно сейчас мне. Тварь… опасна? Без сомнений. И у меня уже есть тень. Пусть я её не слышу, но… хватит ли у меня сил справиться с двумя?

— Тот, кто начал род Громовых, держал две дюжины…

То есть, в теории да, но…

Тварь.

Опасная.

Из самых глубин тьмы. А ещё… она может сказать, кто её из этих глубин вытянул. Кроме того, она способна говорить, значит, относительно разумна.

— Служба, — я предлагаю это не вслух. — Мне. До скончания дней.

Чьих — не уточняю.

И Мора смеется. А тварь отвечает согласием:

— Клянусь, — теперь её звучит очень ясно. Да и саму её я ощущаю, правда… как-то не выглядит она ни сильной, ни опасной. Скорее слабым эхом себя-прошлой.

Ничего.

Разберемся.

И последнее, что мы видим: вспышка… пламя всё-таки затапливает особняк, выжигая всё, что в нём. И там. Ниже.

Глубже.

Ну и рвануло, конечно, не по-детски. Эхо удара разнеслось по всем планам бытия. И меня всё-таки вырубило.

Радость какая.

Глава 21

«…за смертоубийства многие, совершённые с особой жестокостью, Ванька Люпин, Петров сын, известный так же, как Ванька Корноух, приговаривается к смерти».

«Годен. Передать Синоду для дальнейшего использования согласно Договору»

Резолюция под смертным приговором.

— Савка, Савка… не умирай, — Метелькин голос пробивался сквозь пульсирующую головную боль. Общение с богами даром не проходит. Кто бы предупредил, что ли…

Если ты пьёшь с богами…

Ладно. Я не пил. Я так, побеседовал, но ощущение, что на плечах не голова — тыква. Причём старая, гнилая и треснутая. Одно неловкое движение и развалится на куски. Причём, возможно, в буквальном смысле слова. Я застонал и…

Поднял руку.

— Савка, ты…

— Пить, — выдавил я. — Дай. Там. Вода. Есть.

Метелька то ли успел осмотреться, то ли в целом понял, где это «там» искать. Главное, что метнулся и вернулся с флягой, которую прижал к губам.

Вода была сладкой.

Вкусной.

Боль и та почти отступила, правда, ненадолго, потому что вернулся и поселилась между ушами. Одна за правым. Другая — за левым. И пульсируют попеременно, это чтоб я не подумал, что отдохнуть на паузе можно. Чтоб вас всех снова… свет и тьма с философским единством противоположностей.

— Сесть… нет, я п-полежу, — стоило чуть качнуть шеей и стало ясно, что садиться — это так себе идея. А вот лежать я вполне могу. — Г-гвори.

— А чего говорить? — Метелька сел рядом. И если скосить глаза, то его вполне видно. — Мы как сюда заползли, так сразу оно бахнуло и так, что стены затряслись. Я уж думал, что всё, кабздец. А ты только повернулся и тоже всё.

— Я — не всё.

Боль потихоньку отступала.

— Ну да… а так-то… лежишь, чисто покойником, только эту штуку в руках сжимаешь. Я вытянуть хотел, только тронул, а оно как шибанёт! Льдом!

Я скосил глаза. Потом поднял руки, убеждаясь, что зачарованный клинок никуда-то и не делся. Чёрный, уродливый, вон, даже будто сильнее погнулся влево. Зато горло режет только в путь.

А главное, что вокруг рукояти я чувствую то, другое, которое в видении было шаром, а теперь шар этот то ли от тепла, то ли от силы расплавился, обнял рукоять. Воск? Пластилин? Похоже на то. Я с трудом отлепил от ножа руку и ковырнул. Мягкий. Надо будет содрать и собрать куда отдельно. Не знаю, что за оно, но в хозяйстве пригодится.

Негоже такими подарками разбрасываться.

— Я и понял, что трогать это не надобно, магическая штука.

— Правильно, — кое-как повернулся на бок, уже привычно сунув клинок под штаны. — Дальше чего?

— А чего дальше? Ты хрипишь. В себя не приходишь. Они тоже вон покойниками… и это… ну страшно. Я хотел высунуться, а дверей нет. И стены одни.

Тёрн укрыл убежище.

Хорошо.

— А потом снова бахнуло. Прям земля вся сотряснулась. Да ладно земля, у меня вон кишки узлом завязались. Ну, думаю, теперь-то точно кабздец. Но ничего. Потрясло и успокоилось. И ты вон, уцелел.

Уцелел. Не своими силами, но уцелел. Я теперь видел в потолке тонкие нити тьмы, которые стремительно истаивали. Значит, защитила.

Губы растянулись в улыбке и теперь уже я сказал:

— Спасибо.

Надеюсь, услышала. А нет, то и повторю, с меня не переломится. Чую, что встретимся и не раз.

— А потом снова бахнуло так, что… и стало… ну так… прям наизнанку всё. А дед захрипел. И Тимоха. Танька глаза открыла и как закричит немым голосом…

Я попытался повернуться, но голову полоснуло болью.

— Не, уже замолкла. Она заорала и всё, снова в никакую. До сих пор лежит… и ты тоже кричал. И я, наверное… не знаю… я отошёл… ну, надолго или нет, того не знаю. Просто вот было, а потом бах и на полу лежу, мордою вниз.

Значит, светом всё-таки прошибло.

— Метелька, как они?

— Ну… — Метелька вздохнул. — Вроде… дышат… только…

Я заставил себя перевернуться на бок.

— Не думай, Сав! Я всех напоил. И уложил. Вон. Одеяльца подстелил. Я ж не дурак какой. Раз дышат, стало быть, очухаются. Когда-нибудь.

Хорошо бы.

— Помоги.

Он молча подставил плечо. Голова… держится. Что уже само по себе хорошо.

— На, — Метелька протянул тряпицу. — У тебя кровь вон идёт.

Льётся. Ручейками. Ничего. Польётся и перестанет. А я пока вот… пока… надо доползти. Тут и ползти-то нечего, но руки трясутся, и тело, что из желе сделано. Но я тянусь.

Таня.

И вправду лежит. Руки…

— Я подумал, что нехорошо, ну, чтоб голые, — бормочет Метелька, — и пока она так, то нашёл там амулетика…

Тимоха принёс?

— Сунул. Правда, он как-то от слабо совсем… не заросло ничего.

Это потому что ожоги глубокие. С такими серьёзный целитель работать должен. А может, и свет этот разрядил. Или тьма. Или оба разом.

— Я сверху мазью помазал. Целебною. Бинтов не было, но рубашки нашлись. Я одну порвал, намотал вот, как уж получилось. Но хорошо, что она спит. Ожоги — это больно.

Спит ли?

Лежит прямо, на спине. Метелька укрыл одеялом, руки наверх положивши. Платье снимать не стал, и теперь под кружевом манжет начинались повязки.

— Ну и замотал, чтоб никакая дрянь не села.

— Спасибо.

Лицо у Татьяны бледное неживое, только вот дышит она громко.

Тимоха?

С виду никаких повреждений нет, разве что пара царапин. И дыхание ровное. Но в себя не приходит. Я толкнул его раз, другой. По щекам похлопал.

— Я и водой полил. Чутка, — признался Метелька. — Ни в какую… может, не отошёл ещё?

Может.

А вот гостя нашего Метелька скрутил. И положил в стороночке, у самого выхода. Точнее там, где выход был. Руки стянул за спиной, но сверху заботливо бросил одеяло.

— Я так, на всякий случай. А то мало ли чего, — сказал Метелько, плечами пожимая.

Правильно.

Мало ли. То, что я знаю, что Михаил не при чём и вообще дорогой потерянный родственник, это одно. А вот что в его башку узкоглазую втемяшится — поди догадайся.

Хуже всего было с дедом.

Он дышал.

Но как-то… слабо? Редко? Сипло? И рот приоткрылся, выпуская нить слюны. И я вдруг понял, что это — не случайность, что…

— Артефакты есть ещё? — голос мой звучал почти нормально, сипло, как надорванный.

— Есть. Ещё три, но… они слабые совсем.

Зеленые искры заплясали над головой деда и впитались-таки в кожу. Хорошо. Ещё один активировать? Или Татьяне, когда очнётся, будет нужнее? Амулеты слабые, но…

Выбирать?

Как можно выбрать?

Веки деда дрогнули. Живой. Значит, живой…

— Метелька, воды!

Повторять не пришлось. Поил я аккуратно. Даже треклятая боль отступила. Ухала там, в затылке где-то, ну и ладно. Главное, что дед меня видел. Узнавал?

Понимал?

— Это я, Савелий. Савка. Помните?

— Т-ты…

— Таня тоже здесь. Жива. Руки обожгло, но это мы поправим. Выберемся, найдём целителя. Хороший целитель разом всё вернет, как было. И Тимоха тут. Пока в отключке, но тоже живой. Меня просто задело меньше.

— Т-тень. С-слабая.

— Ага. И был далеко. Туда не дошибло. Я… тут, в общем… такое дело. Ты только не нервничай, ладно? Я…

Я молча показал клинок.

И клянусь, дед выдохнул с облегчением.

— Г-ври.

Говорю. Рассказываю. Путано. Спешно. То сбиваясь, то ударяясь в какое-то вот, но рассказываю. А дед прикрыл глаза и слушает.

И Метелька слушает. Сел рядышком, дышать и то боится, но слушает.

— Как-то вот так… — я снова даю напиться. Не нравится мне, как выглядит дед. И даже не в бледности дело, но в том, как резко запали щёки его, как провалились глазные яблоки, как изменилось само лицо, будто тень на него легла.

Но лилиями не пахло.

Это хорошо.

Это… наверное, хорошо?

— Мишка, значит… с-славный п-парень, — чуть запинаясь, произнёс дед. — Т-тоже Громов, значит?

— Громов, Громов… В теории. И его вытащил. Лежит вон. Убивать не стану. Ну, пока сам не нарвётся.

— П-поговори…

— Поговорю.

— Сесть.

— Тебе бы лежать.

Он криво усмехнулся.

— Поздно. Н-належался… а до меня слухи доходили. П-про Василя. Не верил. Если б сказал… если б хоть намёком… Неужто… н-не понял бы.

Я помог деду сесть.

И опереться на сундук.

— Тут еда есть. И вода… артефакты вот… кажись, всё или почти.

— Слабые. Плохо заряд держат, — он поднял руку и потёр грудь. — Дымка… ушла.

Я чуть не ляпнул. А потом понял. Не в том смысле, что побегать, а в том, о котором и думать не хочется.

— Не трать. Тане нужней… хоть какое облегчение. А мне без толку. Так на Т-танечку смотрел… я и… а они, выходят, родные.

— Выходят. Ну, если этим верить.

— П-почему он не сказал?

Это дед у меня спрашивает? У меня этих «почему» — пора в отдельную книгу записывать, чтоб чего не забыть ненароком.

— Что до свадьбы не утерпели… дело молодое. Случается. Договор был? Нехорошо, но… разошлись бы. Да, некрасиво, только… все люди. Поняли бы. Да и мы-то… мы бы не обидели… сумели б как-то разобраться, а он промолчал.

— Может, не знал?

Заступаться за папеньку категорически не хочется. Чем больше о нём узнаю, тем большим дерьмом он кажется. Но тут не в нём дело. Дед его любит.

— С-сперва-то… но п-потом?

— Так, женился?

— От того разговора с Воротынцевыми и до свадьбы больше года минуло… тут всяко… можно было…

Ну да, полтора дитяти выродить. Сказать, что его в известность не поставили? Вряд ли. Скорее уж положить было папеньке и на предыдущую невесту, и на нынешнюю, и на всех детишек оптом.

— А выходит, что мой внук так вот… ещё один. Г-громовы кровью не разбрасываются.

Внук лежал тихонечко, на боку. Признаков жизни не подавал, но и покойником не казался, что в нынешних условиях достижение.

— Т-танечка огорчится. Он ей глянулся.

Думаю, поводов для огорчения у Танечки найдётся и помимо жениха. Главное, чтоб жива осталась. А с остальным разберемся.

— Из-за чего погиб Илья Воротынцев?

Дед медленно повернул голову.

А Метелька молодец. Присел у стены, прижался и делает вид, будто его нет. Жаль, не ясно, что с Еремеем, но… тут уж вариантов немного. И в большинстве своём мне не нравятся.

Кто-то ехал.

Кто-то кого-то встречал. И ехали ведь не праздновать, так что… шестеро против пары десятков — это только в кино красиво. А на деле — приговор. Надеюсь, у Еремея хватило мозгов в схватку не вступать. Тогда, глядишь, и выжил бы.

— Не знаю, — дед выдохнул, но ответил. — Это уже потом… после ссоры с ними. Я и не думал, что они продолжают переписываться. Потом… встречались. Я не следил за Воротынцевыми.

А зря.

Очень и очень зря.

— Объявление было. В г-газете. Скоро… п-постижная смерть. Сожаления выражал, это помню. А что да как… Василь на похороны не поехал.

А вот это уже показательно.

Не захотел? Или понимал, что ему там будут не рады?

— Деда… а что нам теперь делать?

Задаю вопрос, который меня сильнее прочих волнует. И по выражению лица понимаю: ответа нет.

— Там… снаружи… рвануло крепко. Вряд ли что уцелело… ну, физически, может, и уцелело, но соваться туда… себе дороже.

— Уходить, — дед сжимает руку. — Прятаться. Обвинят нас, тут и гадать нечего. В-воротынцевы в нападении. Синод… свет останется, но это тоже по-всякому повернуть можно. Разбирательство будет. Но тут уж, кто бы за этим ни стоял, постараются, чтоб вы до его конца не дожили. А стоят высоко…

Вот тут наши мысли всецело совпадают.

Только вот куда уходить-то?

И он, как я вижу, сам не знает. Некуда идти… просто вот некуда и всё.

— П-перо архангела… вещь… они… п-порой оставляют… с этой силой только Романовым и совладать… на то и кровь… и если поймут, что тут было т-такое… государь не любит, когда кто-то…

На монополию покушается. Оно и понятно.

Но это не государь, потому что ему в мелкие дрязги влезать незачем.

— Г-государь не один. Много Р-романовых… там… тоже сложно.

Ясно. Свои разборки, свои интриги… и вляпаться в них придётся, потому что слово дал. И аванс вон взял, понять бы ещё, чем. Однако это после. Пока на этот уровень соваться себе дороже.

— Та штука в подвале. Расскажи. И клинок. Она говорила про печати. А тот… кого я допрашивал, он упоминал, что Воротынцев хочет подчинить себе печать. Это возможно?

А ведь ещё были жертвоприношения.

И убитые ангелы.

Тени, как я полагаю, тоже.

И всё это — части одной большой игры, за которой стоят неизвестные друзья. Но здесь я хотя бы знаю, откуда копать. И кого спрашивать.

Сургат.

Надеюсь, эта погань ещё жива.

— Список. Помнишь, ты спрашивал? Список первых.

И дед мне его выдал. Действительно список. Имена, которые я заучил, а потом нашёл в Большой бархатной книге, чтобы убедиться, что две трети числятся «безвестно прерванными», сиречь, не имеющими прямых потомков.

— Кровь… смешалась. С её кровью. Печати скрепили границу миров.

Это я в курсе.

— Печать… как врата… отворить и затворить, — он поднял руку и потёр грудь. — К утру… отойду.

— Нет!

Прозвучало громче, чем следовало.

— Не в моих силах. Я и так… сумел… успел дёрнуть, когда свет полыхнул… Дымка… славная девочка. Приняла удар. Удержала, как смогла. Тени вернутся. Чуешь?

— Пока нет.

Я и ту, другую, тварь не особо ощущаю.

— Это свет… много его. Всё одно досталось.

— Его я тоже не ощущаю.

— Потому как ты сам в нём искупался. Чтоб когда такое было.

Ну да, никогда не было и вот опять.

— Тогда… как миры столкнулись… люди… слабые были… но дары получили. И ещё… вещи.

— Нож? Книга?

— Всякие. У кого что. Воплощение. Её силы. Крови. Договора. Ключи. Есть печать. Есть ключ.

— Как к замку?

— Да. Тимофей… знает… показывал… тебе бы тоже, но больно мал. Отворить просто. Там… переход… с той стороны тоже наши земли…

Ага, то бишь, семейные владения в другом мире?

— Опасные, но сила… чтоб охотнику в силе прибавить, надобно… наведаться… тогда по-настоящему вырастешь. Единственный способ. А ещё… там можно отыскать… разное. Не тварей. Мы… не находили. Слышали только. Выносили… проклятые вещи… ничего хорошего, только проклятое…

Дед опять потёр грудь.

— Дед, может, потом…

— Не будет потом, — он произнёс это спокойно. — Я и так долго откладывал. Дай.

И я без возражений вложил в руку клинок. Чёрное остриё вспороло ладонь его и мою, а потом дед схватил руку и сдавил так, что кости затрещали.

— Признаю, — сказал он. — Кровь от крови. Дух от духа. Наш. Громов.

И улыбка растянулась нехорошая.

— Василь… подбивал брата… искать… он и сам выходил. На ту сторону. Часто. Карта… делал карту… там особый мир, но на наш подобен… полыньи — это сверху, ничего особо опасного. Мелочь всякая. Погань. Но дальше, глубже… печати сразу на глубину ведут. Там тяжко находится человеку стороннему. Даже если охотник… её кровь позволяла.

Её кровь.

Что ж, если из подвала можно было выйти на… глубину? Или в глубину? Как правильно? Главное, что туда, где водились редкие твари, это многое объясняет.

— Отец приносил что-нибудь оттуда?

Потому что чем больше я думал, тем чётче понимал, что не в одной книге дело.

Сломанные печати Моры.

Убитые рода.

Выдранные ангельские крылья и те жертвоприношения — это всё части одного рисунка. Как и непонятные друзья Сергея Воротынцева. Помнится, профессор, тот, который приходил в больничку, рассказывал, что революция изначально была совсем не народною.

Что народу-то с большего плевать, кто там на троне.

А вот тем, кто у трона, власти хочется. И здесь, зуб даю, здесь от там оно не сильно отличается.

— Не знаю, — дед ответил не сразу. — Василь не любил, когда кто-то совал нос в его науку. А мне это не казалось важным.

— Врата, ведущие на изнанку другого мира?

Действительно. Херня какая.

— Звучит… врата. Это не врата. Это так… лазейка, в которую не всякий протиснуться сдюжит. Добытчиков не проведёшь. Не выживут. Надолго не останешься. Там и нам-то… нехорошо. А твари такие водятся, что и дюжина охотников не совладает. Туда и ходили-то за чёрною водой.

Ещё и вода.

М-да.

— Что за она?

— Родник. Врата открываются. Развалины, — дед прикрыл глаза. — Старые колонны числом шесть. Некоторые обвалились наполовину, ещё одна оплавлена. Белые. Там нет иных цветов. Белый и чёрный. Но эти — белее мрамора. И крепче алмаза. Сколь ни пытались отбить хоть пылинку, не выходило. Они в землю врастали. Земля сухая. Спёкшаяся, что камень. Тоже пробовали бить, но не вышло. В самом центре круглый камень с дырой. А из него вода сочится. Чёрная.

Что-то мне это напоминает. Как там, на острове Буяне…

— Вода… яд. Капли хватит, чтобы убить человека. Даже дарника. Особенно дарника. Чем сильней дар, тем скорее подействует.

Ага, спрашивать, как и кто это выяснял, думаю, не стоит. Поэтому просто киваю с очень важным видом.

— Охотникам же сил прибавит. Тимофея… выпаивали ею, когда… и меня…

— А запас?

— Нет, — дед усмехнулся криво, на одну сторону. — Не хранится. День-два и всё… только там… взять…

— Как отец запечатал ту тварь?

— Не он… не мог он! Не мог!

— Тихо, — я взял деда за руку. — Может, и не он. Может, этот самый друг, который Воротынцеву перо подсунул. И другие штуки. Может, отец не знал.

Наверняка, не знал, что именно внутри, потому как не совсем же он отмороженный. И случившееся явно его шокировало. И заставило уйти в подполье, ломая чью-то игру.

Но с другой стороны… чем он думал?

Умник, мать его.

Ему сунули что-то… камушек? Шкатулочку? Да хоть зажим для галстука, но с предложением поместить туда, куда доступ был лишь у Громовых. А он и рад стараться.

Или…

Или не он? Что я знаю о других? Ладно, Тимоха с Танькой выпадают из круга подозреваемых в силу возраста… или? Просто спуститься и поставить чего-нибудь в центр ледяного камня мог и ребенок.

Ладно, с ними позже поговорю.

Надеюсь.

Но…

А если кто-то другой? Тоже не понимавший, что делает? Ладно. Тут гадать можно до морковкина заговения. Но факт, что принести вниз какую-то штуку, не понимая её значения, мог в принципе любой из Громовых. Зачем? Дело другое. Старшие бы подумали, а вот кто помоложе…

Или штуку не приносили, а тварь привязали с той стороны?

Или ещё что.

— Т-ты… не б-бросай их, ладно? — дед нарушил вязкое течение мыслей. — Не бросай.

— Да не брошу. И тебя не брошу…

— Тут оставь. Тёрн укроет… он всегда…

— Чего?

— У Громовых нет склепа. Обычай. Мёртвые помогают живым. Тёрн примет. Всех.

— Ты пока жив.

— Уже нет. Не трать… и не лезь в это дело. Теперь я понял. Список… ты попросил, я дал. И думал… имена… пресёкшиеся рода. Они не оборвались. Они есть. Просто ушли. Умнее Громовых. Лучше отказаться от имени, но сберечь кровь. И вы так сделайте. Увези. Смени. Другое имя… пусть просто живут. Пусть… будут счастливы. А мне пора… я и так… задержался.

Вот, вот не надо мне!

Понятия не имею, как говорить с умирающими и как отговаривать их умирать.

— Дед…

— Тихо, — произнёс он прежним тоном, не допускающим возражений. — Соплей не надо. А так… я прожил куда дольше, чем давали. И Дымки нет. За годы… срастаешься. Пока жива тень, жив и Охотник… пока жив он… ясно?

Куда уж яснее.

— Я и так в долг… она больше была, много больше. Но последние лет пять меня держала. А теперь вот сгорела… так-то береги свою.

Своих.

У меня теперь, выходит, две жизни? Или одна, но на троих разделённая.

— Сопли не распускайте. Думай лучше. Просто исчезнуть не получится. Узнают, что жив…

— Как?

Там, по ощущением и пепла-то не осталось, не то, что тел.

— Договор. О помолвке. На крови и слове. Раз не отменился, то, значит… если повезет, не сразу вспомнят. Вряд ли Анчутков решит новый скоро заключить. А так-то только если направленно проверять.

Это хорошо.

— Но потом будут…

Потом и сам я их поищу. Главное в игре в прятки что? Главное, знать, кто на самом деле сейчас водит.

Глава 22

Купеческое товарищество «Посконников и товарищи» принимает отроков обоего полу возрастом от 10 лет для работы на прядильных станках англицкой мануфактуры. Обязательны здоровье, телесная крепость, расторопность и сообразительность. Грамотность приветствуется.

«Уездный вестник»

Он всё-таки умер, упёртый старик.

Взял вот просто и перестал дышать. Я и не заметил. Я задремал, скорее даже провалился в болезненный муторный полусон-полуявь, когда вроде и слышишь, и понимаешь всё, что происходит вокруг, но при этом сам пребывая где-то там, в стороне.

Я лежал.

На одеяле, которое раскатал Метелька. Рядом с Татьяной, всё ещё беспамятной. С ними всеми… лежал и пытался что-то там спланировать.

Не месть.

Просто хоть что-то… а потом всё-таки уснул по-настоящему. Ненадолго. А когда проснулся, то понял, что дед уже всё. И не только я понял. Метелька сидел рядом с телом, обнимая себя за ноги, и раскачивался влево-вправо.

— Не так ты представлял жизнь благородного человека? — сипло спросил я, добравшись до Татьяны. Она дышала. Как-то даже активнее, что ли? Губы вон приоткрылись и ресницы даже будто подрагивали, а это не надо. Руки её… тряпки, Метелькой намотанные, пропитались, что мазью, что сукровицей. И надо бы сменить, да…

— Не так, твоя правда, — он вздрогнул и очнулся. — Где мои перины, где моя посуда серебряная…

— В жопе, — я переполз к Тимохе. Вот не знаю, что с ним не так, вроде и дышит, и пульс ровный, но ощущения… не те ощущения. — Как и мы.

— В полной, — согласился Метелька. — Дед… всё.

— Вижу.

— Тихо помер. Хорошо.

Наверное, с его точки зрения это и вправду была хорошая смерть. Но до чего же не вовремя. Я злился. Именно.

Не мог ещё подождать.

Немного.

Я же не справлюсь один! Кто я? Мальчишка, который в местных реалиях только-только начал разбираться. И дом получил. Всего на пару месяцев, но… дом ведь.

Семью.

А теперь?

Теперь остался вот без дома. И надо что-то думать, решать. А что тут можно решить? Хоть о стену головой побейся, но не поможет.

— Надо его похоронить, — Метелька переполз ко мне. — Слышишь, Савка? Сейчас, конечно, не лето, но тут тёпленько. К вечеру уже пованивать станет. Да и…

Он покосился на Татьяну.

— Если очнётся, то напугается.

Вряд ли. Сестрица моя точно не из пугливых, но Метелька прав. Похоронить деда стоит. Как он сказал? Мёртвые служат живым. Правильная позиция.

— Мы их найдём, да? — Метелька пытался заглянуть в глаза.

— Найдём. Всех найдём.

И я даже знаю, откуда начать. Но позже. А сейчас… переодеться, благо, какое-никакое шмотьё нашлось. Пусть и великовато оказалось, зато чистое хотя бы.

— Посиди тут. Я выгляну, — я кое-как запихал рубашку в штаны, затянувши поверху ремень.

— Я с тобой!

Метельке было страшно. И даже не мертвеца он боялся. Как раз к мертвецам у него отношение было вполне себе прагматичное. Но вот осознание, что он останется в этом странном убежище на неопределенный срок, пугало его до дрожи.

— Хорошо. Я только выгляну. Если получится.

Получилось отползти ровно на два шага. Стебли тёрна переплелись между собой, срослись единым колючим щитом. Сквозь него кое-где проникали лучи солнца, но и только. Разглядеть хоть что-то было невозможно. А ещё я ощущал иной свет. Жёсткий. Злой.

От него хотелось чесаться.

Светозарный и вправду выжег всю заразу.

— Сав? А как мы теперь… — Метелька осторожно коснулся стены. — Тут же ж… пила не возьмёт.

Ни пила, ни топор.

Ни божественное пламя. И я тоже положил руки на одревесневшие плети, пытаясь почувствовать их. А ведь есть контакт!

Смутный. Размытый. Но… ага, тёрну досталось. Пусть основной удар света пришёлся на дом, пусть Мора выставила свой щит, но и сюда долетело. Молодые побеги стали прахом, да и старых уцелела едва ли десятая часть, но и её хватило, чтобы защитить. А ещё тёрн был жив.

Несмотря ни на что, жив.

Земля укрыла корни, а в них, ушедших глубоко в землю, сроднившихся с костями, дрожали искры новой жизни. Пусть не сейчас — впереди зима — но к весне появятся новые побеги.

И значит, тёрн выживет.

Как и Громовы.

— Надо принести деда…

— Там одеял много, — Метелька погладил серый стебель. — Если завернуть… я молитву знаю. Читал, когда… ну, дома хоронить было некому. Я сам так-то.

Я поглядел на него.

А он пожал плечами, будто испытывал неловкость, говоря такое.

— Не уверен, правда, что над Охотником можно отходную читать.

— Она не обидится.

Не из-за такой ерунды, как пара слов, сказанных над мертвецом. Слова и символы нужны людям. А им… им — те, кто затеял эту игру.

Деда выносили вдвоём. Сперва одеяло. Потом тело. Всё же тащить так было удобнее. И уже снаружи — хотя корка щита это так себе «снаружи» — укладывали и укутывали тело.

Молитва…

Метелька начал было, потом споткнулся и сказал:

— Как-то оно… не идёт.

— И не надо тогда. Она знает. И встретит, — в этом я ничуть не сомневался. — Душа ушла, а тело… тело к прочим. Прах к праху. И тёрн оживёт. А значит, Громовы вернутся.

Для кого я это говорил? Понятия не имею. Главное, стоило потянуться к тёрну, как тот откликнулся с жадной готовностью. Земля треснула, и сверток опустился. А потом ещё ниже.

И ниже.

И тонкие корни прорезались сверху, будто стягивая трещину невидимыми нитями. А затем разлом исчез. Как и дед.

— Ты… как? — Метелька явно переживал.

— Нормально.

И вправду ведь. Старик… нет, он не успел стать родным. Близким — пожалуй, а родным… он и сам не спешил приближаться. Пожалуй, не прав был Варфоломей. Старик видел и понимал куда больше, чем показывал прочим.

Вот сердце и не выдержало.

Ни одно сердце не выдержит такого.

— И что теперь? Выбираться станем?

— Ждать, — я опустился на землю. тёплая. И солнышко-таки пробивается.

— Чего?

— Пока кто-нибудь не очнётся. Всех мы по-любому не утащим.

Таньку ещё туда-сюда, а вот Тимоха — дело другое. И с Михаилом бы поговорить по душам, чтобы понять, как дальше. Но это будет потом.

А пока…

Я просто сидел, подставляя лицо солнцу. И жмурился от света. От того, который солнечный, а другой… другой просто будет. Долго. Надеюсь, достаточно долго, чтобы защитить это место.

Первым очнулся Михаил.

Нет, не совсем верно.

Сперва я почувствовал тень. Вот её не было, не было, и вот вдруг раз и там, внутри, шевелится, слабая, что… тень.

Тень тени.

Смешно.

До меня долетела радость. Какая-то совершенно собачья, что ли. И я ответил радостью же. Нет, с тенью всяко проще, чем без неё. И как-то… будто целее стал, что ли?

Полнее?

Правда, ненадолго. Потому как в следующий миг радость сменилась… обидой? Недоумением? И злостью, но направленной не на меня.

— Тихо, — рявкнул я так, что Метелька подпрыгнул. А потом дёрнул за невидимый поводок, вытягивая тени наружу. — Знакомьтесь. Тень… это тень.

Идиотски звучит.

Когда-нибудь пытались познакомить двух котов? Причём совершенно точно не готовых знакомиться друг с другом. Более того, даже протестующих. Первая тень, которая усохла до размеров даже не кота — крупной крысы — выгнув спину шипела на вторую. Та была чутка больше, но более прозрачной, что ли. Размытой? И очертания… как клякса какая-то.

Или яичница.

Во. Точно.

Полупрозрачное пятно в центре которого бултыхается более плотный ком желтка.

— Это… это чего? — шепотом спросил Метелька. — Их две?

— Знакомься, это — тварь… древняя, могучая… в общем, всё, что от неё осталось.

А осталось очень немного. И главное, говорить она не спешила. То ли не могла от недостатка сил, то ли стеснялась пока.

— Видишь? — я встрепенулся.

— Ну… так-то… размытые очень. Но да. Две, да? А так можно?

— Говорят, что да. Что раньше у всех было по дюжине.

— Так то раньше, — Метелька древней твари не испугался. Хотя да, вид она имела совершенно не внушающий. Мутная поверхность побулькивала, то вскипая, выпуская теневые же пузырики, те лопались и стекали обратно в лужицу. Черное содержимое норовило вырастить ниточки, но и те получались коротенькими, что жгутики. И моя тень…

Нет, надо их как-то назвать.

Я почесал макушку. А ведь…

— Призрак, — решил я, ткнув пальцем в крылатого кота, который, подскочив бочком таки тяпнул лужицу за край. Та заверещала и поджала жижу к ядру, попытавшись ударить нитями-щупальцами. — Будешь Призрак. А это — Тьма.

— Мальчик и девочка, типа? — влез Метелька.

— Не… типа… такие… в общем, я как-то… — я запнулся, понимая, что здесь этот фильм вряд ли кто смотрел. — Читал одну историю. Про Африку.

Африка в мире имелась, это я знаю точно — видел на глобусе. Да и проходили мы её в рамках ускоренного курса географии.

— Там львы водятся. И вот пара львов начали на людей нападать. Те дорогу строили.

— Британцы, небось.

— Ну да…

— Они в Африке крепко обжились, — кивнул Метелька. — Королевское коммерческое общество. Но на самом деле за ними инквизиция стоит.

— Может и так. Но это не про инквизицию. Это про львов. Они приходили и убивали рабочих. А потом и не только рабочих. На них охотились по-всякому, но они оказывались хитрее и умнее охотников.

— Это потому что непростые…

Щупальца всё же щёлкнули кота по клюву, и тот отступил, нервно дёрнув хвостом.

— Шаманы их призвали. Там шаманов — тьма. Они и не дают бриттам совсем всех подмять, — Метелька сделал свой вывод. — Но красиво… Призрак и Тьма.

Тьма отозвалась.

— Покажи, — прозвучало в голове просительно.

Оба. Выходит, что у кого-то голос прорезался?

Покажу. Мне не жаль. Вытаскиваю воспоминания, хотя и смутные. И ловлю отклик. Тьме нравится. Жижа приходит в движение, превращаясь в льва. Только маленького, такого вот, в половину грифоньего Призрака. Но очень и очень плотного.

Тот обиженно фыркает и отворачивается. Правда, тотчас поворачивается через другое плечо. И я чувствую… не знаю, связь? Будто искра между ними двумя. И вот уже снова поворот.

Кружение. Такое, уже лишённое агрессии, скорее уже красуются друг перед другом.

— Это… — хриплый голос отвлекает. — Их две?

— Две, — я поворачиваюсь к братцу, который не пытается освободиться, но лежит смирно, разве что чуть плечами поводит.

— А так бывает?

— Сам фигею.

— Ты кто?

— Савка. Савелий Громов.

— Слышал, — он всё-таки ёрзает. — Михаил. Воротынцев.

— Не-а, — говорю. — Не угадал.

— В смысле?

— Громов ты. Вроде как, — я внимательно разглядываю его. А он так же внимательно — меня. И наверное, мы со стороны выглядим аккурат как эти вот тени.

— Нет.

— Да. Братец мне. По папеньке. Честно говоря, та ещё скотина, но род приумножил, это точно. Можно сказать, трудился, кой-чего не покладая.

Он чуть морщится и снова ёрзает.

— Не развяжешь?

— Пока нет. Извини. Я тебя в первый раз в жизни вижу, так что пока не обзнакомимся, полежи.

— Ладно, — легко соглашается Михаил. — Понимаю. Что… произошло?

— Хрень полная.

— Это я уже догадался.

А ведь на Сергея Воротынцева совершенно не похож. То ли китаец, то ли бурят, то ли вообще эскимос. Я в этом не особо разбираюсь, главное, что рожа его близко не европейского формата. Вон, круглая, что блин. Кожа тёмная, но это может освещение такое. Или вымазался, когда тащили? Мы его не особо старались не мазать…

Главное, что морда круглая, прям под циркуль выведенная, глаза узкие, такие, что щёлочки. И волос тёмный, топорщится.

На Громовых, кстати, похож не больше, чем на Воротынцевых. А вот развязывать придётся, потому что… ну не справлюсь я сам. Даже с Метелькой не справлюсь.

— Твой… братец, который Серега, решил воспользоваться случаем и вырезать всех Громовых. Точнее в жертву принести. И у него почти получилось.

— Почти?

— Умер в процессе.

— Отчего?

— Надорвался. Жертвы ныне больно неподатливые.

— Это да, — Михаил хохотнул. — Вот, значит… ты не будешь против, если я сяду? Клянусь силой, что не причиню тебе вреда.

— Мне?

— Всем вам, — поправился он и снова поморщился. — Тень…

— У тебя есть?

Кивок.

— Большая?

— Не особо. Не получается поладить. Она… непослушная. А у меня характера нет нормально надавить.

Это как тот придурок?

— А не надо давить, — я свистнул и обе тени обернулись. А потом подлетели, и Призрак попытался просунуть башку под руку, громко курлыкая. И клянусь, тем пытался показать, кто в этом гареме любимая жена. Тьма раздулась и зафыркала.

Но тоже приблизилась. Осторожненько так, бочком.

— Метелька, развяжи его.

— Уверен? — нож Метелька вытащил, но по виду было понятно, что с куда большею охотой он перерезал бы горло, а не веревки.

Не уверен.

Но клятвы такие не нарушить без последствий. Да и… выбора нет. Освобождать его рано или поздно придётся. И помощь понадобится.

— Твой…

— Мой, — отвечаю, перебивая. И теней дёргаю. Раз познакомились, то пусть сидят внутри, не отвлекая внимание.

Михаил долго трёт запястья. Потом оборачивается.

— А…

— Дед умер.

— Я не виноват.

— Был бы виноват, я б с тобой не возился.

Злится на него не выходит. Если подумать, то мы все тут круто подставились. Поэтому и спрашиваю.

— Кто придумал эту помолвку?

— Я.

— Уверен?

— Я уже ни в чём не уверен, — он потянулся. — Позволишь? Я гляну… я не целитель, но кое-чему мать научила. Она из олёкма.

Кто это, я не знаю. Но Метелька, который ко мне перекатился, шепчет:

— Шаман…

— Ведунья, — поправляет Михаил. — Женщины не могут быть шаманами. Но и ей многое было открыто.

— Не понял. А как тогда она Воротынцева?

Что-то опять не складывается. Вот не похож свежепокойный Сергей Воротынцев на человека, в роду которого отметились шаманы.

— Она не родная дочь. Её приняли в род. Давно. Когда был жив Илья. Он и привёл. Назвал сестрой. И кровь смешал. Ещё там, на Севере.

Значит, всё-таки чукча.

Брат-чукча. Мечта…

— Долг жизни. Он забрал её. Увёз.

То есть этот тоже ныне покойный Илья Воротынцев побывал на местном Севере, откуда привёз узкоглазую шаманку, назвав её сестрой? А папенька деву соблазнил. Интересно, ему оно для чего надо было? Любовь? На экзотику потянуло? Или очередной эксперимент ставил?

— Воротынцевы приняли?

— Не буду врать, что как родную, — он криво усмехнулся. — Но… да. Он подарил дом.

А по ходу, в отличие от младшенького, Илья Воротынцев был неплохим парнем. Клятва клятвой, но девицу чукотскую не кинул.

— И деньги оставил. И мужа нашли… хотя теперь понятно.

— Что понятно?

— Почему в роду отца нам не нашлось места. Я думал из-за того, что мама другая, но… — он склонился над Татьяной. — Выходит, что это не род отца.

— Вообще проверить бы надо, — озвучил я сомнения. — Разговоры разговорами, но мало ли… так вот на слово верить… тут есть способы?

— Есть. Проверим.

Вот это мне нравится. И никаких тебе воплей «да быть того не может» с выдиранием волос в особо нежных местах.

— Если нет, то я от своего слова не откажусь, — он чуть хмурится. — Что у неё с руками?

— Ожог.

А какой степени — понятия не имею.

— Она ту хрень держала, там раскалилось всё. В общем… мы так. Пока. Амулет был, только сработал слабо. Сейчас и вовсе повыдохлись, какие были.

— Ясно, — кивок. И пальцы Михаила касаются лица сестрицы. Осторожно так, будто он этим прикосновением опасается её разбудить. И действительно губы размыкаются и Татьяна делает глубокий сиплый вдох. — Придержи её, пожалуйста. Она скоро очнётся, но пока не надо. Ей будет больно. Я попробую заговорить.

Мы с Метелькой перемещаемся ближе.

А Михаил аккуратно так поворачивает Таньку, устраивая её голову себе на колени.

— Ты пока расскажи, пожалуйста, что случилось. Просто, чтобы понимать, насколько глубоко я вляпался.

Да глубже некуда.

Глава 23

Ты талан ли мой, талан худой,

Уж ты участь моя горькая!

У отца были у матери,

Были три сына любимые,

Что любимые, родимые…

Как из трех из них в солдаты хотят брать [1].

Жалельная песня

Михаил прикрыл глаза и начал раскачиваться, тихонечко так, влево-вправо, влево-вправо. Теперь он прижал к Танькиным вискам ладони, а пальцы обхватили голову, почти смыкаясь на макушке. У меня так руки вывернуть не получится.

Смотрю.

И рассказываю заодно уж. Не всё, далеко не всё. Мы пока не настолько хорошо знакомы, чтобы сильно откровенничать. Но помощь его нам нужна. Поэтому и рассказываю.

Про Воротынцева.

Помощника его.

Газ ядовитый.

И мертвецов в доме.

Про тварь, которая героически погибла в сражении с Варфоломеем. Точнее, наоборот. Про артефакт вспыхнувший.

Взрыв.

А боги и прочее… это потом. Если придётся. Он вроде и слушает. И раскачивается. А над руками будто туман клубится, тёмный такой. И туман этот окутывает Татьяну. В какой-то момент она даже глаза открывает.

— Держи. Я вытащил её оттуда, сейчас усыплю…

И я держу. За плечи, стараясь не прикасаться к запястьям, а с другой стороны на ноги так же наваливается Метелька. Сестрица же бьётся, норовя вывернуться, и воет. Крик этот нечеловеческий режет уши.

— Тихо, тихо… — Михаил наклоняется и, отпустив её голову, проводит пальцами по лицу, от лба до подбородка. — Сейчас пройдёт. Всё пройдёт…

И Татьяна затихает. Теперь она лежит, открыв глаза, но взгляд сонный, осоловелый. А потом и веки смыкаются.

— Вот так… продержится пару часов. Потом снова. Но долго так нельзя. Да и у меня сил не хватит. Я ведь не шаман.

Он выдыхает.

И теперь я вижу, что это качание с туманом дались Михаилу непросто. Вон, лицо блестит от пота.

— Она очнулась?

— Не совсем. Сознание затуманено, но в целом она слышит и понимает, что происходит вокруг. Раньше она на границе была, там, где душа от тела отделяется. Душу я вернул. А чтоб больно не было, в сон отправил. Теперь боли не чувствует. Сейчас надо её вынести.

— Зачем?

— У тела свои потребности. И я не думаю, что здесь есть во что её переодеть.

Вообще-то есть, хотя одежда и не женская, но он прав. А я идиот.

— Я помогу…

Михаил покачал головой и поднялся, а потом подхватил Татьяну на руки. Заботливый какой… с другой стороны да, лучше на руках, чем как мы, по ступенькам.

— Ты ему веришь? — поинтересовался Метелька, нож, впрочем, не убирая.

— Скажем так, пока не понятно, но выбора у нас особо нет. Вдвоём мы всех не вытащим. Да и он… какой-никакой, а свидетель, что это не Тимоха всех положил.

Вернулся Михаил уже ведя Татьяну. Шла она как в тумане, полусонная, но ногами шевелила сама. А Михаил крепко поддерживал.

Он и уложил сестрицу, велев:

— Спи.

Одно прикосновение, и Татьяна послушно отключается.

— Там, снаружи, очень… неприятно, — он потёр шею. — Я думал.

— Поздравляю, — вот не удержался, честно. Нервное, пожалуй. И Михаил обижаться не стал, усмехнулся криво:

— Если б раньше начал, было бы ещё лучше. Скорее всего вину действительно возложат на Громовых. Затевая такую игру, правильного козла отпущения готовят загодя. Я не силён в интригах, но…

Но кандидат у нас есть.

Отличный.

— Посмотришь его?

— Чуть позже, — Михаил покачал головой. — Сейчас сил не хватит, а начать и бросать — сделаю только хуже. Мир духов не стоит тревожить без причины. Был бы я шаманом… а так ни рыба, ни мясо. Охотник так себе, а шаман и того хуже…

— А если ты скажешь, что Тимоха не виноват? — я скрестил ноги. И в животе заурчало.

— Я б тоже пожрал чего, — сказал Метелька, похлопав себя по брюху. — А то сидим-сидим, и никакого обеда.

— Доставай, — велел я. — Там…

Не знаю, как надолго мы тут застряли, но голодать и вправду смысла нет.

— Со мной сложно. Поверь, если дело дойдёт до суда, я не буду молчать или лгать. Но… скорее всего я до суда просто не доживу. Сергей был наследником. Формально, я был вторым наследником. Дед не пошёл против воли сына и принял мать в род. Он признал её своей дочерью, но…

— Крови Воротынцевых в тебе нет.

— Именно.

И если с папенькой не наврали, то получалось, что во главе клана Воротынцевых должен был встать бастард Громовых? Да и ещё и матушка у него своеобразная, судя по внешности. Весьма сомневаюсь, что её приняли как равную. Признать — одно. Женщины всё одно не наследуют, да и род с одного приёмыша не обеднеет. А вот сына этой принятой и в наследники…

— Почему тебя просто… не знаю, не убрали из числа наследников? Ну там… в перечне каком. Или волею деда… или ещё как.

— Вы не возражаете, если я пиджак сниму? Всё равно грязный, а бесит… галстук тоже.

— Да сымай, — разрешил Метелька, вытаскивая шмат сала и хлеб, завернутый в промасленную бумагу. — Туточки все свои. Почитай, родня он…

— Среди своей родни, той родни, я не рискну нарушать правила приличия. Не рискнул бы. А с наследованием сложно. Когда-то достаточно было воли главы клана. Он видел, кто из наследников чего стоит. Да и сейчас в основном на эту волю опираются. Романовы, если и вмешиваются, то в исключительных случаях. А так нормально, когда глава оставляет духовную. Распорядителей. У деда они давно назначены. И в духовной будет не моё имя. Но чаще всего, чувствуя приближение болезни или просто когда годы своё берут, он отступает, передавая право распоряжаться и печати наследникам. Сперва малые, а там и большую. Так и роду проще, люди понимают, что да как, меньше шансов, что кто-то мятеж подымет или ещё что.

— У Сергея печать была?

— Как и у меня. Дед… всё довольно сложно. Наше с матушкой поместье было в Тульской губернии. Хороший крепкий дом. Прислуга. У меня — учителя и тоже не из последних. Ты можешь считать моего деда врагом…

Могу. И считаю.

Не знаю, правда, насколько он в теме, если его убрали. Точнее планировали. Не факт, что вышло, ибо думается, что старший Воротынцев всяко не слабее сыночка.

— Но по отношению к маме он исполнил свой долг.

Пожалуй, это многого стоит.

И… нет, я не сомневаюсь. Не в своём отношении к Воротынцевым. Я спрошу за каждого, кто погиб сегодня. И не только сегодня.

— Я получил неплохое образование. Когда открылся дар, ко мне приставили наставника из числа охотников. Пару раз выводили на ту сторону. Я тень вот добыл. Но на том и застопорилось. Сила у меня имелась. Способности тоже. А вот пользоваться не выходило. Я мягкотелый.

— На, мягкотелый… — Метелька сунул шмат хлеба с полупрозрачными ломтиками сала.

И заработал затрещину, лёгкую, скорее обозначившую, что у любой фамильярности есть пределы.

— Да чего…

— Метелька, тихо, — хлеб и я взял. Поглядел на Татьяну.

— Ей бы надо что-то помягче. Тело будет вялым, твёрдой пищей может подавиться.

М-да, задачка.

— Чуть позже, если поделишься силой, я попробую ещё кое-что. Тогда, возможно, получится обезболить руки, не лишая сознания. Но ты понимаешь, что для женщины это всё… очень тяжело будет принять?

Для женщины? Да у меня самого крыша то ли уже, то ли вот-вот.

— Рано или поздно придётся. Да и недооцениваешь ты Татьяну. Так что там дальше было-то?

— Дальше… я думал поступать в университет, но дед запретил.

— А… почему?

— Понятия не имею. Просто запретил. Меня отправили к охотникам. Приглядывать за добытчиками. Организовывать новые дороги. Приёмку, разделку добычи. Перевозку. И прочее. Сперва близ одной полыньи, потом — рядом с другой… ну и получалось. Я кое-что переменил, потому что работали большей частью по старинке, отчего потери были серьёзные. Многое выкидывалось, кое-что портилось. В общем, не всё, конечно, одобрили, но в целом выход стал больше. Как процесс наладился, меня перекинули в Петербург. Там, рядом, и мастерские наши…

— Воротынцевские.

— Ну да. Извини… вот. И фабрики тоже.

— А чем отличается?

— На фабриках делают то, что проще. Что можно изготовить на машинах. Скажем, кости обтачивают. Заготовки отливают. Металл плавят, мешают с серебром или травами, по стандартной рецептуре. Или вот наносят резьбу по узору, но это уже требует более-менее крепких мастеров. А вот, скажем, заготовки под медальоны для Церкви мы делаем. А потом в церковных мастерских на них уже лики святых малюют и освящают. Опять же простенькие амулетики теневые. В мастерских уже всё куда сложнее. Из заготовок делают артефакты более сложные…

И дорогие, как полагаю.

— Там уже и камни используют, и травы, и кровь тварей кромешных. В общем, чего только не используют. В каталоге три дюжины позиций. Но можно сделать заказ на индивидуальную разработку, есть такие мастера, хотя и мало.

И работа их приносит, полагаю, очень неплохой доход.

— Я там пять лет ковырялся, пока до ума довёл. Управляющие были, конечно, но… кто-то подворовывает, кто-то заказы в обход берет. Рабочим платят мало. Те и не спешат выкладываться. Станки дрянные, устаревшие, а по бумагам как новые.

В общем, обычный производственный бардак, который со временем возникает на любом предприятии, если работает оно само собой, без чуткой хозяйской руки на холке.

— В мастерских тоже не всё гладко было. Работать работали, но ничего нового за последний десяток лет не сотворили. Почему? А потому что старые мастера тащили свою родню, даже если у тех способностей мизер, а кого талантливого, но чужого, в подмастерьях годами держали.

Тоже знакомо.

— Разобрался?

— С большего — да. Тогда-то дед и стал поручать другие дела. Извини, но… сказать не могу. Всё же я пока ещё Воротынцевым числюсь. Да и потом, неправильно это.

Как там покойный ныне наследник выразился? Наивный благородный дурак? В точку.

Может, не наивный, но…

— Дай угадаю, чем дальше, тем больше всего тебе поручали. И Сергею это не нравилось? Кстати… тот, кого я допрашивал, говорил, что вы с ним с малых лет дружите.

— Знаком, — поправился Михаил. Ел он, к слову, очень аккуратно, у меня так точно не вышло бы. — Его отправляли на тепло в деревню. То есть, к нам. Я был старше. Но и не в возрасте дело. У него характер сложный.

То есть и в годы юные Сергей Воротынцев был тем ещё дерьмецом. Если перевести с благородного на русский.

— Кстати, а чего он тебя кузеном-то называл? Если так, то ты ему племянником приходишься.

Михаил поморщился. Неприятная тема? Может, конечно, и не важно.

— Ему… не нравилось родство с нами. В принципе. Он его не признавал.

— Это как?

Тут же ж нет демократии и о личной свободе, если и слыхали, то как о ерунде полной. Коль старший линию партии проложил, то всем прочим остаётся лишь её придерживаться.

— Прямо не отрицал. Но всегда давал понять, что не считает матушку равной себе. И тем более меня… о нас сперва в принципе мало кто знал. Отослали. Поместье уединённое. Гостей мы не принимали. Здешняя жизнь матушке и без того сложно давалась. Вот… а там уже, когда я выбрался за пределы поместья, Сергей всем знакомым стал представлять, как своего кузена. Дальнего родственника. Как-то оно и прижилось. Свои-то знали. Да и не свои, кому это было интересно. Но внимания на близости родства не заостряли. Тем паче, что мой отец… тот, кого я знал, как своего отца, приходился дальним родичем матери Сергея.

Как-то у них тут всё заморочено. Ладно. Кузен так кузен.

— Сергеем мы общались. Приходилось. Он всё-таки наследник. И дед очень хотел, чтобы он занимался делами рода. Я должен был… передать их.

Запинку я уловил. Как и лёгкое изменение тона. Ну да, тут пашешь-пашешь, строишь свою маленькую империю в родовой песочнице, пусть даже вроде как не совсем свою, но об этом быстро забываешь. Не спишь, не ешь, вкалываешь. А потом, когда всё начинает работать нормально, вместо благодарности — родственничек дорогой, которому выстраданное производство надобно передать. И ладно бы в добрые руки. Руки те, подозреваю, прямиком из жопы росли, без дополнительных переключателей.

— Подозреваю, он меня ненавидел.

— А ты?

— Скажем так… и у меня были некоторые сложности с принятием ситуации. Но пойти против желания главы рода я не мог. Точнее мог бы, но… это бы сказалось на матушке. Она привыкла к определенному уровню жизни. К положению. И была благодарна деду за всё, что он для нас сделал. Она полагала, что мне также нужно быть благодарным роду, который… в общем, сложно.

Ну-ну.

— Но в конечном итоге мне намекнули, что всё можно разрешить к обоюдной выгоде.

— Серега?

Какой взгляд выразительный. Ну да. Как это я панибратствовать вздумал. Там, хоть и покойный ныне, а почти цельный Воротынцев. И я вот.

— Извини, — спохватился Михаил, явно сообразив, что ситуация и вправду переменилась. И уже принимать надобно нынешнюю. — Не совсем… что ты вообще знаешь о Воротынцевых?

— Ничего.

Ну, кроме того, что нынешний «несчастный случай» я точно не забуду. А уж с кого спрошу… с кого-нибудь спрошу всенепременно.

— Дед… точнее отец Сергея был старшим в роду. После него должен был наследовать Илья, а когда того не стало, то наследником стал Сергей.

Это понятно. Даже логично.

— Затем…

— Ты?

— Формально. Дед мог бы вычеркнуть меня из перечня…

— Но не сделал? Почему?

— Потому что управлять так удобнее.

— Кем?

— Всеми. Мной… одно дело знать, что тебя не примут в качестве главы рода. И совсем другое… это сложная игра. Намёки. Обещания. И надежда теплится. Там, внутри, — Мишка положил руку на грудь. — В то же время Сергей. Его эти намёки злили. Одно время он даже начал доказывать, что не хуже…

Только не вышло.

Из дерьма, как ни старайся, пулю не слепишь.

— Как дарник он сильнее, да и сила у него Воротынцевская. После Сергея и меня наследником выступал Изяслав.

Новое лицо. Обожаю новые лица, новые знакомства. Мне даже визитницу для этаких случаев подарили, чтоб карточки собирать, раскладывать и не забывать полезных людей. Жаль, в доме осталась. Сгорела, верно.

— Это сын двоюродного брата моего деда, — пояснил Михаил.

— Погоди, в голове уложу.

Для местных родство, полагаю, довольно близкое, но я ещё не настолько обжился, чтоб сходу въехать.

— У самого деда родных братьев не было, — Михаил мои затруднения понял. — Однако у его отца имелся младший брат, у которого родился сын Мстислав, а у того в свою очередь сын Изяслав. В то время род как раз начал возвышение, и Мстиславу достались земли на юге. Хорошая вотчина. Большая. Он её и преумножил, а Изяслав уже занялся обустройством. Он хороший хозяин. Сильный. А ещё у него четверо сыновей.

И в большой вотчине, подозреваю, стало немного тесновато.

— Старший примерно моих лет. Младший — твоих.

Разброс хороший. И запас наследников имеется.

— Изяслав давно уже перебрался в Петербург. Он вёл дела со мной, с Сергеем… он и с Татьяной меня познакомил. Случайно, как мне тогда казалось.

Мишка задумался и потёр подбородок. Глаза его стали ещё уже.

— И где?

— Знакомство — это громко сказано. Мы не были представлены. Сомневаюсь, что она вообще меня запомнила.

Это он зря. Такую рожу забыть непросто.

— Выставка была. Научных достижений и артефакторного искусства. Как понимаешь, у нашего… извини, я пока не уверен, что это больше не мой род.

Настаивать не буду.

Настаивать вообще лучше на ореховых скорлупках, чем вот так. Метелька тоже кивнул и очередной ломать сунул, что мне, что Мишке. А и правильно. От всех этих переживаний так тошно, что прям жрать охота со страшною силой.

— Она интересовалась кое-чем… мы и поговорили пару минут всего.

— И ты решил жениться? Кстати. А почему ты вообще не женат-то?

— Дед не позволял.

Почему? Хотя не тот вопрос, который стоит озвучивать. Или… понятно? Матушка его чужой крови, папенька вообще по ходу из Громовых, а номинально получается, что Мишка из старшей ветви Воротынцевых. И оно надо, усугублять проблему? Или дело в том, что женитьба упрочила бы позиции? Род ведь Воротынцевский куда побольше нашего. Там народу тьма. И многих, полагаю, куда более устроил бы пусть чужой, но адекватный Михаил, а не правильный по происхождению, но на всю голову шибанутый Серега. Женись Мишка на ком из своих, пусть чином поменьше, глядишь и поддержали бы его на переделе власти. Мог старик понимать?

Мог.

А чужих… а вот чужим он Мишку отдавать не хотел. Управленец из того, похоже, отличный. А такая корова нужна самому.

Была.

— А если бы у Сергея появился ребенок? — уточняю, впиваясь зубами в чуть твердоватый хлеб. И Михаил кивает.

— Законный? Правильно мыслишь. Его позиции укрепились бы. И да, вскоре должны были объявить о помолвке.

— А раньше?

— Раньше… тут свои сложности. Дед надеялся найти сыну невесту из хорошего рода, но… пошли нехорошие слухи.

— И хорошие рода не захотели с ним связываться?

— Именно. Даже предварительный договор был расторгнут, а это породило новые слухи. Сергея даже пришлось отослать из Петербурга, хотя на тот момент он был представлен ко двору. Дед пытался и чин ему выправить, но… не вышло.

И не выйдет.

Чую, супруг из покойного тоже так себе получился бы.

— А если допустить мысль, что вот ты помрёшь и дед помрёт, и Серега тоже помрет, кто тогда возглавит род?

Спрашиваю, и знаю ответ:

— Изяслав.

[1] Песни заводских крестьян Оренбургской губернии, Верхнеуральского уезда.

Глава 24

«Капли датского короля [1] — верное средство, которое спасёт вас и ваших близких от смерти! Изготовлены по оригинальному семейному рецепту с добавлением особого ингредиенту, который принесёт немедленное облегчение. Только в аптеке братьев Сарынских, на Кузнецком мосту»

«Вести».

Тимоху мы тащили втроём. Михаил больше не говорил, был задумчив донельзя, а я не мешался. У меня своих мыслей хватало, одна другой веселее.

Давление света чуть поутихло, но я не обманывался, это тут, за щитом. Да и Мора нас прикрыла прилично так, поэтому, что тёрн, что убежище уцелели. А вот там, ближе к поместью, теперь так светло и благостно, что хоть монастырь возводи.

И ведь возведут…

Но и пускай. Заботило другое. Выбираться надо. Тут мы можем проторчать прилично, сала запас есть, воды тоже. Одеяла, одежда. Но… надо ли?

Чего ждать?

Руки у Таньки сами собой не заживут. В нынешних условиях наоборот того и гляди воспалятся. На открытые ожоги всякая зараза только в путь летит. А если гнить начнёт, то это конец.

Тимоха, опять же…

Тимоха по-прежнему был в отключке. Дышать дышал, сердце стучало. А в остальном — полная пустота.

— Погоди, — Михаил нарушил молчание. — Я попробую дозваться.

— Как-то оно неуверенно звучит.

— Я ведь не шаман всё-таки. Так. Кое-что знаю и только. А он далеко ушел. У него душа раненая была. Раньше.

— Знаешь что-то про тот случай?

— Нет.

Хотелось бы верить. Вообще хотелось бы верить хоть кому-нибудь. А он вроде и свой. В теории, потому как не сбрасываю я до конца вероятность, что сказку о нашем большом и близком родстве мне скормили. Или не мне.

Или и сами они, говорившие, правды не знали. Такое тоже бывает. А что талант у Мишки сродственный, так и Громовы — не единственные охотники.

А даже и родство, и талант, и его спокойствие — это всё ничего не значит.

— Просто он мне показался больным. Тогда, — Мишка встряхнул руками, разминая кисти. — Сергей приехал поговорить. Помощь ему понадобилась. Я так думал. Он в очередной раз влип. Он порой бывал в местах, где человеку благородного происхождения появляться не стоит. И в компаниях сомнительных. Слухи о них ходили самые разные. А тут его умудрились снять в виде… глубоко непристойном.

— В койке что ли? — поинтересовался Метелька. — Чего? Ну сняли с бабой. Если родичи не станут предъявлять, то и ладно. Какой с мужика спрос.

— Если бы с бабой, — Михаил откровенно скривился. По-моему, даже с трудом удержался, чтобы не сплюнуть.

Он опустился на землю рядом с Тимохой.

— Его шантажировали. Требовали за снимки приличную сумму. Куда больше той, которая ему выделяется на год. Не говоря уже о том, что эту он давно потратил. К деду он пойти не мог.

Понимаю. Если старик был хоть в половину таким же, как наш, то собственноручно придушил бы наследничка. Ну или запер где-нибудь в тихом и хорошо охраняемом поместье.

— К Изяславу — тем паче. Тот бы ситуацией воспользовался.

Ну да, вытолкнул бы порченного родственничка, подсунув на освободившееся место кого-нибудь из своих детей. А те, надо полагать, умны, хороши и репутация у них обществом не мятая.

— А вот ко мне пришёл. Предложил союз. Я помогаю ему. Он — мне. Поскольку для всех он первый наследник, то и право говорить от имени рода у него имелось. Он и намекнул, что я могу воспользоваться этим правом. Я нож вытащу, — Михаил повернулся к Метельке.

— А у тебя есть?

— Конечно, — он приподнял штанину и вытащил небольшой ножик, точнее даже не нож, а такой будто полукруг из металла с наточенной кромкой. — Кровь понадобится.

— Моя?

Для Тимохи не жаль. Но Михаил покачал головой:

— Моя. Матушка всё таки показывала меня родовым духам. Возможно, на кровь и откликнется кто. Сам я точно не потяну.

Но попытается.

Ценю.

— И ты решил сыграть?

— Воспользоваться ситуацией, — поправил Михаил. — Я никогда не воспринимал помолвку, как игру. Я… наверное, это странно звучит, но тот разговор… я его не мог выбросить из головы. И твоя сестра… извини, она пока будет твоей сестрой. Мне хотелось встретиться с нею снова. Я и приехал в Городню, чтобы найти повод. Нет, по делам тоже. Тут на границе зона нестабильности. Полыньи случаются часто, прорывы тоже. Добыча хорошая. Да и перемены кое-какие грядут, глобального характера, но если подсуетиться, то может быть неплохой прибыток. Я ж сейчас как раз налаживанием местных производств полного цикла занимаюсь. Мощностей, чтобы содержать проходчиков, у рода хватает. А перерабатывать и торговать переработкой даже второго уровня куда выгоднее, чем сырцом. Тем паче, если всё и вправду развернётся, то в перспективе можно и свои фабрики поставить, а сырьём — те же кости для амулетов или вон… не важно.

Не важно, так не важно.

Потом разберусь, как правильно реализовывать тварей. Громовское имущество не только взад отжимать придётся, но и работу налаживать.

— Честно, искал повод встретиться, но как-то не выходило. А тут подумал, что почему бы и нет. Если подписать бумаги, заверить их словом и печатью, при свидетелях, то нарушить этот договор дед не рискнёт. Да, он бы задержал свадьбу на год или два, или даже три. Скорее всего поставил бы условием отложить, пока у Сергея не появится ребенок, но в остальном… в конце концов, я и до того подумывал, что могу оставить род. Это не приветствуется, конечно. И по репутации бьёт… и, возможно, просто так, без рода, я не особо был бы вам нужен.

М-да, даже жаль, если и вправду родственником окажется.

— Но за эти пару лет я бы сумел доказать и свою полезность, и способность содержать семью. У меня было своё имущество. Личное. Мама содержание почти не тратила. Да и я вкладывался… в общем, я далеко не нищим вышел бы.

Он мазнул клинком по тыльной стороне руки. А потом поставил пальцы так, чтобы кровь стекала по ним на Тимохино лицо.

— Но помощь Сергея всё бы крепко упростила. Деньги у меня, говорю же, имелись…

Знаки, которые Михаил наносил легко, будто бы парой мазков, были незнакомы.

— … на возврат их рассчитывать не приходилось, но в качестве платы за посредничество и дальнейшую поддержку, почему нет.

Цепочка протянулась от переносицы к левому виску, а затем к правому, зеркально повторяя рисунок. На нос.

Щёки.

И подбородок тоже.

— Большой. Писать удобно.

— А подарок невесте кто выбирал?

— Обижаешь. Конечно, я сам. Там должны были быть серьги. Целительский артефакт. По особому заказу. От мигреней, от разных мелких… болей. Я похожие для мамы заказывал. Но на этих другой узор.

Толковый.

Мишка закончил рисовать, потом повернулся.

— Я сделаю круг. Уйти ты не уйдёшь, верно?

Не уйду. А то мало ли. Сейчас он беседу беседует, но может и ножом по горлу полоснуть.

— Поэтому постарайтесь не выходить из круга. Может, покажется, что вы что-то слышите. Видите. Не важно. Не выходите из круга.

Круг он чертил тем же ножом, предварительно от души изгваздав клинок кровью. При том сверху тоже провёл.

Шаман, чтоб его.

Получился круг не такой и большой. Метелька прижался ко мне, и как-то вот нож из рук не выпускал. У меня тоже имелся, там, под рубашкой. Показывать клинок Михаилу я пока не стал, а вот на подумать…

Была ли подстава?

Как знать.

Может, и была. А может, просто часть игры. В игры тут играть любили, это да. Михаила с его интересом просчитать не так и сложно. Характер у него довольно прямой, открытый.

Подвести.

Оценить.

Может даже помочь. Если есть целительские артефакты или вон сущностевызывающие, то вполне могут быть, не знаю, зелья приворотные или чего-то вроде.

А дальше один плюс один.

И минус лишний наследник. Даже парочка. Что-то подсказывало, что в этой драме и без моей помощи Сергей Воротынцев не выжил бы. Пал бы от руки то ли коварных Громовых, то ли родного братца, то ли ещё кого. Главное, что все лишние претенденты и отсеялись бы. И поневоле задумываешься, а не случайно ли в этой схеме Громовы оказались?

Если б этот придурок в подвал не полез бы, могло бы…

Или нет?

Михаил издал короткий резкий звук. А потом сел над головой Тимофея и, зажав эту голову между руками, завыл. Причём вой был совершенно точно звериным, звонким, перекатистым.

— Ведьмак, — шепотом произнёс Метелька. — Точно тебе говорю.

— И?

— Бабка сказывала, что когда малой была, то завёлся в селе ведьмак. Днём человек человеком, а как ночь, так он шасть в волчью шкуру и волком оборачивается.

Я поглядел на Михаила. Нет, шкуры при нём наблюдалось, как и признаков того, что он готов утратить человеческое обличье.

— И за околицу, значит. Там волков скликает. От прямо как этот.

— В округе волков не осталось.

— А то ты знаешь, — Метелька презрительно сплюнул на землю. — Лес есть? Есть. И волки будут. Те-то стаею ходили. Овец резали. Потом корову ещё задрали. И лесника тамошнего, но его не жаль. Он господский был. Та ещё скотина. Ну… бабка так сказывала. А после уж стая к селу подходить, значится, стала. Тогда мужики собрались. Поговорили то да сё. Вот и вспомнили, что на окраине жил там один, бобылём. Жену схоронил, а новую брать не стал.

— Да уж, преступление.

— Где это видано, чтоб мужик и без бабы управлялся? — согласился со мною Метелька. — Там ещё вспомнили, что скотины он не держал, а в лес хаживал без боязни. Травки собирал разные. Ещё и грамотный был.

— Очень подозрительно.

— А то… так и подумали, что если кто ведьмак, то это он.

М-да. Тёмные времена. Люди не лучше.

— Тогда собралися все и пошли его бить. Он в хате заперся. Так двери подпёрли, плеснули маслица и спалили на хрен. А после уж, как отгорело, то поразгребли уголья, нашли косточки и зашили их в сырую шкуру, ещё камней напихали, чтоб точно не вылез.

— Знаешь, я пока не готов так… радикально.

Да и Михаил вряд ли согласится добровольно самоликвидироваться.

— Ну, может, если он за нас, то и неплохо, что ведьмак?

Вой не растворялся в пространстве. Он самым противоестественным образом повисал в воздухе, обретая плотность. Как и сам воздух. Он сделался сперва седоватым, словно звук стал дымом, а потом и вовсе сгустился до молочно-туманной белизны.

— Надо было сразу давить, — Метелька поёжился и вдруг застыл, вперившись взглядом куда-то. — Мама?

— Стоять.

Я видел лишь шевеление тумана. В туманах всё зыбко.

— Мам, а я вот… живой. Я…

— Стоять, — я положил руку на плечо Метельке, хотя тот и не думал переступать границы. Вытянулся, замер, вперившись взглядом в туман. И с лица его сошла обычная маска лёгкой придурковатости.

Лицо это вытянулось.

Губы задрожали.

— У меня всё хорошо. Я вот к благородным прибился. И так-то учусь. Читаю даже не по слогам, нормально. Писать могу. Если вдруг чего, то пойду в писарчуки. Или помощником, к купцу какому в лавку. А глядишь, даже приказчиком смогу. Ты ж всегда говорила… а вы там как? И малые… я хорошо похоронил, только отходную читать было некому. И я сам-то…

Он говорил тише и тише, пока вовсе речь не скатилась в бормотание.

Я же…

Я готов был поклясться, что ещё мгновенье назад никого не было. А вот стоит на границе круга Варфоломей. Только не тот, которым я его запомнил. Моложе. И улыбается так… нормально улыбается.

По-человечески.

А за ним женщина будто бы. Тень. Пытаюсь разглядеть, но не выходит… дети на руках. И Варфоломей ничего не говорит, просто смотрит.

— У тебя почти получилось, — я почему-то знаю, что должен сказать. — Убрать её получилось. И получилось бы совсем, но… я вот… себе… служить поставил.

Понимает ли?

Понимает.

И кивает. А потом отходит в сторону, уступая место деду.

Так, надеюсь, на этом экскурсия закончится, потому как если сюда потянутся все мои покойнички, то мы на дней пару застрянем.

И дед моложе.

И…

А там за ним ещё люди. Этот на Тимоху похож. Или Тимоха на него? На них. Старший. Младшие…

— Алексей? — спрашиваю. И он кивает.

А там сыновья… двоюродные братья, получается? И… и это выходит, что семья пришла? Дети… дети здесь же. Вон женщина держит младенца в руках.

— Я… доберусь, — они не зовут, не манят, не требуют ничего. — Найду того, кто это затеял.

Взгляд скользит по лицам.

А вот…

Папеньки среди пришедших нет. Не уверен, конечно, что я его узнаю, всё же Савкина память так себе источник. Но чую — нет.

И Тимохи тоже.

— Тимоха, — говорю. — Потерялся. Там его пытается вернуть один шаман, тоже из наших. Но он не уверен, что получится. В общем, вы, если вдруг, помогите, ладно? Тимоха нам нужен.

Кивок.

И мертвецы отступают. Только дед задерживается ненадолго. И кажется, сейчас он видит, если не всё, то очень многое. Ничего, мне не стыдно.

— Ты сам меня признал.

Снова кивок.

Почему мертвецы не разговаривают?

— Поверь, я сделаю всё, чтобы вернуть Громовым то, что им принадлежало…

Качает головой и руку тянет, указывая куда-то в сторону.

Ну да, понимаю. Вернуть — это уж как получится. Главное, сохранить, что осталось.

— Всё равно придётся. Дело не во мне. И не в вас. Эта игра, как я понял, способна мир стереть. И от нас тоже не отстанут. Договор вот… ты сам говорил, что он завязан. А значит, поймут рано или поздно, что мы тут живы. И начнут искать. Поэтому надо первыми… моего отца среди вас нет?

Качает головой.

А потом рисует на тумане знак. Что за… да, понял. Он больше не Громов. Он вышел из рода. Отрёкся. А здесь это больше чем слова.

Но…

И Мора говорила, что его душа не пришла к ней. Тогда почему все вокруг так уверены, что папенька умер?

[1] Довольно известный состав из экстракта лакрицы, укропной воды и раствора анисового масла на аммиаке. Известен в России с 18 века не только как средство от кашля. В настоящее время почти аналогичный рецепт имеет известный «Грудной эликсир».

Глава 25

«Наибольшею популярностью пользуются акции Северо-Русской торговой компании, которая уж пятый год кряду приносит участникам своим немалую прибыль. А потому даже те, кто изначально относился к сему предприятию с изрядной долей скептицизма, полагая северную торговлю монополией иноземных товариществ, ныне вынуждены признать, что…»

Из доклада князя Величкина о деятельности купеческих и торговых сообществ.

Закончилось всё как-то быстро и без спецэффектов. Туман вдруг поредел, а потом и развеялся, оставив разве что едва ощутимый запашок то ли болота, то ли дыма. Впрочем, вполне возможно, что запах этот исходил от тёрна или вон вообще ветром принесло.

Выбираться из круга я не спешил. Да и Метелька тоже. Он опустился на колени и теперь раскачивался взад-вперёд. Взгляд его был рассеян и явно он думал не о делах нынешних.

Что ж, пускай. Честно говоря, мне и самому не по себе было.

А вот и Михаил. Тоже сидит, сгорбился, будто даже меньше стал. И не шевелится. А если его удар хватил от излишнего старания? Ещё один покойник?

Чтоб…

Но нет, шевельнулся, разгибаясь. А там, покачнувшись, начал заваливаться на бок, но успел руку подставить.

— Эй, — окликнул я. — Можно выходить?

Кивок.

И взмах второй рукой.

Я переступил границу, вычерченную кровью. На той стороне как-то прохладней, что ли. Точно. Не туман на ветвях висит, а инеем прихватило. И Тимоху вон, почти как мертвеца. Но на его лице иней тает, оставляя капельки воды. А те размывают намалёванные кровью узоры.

— Не вышло?

— Не знаю. Странно. Душа не там и не тут, будто посередине, — Михаил отёр собственное лицо. Пальцы его мелко и часто дрожали.

— Дерьмо?

— Твоя речь заставляет задуматься о твоём воспитании.

— Не думай. Нет у меня воспитания. Я вообще дикий. Не веришь, Метельку спроси. Покойники, к слову, приходили. Только молчали.

— Я ж говорю, что не шаман. Чтобы говорить нужна совсем другая сила. Родичи?

— Да. Слушай… а ты как-нибудь можешь определить, умер человек или нет? Ну там… по родственной крови или по другим признакам?

Михаил задумался.

— Не уверен, — ответил он. — Про способ слышал. И надо попробовать. Но потом. Сил пока мало. И если потрачу впустую… или срочно?

— Да не особо. Метелька, отомри.

— Она за меня радовалась, — Метелька поднял голову. — И ещё огорчилась тоже… ну, за то, чего творил… что в воры хотел пойти.

— Так не пошёл же.

— И ей там хорошо. Покойно. Никто не бьёт. Младшие… — он судорожно выдохнул. — Может, если б и я помер, мне бы тоже теперь…

Затрещину я ему отвесил знатную. Нет, может, на том свете райские кущи и буяют, что очень сомнительно ввиду последних моих знакомств, но к чему спешить?

— Ай!

— С мертвецами тяжело общаться. Они силы от живых берут, когда от шамана не могут, — Михаил поднялся на четвереньки. — Я привязал душу Тимофея к телу. Дальше она не уйдёт. В ближайшие пару месяцев точно. Но вернётся ли в тело…

Он покачал головой.

— А если повторить? Когда там сил наберешься?

— Силы тут не помогут. Душа должна захотеть. А она не хочет.

— Почему?

— Не знаю.

М-да. И вправду из братца шаман так себе получился. С другой стороны, я и вовсе понятия не имел, что с Тимохой делать.

— И как нам…

— Я могу его привести в сознание.

— Так это хорошо, нет?

По выражению лица понял, что не особо.

— Сознание будет относительным. Тело, разум и душа связаны. Тело его больно. Может, поэтому душа и не желает возвращаться, что устала от боли?

Может, и так.

Тимоха, конечно, никогда не жаловался, но это ж не значит, что ему не было больно. А постоянная боль выматывает. Даже когда она поначалу вполне терпима, то потом, дальше, берет измором. И в какой-то момент появляется желание сделать так, чтобы боль эта прекратилась.

Пусть не самоубийство, но…

— Разум остаётся, но… он как бы в тумане. Поэтому ждать, что… в общем… со стороны он будет выглядеть душевнобольным.

— Насколько больным?

Потому что душевные болезни разными бывают. А Тимоха здоровый. Сильный. И если окажется, что ещё и буйный, то проще будет и дальше держать его в бессознательном состоянии.

— Полагаю, что как ребенок. Не младенец, конечно, но… недалеко. На самом деле я и сам это всё знаю в теории. И то, пойми, матушка рассказывала мне, что знала сама. А знала она не так и много. Да и знания эти очень отличаются. Она использовала слово, которого в русском языке нет. И перевести его можно и как «потерянный», и как «большое дитя», и как «пустой разум». И ещё тремя другими способами. Понимаешь?

— Понимаю, что надо возвращать душу. Как?

Михаил покачал головой:

— Это у матушки спросить бы.

Ясно.

А спросить получится не раньше, чем мы выберемся. А до того придётся своими силами.

— Но разбудить-то ты его сможешь?

— Вполне.

— Тогда давай. Только так, чтоб если вдруг…

Вдруг не понадобилось.

Тимоха не кричал. Не рвался убежать. Не проявлял агрессии. Он просто открыл глаза и несколько невыносимо долгих минут просто смотрел в небеса. И улыбался. А потом вытянул руку и пальцами пошевелил. И только после этого повернулся на бок.

Увидев меня, он замер.

— Тимоха, это… это я. Помнишь? — я протянул руку. — Савелий. Савка… Мелкий. Можешь Мелким называть, если тебе так хочется.

Руку он навстречу протянул, вот только глаза остались пустыми.

Потерянный?

Скорее уж оболочка от человека. И хочется заорать, потребовать, чтоб вернули всё, как было. Но я касаюсь тёплых пальцев Тимохи.

Вернём.

Не знаю, как, но… выберемся. Найдём матушку Михаила. Чтоб… если понадобится, то в Сибирь поедем, к шаманам. Главное, чтобы в принципе возможно было его вернуть.

А пока…

Метелька отворачивается.

Пока…

Двигаться Тимоха может, значит, пойдёт сам. Это уже хоть что-то. Но какое же дерьмо вокруг.

Мишка лёг прямо на пол. Закрыл глаза.

— Плохо?

— Голова болит. Пройдёт. Так бывает, когда на чужой путь становишься. И без умений. Это не страшно. Далеко меня всё одно не пустило бы. И не пустит. Полежу и пройдёт. Выбираться надо.

Вот тут я с ним полностью согласен.

— Есть… ход, — признаюсь. — Но надо проверить, что с той стороны.

— Проверю.

— Нет. С ними будь.

— Я старше.

— Ага, а ещё шумнее и заметней. И тени у меня имеются. Кстати, что с твой?

— Не знаю. Пока нет. Но и не совсем ушла. Обрыв я бы заметил. А так… слабенькая.

— Понятно. Значит, надо ждать. Так что пойду я. Пущу вперёд теней. Они живых почуют… если те будут.

— Будут. Поместье должны бы оцепить. Выброс заметили бы.

Я думаю. Такой бабах и не заметить.

— Внутрь пока не сунутся. Там света, если не ошибаюсь, столько, что не всякий синодник выдержит. Но в кольцо возьмут. Дороги перекроют. Хотя…

— Что?

— Тут лес кругом. Троп много. Людей, которые своим промыслом живут, тоже хватает. Перекрыть нереально.

И зная тропы, можно просочиться за оцепление. Вот только мы их не знаем. Да и в целом не в том состоянии, чтобы в ниндзя играть. Таньку нести придётся, Тимоха сам пойдёт. Он вон сидит в уголке, жуёт хлеб с салом и что-то под нос курлыкает.

Не буйный и ладно. Но видеть его таким тяжело.

— Хорошо, — я тру переносицу. — Попробую… посмотреть, что там. И тогда решим.

— Газеты бы, — сказал Михаил. — Если… дед жив… ты не подумай, если он всё-таки жив, то разберется. Это дело чести.

Ага.

И покойного сыночка.

— Посмотрим.

Не хочу давать обещаний, которые не смогу исполнить. Воротынцев, может, и примется разбираться, да только сына его драгоценного я собственною рукой прирезал. И факт этот, как ни крути, не обойдёшь. А потому всё остальное теряет смысл.

Выхожу даже не ночью — перед рассветом.

Успеваю и задремать слегка, и с тёрном пообщаться. Отвечает тот не слишком охотно, но всё-таки корни шевелятся, открывая узкий проход, больше на нору похожий. В этакий Тимоха не протиснется, а значит, и с тёрном надо что-то думать.

Подкормить?

Чем?

Или, скорее, кем?

Эту проблему тоже как-нибудь да решим. Ползу на четвереньках, настолько бодро, насколько получается. А ход виляет, будто копал его очень нетрезвый крот. Порой из стены выстреливали тонкие корешки, но, коснувшись меня, стыдливо убирались. А вот близость к реке я ощутил задолго до выхода: земля переменилась, стала влажной, зыбкой. Вот уже и под руками что-то хлюпает, чавкает.

Запах опять же.

Заканчивается всё разом, этакой густой сетью из корней и стеблей, что прикрывает нору. Я останавливаюсь. Очень хочется выбраться, но…

Тени.

Призрак с Тьмой откликаются быстро. Они же и пробираются сквозь корни.

Что сказать… смотреть четырьмя парами глаз куда веселей. Только бы мозги выдержали. Но зажмуриваюсь, чтоб от разности картинок крышу в конец не повело, и сажусь, прислонившись к влажной стене. Грязный стану, что чёрт, ну да это наименьшая из проблем.

А тени кружат.

Они как-то не то, чтобы успели принять друг друга, но уже не испытывают вражды. И договорились. Призрак забирает вправо, Тьма — влево.

— Люди… — голос-шелест раздаётся в голове. — Рядом…

— Сколько?

Если пост или около того, то нам конец.

— Два. Три.

— Два или три?

— Два. И один другой. Ты. Знаешь.

Тьма говорила отрывисто.

Знаю?

Так, сердце пропустило удар. Знакомых у меня не так много.

— Откуда ты знаешь, что я знаю?

— Ты — я. Видеть.

Еремей?

— Где?

— Там.

Нет, видеть глазами Тени удобно, конечно, и общаться тоже, но вот то ли она не достигла того уровня, когда речь стала внятной, то ли я ещё не научился понимать. Вышло очень размыто.

— Подобраться сможешь? Так, чтобы тебя не заметили?

— Далеко… мало. Сил. Надо.

Значит, придётся выползать. Если там и вправду Еремей, к тому же живой… это многое меняет. И я осторожно раздвинул плети стеблей.

Или вернуться?

За Метелькой?

Михаила прихватить. Сдаётся, он не только шаманить способен. Или… нет, от такой толпы след точно останется, а оно нам пока не надо. Значит, посмотрим. Просто посмотрим.

Тихонечко.

Запах дыма я почуял издали. Кто бы там ни прятался в лощинке, леса они не знали. Костерок-то прикрыли, а вот про дым то ли не подумали, то ли понадеялись, что место глухое.

Лес.

И совсем не тот, реденький, который начинался за поместьем. Тут уж в небеса уходили настоящие столпы, растопыривали ветви над головой, заслоняя небо. Листва большею частью облетела, потому в прорехах и виднелась луна.

Куцая, что хвост дворняги.

Кусты тоже росли густо, если не щёткой, то почти. И это с одной стороны на руку, не заметят, а вот с другой — и я не подберусь незамеченным. Не настолько я хорош, чтобы рисковать.

А потому устраиваюсь у корней ближайшего дерева, отправляя обе тени вперед. И Призрак закладывает широкую дугу, показывая, что у него-то поводок подлиней. Он вообще, можно сказать, самостоятельный.

Самостоятельный, самостоятельный. Главное, чтоб не попался.

Его глазами я вижу те же дерева.

Кусты.

И узкий овражек, что протиснулся в разломе меж корней. Он выходил из огромной ямины, которая образовалась после падения сосны. Корни её уходили вверх и в сторону, образуя своего рода крышу. Под ней-то костерок и горел.

Махонький.

А вот и какая-то магия. Призрак прищурился, показывая мерцающую пелену, что повисла над яминой и овражком. Полог какой? Отвращающий артефакт?

Без разницы.

Главное, что люди, сидевшие у костра, были полностью уверены, что их никто не видит. Ладно, человеком я бы и не увидел, а вот тени — дело другое.

— Есть? — поинтересовалась Тьма, явно сглатывая слюну.

— Погоди. Успеешь сожрать. Может, они вообще хорошие.

Кажется, даже на расстоянии она уловила мои сомнения. Ну да, сомнительно, но вдруг большие друзья Громовых? И Еремей опять же. Двоих у костра я видел, а вот где Еремей?

— Там, — Тьма переместилась.

И главное, что я не уловил, как. Вот одна картинка. Вот другая. Это темнее. И не сразу соображаю, что она забралась под полог.

Стало быть, не охранный.

Или против теней охрана бесполезна?

— Холодно, мля… — голос сипловатый и мне не знаком. — Долго нам тут ещё жопы морозить?

— Сиди.

И этот незнаком.

Не гвардейцы точно. Вид у них очень уж специфически-бомжеватый. Стало быть, и не регулярные войска. И не родовые. Сомневаюсь, чтобы Воротынцев в своём окружении потерпел этаких оборванцев.

Нет, ну оборванцы и есть.

Теперь я вижу обоих.

Один сидит, согнувшись над огоньком, прикрывая его ладонями. На нем какое-то то ли тулуп, то ли полушубок, главное, что наброшен он поверх длинного пальто. Голова замотана пуховым платком. Второй, который устроился на пенечке, чуть опрятнее. На нём старая шинель и такая… до боли знакомая. Но накинута она поверх куртки. Из-под куртки же выглядывает длинный, едва ли не до колен, свитер.

— Так сколько сидеть-то? День? Два?

— Сколько надо, столько и будешь, — спокойно ответил тот, что на пне. И вытащил из-под шинели ножичек, которым принялся строгать палочку.

А над ним марево вздрагивает.

И огонёчки. Красненькие.

Дарник?

— Хорошо тебе, — проворчал второй, опуская руки ниже. — Ты не мёрзнешь, а я того и гляди околею. А это ещё морозов нормальных не было. Если ударят, то тогда чего?

— Тогда и думать будем.

— И этот того и гляди… вот на кой его держать? Только жрачку изводим. Её и так не осталось.

— Хватит нудеть.

— Я не… слушай, если тебе надо, то и сиди! А я…

Он вскочил.

— Успокойся, — теперь голос второго звучал жёстко.

— Я просто не понимаю…

— Тебе не за понимание платят.

И ножичек перехватил так, прехарактерно. Вон, сощурился. А вторая рука в карман нырнула.

— Только дёрнись… — второй выхватил револьвер. — Я…

— Спокойно, Жмых. Я ж знаю, с чего ты такой взволнованный. Лекарство закончилось? Так у меня есть. Ты, главное, не пальни. Вот… я ж понимал, что мы надолго застрять можем. И подумал, как же дружок мой дорогой Жмых да без своего лекарства-то будет? И озаботился.

Руку он вытаскивал медленно.

— Видишь?

Свёрточек из промасленной бумаги.

— Я сюда вот положу и отступлю. Ладно? Ты бери-бери… и не думай… мы тут вдвоём. Мы ж повязаны, деваться некуда… и не шуми, военным оно ни к чему знать. Просто сам подумай, зачем мне тебе вредить? Если что, Сургат с обоих шкуры спустит и не задумается.

Значит, без этой сволочи не обошлось.

— А потому дружить надобно… и сидеть тихо-тихо. Так, чтоб ни один там, — он дёрнул головой в сторону. — Не почуял…

Жмых не сводил со свертка глаз. И быстро жадно сглатывал. А ещё моя тень слышала, как громко, всполошенно колотится его сердце.

— Ты… — шаг, бочком и не убирая револьвера. — Мог бы… сразу… сказать… дать…

— Чтоб ты всё использовал и потом маялся? — хмыкнул дарник, не скрывая презрения. — Нет, Жмых, так не пойдёт. И револьвер убери. Пальнёшь и мигом военные сбегутся… понаехало их.

Жмых заторможенно револьвер и убрал. Правда, к заветному свёртку приближался он медленно, словно до конца не веря в этакое счастье. А потом, присев на корточки, потянулся. И второй отступил ещё на шаг, руки над головой поднимаю.

— Пользуйся. Мешать не стану. Пойду гляну, как там наш, а то и вправду холодновато. Ещё околеет ненароком. Этого нам Сургат точно не простит…

Глава 26

Высочайше повелеваю созвать особую комиссию, дабы негласным образом провести ревизию высших учебных заведений Петербурга на предмет выявления и участия в распространении крамолы…

Внутреннее распоряжение Великого князя Г. Е. Романова главе комитета цензуры, тайному советнику В. Л. Тишайшему.

Еремей был жив.

В ямине они устроили то ли логово, то ли лежбище. Еловые лапы. Тряпьё какое-то. И в куче его, почти неразличимый в черноте, валялся Еремей. Спеленали его туго, но неумело.

Призрак, повинуясь приказу, подобрался поближе.

И ещё ближе.

Но человек внимания не обратил.

— Вот и остались мы вдвоём, Еремеюшка, — тихо сказал он, опускаясь к куче. — Слышишь меня? Да ладно, я ж чую, что слышишь. Хватит. Это перед Жмыхом можешь в помирающего играть. А со мной шутить не надо.

— Жмыха положил?

— Я? Да как ты мог такое подумать. Сам он. Всё сам… и на зелье дурное подсел, и дозу не рассчитал.

— Чистое сунул?

Эти двое неплохо понимали друг друга. И я придержал Призрака, готового сунуться к Еремею. Успеется. Послушать вот интересно.

— Так… случайность. Вышло…

Глазами Тьмы я видел торчка, который дрожащими руками разрывал пакет. Всё-таки наркотики — зло. Всегда знал и никогда с этим дерьмом не связывался, хотя предложения были, да… выгодные.

Очень даже выгодные.

Над парой всерьёз задумывался, как как-то… не сумел себя переломить, что ли? Знаю, чистоплюем посчитали. Одни так и вовсе решили, что раз в отказ пошёл, то слабый и хватку подрастерял свою.

Земля им пухом.

Тьма подобралась ближе. Она почти заглянула в лицо человека. И лицо это было перекошенным, с запавшими глазами, которые то и дело подёргивались. Приоткрытый рот. Ниточки слюны от губы до губы. И толстый язык, облизывающий верхнюю губу.

Он справился с бумагой.

И вытащил тройку шприцов. Один выскользнул из рук, и человек взвыл, явно представив, как теряет дозу. Он спешно отложил остальные и наклонился, чтобы найти…

— Убей, — разрешил я Тьме. В конце концов, тени надо кормить. А это дерьмо всё одно сейчас подохнет. Так пусть хоть с пользой.

Тьма — не человек, переспрашивать не стала.

Она просто распалась на облако, такое, которое в кулак поместится, и накрыло лицо человека. А тот и замер, как стоял, на четвереньках с найденным шприцом в руке.

И умер.

И до меня донеслось эхо обиды.

— Второй твой, — пообещал я Призраку. — Но мне надо послушать.

Понял.

Тьма подрагивала, впитывая силу или что там. И тоненький ручеёк её потек ко мне и… к Призраку? Делится? Умница какая.

— Чего ты хочешь? — просипел Еремей.

— Свалить из этого дерьма.

— А я тут каким боком?

— Обычным, Еремей… обычным. Сам посуди. Уйти-то можно, но куда и как? Да и с пустыми карманами далеко не получится. А я хочу, чтоб совсем уехать… граница вон, рядышком. Польское княжество, считай, вольные земли. Обосноваться можно неплохо, были бы деньги. Но вот беда, у меня их нет.

— У меня тоже.

— А у Громовых есть. Им-то теперь, небось, без надобности.

— Так шёл бы и брал.

— Совсем за дурака меня держишь? Или думаешь, с Сургатом выйдет договориться? Он-то, конечно, тебя трогать не велел, но, думаю, лишь потому, что хотел сам порасспрашивать. А клятва… клятву по-всякому переиграть можно. Сургат, к слову, в большую силу вошёл. Ты, может, не слыхал, но и Монаха он на тот свет отправил, и Игошу следом. Даже Выхлеста не пожалел, хотя тот вроде как и не собирался воевать и право за Сургатом признал. Но нет. Мало показалось. Теперь весь город под Сургатом ходит.

Ну хоть у кого-то карьера в гору пошла. Впору порадоваться за человека.

— И? — Еремей по обыкновению не многословен.

— Сука он.

В этом я согласен.

— И давит. Чуть от кого почует угрозу, так сразу… меня вот в живых не оставит. В глаза-то улыбается, а так… я тебя отпущу, а ты мне поможешь.

— Как?

— Ты ж знаешь, как туда пройти. Знаешь ведь… ты там служил. Стало быть, все ходы и выходы…

— Я там и пары месяцев не пробыл.

— Кому другому на уши присаживайся. Я ж тебя, Еремей, давно понял. Ты, как та лиса, пока окольные пути не разнюхаешь, не сунешься. И Сургат это знает. Потому и велел тебя придержать. Он-то не пожалеет.

— А ты?

— А я отпущу. Клянусь! Вот мамой своей клянусь.

— И давно она померла?

— Я ж и иначе могу. Ты ж знаешь…

— Дурак ты, Фома… туда вон и военные соваться не спешат.

— Так то военные, — довод Фому явно не впечатлил. — Они ж пока приказ, пока одно, пока другое. Опасливые. А мы так, краешком. Войдём тишком, оглянемся… я вон дарник. Прикрою ради такого дела.

— И что ты там найти хочешь?

— А хоть бы чего… усадьба, чай, большая. Стало быть, и серебро найдётся, а то и золотишко.

Я сделал вдох, пытаясь обложить ярость, которая полыхнула в душе. Стало быть, грабить? Вот так вот… меня прямо наизнанку выворачивало от одной мысли о том, что этакая пакость проберется в мой дом и начнёт не то, что выносить из него вещи, просто трогать их.

— Убей, — я принял решение сразу.

Вряд ли это человек знает ещё хоть что-то. Понятия не имею, как он оказался здесь, но он туп и явно лишний.

Призрак радостно ухнул.

— Савка… выжил-таки сукин сын, — при моём приближении куча зашевелилась. — А я уж почти и поверил, что всё.

Яма оказалась куда глубже, чем я думал. Она как-то хитро заворачивалась, образуя отнорок, прикрытый с одной стороны корнями, что ещё уходили в землю, а с другой — этой вот землёй. В этой черноте было сложно разглядеть хоть что-то.

— Не поверишь, сам… ты как?

— Дерьмово, — честно ответил Еремей.

— Их двое? — уточнил я, хотя тени и без того ответили.

— Было пятеро.

— А…

— Двоих сразу… по дури попался. Что там… ладно… тут уходить надо. Военных много.

— И Сургат.

— И Сургат.

— Что было?

Я оттащил покойничка подальше. А ведь пригодится. Конечно, не Громов, но сомневаюсь, что тёрн настолько привередлив. Подкормить его стоит. Глядишь, оживёт чуть, тогда и с проходом дело решится, а то и вправду ведь узкий очень.

— Да чтоб я понял, — от Еремея разило кровью и потом. Не буду врать, что я благоухал, но тут уж крепко так. Он лежал, стянутый по рукам и ногам веревками, пилить которые пришлось довольно долго. И главное, связали давно, руки вон успели опухнуть.

И на ощупь ледяные, одутловатые.

— Мы вышли к воротам. Варфоломей приказал на территорию не пускать. Мол, дружба дружбой, но лучше потом покаяться, чем… людей мало.

Это я понимал.

Пока к Громовым не лезли, вроде как и хватало.

Еремей пытался шевелить руками. Раздутые запястья не поддавались. Да и ноги, похоже, его не больно-то слушались.

— Я… ослушался. Не знаю, почему… как-то оно вот прям по нервам резануло. И побежал… ребята со мной. Собирался в лес вывести, чтоб там… и кого-нибудь в город. К Анчуткову. За помощью. Не успели. Помню что две машины вползают. Неспешно так. Остановились. Стоят. Ждут. Я подумал, что ошибся. Случается ведь. В голову там напекло или ещё чего. Послал Витьку глянуть. Он самый толковый. Чтоб просто глянул, что да как. А он подошёл. Наклонился, чтоб разглядеть водителя… оттуда же как полыхнёт. И не огонь, другое что-то… дрянь такая… прям дерьмо.

Еремей встал на четвереньки и, стиснув зубы, пополз к выходу.

— Витька мигом в прах, где стоял. У ребят нервы сдали… пальбу… а из лесу в ответ. Эти падлы, небось, заранее высадились. И лесом прошли. Машины так, на расход. Чтоб… я в лесу том до троих добрался. А по мне — какой-то дрянью прилетело. Выключило. Сколько лежал — не знаю. Вряд ли долго. Долго бы нашли и пришибли. В ямину какую-то заполз… отлежался… думал, к усадьбе, хоть гляну, что там. Полез. А оттуда как полыхнёт.

Он зашипел.

— Меня… дважды задело. Один раз ничего ещё. Как в кипяток окунули. Эти тоже… машины были… три. И грузовик. Не подходили. Стали и ждали чего-то. А там свет. Засуетились, засранцы. На второй уже… снова отключился. Помню ещё, как земля содрогнулась. И я в неё мордой. Она ж горячая сделалась. Прям такой вот… следом свет. С небес сошёл… свет…

— Не совсем с небес.

— Знаю… он их в прах… я видел… всех в прах… грузовик… и людей… и всех. А я вот выжил. Почему-то.

Не потому ли что и его Мора внесла в число «своих»? Или просто повезло? Отключился, а свет поверху прошёл? В общем, можно выбрать любую версию, главное, что живой.

— Не знаю, сколько провалялся. На этот раз долго. Очнулся уже когда темно, — Еремей зажмурился.

А выглядел он погано.

Нет, мы там все не красавцы, но сейчас и покойники выглядели поживее наставника.

— Чувство такое, что изнутри прожарили… хорошо так прожарили… а в голове свет этот. Я не соображал ничего. Встал. Пошёл. Просто пошёл. Сам не знаю, куда. А тут эти… то есть сперва меня кто-то окликнул. Я и отозвался.

Зря это он, конечно, но с контуженного какой спрос.

— Думал, свои… а они вот… и сразу бить. Я в ответ. Хотя мало чего понял, но просто. Бьют — отвечаешь… в кольцо взяли. Двоих… а третьего только чуть порезал. И он меня полоснул, падлюка. Надо было молчать. Надо… погоди, до сих пор туго в башке. Выжили?

— Частично. Я. Тимоха, но с ним сложно… Таню ранило. Ещё Мишка у нас теперь появился. Брат. Потом… познакомлю. Ты вообще… как?

— Если сразу не сдох, то выживу. Руки, падлы, стянули.

— Чего им надо было?

— Не знаю. Я ж снова ушёл. И потом возвращался, но так-то не понимал… даже не помню, что было-то. Вроде, воду лили, но когда мозги прожаренные, то толку от того… только-только в себя приходить начал. А тут вон ты… надо их обыскать.

— Военные?

— Рядом. Где — не скажу. Говорю ж, я так… они не особо умные, что Фома, что… Жмых вовсе придурок конченный. Их Сургат отправил. Но на кой?

Не для того ли, чтоб приглядели за Сергеем Воротынцевым? Хотя… таких он бы и близко к себе не подпустил. Ладно. Сойдусь с Сургатом, у него и спрошу.

— С меня хотели ход тайный… есть ли… тут, как понял, оцепили всё и не одним заслоном. Они и не рискнули меня вытаскивать. Держали бы ещё пару дней, а там…

Или ишак сдохнет, или падишах.

— Ход есть, — говорю, возвращаясь к мертвецу. Голову его будто в дёготь окунули. И дёготь этот застывал, образуя чёрную глянцеватую плёнку. — Только узкий. Там… в общем, сложно всё. Но сам увидишь.

— Обыскать надо, — Еремей тоже подобрался. Двигался он осторожно, явно пытаясь беречь бок. — Бумаги… забрать. Сделанные, но…

Бумаги нам пригодятся, потому что документов нет ни у кого, а наша компания по итогу рискует быть весьма себе приметною. Так что это одна из проблем.

Тьма приподнялась над телом.

— Ешь, ешь… приятного аппетита, — буркнул я, успокаивая тварь, которой, кажется, было недостаточно одной лишь энергии. Но она сползла и растворилась во мне, оставив черномордого покойника.

А вот обыскивали его в четыре руки.

Пачка купюр.

Колода замусоленных карт, к которым и прикасаться неприятно. Напёрсток. Нитки. Горсть амулетиков, совершенно бесполезных судя по тусклому виду. И книжица, упрятанная в холщовый мешочек — паспортная.

Не густо.

А вот у того, который в пещерке, тоже деньги нашлись, а ещё — целая стопка таких вот книжиц.

— Шлюшьи паспорта, — хмыкнул Еремей, перелистнув пару. Пальцы слушались его плохо, и это Еремея злило. Одна из книжиц упала, и я поднял, раскрыл.

Книжица небольшая, в плотной обложке. Края бумаги потрёпаны, стало быть, не новая. И чернила выцвели. Прочитать написанное даже не пытаюсь. А вот фотографии нет[1].

— В смысле, шлюшьи?

— Да в прямом, — Еремей опустился на землю и бок потрогал. — Вот… погано. Прижечь надо. Тут мазнуло по краю, но кажись, зараза подсела. Подсобишь.

И это не просьба.

Ножик он тоже забрал у покойного и примостил в костерок, заботливо сгрёбши угли.

— Так что с паспортами?

— Когда девка начинает заниматься непотребным ремеслом, то паспорт она сдаёт в полицию.

— Сама?

— По правилам должна бы сама. Но обычно или мамка несёт, если не хочет проблем, или вон ловят и выписывают силком.

— Чего выписывают?

— Заменительный билет. Его ещё жёлтым прозывают. Ну и смотровую книжку[2]. А паспорт в участке остаётся. Если с девкой чего приключается…

А приключиться может всякое. Ленка о той своей жизни рассказывала неохотно. Да и не спрашивал я, как-то оно. Тошно становилось, что ли.

Бесился.

Дурак потому что. Ну да ладно.

— … то и документ надобно уничтожить. Но продать всяко выгодней.

— Они ж бабские.

— Дурак… бабам тоже бывает надо порой… но так-то главное, не что написано, это умелец выведет и выправит. Бланк. Он коронный, с печаткой. А печатка эта не просто так, но силой ставлена, — Еремей перевернул лезвие и дёрнул ворот рубашки. — Изгваздался весь…

— Есть во что переодеться.

— Переоденусь. Кстати, слыхал, что жидовки часто в проститутки идут. Вроде как… ну, чтоб выехать в столицу[3]. Но это не точно. Конечно, если имена оставить, то по спискам там, коль кто рискнёт проверить, выявят, но опять же ж… мало ли каких Матрён или Марий, или ещё кого… так что припрячь. Подумаем. Так… а теперь гляди, что надо сделать. Да помоги ты от тряпок этих избавиться, чтоб их… и деревяшку какую в зубы дай.

Деревяшек в лесу хватало.

А вот рана Еремея мне не понравилась. Нож прошёл по касательной, распоров кожу и слегка полоснув по мышцам. Крови, думаю, было прилично, а она, помнится, очень даже неплохая среда для всякой заразы. И теперь эта вот широкая чёрная царапина надулась. И края раны приподнялись, отекли.

Еремей чуть надавил и из-под сукровицы брызнуло беловатой жижей.

— Чтоб тебя… неудобное место, — он попытался изогнуться, но рана, начинавшаяся слева под рёбрами уходила за спину. — Придётся тебе. Вскрыть. Выскрести. И прижечь, пока лихорадка не началась.

Потом поглядел так и душевненько попросил:

— Только, если блевать станешь, лучше в стороночку.

А я кивнул.

[1] Привычные нам паспорта с фотографией появились только в 1938 г. Интересно, что после революции в 1918 г паспорта в принципе были отменены, как пережиток старого режима и символ закрепощения народа. Но и после 1938 г паспорта на руки получали далеко не все. К примеру, крестьянам их не давали, что делало невозможным переезд куда-либо без разрешения местных властей.

[2] Проституция в Российской империи была вполне легализована. Более того, публичные дома делились по классам, в каждом устанавливались нормы приёма, превышать которые не рекомендовалось. В документах девушек как раз уже были фотографии. Также в билете ставились отметки об обязательных медицинских осмотрах. В нём же печатались правила по надзору и правила поведения публичных женщин. В случае, когда женщина решала оставить ремесло, она приводила в участок человека, который брал её на поруки — выступал опекуном или мужем, и он уже сдавал заменительный билет и забирал паспорт.

[3] Речь идёт о черте оседлости, за пределом которой евреям нельзя было селиться. Как ни странно, проституция — одно из занятий, которые позволяли выйти за эту черту. Многие дамы, причём из хороших семей, покупали себе жёлтые билеты, чтобы жить в столице или иных крупных городах. Известен факт, когда в 1908 г на профилактическом осмотре, обязательном для проституток, было выявлено два десятка невинных девиц еврейской народности. На деле они оказались студентками Психоневрологического института, основанного профессором Владимиром Бехтеревым.

Глава 27

Воспрещается оставлять фабрику до истечения договорного срока без согласия на то хозяина или требовать от него до того срока какой-либо прибавки платы сверх установленной. За стачку между работниками с целью прекратить работу прежде истечения установленного с хозяином срока для того, чтобы принудить его к возвышению получаемой ими платы, виновные подвергаются наказаниям, определённым «Уложением о наказаниях»

Из выписки о правилах внутреннего распорядка Московского металлического завода имени Юлия Петровича Гужона [1]

Покойников пришлось тащить самому. Благо, недалече. Даже не столько они беспокоили, сколько вонь жжёного волоса и паленой плоти, что далеко разнеслась по промороженному лесу. А мороз ударил хороший, намекая, что зима-то не за горами.

Стволы посеребрило. И под ногами похрустывали листочки. След за покойником оставался широкий, явный, что тоже добавляло нервов. Если наткнётся кто, то пройти по такому следу труда не составит.

Ладно.

Как-нибудь.

Я притащил покойника к норе и запихал, а потом, присевши на корточки, потянулся к тёрну. Так-то он больше с той стороны, но и тут вон есть отростки корней. И они откликнулись на мой призыв, зашевелились белыми червями, потянулись к мертвецу. Тело погружалось в землю куда медленней, чем там. А я, задравши голову, поглядел на небо. Ну… зима близко, ночи длинные, так что пару часов в запасе есть.

Я толкнул Призрака, чтоб к Метельке прогулялся и передал, что всё в порядке. Потом подумал, что стоило бы записку написать. Потом подумал уже, что не на чем и нечем. Так что как-нибудь так. А потом думать надоело, и я отправился за вторым покойником.

Еремей, закутавшись в честно отобранную шинель, сидел, чуть покачиваясь и старался не слишком громко скрипеть зубами. Вид у него был… ну в общем, полевая хирургия — занятие очень на любителя. Нет, я старался, чтоб побыстрее, но всё одно хватило и боли, и вони, и грязи. Главное, чтоб помогло. А там, в убежище, и зелье вроде какое-то имелось, которым Таньке руки мазали.

— Дойдёшь? — тихо спросил я, подхватывая покойника за ноги.

А сверху вдруг сыпануло снегом. Белым-белым.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Хотя… если сыпать будет до утра, то широкие следы точно укроет. А у нас в норе тепло. И в целом-то неплохо.

Правда, уходить всё одно надо.

— Дойду, — Еремей поднялся, скособочившись. — Я ещё не помер… я ещё… Савка, что делать будем?

Самому хотелось бы знать.

— Думать, — ответил я честно. — Нас там четверо, если с Метелькою. Глядишь, на четверых и сообразим чего.

Второго покойника тёрн принял с ещё большим энтузиазмом. Земля прям просела, а потом стала жидкою, и в чёрную жижу мертвец ушёл во мгновенье ока. Только булькнуло сверху. А ведь удобно, честное слово. Круче, чем в бетон закатывать. Чуется, тут ни одна экспертиза концов не найдёт.

А вот в проход я сунулся первым. И уже там, внутри, попытался объяснить тёрну, что нам бы пошире надо. Получилось не сразу, но земля захрустела, заскрежетала и чуть раздалась. Нет, дорогу тут не проложишь, но в целом проползти получится.

Ещё бы пару покойников…

Прям даже задумался, где взять. Так, на пару мгновений.

А вот внутри было прямо жарко.

Я и не понял, насколько замёрз. Чтоб… прям как в бане. Только одеты все и грязные.

— Живой, — Метелька обрадовался, правда, не понять, кому — мне или Еремею. А вот Михаил глядел настороженно, явно не ждал ничего хорошего.

— Знакомьтесь, — сказал я, прижимаясь спиной к тёплой стеночке. Всё-таки живой бункер — это круто. — Еремей. Наш наставник. А это Мишка. По имени Воротынцев, но есть шанс, что из Громовых.

— Доброго дня, — Михаил первым протянул руку.

И Еремей принял.

Пожал.

Хотя вот взгляд у него был недобрый. И главное, то ли бок болит, то ли жизнь не удалась, то ли просто Мишке не верит. И тот тоже на Еремея смотрит с подозрением немалым. Как-то даже понятно, что оставлять этих двоих наедине не след.

Правда Михаил вдруг подался вперёд и ноздри его раздулись.

— Рана, — сказал он. — Гниёт?

— Начала, — Еремей не попятился. — Почистили. Прижгли. Глядишь, сладится.

— Тут ещё мазь осталась, — ввернулся Метелька. — От Таньки.

— Перебьюсь, — Еремею хватило взгляда понять, насколько всё дерьмово. — Ей нужнее.

— Рану я заговорить могу, — предложил Михаил. — Только сейчас, пока почищена. Чем дальше, тем оно сложнее. А если гной внутрь пойдёт, то тут и целитель не поможет.

Целитель.

Где этого целителя вообще взять?

А он нужен будет, потому что Таньку в отключке вечность держать нельзя. Ожоги опять же. Заживут сами, не заживут? Даже если вдруг чудом каким затянутся, то всё одно глубокие. Я в целительских делах невеликий специалист, но по тому миру знаю, что со свежими рубцами разбираться легче.

А тут и кожа.

И мышцы.

И… думать не хочется.

Еремей молча задрал рубаху.

Честно, я так и не понял, что Мишка сделал. Видел тень на его пальцах, и то, как эта тень удлинялась, уходила вглубь раны, которая здесь, при зеленоватом свете, гляделась на диво поганою. Ну да, такую не вычистишь, хотя там, наверху, казалось, что отработал я хорошо.

Где там.

Кожа уже отливала воспалённой краснотой, а сквозь плотную корку ожога проступали гнойные пятнышки. Тень же Мишкина ввинчивалась вглубь, и Еремей морщился, кривился, терпел.

А потом как-то вот выдохнул.

— Извини, — сказал Мишка на это. — Обезболить не могу. Тогда на остальное не хватит.

— Потерплю. Охотник, стало быть?

— Только по названию и дару. А так… я и на той стороне пару раз всего был.

— А это откуда?

— Матушка научила. Она говорила, что сила — это как нож. Им и ложку выстрогать можно…

— И горло перерезать, — завершил Еремей.

— И оленью тушу разделать. Тень не исцелит. Но может убить то, что причиняет болезнь.

Микробы? Тут о них вообще знают? Или рассказать?

Продвинуть науку?

Хотя что я там продвину. Я только и знаю, что микробы есть.

— Это, конечно, кажется глупостью… когда я сказал целителю, то меня высмеяли. Целительская энергия антагонистична силе тени, — Мишка провёл пальцами по коже, которая потемнела и иссохла. — Но я пару раз пробовал на ранах. Именно на таких, где чуется воспаление.

— И как?

— Помогало. Иногда.

Оптимистичненько.

— Целителю всё-таки показаться стоит. Только…

Его ещё найти надо.

И добраться.

Даже так, сперва выбраться отсюда, добраться до города, а там найти целителя, который достаточно умел, чтобы помочь, а заодно не слишком любопытен.

Чтоб вас…

— Ещё день-два и хорошо приморозит, — Еремей сосредоточенно жевал хлеб. Он сидел, устроившись у стены, прижавшись к ней, тёплой, спиною. И видно было, что несмотря на наши с Мишкой потуги, его крепко так потрясывает. — К Городне идти нельзя. Там, как понял, заслон. Дороги перекрыли и это только начало. Ждут кого-то… то ли из Синода, то ли даже из дворцовых. Ну, это из того, что я услышал. Сколько правды — не знаю. Но к дорогам точно лезть не след. А вот если по реке спуститься, то дальше начинаются болота. А они уже тянутся, почитай, от Городни до Вильно. Железную дорогу там протянули. Есть пара-тройка деревень. Заимки, опять же охотничьи.

— И не только охотничьи? — уточнил Михаил.

— Не только. Земля такая… войска тут не поставишь, городам кормиться не с чего. Вот и хватает само-разного люду. Я тут одно время жил… пару годочков.

Еремей хлеб держал в одной руке, а второй отщипывал мякоть, из которой скатывал шарики. И уж их в рот отправлял.

— Не скажу, что остались друзья-приятели. Скорее уж наоборот. Вольница — она вольница и есть. Народец лихой, горячий. Пробивается охотой на тварей.

Браконьеры.

Контрабандисты. И все, кто с ними рядом. Дикий запад, как понимаю, среднерусской полосы.

— Живут мало, но весело. Сам бы я туда и пошёл, а может и дальше. Граница с княжеством Польским тут больше на бумаге, чем и вправду, но…

— Но?

— Меня там знают. И если появлюсь, скоренько донесут одним-другим. А там…

Где контрабанда, там и иные незаконные дела, и люди, которые ими занимаются. А средь тех людей есть знакомец, с которым я бы не отказался побеседовать, но не сейчас.

Силы надо оценивать здраво.

— Есть ещё одно обстоятельство, — Михаил задумчиво тёр манжету. Вряд ли надеялся оттереть прилипшую к ней грязь, скорее уж просто сидеть, совсем без дела, было тяжко. — С полгода где-то поступил большой военный заказ. Целительские амулеты. Усиливающие. Стабилизирующие. Заряды опять же. И всё это с доставкой к границе. Так что её однозначно собирались усилить. Возможно, уже. Возможно, что это не просто усиление, а… ходят слухи, что там… в общем… княжество Польское давно уже, что бельмо на глазу. Но вот за ним Европейский союз, а это всё муторно… может, просто погрозят. Но что войска перебрасывать планировали — это точно.

И Анчутков генерал к границе назначение получил.

Форты какие-то восстанавливать. Или возводить? Так-то я не особо внимание обратил, а теперь вот складывалось.

— Поэтому с переходом на ту сторону я бы не стал рисковать. Если задержат, то… всё осложнится.

— Тогда охотнички? — предложил Еремей. — Есть поселения. Не здесь, конечно, там дальше, за Вильно, близ пустоши.

— Остроги? — уточнил Михаил.

А я опять сижу дурак дураком.

— Они самые, — Еремей на меня глянул, вздохнул и снизошёл до объяснения. — Пустошь — дело дрянное, там постоянно прорывы, твари всякие, которых вроде изводят-изводят, а они ни в какую не изводятся. Только одну пришибёшь, тут и другая. Благо, пустошей немного, но одна тут, рядышком.

— А пустошь — это… что?

— Ты что, совсем ничего не знаешь? — Михаил явно удивился.

— Мозговая горячка была, — я глянул искоса. — Если чего и знал, то напрочь позабыл.

— Пустоши… скажем так, официально их не существует. Это своего рода земли повышенной нестабильности, где полыньи открываются особенно часто, случаются прорывы… ну и в целом неспокойно.

Еремей кивнул и добавил:

— На картах их не малюют, и да, они есть, но их вроде и нету. Зато на границе высочайше дозволено ставить остроги. Ещё лет двести тому или триста.

— Триста, — поправил Михаил. — От указа государыни Анны Иоанновны. Острожные поселения существуют вроде как под государевой рукой. Принимают всех, кто готов охотится. Ну и добычу только в казну сдают, это строго. А так говорят, даже каторжника примут.

— Примут, — согласился Еремей. — Всякого… кого в охотники, а кто и козликом пойдёт. Каторжники разные бывают.

Заманчиво.

Охотники. И я охотник. И Мишка вон. Поселиться, затеряться… как там, дерево в лесу и лист среди листьев. Только, чуется, не тот этот лес, точнее будем мы в нём белыми березками посреди ёлок торчать.

— Боюсь, независимость острогов осталась исключительно формальная. Не знаю, как другие, но Воротынцевы давно имеют своих людей и в Южном, и на Волчьем осколе. Второй мы почти полностью контролируем… Воротынцевы.

А всё-таки ломает Мишку.

Оно и понятно, сколько лет считать себя Воротынцевым, пусть и не совсем правильным, но всё же, а потом раз и откреститься. Не бывает такого. Точнее если бы было, я бы уже и сам насторожился. Человеку, который так легко меняется, верить нельзя.

— Остроги — это удобно. Оттуда и выходить проще, если надобно дружину обкатать да и… подыскать кого перспективного.

То есть опознают и тоже сдадут. Может, не разбойникам, но и опасаться нам надо отнюдь не разбойников. И тут я согласен. А ещё, когда выяснят, что я жив, именно в этих Острогах меня и станут искать. Потому как логичнее всего Охотнику к Охотникам прибиваться.

Так что… нет.

— Дерьмо, — сказал Еремей.

— А то, — Михаил согласился. — Я бы предложил на Север, но туда добраться не просто. Особенно без документов. У меня их нет… кроме перстня.

И показал.

А я удивился, как не заметил прежде. Перстенек небольшой, узенькая полоска тёмного металла, вдавленный пятачок с совсем уж крошечным гербом.

— Не знаю, что с ним делать, — Мишка стащил и мне протянул. — Так-то… я могу заявиться. Подтвердить личность.

— С этим лучше не спешить.

Я же, глядя на этот герб, думал, что это почти насмешка. Красное поле и серп, правда, поле не алое, скорее в тёмный пурпур. А серп на длинной рукояти и ни хрена не похож на орудие мирного труда.

Главное, что посыл ясен.

То ли вселенная подсказывает, то ли в целом сложилось, но прям в мысли легло.

— В Петербург поедем, — я вернул кольцо Мишке. — Пока убери… их отследить можно?

— Не знаю, — сказал он не слишком уверенно. — Вряд ли… это… не артефакт ведь. У наследника — да, там особое, а младшие просто в мастерской изготавливают, по мере надобности. И зачаровывают на кровь. но Кто другой кроме меня носить не сможет.

А потому вполне себе удостоверение личности.

И вот как… выкинуть?

Неразумно. Мишка, хоть и кривой, но официально в наследниках Воротынцевских числился. А это может сыграть. Без кольца его как пить дать самозванцем объявят. И без общей крови доказать ничего не докажешь.

Оставить?

Понадеяться, что не отследят? Закопать тут? А потом, если нужда случится, ехать и раскапывать? Нет, надо с собой, только не на пальце. Веревочку там найти, чтоб на шею повесил? Или в рубашку зашить? Что-то в голову даже ничего толкового не приходит.

А вот у Громовых брошь.

С дедом ушла. Я ведь и не подумал, что снять надобно. Как-то оно… и вправду пришлибленный был. И что теперь? Или попросить тёрн?

Я протянул руку и, сосредоточившись, попытался сформулировать, чего надо. Под пальцами завозились корни, а спустя минуту или две — время тут странно текло — из стены выпала брошь.

Горячая какая. Жаром опалила и затихла, притворяясь обыкновенною. И вот что мне с тобою делать? Взять? Оставить? Если найдут… а ведь может случиться, что и возьмут, и обыщут, и найдут.

Как тогда?

А вот тут бросить — это тоже неправильно. Змея смотрит, поблескивает глазками-камушками. И понимаю, что не брошу. Спрячу куда… в конце концов, я вон нож тащить собираюсь, к которому, если что, тоже вопросов будет прилично. Так что одна маленькая брошечка особой погоды не сделает.

И я, задрав грязную рубаху, приколол брошь к нижней. Как Тимоха очухается, так ему передам. Или Таньке. Но нельзя бросать. Она тоже из Громовых и тут ей будет плохо.

— Почему в Петербург? — Еремея возня с брошью не впечатлила.

— Город большой?

— Ещё какой… — Михаил крутил колечко в пальцах. — В центре там неуютно… всё-таки Романовы сильны, так что хватает, чтобы Белую часть прикрыть. Но в последние годы он крепко разросся… заводы. И целые заводские кварталы.

— А там рабочие.

— Савка, ты серьёзно? — Метелька, кажется, начал понимать. — Это ж… там же ж…

— Там народу тьма. Приезжают. Уезжают. Кто-то на сезон, кто-то насовсем. Суета постоянная. Верно?

— Верно, — а вот Еремей прищурился. — И если готов подписать договор, то и с документами помогут. Точнее… скажем так, взять возьмут, а там уж сами[2]. Не везде, в хорошее место, конечно, не примут, но…

В хорошее нам и не надо.

— Ты собираешься устроиться на завод? — Михаил кольцо выронил, правда, тотчас поднял и надел на палец. — Потом шнурок подыщу… зачем на завод? Это же…

Во-первых, это последнее место, где будут искать даже не меня — нас.

Тимоху, который свернулся калачиком и тихо сопел в углу. Татьяну с её ожогами… там хватит таких, всяких и разных, убогих и странных. Я вспомнил тот вагон третьего класса. И почему-то показалось, что город будет мало отличаться от этого вагона.

Разве что больше.

Шумнее.

Но есть ещё и во-вторых.

— Если уж… то лучше в купцы, в приказчики… в помощники даже. Вы же грамотные. И я кое-что понимаю. Не надо вам на завод!

— Нам, — поправил я. — И ты не прав, братец. Надо. Очень надо. Только не на завод, а в революцию.

[1] Вполне оригинальный текст документа.

[2] Договор о найме заключался на один год. И чтобы рабочий не мог покинуть место, у него забирали паспорт. Фактически рабочий возвращался в крепостное состояние. Часто договор был устным и порой его продляли, не спрашивая на то согласия самого рабочего. И как видно выше, повышения зарплаты или изменения условий труда рабочий требовать не мог.

Глава 28

Научный прогресс невозможно остановить. Человечество семимильными шагами движется вперёд. Что это значит? А то, что в обозримом будущем жизнь любого из нас, будь то дворянина, купца или же безграмотного утопающего во тьме суеверий селянина, изменится. Ещё немного и мы избавимся от гнёта болезней, преодолеем нищету и голод. Города преобразятся, как и всё-то вокруг…

Открытое письмо к читателям редактора «Чудеса от науки».

Тонкий ледок слабо похрустывал и, ломаясь, тонул в тёмной воде, которая проступала из мха. Она же заполняла следы, словно надеясь стереть их.

Как бы не так.

Может, летом и иначе, но вот сейчас цепочка чёрных отметин выделялась на сизой глади болота. Прям только указателя не хватает. И одна надежда, что мы отошли уже прилично, и здесь, во глубинах, искать нас не станут. А там, день-другой и следы затянутся.

Или вон снега сыпанёт, укрывая.

Идём.

Третий час. Или четвертый? Часов нет. Те, которые были у Мишки и Тимохи, молчали. Их ещё когда завести пробовали, да без толку. Что-то сломалось там, в хрупком совершенном механизме.

И в мире тоже.

— Там дальше заимка была. Старая, охотничья, — Еремей остановился. Шёл он первым и куда как медленней, чем мне представлялось.

Мне это вообще иначе всё представлялось. Так-то я болота видывал, но раза два и те издали. А тут вот куда ни глянь — сизо-бурая равнина с невысокими, в рост человека, деревцами. От морозов равнину прихватило ледком, мхи обзавелись проседью, а деревца блестели, точно стеклом облитые.

Ни скрыться.

Ни спрятаться.

Где-то в стороне мелькнула рощица, но Еремей туда не повёл, сказав:

— Мёртвая. Топлёный лес. Туда не надо соваться.

И встал на тропу. Ну как… мне вот этот мох от того, который чуть в стороне, ничем не отличался. А вот Метелька что-то да видел.

Ну и тени.

Теням с их чутьём я верил куда больше, чем непонятным ориентирам Еремея. Из них по дороге встретилась грязная тряпица на ветке сосны, а ещё череп конский, перевёрнутый вверх ногами. Хотя за череп не уверен. Может, не конский и вовсе случайный.

Главное, что холодно тут.

До реки мы добрались на диво легко, там, за входом, чуть в стороне начинался овражек, по дну которого мы и пошли к реке. Там Мишка подхватил полусонную Татьяну на руки, а я вцепился в ладонь Тимохи, который в воду лезть не хотел, но мне подчинился.

Он вообще тихим был.

И скрутку с одеялами, вещами да едой принял спокойно. Нагрузили, конечно, всех, кроме сестрицы, потому как добираться нам пришлось бы долго.

Потом шли по речушке, а когда та стала расширяться да углубляться, выбрались на топкий берег. Тут как раз потянуло дымком, и запах этот заставил поторопиться.

Болото врезалось в лес, отхвативши кусок его, подтопивши водой корни дерев, и те, задохнувшись, полегли, создав то ли вал, то ли запруду. Перебирались через неё с матюками. Я даже начал думать, что, может, надо было бы другую дорогу поискать, но перебрались.

Идём вот.

И идти долго. Хотя пару дней, как планировали, точно не выдюжим. Мишка, конечно, парень крепкий, но и он выдохся. В болоте ноги и без дополнительной ноши проваливаются, и засасывает их, и выдирать приходится силой. Поневоле радуешься, что ботинки по совету Еремея тряпками к ногам примотал, потому как без тряпок этих на втором же шаге без обуви остался бы. А что промокла — так потерпим.

Главное дойти.

До заимки.

Это был не дом — землянка, затянутая теми же сизо-бурыми, посеребренными льдом, мхами. Её со стороны и не увидишь, если не знать, где искать.

Еремей знал.

Дом пустовал, но им явно пользовались. Вон, крышу подновили, в дверях свежие доски выделяются цветом, такие жёлтенькие ещё. И шляпки гвоздей поблескивают. Внутри чисто: ни пыли, ни паутины. Одна комнатёнка, в которой нашёлся и очаг, крупными камнями обложенный, и пара сундуков. В них — котелок и жестяные кружки, мешочки какие-то, свёртки с травой. Одеяла тоже есть. И в целом видно, что местечко обжитое.

— Надо бы приглянуть, — Еремей принёс и дрова, сложенные под крышей. — А то мало ли…

Ну да, если не хозяева, то кто-то из постоянных гостей заглянуть может. А нам оно без надобности.

— Я тени оставлю, — говорю, разматывая мокрые тряпки. Холод пробирал до костей. И ног почти не чувствую. Ладно я, Тимоха вон тоже ноги вытянул, побелевшими пальцами шевелит и улыбается.

Чтоб…

— Надо согреться.

А ещё планы пересмотреть в сторону корректирующей их реальности. До Переплутова, куда метили изначально, не дойдём. Летом — да, но ещё один такой переход, и мы все, если не потонем, то замёрзнем насмерть.

Татьяну мелко трясёт. Мишка уже разул её и замер, глядя растерянно.

— Надо переодеть.

Одежду мы взяли. И одеяла.

Еремей вон с очагом возится, спешит. У самого руки синюшные, пальце едва сгибаются. Но ничего, огонь согреет. Домик маленький, людей много, тепло наберется быстро. А там и водички можно погреть.

— Переоденем, — я подсел к Тане. — Ты её в сознание приводи.

— Сейчас?

— А когда?

— Но…

Мысль Мишке не нравится.

— Можно и дальше играть в милосердие, но сам понимаешь, ты её не унесёшь.

Благо, вымотался братец настолько, что и возражать сил не нашлось. Таньку он тащил упрямо, да только всё одно хватило ненадолго. Последний час пришлось просто вести, за ручку, как Тимоху.

— Еремей тоже не годится. Как и я. Тимоха… ну он сам едва на ногах держится.

Это ещё приступ не свалил, иначе вообще кабздец был бы.

— Давай. Рано или поздно, всё одно придётся. А так она и идёт едва-едва, и случись чего, просто не успеет отреагировать.

А случиться может всякое.

И Мишка понимает это лучше моего. Вздыхает. Морщится.

— Тут вон и проще. В тепле вот. Спокойствии.

— Сначала переоденем, — соглашается Мишка. — И руки надо бы перебинтовать. А потом я попробую обезболить.

Взгляд отвёл. Понятно, не уверен, что получится. Ну да мокрые штаны вдвоём стянули. А вот вязаную кофту не трогали. Вроде не вспотела. Штаны надо выкрутить, с них вон капает чёрная болотная вода. И тряпки как-то приспособить, чтоб за ночь высохли. И в целом-то.

Очаг разгорался медленно. Дрова за осень отсырели, потому и дымили. Дым этот уходил в узкую щель, оставленную в крыше, и наверняка, был виден издалек, но тут без вариантов.

Таньку завернули в одеяло.

И Мишка, вздохнув, глянув на меня, будто я тут чего-то да мог сделать, пошевелил пальцами. Я же вытащил из рюкзака флягу. Вот… воды мы тоже взяли, но как-то не сказать, чтобы много.

— Погодь. Болотная сойдёт. Сырцом пить не особо, но есть тут кое-что… — Еремей откинул крышку сундука, закопавшись в содержимом. — Горячего поесть надо бы.

Надо.

И есть вяленое мясо. Есть сало. Хлеб. Всё есть. Но не хочется. Такое осоловелое состояние, когда тянет просто упасть и закрыть глаза. Всё же Савкино тело, пусть и стало чуть сильнее, но не настолько, чтоб сегодняшний переход дался без последствий.

Нет уж.

Встать.

И придержать котелок, над которым Еремей крепит железную штуковину.

— Это аккурат, чтоб с водой не мучится. Внутри уголь толчёный, он большею частью заразу и примет. А так-то чистою совсем не станет, но в целом пить можно.

Фильтрация подручными средствами?

Отличный вариант.

И Еремей льёт воду из ведерка. Да, домик точно обжитой. Всё-то тут имеется для хороших людей.

— Надо будет оставить чего, — Еремей наполняет котелок наполовину и ставит на железный круг, который выглядывает из-под камней очажка. — Принято.

Киваю.

Понимаю. Оставим. Волновало меня другое.

— Куда выйти можно?

— Козюки. Близковато, но они чутка в стороне, так что, авось, и не приметят. Можно будет и телегу глянуть. А дальше уже по дороге.

Деньги у нас были, как раз те, которые Еремей оставил. Да и Тимоха принёс. На телегу с конём точно хватит. Вот только как скоро об этом узнают?

Или…

Украсть?

Недостойно благородного дворянина, но я ещё не настолько вжился в рот. Была бы машина, точно бы угнал. А телега — дело такое, к ней конь нужен. Время ж не то, чтоб коней на выпасе держать. Вся скотина давно по сараям сокрыта. И к конокрадам тут отношение особое. Могут и на месте забить.

Или уж мы их.

А это совсем не то, чтоб незаметно.

— А по дороге там что?

С телегой или без, но по дороге идти всяко будет проще.

— Не трогай меня! — звонкий женский голос разорвал тишину. — Не смей!

О, сестричка очнулась.

И сходу пощёчину зарядить попыталась, правда, Мишка тоже не дурак, руку перехватил, аккуратно так, бережно даже.

— Извините, — говорит. — Но многое произошло. Я не желаю причинить вам вреда. Думаю, лучше, если Савелий всё расскажет.

Не лучше.

Я бы с огромной радостью переложил великую честь на чьи-нибудь плечи, но вот на чьи?

— Тань, — я пригладил волосы, чувствуя себя дурак дураком. А ещё скотиной, которая и вправду взяла и выдернула из спасительного забытья, пусть и по очень уважительной причине. — Тут и вправду многое случилось. Мишку ты потом побьёшь, если захочешь, конечно, а пока послушай…

И киваю.

А он отпускает и отсаживается на всякий случай. Правда, недалеко.

— Руки… я рук не чувствую, — Танька глазами хлопнула и ладони подняла. — Что… почему я рук не чувствую?

— Потому что… в общем, тут сначала надо… ну… ты только не нервничай.

Оно, конечно, так себе вступление. Я лично сразу после таких слов нервничать и начинаю.

— Это ожог. Вылечим. Потом. Как до целителя доберемся, а пока лучше не трогать. Там мазью обрабатываем, но ожог глубокий. А не болит, потому как Мишка зачаровал. Он у нас вообще шаман. Ну, немного. А ещё есть вероятность, что он тоже брат. Короче…

Если рассказывать всё не в первый раз, то как-то оно и складно получается. Кратенько и внятно. И Татьяна слушала, не перебивая, только порой зубы клацали, но это от холода. Она вон и в одеяло завернулась, да всё одно промерзла до костей.

Надеюсь, не захворает.

Меня учили, что дарники в целом болеют редко. Иммунитет у них хороший. Вот на него и вся надежда.

— Это… — Танька закрыла глаза. — Это… бред же. Или снится. Мне это снится…

Так, а вот что делать дальше, я понятия не имел.

— Поэтому и руки не болят.

— Мишка, можешь сделать, чтоб заболели?

— Могу. Но не буду. Это неправильно.

— Зато в реальность вернёт.

— Я в реальности. Просто сплю, — уверенно ответила Татьяна. — А проснусь и всё будет… всё будет… по-старому будет!

Последние слова она выкрикнула и прижала ладони к голове. И наверное, сильно, если тут же охнула.

— Осторожно, — Мишка дёрнулся было навстречу.

— Осторожно? — она повернулась к нему. — Это ты… ты виноват… ты приехал… ты…

Понятно.

Истерика.

И виноватый определён, а потому сестрицу я успел вовремя перехватить.

— Метелька, держи!

Не хватало, чтоб она ещё драку устроила. А сильная. И главное, бить нельзя, сестра же и вообще баб нехорошо бить. А она рвётся, руками машет, до Мишки пытаясь добраться. И мы с Метелькой вдвоём едва удерживаем.

— Охолони, — Еремей, до того сидевший тихо, перехватил Таньку за шею и тряхнул.

— Что вы себе позволяете! — Мишка тотчас вскочил.

— И ты тоже.

Еремей сгрёб сестрицу в охапку.

— Тише, девочка, тише… так оно бывает… а вы что вылупились? Идите вон, дровпринесите, чтоб на ночь хватило.

Вышли.

Не то, чтобы такая уж надобность в дровах, но да, там мы лишние. Ледяной ветер хлестанул в лицо, а стало быть, температура падает. Закат догорал алым, намекая, что ночь будет морозною.

— Это недопустимо, — Мишка был хмур. — Как можно…

— Помолчи, а, — попросил я, ёжась на ветру.

Хотелось в тепло.

И упасть. И отключиться. Можно даже насовсем. И где-то там, в глубине, я готов был сам захныкать, как дитя малое.

— Дядька Еремей не обидит, — Метелька поёжился. — Пошли и вправду дров принесём. Хорошо б, чтоб нормально так приморозило. Когда ледок крепкий, идти будет проще, хотя всё одно далече не выйдет. У нас там тоже болото имелось, близ деревни. Не сказать, чтоб великое, но да… по зимнему времени мы туда бегали. За мхом. Мох болотный, он в хозяйстве очень даже пользительный. Ну и летом ходили, если по краюшку.

Метелькин голос звучал на редкость спокойно, убаюкивающе. А я выдохнул, подумав, что у каждого свой способ не сойти с ума. Мишка вон вперился куда-то взглядом, стоит, покачивается с пятки на носок и обратно. И видно, что хочется ему ударить.

Хоть кого-нибудь.

Выплеснуть злость. И обиду. Вовсе… ему, наверное, вообще хреново. Жил себе, не тужил. Ну да, может, родня не сильно жаловала, но так и не отказывалась. Состояние было. Дело было. Перспективы какие-никакие, что в роду, что вовне, тоже были. Даже план имелся, как понимаю, вполне внятный и реализуемый.

А тут…

— Мишка, — я заговорил, понимая, что надо его на что-то переключить. — Слушай… ты ж с артефактами работал?

— Скорее с артефакторами, — он не повернулся в мою сторону.

— Один хрен.

— Вот… не ругайся. Это некрасиво.

— Зато на душе легче, — я пожал плечами, чувствуя, что долго мы не простоим. Ветер и вправду накатывал ледяной, порывистый. И снег вон вьюжит-кружит. — Я про другое. Этот артефакт, «Перо архангела»… в общем, его ж не так просто сделать?

— Непросто? — Мишка соизволил-таки повернуться. А ведь выскочил, как был, в одной рубашке. Нет, чукча, может, холода и не чувствует, но всё одно не дело. — Это мягко сказано.

— То есть, вот просто любой мастер не справится?

Это я и сам понимаю, но мне надо, чтоб он думать начал не про порушенную жизнь, а о деле.

— Любой? Да и не любой. Я вообще не уверен, что такие мастера есть, — Мишка-таки поёжился. Значит, не такой и холодостойкий он. — Где тут дрова-то?

— Так, вона, видишь, крыша скатом, — влез Метелька. — Разумно. Давайте, я гляну, чего там… а про ваши перья вы уж во внутрях потолкуете, пока в конец не околели.

Глава 29

Их Императорские Высочества Великие Князья Кирилл Владимирович и Владимир Владимирович вчера посетили «Осеннюю выставку картин», устроенную в залах Императорской академии художеств. При обозрении художественных произведений объяснения Их Императорским Высочествам давал заведывающий выставкой художник Цириготи.

Листокъ

Татьяна к нашему возвращению успокоилась. И только покрасневшие глаза да нос распухший выдавали, что она плакала. А может, и не от слёз покраснели, но с холоду. Главное, что она пересела поближе к Тимохе, а тот словно и ожил, обрадовался, заворковал что-то непонятно-младенческое.

— Я прошу простить меня за ту вспышку, — произнесла Танька, старательно глядя в стену мимо Мишки. — И недостойное поведение.

— Фигня вопрос, — ответил за Мишку Метелька и увернулся от затрещины. — Не? Ну чего? Будете тут до утра друг с дружкой расшаркиваться.

— Он совершенно невыносим, — сказал Мишка, но вторую затрещину не отвесил. А Татьяна как-то нервно улыбнулась и добавила:

— Оба. Они оба такие. Полное отсутствие не то, что манер, даже намёка на манеры.

— А ещё я ложечки облизываю, — признался я, раз уж у нас этакая семейно-светская беседа пошла. — И замерз, как собака. Тань, ты согрелась?

— Более или менее. И спасибо.

Она подбородок задрала, пытаясь нацепить маску горделивой отстранённости, мол, она выше этого вот всего. Но получилось фиговато. Хотя критику я оставил при себе.

— Значит, вы решили отправиться в Петербург? Присоединиться к революционерам? — осведомилась она светским тоном и протянула руки к очагу. Махонький, но сложен тот был весьма толково. Дрова горели, нагревали камни, а уж от них и вся землянка набиралась тепла. — Зачем? И вправду думаешь, что если свергнуть самодержавие, жить станет легче?

— В жопу самодержавие, — сказал я, тоже руки протянув. — Точнее мне оно мало интересно. И если что, народное благо тоже.

Помолчал и добавил:

— Тем более не будет никакого блага.

— Почему? — поинтересовался Мишка, заглянув в котелок. — Вода закипает.

— Травки там есть. Лист брусничный, кора. Хорошие. Свежие, — Еремей вытянул из сундука мешочек и, развязав, сыпанул горсть в кипяток. — Сейчас настою выпьем, покушаем и всё-то полегчает.

Тимоха загулил и руку вытянул, чтоб до котелка добраться, но Татьяна сказала строго:

— Сиди смирно.

И Тимоха подчинился. Я ж ответил:

— Почему? Потому что сейчас власть есть одна. Плохая или хорошая, это уже дело третье. Но она есть. А те, которые хотят сковырнуть её, думают, что это просто, быть властью. Что они сядут, начнут законы издавать премудрые, а все восхитятся мудростью и побегут эти законы немедля исполнять. На самом деле они и друг с другом будут не способны договориться. И законы эти. Не бывает таких, чтоб всем нравились. Одни захотят одного, другие другого. А по итогу вместо одной понятной власти появится десять разных. И каждая будет на себя одеяло тянуть. А чем дальше, тем больше хаоса. Ну и из хаоса новая власть родится, такая, которая сумеет прочих под себя подмять. Только совсем даже не уговорами, а кровью. И крови прольётся изрядно. Куда больше, чем сейчас. Как-то вот так.

— Знаешь, а до политики мы с тобой так и не дошли, — произнесла Татьяна задумчиво.

Я ж плечами пожал.

Нет, может статься, в этом мире всё сложится иначе, только… неспокойно оно.

— Тогда зачем нам к революционерам? — она положила забинтованные руки на колени и старательно не смотрела на них.

— Несколько причин, — я запнулся, раздумывая, с чего бы начать. — И первая — документы. Нам они понадобятся. Мы как-то вот на бродяг похожи. А бродяг не любят. Законным образом получить бумаги вряд ли выйдет. А незаконно есть два пути. К бандитам, но там… не стоит. Сдадут. Или полиции. Или своим же.

Про Сургата и его связь с Воротынцевыми я не рассказывал.

И сейчас не буду.

— А вот революция — это другое дело. Нет, там тоже хватает всяких, но всё же друг за дружку они держатся. И документы у них будут. Наверняка делают для своих же. Беглых там. Или чтоб влезть куда, устроить человека в нужное место с чистым паспортом.

— А вторая?

— Вторая… артефактор у них больно хороший, — я вытащил из сумки наши запасы. — Поесть надо.

— Поем. Ты рассказывай, — Татьяна поглядела на руки и поморщилась. — Ничего не чувствую. Смотреть страшно.

— Я могу помочь.

— Спасибо, — оборвала она Мишку. — Я справлюсь.

И пока не начался новый круг светских танцев, я продолжил:

— Не знаю, рассказывал тебе дед или нет…

При упоминании деда Татьяна нахмурилась.

— … но когда мы сюда ехали, то на поезд напали. Применили один артефакт, который убил всех, кто находился в вагоне. Нет, не так, как у нас, но похоже. Типа газа что-то или магии. Там я так и не понял. Но знаю, что штука очень и очень редкая.

— «Туманная погибель», — дополнил Метелька.

— И вы выжили⁈ — Мишка аж привстал.

— Как видишь, — буркнул я. — Не в нашем вагоне эту погибель выпустили. В соседнем. Потом была девица, которая целительница, но из раненых силы тянула, камень заполняя. Там я до конца не понял, как оно устроено было.

— Я понял, — Мишка потёр щёку. Борода у него не пробивалась, даже щетины не было, в отличие от того же Еремея, который зарос по самые глаза почти. — К нам обращались. Из жандармерии. За консультацией. В Петербурге в последнее время было изъято около дюжины подобных изделий. И да, соглашусь, работа интересная. Наши мастера сошлись на том, что работал самоучка, уж очень рисунок нетипичный. И талантливый самоучка. Но всё же это совершенно разный уровень, поглотители и остальное вот. Даже с «Туманной погибелью», если это и вправду она.

— Разный. Просто их несколько.

— Что?

— У тебя мастерские? Есть. И что мешает революционерам свои построить? Смотри, есть кто-то достаточно талантливый…

И в последние дни у меня прям булавкой в мозгах сидит, что одного дюже талантливого по общему мнению я знаю. В теории.

— … чтобы создать эту вот «Погибель». Но на одной «Погибели», даже если применить её где-то там, во дворце или Казначействе, или в Думе. Не знаю. В общем, где-то. Главное, что на ней далеко не уедешь. Для войны одного заряда, даже мощного, мало, а то, что творится, это и есть война. Начало. Так вот, нужно чего-то побольше. Пусть проще, примитивней, легче в изготовлении, но массовое. Понимаешь?

— Кажется, да. Ты прав. На один авторский артефакт мы изготовляем тысячу-две стандартных, а те, которые штамповкой и вовсе без счёта.

— Вот. И что мешает набрать пару десятков одарённых… ладно, худо-бедно одарённых, которые будут сидеть и по выданной схемке ваять бомбы там. Ну или поглотители с накопителями. Там же, может, и посложнее стандарту, но вряд ли настолько, чтобы вовсе не справились. Да, их будут прятать, но…

Того, кто стоит во главе этой затеи, прятать будут куда серьёзней.

Старательней.

— Отец погиб, — Татьяна сложила два и два. — Он ведь погиб?

Только сказала как-то неуверенно, что ли.

— Не знаю, — я глядел, как Еремей разливает отвар в две кружки. Одну Татьяне, а вторую — Тимохе. Мы и котелком обойдёмся. Тут всё одно посуды больше нет.

А вот хлеб, если запивать отваром, то и ничего такой, не очень чёрствый.

— С чего вообще взяли, что он умер? — уточнил я, принимая котелок, обёрнутый тряпкой. Но даже сквозь неё ощущался жар.

— Не знаю. Деду письмо пришло.

— А он и поверил?

— Не знаю! — выкрикнула Татьяна. — Я не знаю!

— Тихо, — я передал котелок Мишке. — Я вот тоже не знаю. Знаю, что к ней его душа не пришла. И не только его. Но к остальным у меня вопросов нет. Может, там пикник в пути устроили. А вот папенька… сама подумай, каковы шансы, что более-менее в одно время в России работали два гениальных артефактора?

— Но… но… почему? Как тогда?

— Это тоже без понятия. Может, опять друзей нажил таких, что проще помереть, чем добром избавиться. Ты вот ныне тоже в покойниках числиться будешь. Я так думаю. И Тимоха. И мы вот все тут покойники.

Собрание, блин.

Мертвецов.

И сундуки имеются, хотя и чужие. Эх, а вот от рому я бы не отказался. Правда тут не одобрят, ибо детям пить неможно.

— Даже если папенька наш окочурился, куда ему и дорога…

Главное, теперь и Танька промолчала, и Мишка, только Тимоха хлебную корку в рот сунул и мусолить принялся.

— … то они всё одно связаны. Тот, кто ныне штуки эти делает. И тот, кто приходил к моей мамке, чтобы мою жизнь на проклятую книгу поменять. Тот, кто внушил Воротынцеву чудесную мысль о нашем родовом подвале…

О котором Сереге и знать-то не полагалось.

— … и жертвоприношении. И «Перо архангела» вон склепал.

— Здесь я с тобой не соглашусь. «Перо» скорее всего было украдено, — Мишка протянул бутерброд с салом Татьяне, и та неловко перехватила. Но стоило братцу дёрнуться, как покачала головой, что, мол, без помощи обойдётся. Гордая.

Ну да ладно. У неё почти ничего, кроме этой гордости, не сохранилось. Так что пускай себе.

— И где такое воруют?

— В сокровищнице Романовых. Или у Синода. В монастырях, говорят, много разных вещей. У Синода, если так-то, собственное производство артефактов имеется. Даже мы… то есть, Воротынцевы, — поправился Мишка, — если и делаем, то лишь заготовки. Медальончики там разные, но без заполнения. А это самый примитив. Штамповка. Что-то более-менее серьёзное они уже сами. Есть монастыри, где ведают плавкой. Говорят, там состав особый, в него добавляют… ну, если в наши кровь тварей кромешных, то там… вроде как… не все светлые…

— Тоже твари, — помог я ему, вспоминая одну из увиденных картинок.

А что, могли ли люди ангелов на переплавку пустить? Скажем так, охотно верю. Мораль, этика? Найдут, как объяснить. Я ещё там, дома, поражался, сколько всего при правильном объяснении в мораль с этикою всунуть можно.

А вот технически… что-то сомневаюсь, что Светозарный с пониманием отнёсся бы к подобному.

Или тоже договор?

Или там, в высоких высях, далеко не одни ангелы обретаются?

— Д-да… так вот… плавка — это часть, главное, что они с людьми работают. Ищут… сирот… вот…

— Ты об этом лучше у Михаила Ивановича спроси, — нарушил молчание Еремей. — Если правильные вопросы задать, глядишь, и ответит. Но да, у Синодников свой путь. И не одним лишь светом озарённый.

Спрошу.

Мысль-то хорошая, если так-то. Нет, веры Михаилу Ивановичу особой нет, но если тихонько приглядеться. Всё одно без союзника не обойтись. Надо ж выяснит, кто там ангелов в жертву приносит.

Да и спросить кой о чём хотелось бы.

О том комке то ли смолы, то ли ещё чего, который я прикрутил на пояс, по другую сторону от клинка. Вот была, к слову, мысль оставить клинок в пещере, но, может, оно и правильней, и логичней.

Безопасней, если уж он кому понадобился.

Но вот не могу и всё тут.

— Спрошу, — согласился я, впиваясь зубами в хлеб. Отвар пах болотом и травой, но в целом был горячим. Да и сама землянка постепенно нагревалась. — От отыщу и спрошу. Миш, его делали, это «Перо». Более того… скажем так, его выдрали не из живого архангела.

Потому что в живом состоянии та тварюга вряд ли бы позволила себя общипать.

— Я… мне… скажем так… кое-что показали, — я поглядел на сестрицу, которая зажала бутерброд между двумя ладонями, умудрившись сделать это как-то даже изящно. — Там людей приносили в жертву, чтоб архангела вызвать. Или ангела. Короче, было много разных трупов. А в середине — крылатая эта фиговина, которая тоже совсем не живая. Вот.

Молчание.

Татьяна делает вид, что её хлеб интересует. Тимоха, вытянув губы, по-детски дует на кружку. А вот Мишка как-то даже побледнел слегка.

— Это…

— Это кто-то до жопы хитрый решил, что он самый умный, — подсказал я.

Метелька деловито раскатывал одеяла поверх сундуков, потому как мировые заговоры заговорами, но спать где-то надо.

— Так вот, он и вправду умный, но не самый. И полез срывать печати. Если сдерёт всё, то вон, у нас там в поместье от малости шандарахнуло. А тут рванёт так, что мир наизнанку вывернет.

Переживать о светлом будущем точно не придётся.

— Надо сказать.

— Кому? Смотри. С одной стороны Воротынцевых кто-то прикрывал. Кто-то, кто сидит высоко, глядит далеко. Может, даже из государевой родни. С другой, среди Синодников у них тоже свои люди есть. Невозможно на коленке бомбу собрать, чтоб без практики и с первой попытки удачно.

Едва язык прикусил, не ляпнувши «атомную».

— Значит, была возможность поработать и с тамошними материалами. Про тварей кромешных — тут папенька помог, без вариантов. А вот кто там? Кто дал информацию? Кто помог на началке? Кто вообще подсказал, как их с той стороны вызывать? Так что синодники в этом деле глубоко сидят. Не знаю, может, им и вправду самодержавие надоело, а может, ещё какая моча в башку ударила.

— Вот… вот следи за выражениями! — Мишка поглядел на сестрицу, а та пожала плечами и тихо добавила:

— Он прав. Синод — очень закрытая организация. Варфоломей ездил к ним регулярно. И пару раз я сопровождала. Я думала, что, возможно, смогу узнать хоть что-то. Про тут тварь. У Синода большие архивы. В них многое описано. Собрано. Но нас не пускали дальше двора. И то, внешней части. К Варфоломею выходили, уводили в привратницкую. А я просто оставалась. Ждала. Когда же попыталась поговорить, мне ответили, было расследование. Официальное. И мнение Синода в нём изложено. И любезно передали копию.

Танька фыркнула.

— Поэтому, Савелий прав. Во-первых, кому говорить? Куда идти? В представительство? Там заявление примут. А потом? Куда оно уйдёт? К кому попадёт? И как там вообще примут? Если слухам верить…

Она говорила очень осторожно, будто даже здесь и сейчас опасаясь, что кто-то лишний услышит.

— В гостиных такое не очень обсуждают, но иногда проскальзывает. У одной знакомой племенника призвали к служению. Вот. И она как-то упомянула, что далеко не все довольны Романовыми. Точнее тем, что Патриарх — всегда их крови. Что Синод стоит на страже человеческих интересов, а значит, и должен быть не зависим от воли государя…

Короче, власть.

Где есть власть, там есть и те, кто готов будет её поделить по своему усмотрению.

— Пожалуй, что так, — согласился Мишка. — Послушают или нет, но разбирательство начнут. А там… монастырей много. если в них угодишь, то…

Не выберешься.

Ну да. А главное, что пока они со мной разбираться будут, даже если честно и искренне, мир может и хрястнуться.

— Ну и ещё одно, — продолжаю разговор. — Это вот «Перо», артефакт неслабый, так? Особый? И хранили б его, надеюсь, не так, как мы свой родовой.

Потому как вдруг да у них там тоже подвальчик и шкатулка на полочке.

— Украсть такой — сверхзадача. И да, украсть можно многое, но зачем тогда Воротынцеву отдавать? Чтоб тот напал на поместье Громовых?

Танька дёрнулась.

— Тань, тут ведь можно было бы иначе. Тот же вон газ использовать. Зелье снотворное. Яд в бокале. Бомбу там… да если целью задаться, то и ты на коленке десять способов напишешь, таких, чтоб без всяких там перьев. Понимаешь? Не того полёта мы птицы, чтобы изводить такой редкий опасный артефакт.

— Тогда почему⁈

— Потому что, если его не украли, а сделали, то тот, кто сделал, не будет до конца уверен в возможностях. Любое оружие испытывают. Пистолеты отстреливают, пушки, дирижабли там… и артефакты, уверен, тоже.

— Да, — Михаил кивнул. — Испытания проводят.

— Вот! И главное, Воротынцев им был не особо и надобен, как я понял. Если б что пошло не так, то его гибель не особо и опечалила. А получилось бы — вот и хорошо. Нашлось бы кому описать эффекты и всё такое.

Таньку перекосило.

Ну да. Это даже не обидно, это хуже, чем обидно. Одно дело, когда на тебя изводят древний артефакт, добытый тяжким, пусть и не совсем честным трудом. Это значит, что в тебе видят достойного врага. И совсем другое, когда просто подходящую мышь лабораторную.

— Мы его найдём, — я дотягиваюсь до сестры. — Танюш, отец это наш… или не он… может, ученика нашёл какого талантливого… или наоборот.

— Наоборот?

— Знаешь, это пока как замок на ветру строить, — мысль была странной, довольно неожиданной, но вполне пока в теорию вписывалась. А ещё объясняла один момент. — Но если допустить, что он не сам был такой гениальный? Что у него имелся учитель?

Тот, кто подтолкнул в нужном направлении.

Подсказал.

Поддержал.

А потом, помогая же, пустил в расход всё семейство Громовых? И вот этого поворота папенька уже не ожидал, потому и ушёл в несознанку? Ещё одна теория. И привлекательная, а потому опасная своей привлекательностью. Поэтому отодвигаю её куда подальше и говорю вслух то, что должен сказать:

— Мы разберемся. Обещаю.

Глава 30

Очевидно, что с точки зрения эволюции люди слабые, рождённые с явными изъянами или же страдающие душевными недугами, являются не только тяжким грузом на плечах всего человечества, но и тайной опасностью, ибо весьма часто эти недуги они передают потомкам. Конечно, в современном обществе всё чаще звучат речи о гуманности, но спросим себя: какова будет цена этой гуманности? И не случится ли так, что, поддавшись чувству ложной жалости к отдельным личностям, мы позволим себе безжалостность по отношению к нашим детям и внукам, которые вынуждены будут делить жизненное пространство…

Из речи профессора философских наук А. Сигнеева на международном съезде, посвящённом проблемам социальной эволюции и дарвинизму. [1]

К Козюкам мы вышли уже под вечер.

Я видел и крыши, и дымы, что ввинчивались в рыхлое небо, которое сегодня расщедрилось на снег. Но оно и к лучшему, потому как белая труха прикроет не только щетину сухой травы, но и следы. Мы выбрались на дорогу и она, окаменевшая, расшитая по краям черными ледяными лентами, показалась мне самой замечательною дорогой. С одной стороны она скатывалась в поле, такое вот вогнутое, что зеркало. С другой поднималась горбом, выпуская реденькую лесную поросль.

В лес Еремей и повёл.

Останавливаться приходилось довольно часто. Даже не в Татьяне дело. Она как раз-то шла, упрямо наклонив голову, прижав подбородок к шее, почти спрятавшись в огромной куртке и не произнося ни слова. А вот Тимоха уставал быстро. И если там, на болотах, он как-то ещё держался, то постепенно вернулись и хромота, и боль, от которой Тимоха громко и жалобно хныкал.

— Телегу надо, — вздохнул Еремей. Он и сам-то шёл, если не на одном упрямстве, то почти. — И лучше бы с мужиком, чтоб при бумагах…

Значит, украсть не выйдет.

Деньги есть, но показываться здесь не хотелось. Да и не понять, что там, в Козюках этих, творится.

— Я могу сходить… — Мишка выглядел бодро.

Ну, относительно остальных.

— Не. У тебя и говор не тот, и рожа приметная. Идём, Савка. Зверьё своё пустишь, а вы пока пристройтесь где, чтоб… в стороночке.

Спускались неспешно. Еремей долго щурился, всматривался в сумерки, явно тоже не слишком радый этаким переменам в планах. Призрак и Тьма растворились в лиловой взвеси, в которой всё-то вокруг размывалось, делаясь будто бы ненастоящим. И снегу прибавило.

От жилья тянуло дымом. А ещё опасностью. И Призрак первым уловил её. Остановился, принюхиваясь. Люди? Да, люди. Огонь. Открытый. Костры? Зачем в деревне костры жечь?

Запахи.

Порох?

Скот.

Железо. И такой вот, характерный бензиновый смрад.

— Военные, — я сделал вывод до того, как первый человек в форме попался на глаза. — Какие — не знаю. Но много. Машины. И люди. Может, машину угнать?

— Ага. А потом играть в догонялки? — хмыкнул Еремей. — Не свезло.

Пришлось возвращаться.

Чтоб… тут даже дома нет.

— Хутор, — Еремей тряхнул головой, сбрасывая снег, что налип на волосы. — Тут есть. В стороне… был во всяком случае. Только там хозяева — не те, с кем за один стол садиться стоит. И чужаков не жалуют.

— Знакомые?

Я перебирал в голове варианты.

А их не было.

Идти в деревню? Самоубийство.

Оставаться в лесу? Даже если соорудим костерок, то… один бы я выдюжил. И с Еремеем, Метелькой. Мишка тоже потянет. А вот Татьянка? И Тимоха?

Замерзнут же.

Нет.

— Вроде того… — Еремей нырнул в черноту леса. — Подойдём. Я гляну, что там и как. Уж лучше эти, чем военные. Там, в общем… не знаю, как сейчас, а прежним часом Кулыба сидел, который в руках своих многие ниточки держал. И кланялся уже Сому, а тому на Нерчинской каторге корону поднесли. Правда, он вроде как уже отошёл в мир иной. Товары там держали, и те, что на ту сторону границы, и от нас. Дела решали. Прятали порой, если нужда случалась. Нехорошее место.

Это он мягко выражается, стало быть.

— Встретят нас там не пирогами. Если и пустят, то… могут в избу, а могут, — он провёл пальцем по горлу. — Второе верней. Так что лезть или нет, тут надо советоваться.

Посоветовались.

И Мишка задумался, поглядывая на Татьяну. Та же, словно сообразив, вскинулась, стряхивая сонное оцепенение:

— Я могу идти!

Можешь.

Вот только как долго? И что делать, когда силы совсем иссякнут? Бросать? Добивать? Или глядеть, как помирает. Нет, тут выбор без выбора.

— Возможно, если так, — произнёс Михаил, — то это неплохой вариант.

— Почему?

— Хотя бы потому, что в полицию они точно не пойдут. А так… разыграем налёт. Ограбление. Я, к слову, неплохо по-польски разговариваю. Заскочим. Всех положим. Свяжем и в подпол куда или ещё где запрём.

— Думаешь, под залётных и наглых? — Еремей задумался. — Может и получится. Так-то пшеки ещё те отморозки. И с нашими они не ладят.

— Лучше под революцию, — я решил слегка скорректировать план. — Я вот на польском ни в зуб. Метелька?

— Не, только слышал, как балбочут…

— Вот. Если кто рот откроет, то маскировка пойдёт по…

Я глянул на Татьяну.

— Одному месту. А вот экспроприацию объявить можно. Пускай потом ищут революционеров.

Если кого и найдут, то это будут не наши проблемы. Тем более было у меня предчувствие, что, может, сложится так, что и искать некому будет.

Чтоб…

Новых покойничков добавить планируешь, а, Громов?

Нет. Не планирую. Но и страдать, если вдруг чего, точно не стану. Только оружия у нас немного. Зато Тени есть. И обе голодные. Вон, отощали, исхудали. Короче, им наша идея очень даже понравилась.

— Может и выгорит, — Еремей потёр щетинистый подбородок. — Заодно одёжку сменим. Там много чего держат…

— Документы? — предположил Михаил.

— Должны быть. Хутор и поставлен, чтоб и туда, и оттуда… в смысле, к границе там хаживают. Носят-водят. Но людей будет много. Там и раньше охрану хорошую держали, от общества. А когда вон в мире неспокойствие случается, то и бережёный поберечься предпочтёт.

До хутора мы добрались уже заполночь.

Даже мыслишка появилась, не отложить ли сие благое дело на какой другой день. Но, глянув на Таньку и трясущегося Тимоху, который от усталости и хныкать не мог, но лишь мычал, я передумал.

Тепло.

Нам нужно тепло.

И машина. Или телега. Или вообще без разницы, хоть какой-нибудь транспорт. Ну и остаток ночи в тепле бы провести. Нет, так-то Мишка с Еремеем привал обустроили. Еремей и вправду окрестные места знал неплохо, а потому вывел к огромной ели, что ввинчивалась в чёрное небо, почти полностью в этой черноте растворяясь. Лапы она раскинула широко, шатром, и там, внутри, чудесным образом было куда как теплее, чем снаружи. Снегопад прекратился, а вот морозец, пусть и слабенький — всё-таки осень на дворе — но покусывал. Туда, под подол ёлки, и натягали других лап, кинули вещи, и Еремей, глянув на Метельку, сказал:

— С ними останься.

— Чего я? Я тоже пойду! Я могу стрелять!

— Останься. На всякий случай. Близко не полезем. Поглядим сперва. Тут недалече.

И вправду оказалось недалече.

Хутор? Да оно скорее на замок похоже, такой от, средневековый, отгородившийся от остального мира частоколом. И главное, хороший частокол, высокий, из плотных ровных брёвен. Над ним и вышка поднималась. И судя по огоньку, что подмигивал красным глазом, часовой не спал.

Курит, падла.

Расслабился? Или тут оно в порядке вещей? Всё-таки не военные. Главное, что он там есть.

А ведь кустарник вокруг вырубили, и лес расчистили, оставив хорошо простреливаемую полосу. И теперь мы с Еремеем прижимаемся к земле. Темень — это хорошо, но расслабляться не след. Мишка тут же, а где — не пойму. Вот кто умеет по лесу ходить. Шаг и считай, растворился в местном сумраке. Не то, что ветки ни одной не сломал, он их, кажется, даже не потревожил.

— Что-то тихо… — Еремей щурился. — И ни обоза, ни шатров вовне. Саней и тех нет. Внутрь не всех пускали. Странно это. Выпускай. Хватит поводка?

Не уверен. Полоса широкая, а силёнок у нас поубавилось.

В голове раздаётся шелест:

— Он. Дальше. Я. Потом. Больше.

И картинка двух поводков, друг к другу привязанных. А ведь может и получится. И Призрак курлычет, всецело одобряя план. Он летит по рыхлому тонкому снегу, не оставляя следов и, добравшись до частокола, ныряет. Я же закрываю глаза.

Темно.

Запахи чую. Сырости. Дерева. Дыма. И тухлятины. Последний особенно силён. И Тьма ворочается, выползая. Она куда более неспешна, зато поводок Призрака удлиняется. И теперь я вижу больше.

Лестницу, что ведет на башню.

Саму её, чуть покосившуюся, но ещё крепкую. Такая не один год простоит. А вот частокол не так давно латали. Некоторые брёвна светлее прочих. На мой молчаливый вопрос Призрак отвечает радостным согласием: часового он уберет без проблем.

Даже с радостью.

Надо всё же прекращать кормить теней людьми. Как-то не то, чтобы людей сильно жаль, но тенденция нехорошая. Но это потом.

Позже.

А пока Тьма подкрадывается к забору, удлиняя поводок. Теперь нить тянется от меня к ней, а от неё — к Призраку.

Осматриваемся.

И шёпотом пересказываю увиденное Еремею. Хотя пересказывать особо нечего. Двор пуст. Почти. Ворота заперты изнутри, но рядом с ними отирается пара хмурых личностей в тулупах. Тулупы мне понравились. Личности — не очень.

Ещё вот машину заметили.

И не грузовик, что характерно. Вытянутая морда, мягкие обводы, выдающие немалую цену, но при том корка то ли грязи, то ли пыли. Примятое крыло. Ржавчина на бампере. Мотор тарахтит, но в салоне пусто. Только воняет резко, а чем — не понять. Химия какая-то. Сунувшийся было к машине Призрак отскакивает и крутится, отчаянно чихая. Верно, что-то такое слышно, если двое у ворот замолкают. А рука одного тянется к оружию.

Ударить?

Или…

Хлопает дверь дома.

— Морозно, — этот голос с лёгкой сипотцой заставляет мужиков вытянуться. И про оружие сразу забывают. И отступают к воротам, а ещё я через Призрака чую даже не страх — ужас. — Хорошая ночь. Тихая. А воздух какой! Прямо звенит…

Человек сделал глубокий вдох.

А я зачем-то дёрнул Призрака, заставив нырнуть в ближайшую тень.

Вот не нравится мне этот тип. Лица не видать. Ничего не видать, если так-то. Пальтецо напялил, длинное при том. Воротник поднял, а сверху ещё и шляпой макушку прикрыл.

— Это ненадолго, господин, — тот, что вышел следом, был попроще. Невысокий, плотный и кожаная куртка с меховым воротником ему великовата. Оттого и придаёт фигуре некоторую несуразность. Руки кажутся слишком длинными, как у обезьяны. Да и двигается он похоже, переваливаясь с боку на бок. — Вот поглядите, ещё денек-другой и потеплеет.

— Дороги развезет.

— Не без того. И не через день-два. Готов об заклад побиться, что к полудню грязища такая будет, что ни проехать, ни пройти. Снег-то подтает, а земля тут такая, что не земля — глина чистая. Воде уходить некуда.

Он спустился к машине и, открыв багажник, остановился.

— В салон пусть несут, — сказал тот, в пальто. — И езжай аккуратно, понял?

— Так… как не понять-то… только…

— Просто езжай аккуратно и всё будет хорошо.

Интересно, что повезут?

Может…

Я озвучил мысль Еремею, но тот к идее отнёсся без понимания.

— Пусть едут. Небось, кто-то из новых. Важный тип. Стало быть, пару человек с собой прихватит. А чем больше уедет, тем меньше останется.

В этом была своя логика. Кроме того не нравился мне этот, в пальтеце. Как бы не оказался он дарником. Вон, Призрак тоже затихарился, стало быть, не всё просто. А потому ждём.

Благо, недолго.

Из дома вынесли ящичек, так, невеликого размеру, который очень аккуратно поставили на заднее сиденье. А уж господин устроился рядышком. На переднее, возле водителя, забрался мрачный тип характерной внешности и при паре револьверов, которые он и не думал прятать.

— Нет, всё-таки есть что-то такое, донельзя волшебное в дикой природе. Такая первозданная мощь. Сила. И страх. Ты чувствуешь страх, Яшка?

— Я… как бы…

Водитель замялся. Если и чувствовал, то явно не перед природой. Вон, на типа смотрит искоса.

— Ну да, ты слишком примитивен и потому не способен бояться сразу нескольких вещей. Тем более сугубо умозрительных. Впрочем, не важно. Едем. В конце концов, нехорошо опаздывать на встречу.

— Господин, — из дома выглянул ещё человек, лысый и какой-то нервозный. — А что… что делать… ну… там… с…

Он запнулся и махнул рукой в открытую дверь.

— Дождаться завершения процесса. И убрать. Имею в виду отработанный материал. Экстракт дашь мальчишке, он доставит. Он знает, куда. Ему не мешать. Транспорт с документами предоставить. Ясно?

— Может…

— Ясно? — ласково переспросил тип. И этот, лысый, поспешно закивал.

— Да, господин. Конечно, господин…

А мне стало прям до жути любопытственно, что ж там такое.

Ничего.

Сейчас погодим чутка и сами посмотрим.

[1] Личность вымышленная, но размышления в духе социал-дарвинистов, которые становятся очень популярны в начале 20 в. Именно тогда звучат речи о душе нации, об опасности смешанных браков, о чистоте крови и прочее, что в итоге и привело к появлению фашизма.

Глава 31

Так одна особа семнадцати лет, пребывавшая на попечении тётушки, надворной советницы Н., перечитавши, верно, любовных гишторий, вообразила себя героиней оной. И потому тайным образом вступила в переписку с неким господином, представившемся ей молодым и страдающим от непонимания общества фабрикантом. Не задавши многих вопросов, которые всенепременно возникли бы у ея родителей и даже тётушки, она, как принято говорить, «рухнула в любовный омут» с головой. И однажды ночью покинула гостеприимный дом своей родственницы, прихвативши не только вещи и документы, но также драгоценности своей тётки и пять тысяч ассигнациями, отложенные на покупку нового экипажа. Девицу удалось отыскать, к счастью, живой. Однако стоит ли говорить, что репутация данной особы безвозвратно погублена. Свой отвратительный поступок она объяснила единственно желанием спасти любимого, коий угодил в лапы разбойников, наивно полагая, что после освобождения он возместит тётушке все неудобства, а также предложит спасительнице руку и сердце.

Ваш любезный друг, Н. Зайчиков, предостерегает: любовные романы куда опаснее, нежели кажутся.

Сплетникъ

Машина выползала медленно. И уже оказавшись на дороге, прибавила газу. Но Еремей не торопился, точно опасаясь, что этот вот, уехавший, может вернуться.

И не он один.

— Чтоб тебя… — пробормотал один из охранников, осеняя себя крестным знамением. — Вот же ж… как глянет, так прямо душа в пятки. Прости, Господи.

И поклонился.

— Не поминал бы ты, — буркнул второй. — А то накличешь ещё. Давай, закрывай.

— Погодь. Дай продышаться. А то ж Кулыба в дом погонит, в эту… лабраторию… ну его… вот точно уйду.

— Ты б не молол языком, Жук. Я-то смолчу, но сам знаешь, если вдруг… сам там окажешься. И это… чтоб не как в тот раз, когда ты молишься, а я убираюсь… а этот над душою стоит. Погань натуральная.

С ворчанием, мужик потянул створку, но то ли петли обвисли, то ли тянул он без должного усердия, но та поддавалась с трудом и скрежетом.

— Если и бить, то сейчас, — шепчу Еремею. — В дом войти всё одно поводка не хватит. Да и мало ли…

Нервировал меня этот, уехавший. И как знать, что он там в доме оставил.

— Давай, — Еремей кивнул. — Только тихо, чтоб. Глядишь, и выйдет, если так-то. Если людей нету.

Призрак ухнул и, выскользнув из тени, ударил стоявшего в спину.

— Эй, Жук, ты чего? Жук? Сердце?

Тоненька ниточка силы потянулась ко мне. А следом и вторая.

— Идём, — я с трудом отлип от мёрзлой земли.

Не знаю, видно ли там, с башни, хоть что-то. Ночь тёмная, рыхлая. И вряд ли они ждут нападения. Охраннички вон полчаса во тьму пялились. А значит, шанс есть. И я побежал, по рыхлому кочковатому полю, надеясь, что повезёт, что это движение не заметят, а поводок…

Тьма сама рванула вперёд. И с нею — Призрак. Он огромными скачками поднимался по ступеням вышки, и длинный скорпионий хвост задевал дерево. И я морщился, потому что это было громко.

Неприятно.

А ещё странно, что тот, на башне, не слышит.

Он всё-таки что-то да заметил, начав поворачиваться в нашу сторону. И даже ружьишко с плеча сдёрнул.

Но не успел. Призрак ударил в спину и с такой силой, что человек не удержался на ногах. А подняться ему не позволили.

Три.

И тени ворчат, делясь силой.

Хорошо.

Теперь во двор. Так-то по ощущениям там пусто, но вот мало ли.

И поводок дёргаю, разбивая связку. Теперь Призрак закладывает полукруг, не забывая заглянуть в приоткрытую дверь сарая. Там пахнет бензином. Его глазами я вижу обшарпанный бок грузовика. Ещё какую-то машину. Бочки вдоль стены. Канистры.

Людей нет.

Грузовик — это очень хорошо. Это то, что нам нужно. А ещё нужно в дом. Еремей, подхватив мертвеца, вытаскивает за забор, в тень. Мишка уже убрал второго. И ворота закрыл.

Встречаемся взглядами. Немного боязно, что ли. Вдруг да решит, что нужно было иначе.

Мягче.

Гуманней.

И налёт ведь планировали разыграть. А тут трупы. Но нет, кажется, братец не такой чистоплюй, каким прикидывался.

Помимо дома и сарая есть ещё пара сооружений. Овин? Птичник? Только в них тихо, и что-то сомнительно, чтобы здесь скотина имелась.

— В дом? — спрашиваю шёпотом. — Сколько там может быть?

— Не знаю, — Еремей щурится. — Всё переменилось. Раньше здесь народу было куда больше. А тут будто вымерло всё…

И вымрет.

Я толкаю Тьму, и та рассыпается облаком, которое просачивается сквозь запертую дверь. Призрак ворчит, правда, недолго. Цепляясь за брёвна, он довольно ловко вскарабкался на второй этаж, где виднелось приоткрытое окошко. Перетопили, что ли? Как-то тут не принято проветриваниями баловаться. Обычно и без них сквозит.

— Господи, спаси и помилуй. Господи, спаси мя, грешного, и помилуй… — давешний лысый толстяк сидел на стуле и покачивался. Одной рукой он прижимал к груди бутылку с мутным содержимым, а второй криво размашисто крестился.

Взгляд его блуждал по комнате.

С виду обычная. Богатая, пожалуй, по деревенским меркам. У стены кровать с железною спинкой, украшенною блестящими шариками. На кровати — гора подушек. Сверху гору прикрывает кружевная салфетка, расшитая по краю.

На стене — медвежья шкура, защищает от холода. Ещё одна — на полу.

Стол. Массивный шкаф. Комод с зеркалом. В зеркале и отражается перекошенное лицо толстяка. А я не могу понять, что же его так сильно напугало-то?

Мебель крепкая, добротная и с претензией на красоту, резьбой украшена.

Подушки белые.

А на спинке стула шарф свешивается.

— Хозяин, — дверь приоткрылась. — Поехал?

— Поехал, чтоб его черти драли. Господи, что деется, что ж… — толстяк поднялся неловко, едва не выпустив бутыль. Причём была та не от благородного напитка, а такая, тёмного стекла и немалого объема. Подобные дуют аккурат для домашних нужд. — Куда всё… чтоб его… что вылупился? Сговорились? Думаешь, не знаю ничего? А я знаю. Шепчешься с этой поганью за моей спиной. Обещаешь ему чего… чего?

— Давайте, я помогу, хозяин, — вошедший поспешно подхватил толстяка под локоток. — Что ж вы так, себя не бережёте? Вторые сутки на ногах. Вам прилечь надобно. Отдохнуть.

— Надобно, Мал, надобно… да только как? Разогнали всех, а хозяйство блюди. Как его блюсть-то, когда ни девку завесть, ни кого иного. От этих-то толку нет… только и горазды, что жрать да пить. И ещё этот… недовольный… пыльно у него, видите ли. Покои надобно держать в порядке. А когда? Когда, я спрашиваю? Я ему и сказал-то, отдай, мол, мне какую девку, всё одно гробишь…

Призрак стёк на подоконник и принюхался.

А вот внизу, на первом этаже, воняло. Я чувствовал запах через Тьму, но не мог понять, что за он. Тухлятина? Гниль? Вода застоявшаяся? Что-то такое, на диво отвратительное, заставившее даже Тьму замереть. Её тело раздалось, выпустив тончайшие нити, на которых запах стал оседать.

Сила?

Дело не в запахе, а в… силе? Энергии? Грязной, как не знаю что. Меня аж замутило, когда эта энергия ко мне пошла. Это ж как надо было извернуться, если даже с покойников она приятнее, что ли.

Поток ослабел.

— Спасибо, — буркнул я, рот раскрыв. Хотелось зачерпнуть снега и почистить рот. Или хотя бы сплюнуть.

— И ты вон, — брюзжащий голос Кулыбы отвлекал. — Совсем страх потерял. думаешь, он за тебя заступится? Пожалеет? Я вон тебя жалею, а где благодарность? Нету… неблагодарная ты тварь, Мал. Но ничего. Этот сегодня есть, а завтра нету… нету завтра.

Он хихикнул.

— Думает, я глупый, не понимаю ничего. А я не глупый. Всё вижу. Всё разумею. И что выносил он ящиками, и что… уехал и не вернётся. А ты вот останешься. Со мною останешься, Мал.

— Конечно, хозяин, — парень и не думал возражать. Голос его звучал мягко, успокаивающе. — Он и вправду уедет, а мы останемся. И всё вернётся, как было… и порядок наведу. Сам. Вы ж ложитесь, отдыхайте. А хотите, в город езжайте?

— Куда в город. Ещё заметит кто. Паскуды… вот скажи, как оно так вышло? Было ж по-человечески всё. Красть? Крали. И торговали. И возили всякое. И убивали, не без того. Оно ж дело такое, житейское.

Толстяк отхлебнул из бутылки, которую сопровождающий попытался отнять, но ему не позволили.

— Не трожь. Это для нервов.

— Капли есть.

— От твоих каплей у меня голова болит, — проскрипел толстяк. — Я так, по-старинке… но ты не прав, Мал. Не будет оно, как прежде. А и не надо. Уеду. Вот так и скажу, всё, немашечки сил. Вот тебе дела пусть и передают. А я… я уж своё выслужил. Заработал… поеду куда в Крым, сказывают, там тёпленько. И землицы прикуплю. Женюсь. Найду какую вдовицу. Домик поставим. Чтоб как сказывал, этот… помнишь?

— Нет.

— И я не помню. Купец. Он ещё сукно возил. Через ляхов. И сказывал, как у них там, в Европах. Что дома в два этажа. На первом кофий пьют и булками торгуют, а на втором, стало быть, комнаты. Вот жена будет булки печь, а я кофий варить.

— Конечно, Пётр Ильич, всё так и будет. Только отдохнуть надо. Вот ваша комната…

А эта была обставлена куда как богаче. И ковёр на полу толстенный, дорогой. Шкаф с короной и вставками из стекла и стол письменный ему под стать. На стене полочка, где выстроились белоснежные балерины — то ли кость, то ли фарфор. На подоконнике громко тикали часы, а вторую стену, от потолка до пола занимали иконы. Большие и маленькие, в ярких окладах, украшенных камнями и позолотою, выстроившиеся в ряды и какие-то одинаково тусклые, почти погасшие. Если и имелись в них силы изначально, то место это их вытянуло. И огоньки двух лампадок, свисавших с потолка, отражались на мёртвом золоте.

Призрак, сперва припавший было к земле, решился переступить порог. На иконы он поглядывал, но скорее порядка ради.

— Вы садитесь, хозяин, — парень толкнул мужика на кровать и сам опустился. — Я вот сейчас сапожки стяну. И отдохнёте. Поспите.

Он и вправду принялся стягивать сапоги. А толстяк, вперившись взглядом в иконы, мотнул бутылку и сделал глоток. Крякнул.

— Забориста… от видишь, ту? Это не просто так. Богоматерь Одигитрия, чтоб ты понимал. А вон там, видишь, левее чуть? Это Умиление. Я их рядышком повесил. А вон ту, что тёмная совсем, мы в монастыре одном взяли. Тихий был, забытый, почитай. А какая красота! Не дело ей гибнуть. Всю долю свою, считай, за неё и отдал. Но не зря. Теперь вот гляжу и на сердце легшает. Господь милосердный, простит. И молюся им. В молитве спасение!

— Да, хозяин, — парень не обернулся на иконы и только ниже голову опустил.

— Но тебе-то не понять. Ты молодой. Думаешь, что, мол, всё впереди, что сложится так аль иначе. Что вот посидишь тут годок-другой, пока дела твои не позабудут, заодно и деньжат накопишь. Только, Мал, я тебе так скажу…

— Ложитесь, хозяин…

И бутылку-таки отнял.

— … сколько б ни копил, а всё одно мало. И этот… связались… нет бы, как раньше… по-человечески, чтоб… девок продавали, а не это вот… где это видано, чтоб качественный товар и так-то…

Голос сорвался на бормотание, и когда Мал закинул на кровать уже ноги, раздался храп.

Парень распрямился, оглянулся через плечо, а потом, резко выдохнув, будто решившись, поднял упавшую подушку и накрыл лицо спящего.

Охренеть, как интересно.

И надо ли вмешиваться? Или пускай себе? Я призадумался. А потом решился:

— Можешь его прибить, но не до конца?

Потому что с этим вот надобно побеседовать. И Призрак, фыркнув, скакнул на спину, заставив Мала вздрогнуть. А потом тот покачнулся и осел на пол, как был, с подушкой. Не знаю, сколько в этом смысла, но что-то больно странное тут творится. Как-то совсем на воровскую малину не похоже. А значит, нужна информация.

— И второго тоже придуши, чтоб раньше времени не очнулся.

В доме людей не было.

Как… почти.

Кухня. Печь. И очередной охранник, поставивший винтовку в стороночку. Сейчас его больше занимало содержимое горшка, из которого он черпал ложкою, смачно прихлёбывал, облизывал ложку и совал обратно. Второю рукой он крошил хлеб и время от времени на часы поглядывал.

Сменять собирается того, на вышке?

И на молчаливый вопрос Тьмы я ответил согласием. Ну вот не похожи эти типы на мирных граждан. Так что, извините, чем меньше свидетелей, тем оно лучше. Четверо обнаружили в огромной полупустой комнате, по виду бывшей сразу и складом, и казармой. Там и померли, тихо, во сне.

Ещё одного Мишка положил, банально свернувши шею.

А вот перед дверью в подвал Тьма сама остановилась.

Снова этот запах.

Вонь.

И теперь она уже не пытается сожрать. Ну да, им сил и без того хватает, а эта дрянь прям спазм желудочный вызывает. И не только у меня. Кажется, нашлось то, что тени есть не готовы.

— Воняет, — Еремей прижал рукав к носу. — Надо же… а тут, почитай, как раньше…

— Там, наверху, лежат двое. Их бы подрасспросить, — я потёр глаза. Голова ныла. Всё-таки смотреть чужими глазами и сразу с нескольких точек тяжеловато. Может, потом и попривыкну, но сейчас картинки слоились и накладывались друг на друга. — Один такой лысый и толстый. Ещё иконы любит.

— Живой? До сих пор? Хотя, чего это я… всегда был скользким, старый засранец. С ним я поговорю от души.

— Погоди, вместе.

— Погожу. Свяжу и погоду.

И Еремей направился наверх.

— Нет, — я удержал братца, готового отправиться с ним. — Нам вниз надо. Я не знаю, что там. И не уверен, что справлюсь один.

Тени пришли по моему требованию, но тоже желания спускаться не показывали. Наоборот, Призрак вон перья дыбом поднял и хвостом дробь отбивает, мелкую, нервную. Тьма перетекает из одной формы в другую. И эмоции до меня доносятся самые разнообразные, правда, сплошь негативные.

Вниз им хочется не больше, чем мне.

Но надо.

Хотя бы посмотреть, убедиться, что там нет ничего опасного. А потом можно и за Танькой сбегать.

Глава 32

Что касается малых народов и их верований, то в научном обществе давно уж сложилось и устоялось мнение, что верования эти, как и сами народы, примитивны до крайности. Что и быт их, и обычаи, сказания, легенды, всё то, что мы именуем культурой в широком смысле этого слова, культурою является, но как бы второго сорту, во всём уступающей нашей. То тут, то там вновь звучат призывы о необходимости «цивилизовать» несчастных, пусть даже они того не желают, но единственно от собственной глупости…

Из выступления в «Императорском географическом обществе» князя Д., известного путешественника, исследователя и этнографа

Вдруг как в сказке…

Знавал я одного умника, который утверждал, что, мол, детские сказки на самом деле придуманы не для развлечения, а чтоб детишек пугать. Вроде как предупреждение, что не надобно лезть, к примеру, в странные тёмные подвалы.

Верю. Очень охотно верю.

Дверь и вправду открылась с душераздирающим скрипом, от которого по спине мурашки побежали. Нет, я бы и не полез. Я бы эту дверь и прикрыл, и подпёр каким комодиком, потяжелее. Да только если прячется там, внизу, какая тварь потусторонняя, комодик ей не помеха. А значит, надо поглядеть.

И Тьма первой скользнула на ступеньки.

Надо же, свет имелся.

Лампочка болталась под потолком, нервно помигивая. И наши с Мишкой тени вытягивались по стенам, передразнивая каждое движение. Идём.

Благо, недалече.

Ещё одна дверь, на засове. И Тьма ворчит, но пробирается в щёлочку, а Призрак — за ней.

— Почему они тебя слушаются? — Мишка не выдерживает. — И две сразу. Меня учили иначе.

Верю охотно.

— Потом.

Я снова морщусь, потому как сознание расслаивается.

Подвал.

Энергия. Какая-то муторная, тяжёлая. Общее ощущение вязкости, будто тени попадают в кисель. И это их пугает.

Комната.

И я уже видел такую. Точнее очень похожую. Каменный пол. И круг.

И…

— Твою ж…

Здесь, в самом центре круга, опутанная драгоценной паутиной, висела девушка. Точнее в первое мгновенье мне показалось, что она просто парит над полом. Потом уже я заметил и крестовину, и жгуты веревок, на которых та держится.

Патрубки какие-то.

Банки.

Камни.

Главное, что девушка была жива. Пока.

А больше живых тени в подвале не чуяли, как и тварей.

— Мишка, — я глянул на братца, прикидывая, как бы сказать помягче. — Там… ты только не лезь напролом. Сперва разобраться надо, потому как… такая хрень. Артефакторная.

Тени видели больше людей.

И искорки, что разбегались по кругу, чуялось, не сами собою возникли. И патрубки эти не для красоты торчат, потому что внутри другие искорки виднеются. И в целом-то сооружение странное, к которому хрен поймёшь, как подступиться. А подступаться надо, пока девица ещё дышит. Конечно, так-то она нам совершенно посторонняя, но и бросать её неправильно.

Засов сдвинулся легко. И дверь отворилась уже безо всякого скрипа. Свет здесь тоже имелся, лампочек вон целую связку повесили.

— Стоять, — я перехватил Мишку, который, конечно, ломанулся девицу спасать. — Куда?

— Так… извини. Да. Ты прав. Надо разобраться, хотя… тут артефактор нужен.

Во-во. Или хотя бы подумать. А то наступишь на узорчик, и пол треснет, заодно границу мира проломивши, или ещё чего. Даже если просто коротнёт, то мало не покажется. Магия — детям не игрушки.

Мишка присел у узора и пальцем тыкнул.

Зажмурился.

Кивнул.

И поднялся.

— Контуры изолированные.

— И?

— Надо вытаскивать её. Она вообще живая?

— Пока да, — я принюхался.

Пахло в подвальчике знакомо так, лилейно, а стало быть, девица или готовилась отправиться в мир иной, или тут кто-то помер до неё.

— Тогда…

Мишка отступил.

Огляделся.

Взгляд его скользнул по паутине, в которой то тут, то там поблескивали глазки драгоценных — во всяком случае, с виду — камней. Потом к ряду пустых бутылок, что выстроились у стены.

К стойке, на которой крепилась ещё одна. Ага, так и есть. Из паутины выныривали трубочки, что в эту стойку уходили. В бутылке же, закреплённой меж двух камней, проскакивали искорки. Изредка снизу, в вязкой жиже, бутыль заполнявшей, появлялся пузырёк, который и устремлялся к поверхности. Бульк получался почти беззвучный.

Мишка присел у агрегата.

А потом, сунув руку куда-то под нижний камень — а мне он показался закреплённым намертво — что-то там нашарил. Бутылка снова булькнула, а потом накренилась, чтобы упасть прямо Мишке в руки.

— Перекрыл движение потоков, — сказал он так, будто это что-то объясняло. Но на всякий случай я кивнул с умным видом. — Сейчас система должна отключиться.

И вправду огоньки на полу замедлились и погасли.

А потом что-то заскрипело, заскрежетало, и тело стало опускаться, паутина же — подниматься. Серебряное облако утянуло куда-то к потолку.

— А как ты…

— Он явно не собирался возвращаться в ближайшее время, — Мишка поставил бутыль у стены и поднялся. — Не знаю, как надолго уехал, но мёртвое тело кому-то пришлось бы убирать.

Ну да, неубранные покойники начинают пованивать. Это не считая, что порой и в процессе смерти всякое там происходит, что чистоты и красоты не добавляет.

— А местные обитатели не показались мне в достаточной мере образованными, чтобы доверить им тонкий механизм. Следовательно, способ отключения этой штуки должен был быть простым. Рычаг или вроде того, что-то вроде него, такое же примитивное.

Тени ворчали.

А Мишка уже подошёл к лежащей девушке и прижал пальцы к шее.

— Живая, — сказал я ему.

Пока.

Дышать она дышала, но как-то сипло и часто. Лицо её осунулось, щеки ввалились. Да и кожу покрывал мелкий липкий пот.

— Погоди… так, надо её вытащить. Помоги с ремнями. Туго затянули. И дверь прикрой.

Раскомандовался тут. Но возражать я не стал. Разбираться надо, потому как, чуется, нежданно-негаданно мы нашли именно то, что искали.

Того.

Только вот упустили. И что теперь? Засесть и ждать возвращения? Сколько? Или… он же велел кому-то там что-то там доставить. Пожалуй, теперь у меня будет, о чём побеседовать с хозяином этого милого места. Надо сказать Еремею, чтоб погодил и не угробил ненароком.

И Таньку сюда привести. Не в подвал. В дом.

Тут тепло и кормят.

И глядишь, если хорошо по закромам пошарить, целительские артефакты отыщутся. Должны бы. Всё это я изложил Мишке, занятому распутыванием ремней.

— Да. Пожалуй. Ты прав… действуй.

И девицу поднял.

Бережно так.

— Я её знаю, — сказал он тихо.

А вот это уже хуже.

— В Городне нас представляли. Это племянница городского главы.

Вот тут я присвистнул. Это… это выходит, что не просто так девка? А племянница… они там совсем страх потеряли? Её ж искать будут. Если уже не ищут. А если ищут, то… не придут ли сюда?

Рано или поздно придут.

Место ведь известное, и властям — тут я готов был поклясться — тоже. Что ж, стало быть, ожидание отменяется. Надо отогреваться, мыться, отдыхать и валить.

За Татьяной отправился Еремей, сказавши, что его знакомец обождёт. А вот детям в тепло надо. И тут я не стал спорить.

Пока Еремей ходил, я делом занялся. Отволок тела за сарайчик, чтоб глаза не мозолили. И в сарайчик заглянул. Во все. Осмотрел найденные машины, отметив, что, может, выглядят те развалинами, но вот изнутри ничего, вполне приличные. Грузовик с широкими колёсами так и вовсе глянулся. В кабину мы не влезем, но вот кузов просторный, и тент поверху имеется, который защитит, что от дождя, что от снега. Внутрь же одеял перетащить можно.

Подушек.

И в целом всякого-разного. В любом случае лучше, чем ногами.

Теперь ещё с документами решить бы… хотя если не соваться на главные дороги и как-нибудь местечковыми, просёлочными, то и без них сколько-то проедем.

— Савелий, — Михаил сам отыскал меня.

— Тут я, — я заглушил мотор. — Чего?

— Эта девушка… что мы с ней делать будем?

— Понятия не имею.

— Но… — братец нахмурился. — Мы её не можем оставить тут.

— Не можем, — согласился я. Оставлять полуобморочную девицу в доме, полном трупов, действительно не самая гуманная затея.

— Но и брать с собой тащить, в Петербург…

— Тоже фигня.

— Она пока она спит. И я сделаю, чтобы спала и дальше. К счастью, её душа не успела уйти далеко.

— Что там вообще было-то?

Я вышел из сарая и огляделся. Ага. Еремей в воротах. Танька, Тимоха и Метелька тут же. Метелька возится, толкает створки. Правильно, двери закрывать надо. А вот на охрану теней выпущу.

— Сложно сказать. Она истощена. Её энергетические контуры начали разрушаться, как и в целом тонкое ядро. Я никогда такого прежде не видел.

— Я тоже.

— Ты очень странный, — братец не сводил с меня взгляда. — Возможно, тебе пришлось рано повзрослеть. Но ты ведешь себя не так, как должен.

Ну да. Палюсь. И каюсь.

— Претензия?

— Нет. Скорее мне сложно привыкнуть к твоим манерам. Но я постараюсь. Что до девушки, то не могу пока объяснить. Шаманы видят мир иначе, чем обычные люди. Или дарники. Мой дед был тем, с кем говорили духи. Не только предков или ушедших, но и те, что живут на вершинах гор. Матушка говорила, что их крылья горят небесным огнём. Их дыхание рождает бури. Их сердца — зеленые камни, в которых сохраняется сама суть Вечной Зимы. И чем старше дух, тем больше его сердце. А ещё она сказала, что сильный шаман способен взять это сердце, если отдаст духам взамен что-то очень важное. Её отец собирался отдать её.

Вот чую эту семейную сказку мне сейчас не просто так рассказывают. А потому машу рукой Метельке, мол, в дом идите.

— Он сам отвёл её на вершину Белой горы. Он напоил её отваром из семи трав. Он смазал её лицо жиром, а в руки дал чашу со свежей кровью. И мать говорит, что сидела там, зная, что умирает. А когда спустился дух, она посмотрела в его глаза. И те были белы, как первый снег.

Нет, нам тут только духов не хватает.

— Она говорила, что её охватил и ужас, и восторг. И ещё она слышала его голос, и отвечала. Она не помнит, что именно дух говорил ей. И что она говорила ему. Но когда очнулась, в пустой чаше, где была кровь жертвенного оленя, лежал камень.

— Дай угадаю. Она отдала его?

— Она собиралась спуститься, но начался снегопад. Когда дух умирает, всегда идёт снег. Долго. В тот раз снегопад длился семь дней. Но она нашла путь. А ещё — чужаков, которые решили, что достаточно сильны, чтобы подняться на самую вершину. Многие из тех, кого занесло снегом, были уже мертвы.

Но не все.

И чудесное спасение состоялось. В результате, как понимаю, Илья Воротынцев преисполнился благодарности и назвал спасительницу сестрой. А она, прикинув, что возвращаться к папеньке-шаману не вариант — вдруг бы решил повторить удачный опыт? — сменила место жительства.

Почти хэппи-энд.

— Так а с камнем что?

— С камнем… не знаю.

— В смысле?

— В прямом.

— Ты не спрашивал?

— Матушка сказала, что это не то знание, которым она готова поделиться.

— И ты не настаивал?

На меня поглядели с печалью, как на человека, которому надо было объяснить некую важную вещь, однако вряд ли доступную его пониманию.

— Кто я, чтобы требовать ответа от своей матушки?[1]

Эм. Действительно.

Не понимаю.

— Не дело детей осуждать родителей.

— Слушай, Мишка, а тебе воспитание на мозги не давит?

Вспыхнул. Прям подобрался весь.

— Я в том смысле, что оно, конечно, хорошо, когда человек политесы знает, но иногда они лишние. Вот… камешек непростой, так? И байку ты мне эту рассказываешь не потому, что вдруг язык зачесался. А значит, понимаешь, что оно тут каким-то боком прикручено…

— Каким-то, — Мишка криво усмехнулся. — Именно, что каким-то. Я начал этот разговор, поскольку мои способности ничтожны. Я не шаман и не должен был бы вовсе наследовать сил. Однако или воздействие то, или дар духа, или камень…

То ли звезды встали в нужную позу, когда наш папенька с маменькой его сошёлся. То ли сам папенька. Но это я при себе оставил, потому как всё же не стоит лишний раз человеческое терпение испытывать.

— Я вижу кое-что. Ощущаю. Смутно. Поэтому я просто не уверен, насколько я могу доверять себе и этому дару.

— Да говори уже.

— Мне кажется, что девушка подверглась такому же воздействию, что и твой брат. Точнее весьма схожему.

Мой? Наш он. И это про Тимоху?

— Так…

— Я не могу аргументировать свои ощущения, поскольку это именно ощущения. Ничего конкретного, но…

— Что-то есть?

— Да. Именно, что-то… — он щёлкнул пальцами. — Тем более, что предыдущее… то есть изначальное или правильнее будет сказать первое воздействие случилось довольно давно. И Тимофея лечили. Целительская энергия, даже направленная просто наугад, заставила организм восстанавливаться. А значит, следы воздействия начали затираться. Или правильнее — размываться. Это как над раной нарастает кожа, мышцы. Или вот кость срастается, хотя составлена неправильно.

Доходчиво.

— А потом он попал под второй удар. Света.

— И кость не выдержала?

— Да. Но Свет не навредил. Я бы сказал, что он вскрыл рану, вот как ты Еремею. Вычистил. Выжег. И в то же время снова разрушил связь души и тела. И на сей раз куда глубже, сильнее, чем изначально. У этой же девушки изменения лишь начались. И это хорошо.

— Для кого?

— Для неё. Она сильно истощена, но в целом не стоит опасаться, что она погибнет или лишится дара. Отдых и целитель помогут. И для Тимофея хорошо. Я теперь вижу, откуда началась болезнь.

— И сможешь вылечить?

— А вот здесь обещать не рискну.

Славный он. Честный.

— Ты говорил, что он всё равно страдал. Случались приступы. И я ощущал… неладное. Скажем так. Следовательно, его восстановление шло неправильно.

— Перелом срастался криво?

— Да. В теории теперь кость опять сломали. И если её поставить верно, то… правда, я не знаю, смогу ли.

— А варианты? Целителя искать?

— Тот, кто работал с ним, был хорош, если Тимофей протянул столько. Целитель не поможет. Шаман нужен.

— Ну… — я глянул на мрачно-торжественную физию братца. — Тогда нам, можно сказать, повезло. У нас вон один имеется.

А ещё подвал с установкой.

И человек, который просто жаждет со мною побеседовать. А вдруг и вправду скажет чего полезного.

[1] Следует понимать, что в 19 в отношения между детьми и родителями были несколько иные. Патриархальность в первую очередь про отношения старших и младших, причём порой чины и положение младших в обществе не имеют значения. Так, к примеру, Дмитрий Владимирович Голицын, прославленный московский генерал-губернатор, не мог позволить себе сидеть в присутствии матери без её разрешения. А после женитьбы без разрешения, и вовсе оказался в весьма неудобной ситуации. Наталья Петровна в приданое дочерям дала по 2 тысячи душ, а сыну Дмитрию — только имение Рождествено в 100 душ и годичное содержание в 50 тысяч рублей. По просьбе императора Николая I она прибавила ещё 50 тысяч рублей ассигнациями. Только по кончине матери, прожив всю жизнь, почти ничего не имея, за семь лет до своей смерти, князь Дмитрий Владимирович стал владельцем своих 16 тысяч душ. Конечно, как правило отношения были помягче, но не те, когда правильно воспитанный ребенок мог что-то там потребовать.

Глава 33

«Товарищество высшей парфюмерии Альфонса Ралле и Ко предлагает к вашему вниманию все виды благовонных товаров: мыла, духи, одеколоны, пудру, помады для волос, крема и прочие, изготовленные на старейшей фабрике с применением новейших технологий» [1]

Листокъ

Лампадки дымили. И огоньки их отражались в золоте окладов. Святые угодники равнодушно взирали со стены и присутствие теней, кажется, беспокоило их ничуть не больше, чем человек на ковре. Он лежал на спине, крепко стянутый по рукам и ногам, с полотенчиком во рту, в которое вцепился зубами.

— С зубами и вытащу, — сказал Еремей почти нежно. — Ты ж меня знаешь, поганец.

Кажется, и вправду знал, если зубы разжались и полотенчико выскочило.

— Что уже сказал? — поинтересовался я, подвигая стул.

— Да ничего толком. Больше матерился и грозился. Но это пока. Ночь ещё длинная, да и утро, если так-то, вполне устроит.

— Ты… вы… вы не понимаете! — взвизгнул мужичок. — Вы покойники! Вы все уже покойники!

— Ага, уж третий день пошёл, как, — согласился я. — Или четвёртый? Еремей?

— Я чего, — Еремей тоже уселся, правда на пол. — Я не считал. А ты, Кулыба, не больно-то изменился. Тебя, извиняй, не знаю.

Это он ко второму, который лежал у стены, вперившись полным ненависти взглядом в Кулыбу.

— Его Малом кличут.

— Мал? Погодь… тот Мал, который тут бегал? Этой… Нишки сынок, кажется?

— Он самый, — ответил толстяк. — Змеёныш.

— Ты мою мамку убил.

— Я тебя вырастил! Выучил! Правою рукою сделал! — взвизгнул Кулыба. — А ты… ты…

— Тихо, — сказал Еремей и по лысине щёлкнул. — Времени у нас хватает. Обоих выслушаем.

— Выбирай сам, — я наклонился над лежащим. — Тут говорить станем или в подвале.

Он аж посерел ведь. Боится?

— А что там в подвале? — поинтересовался Еремей.

— Да… девицу нашли. Представляешь? В такой вот фиговине висела, непонятного назначения. Девицу вытащили, а фиговина осталась. И очень мне интересно, как она работает. Мишке тоже.

— Жизнь забирает, — это произнёс Мал. — Силу сперва. Потом жизнь. В бутылки.

— Молчи!

— Зачем? — Мал перевернулся на живот. — Развяжи. Я тебя помню. Ты злой был. Пил много. Но мамку не трогал даже пьяным. И меня не бил. А один раз крендель привёз. Сахарный. И когда его забрать захотели, то не дал.

Еремей, кажется, смутился.

— Я не побегу, — заверил Мал. — Мне некуда. Но рассказать скажу, чего знаю. А знаю я побольше, чем это дерьмо…

Еремей глянул на меня. А я что? Я кивнул. Нас тут больше. И тени проследят, чтоб этот борец с преступностью не натворил глупостей.

— Спасибо, — Мал потёр руки и сел. — Жаль, убить Кулыбу не вышло. Хотя, может, ещё и получится.

Одни маньяки кругом.

А я себя кровожадным считал.

— Рассказывай, — велел Еремей, впрочем, от Петра Ильича не отступая. А когда тот материться начал, то полотенчико пожёванное снова в рот засунул.

— О чём именно?

— Этот гость сегодняшний. Кто он?

— Не знаю. Честно, дядька Еремей. Не знаю. Страшный человек. И даже не тем, что лютый. Лютых я повидал. И тех, которые во хмелю дуреют, и таких, что просто вот любят других мучить. А этот нет. Этот вроде мирный. Вежливый. Завсегда поблагодарит, если вдруг там воды принесёшь или чаю. Пить — не пьёт. Никогда. И нашим запретил. Одного раза, как приехал, так Кабан, что в охране стоял, с душком, ну, накануне посидевши, так этот скривился и сказал, что, мол, ещё раз и тогда он самолично воспитанием Кабана займётся. Вот того и пробило.

Мал оскалился.

— А со мною даже разговоры разговаривал. Про погоду. Приметы. Про то, что в Петербурге деется. Ну там, про балеринок, про князей. Смешно рассказывал. Да… и злиться не злился. Я одного разу чаю пролил, горячего, вот прям на штаны. Кто другой сразу в харю бы заехал. А этот ничего, посмеялся.

Какой хороший человек.

Лежащий на полу мужичонка задёргался, замычал что-то.

— Появился он не так и давно. Года три тому. Тогда аккурат замятня случилась. Сокол с Кривым дорожку не поделили. И сюда пришли, стало быть, договариваться.

— Лежи, — Еремей ткнул пальцами в живот толстяка и пояснил. — Тут частенько разговоры разговаривали. Место такое. Правила.

— Только Сокол привёл пятерых своих, а Кривой — этого господинчика. Мол, консультант. И дело новое предлагает. Такое, которое всем выгоду принесёт и немалую.

— И поверили?

— Не. Сокол вскинулся. Где это видано, чтоб на слётку и чужака тащить? Схватился за нож, а этот чего-то сделал такое, что Сокол прям с лица сбледнул и этим лицом в стол. Там и людишки его. И другие, кто был. Ну, так-то тут люду прилично бывало. Всякого. А Кривой, мол, так и так, это Сокол скурвился и с фараонами дела ведёт, и стучит на честный люд. И про то у него доказательства имеются. И высунул дело, стало быть, с фотографией, и письма такие, в которых Сокол всякое сказывает. Тут-то люд зашумел.

— И чем закончилось?

— Ушли. Кривой и этот. Вроде тихо стало. Только потом куда-то Шатун сгинул со всею бригадой. Урюка взяли вроде. После Шимарову падь зачистили. Плотнёхонько. Мало кто уцелел. Кулыба тогда прям весь забеспокоился. У него с хозяином Пади крепкая дружба была. Вот и забоялся, что тот запоёт. Думал даже тикать, но не успел. Заявились снова. Кривой и этот… он велел себя Иваном Ивановичем кликать. Мол, самое распространённое имя. Но его иначе зовут. Не откликался он на Ивана.

Душновато становится.

И лампадки эти. От них по ликам святых пробегают тени, отчего кажется на мгновенье, что лики эти, одинаковые до того, что все святые кажутся братьями, оживают.

Кажется.

И дышать нечем. Воняет ладаном и дерьмом, причём не поймёшь, чем хуже. Этот что ли, на полу, обделался? Да вроде рановато.

— О чём говорили, не знаю. Но здесь всё переменилось. Товары забрали. Всё-то забрали, что было. Людей стало меньше. Тут всегда было много, а куда пропали?

Куда-куда.

Недалече, кажется. Леса вокруг изрядные, всем места хватит.

— Этот Иван Иванович сперва с Кривым приезжал. И с его людьми. Только этих людей я прежде не видел. Привозили ящики какие-то. А он вон велел подвал освободить. Две недели мешки таскали, потом намывали всё. Только прежний подвал-то не глянулся. Строили наново. Магика привезли, который что-то там делал, отчего весь дом ходуном.

Жара в комнате нарастала.

Я глянул на Еремея. Неужели не чувствует? Или это отходняк? Перемёрз, перенервничал, вот организм и выделывается? Но нет, тот тоже головой дёрнул и пот со лба смахнул.

— Душно. Окно открыть надо бы…

И я киваю.

А главное, лампадки треклятые будто ярче вспыхивают. Точнее квёлые огоньки разрастаются, расползаются по золоту маревом. Знакомым таким.

Нет.

Чтоб… нам этот дом целым нужен. Хотя бы на время.

А вот лежащий на полу человек вдруг начинает ёрзать, часто, мелко, будто пытаясь вырваться из пут. И мычит что-то.

— Что ты там… — Еремей выдернул изо рта тряпку.

— Господи, спаси мя грешного… Господи.

Безумный взгляд Кулыбы устремлён на стену.

— Кровавые иконы, — Мал вот тоже глянул, но как-то спокойно даже. — Помните, Пётр Ильич? Вон ту Божью Матушку, в червонном платке, вы у купца одного взяли. Его ещё собственный сын заложил. Проигрался в карты крепко, а платить нечем. И он и сказал, когда тятька караван поведет. И что будут в караване шелка, а ещё золотишко. Где вы их закопали? Красивая. Помнится, вы как увидели, так прямо…

— Господи, Господи…

— А вот те три — из храма. Старый. Была тут недалече деревенька. Так-то крепкая, да болезнь приключилась, вот народец и повымер. Не весь, нет. Людишки остались. И храм. А в храме иконы и ещё золото. Вроде как пожертвовал один барин. Батюшку, который под ногами мешаться стал, вы там и положили. Ещё смеялись, что кровью освящаете.

— Господи…

— Так, Еремей, — я видел свет, что расползался по этой вот стене, а ещё чувствовал, как нагревается в кармане комок спёкшейся смолы. И прям так прилично печёт. — Бери этих и отсюда… внизу поговорим.

Еремей поднялся и, бросив взгляд на иконы, застыл на мгновенье. Потом встрепенулся, переменился в лице, дернулся раз, другой, будто пытаясь сбросить оковы, накренил голову и, покачнувшись, шагнул к двери. Затем ещё шаг.

И ещё.

Так, вытащить он явно никого не способен.

— Я… я всё скажу! Всё скажу… — взвыл лежащий на полу. — Господи, Господи…

На его месте я бы не стал так взывать.

Оно ж, если услышит и явится, то вряд ли за тем, что покаяние принять. Что-то давешняя голова вспомнилась. У здешних богов были свои методы работы с грешниками.

— Чего это с ним?

А вот странно, Мал глядит на иконы, на лежащего. Не замечает? Или… точно. Надо же, вон, свет и его коснулся, по коже расплылся бледным маревом. Если не приглядываться, то и не заметишь. А вот тени мои шипят и нервничают.

И я забираю их себе.

В себя?

Как правильно?

А потом подползаю ближе к Кулыбе и спрашиваю:

— Отпустить?

— Что? — он с трудом отрывает взгляд от стены. — Отпусти… отпусти меня! Я служить буду! Верой и правдой буду. Я… я всё сделаю, клянусь.

— Не верь, — Мал к стене прислонился. — Он так же Кривому клялся, на коленях стоял, что не предаст, что будет верой и правдой. А потом отравы плеснул и поднёс.

— А Иван Иванович позволил?

— Его отрава была. И за столом сидел. Смотрел. Сдаётся, ему даже интересно было. А ведь Кривой его… Кулыбу то есть, не раз выручал. И когда проиграться случалось, и когда сарай тот, с товаром, сгорел, кто за тебя перед обществом вступился? Кто тебя вовсе сюда привёл, поставил в помощь отцу? Или думаешь, я не знаю? Бабка сказывала, когда жива была.

— Врала! Стерва старая! Меня никогда не любила.

— А за что тебя любить? Это ж её дом был. Её. И матушки моей. И отца. Да, тот с дурными людьми связался. Бабка сказывала, что не от хорошей жизни. Должен был много. Брал заём на землицу, на скотину, на обзаведение. А скотина полегла, земля тут дурная, ничего-то не растёт. Вот и выбор дали, или по миру идти, или в сараюшке сложить одно-другое.

Сперва одно-другое, потом третье и четвёртое. А там, глядишь, и втянулся человек.

— Постоялый двор открыл. Для своих.

А свои были своеобразного толку.

— И дела вёл. Неплохо жили-то. Только мой отец с кровью не завязывался. Да, принимал. Поил-кормил. Хранил вот, что оставляли. И помалкивал, когда надобно. А этот… он его убил.

— Я не…

Голос Кулыбы сорвался на писк. А золотое марево содрогнулось.

— Они на меня смотрят!

— А то. Смотрят. Грехи твои видят. И душу чёрную. Отец — ладно-то. Он сам свой путь выбрал. Не мне судить, — Мал скрестил руки на груди. — А вот матушку за что? Сперва-то со всем почтением, крутился вокруг, кланялся. Как же, первый помощник батюшкин. Позаботится о семье, чтоб честь по чести. Бабку по батюшке величал.

— Она сама…

— Только месяц-другой прошёл и спина заболела кланяться, да, дядька?

— Пакостная тварь…

— Силу свою почуял. И выселил старую сперва на кухню, а после вовсе в сарай, к свиньям. Когда тут свиней ещё держали. Кормить перестал. Даже не так. Еды тут всегда оставалось вдоволь, можно было не только бабке кусок хлеба дать, но нет. Он следил, чтоб всё в свиную бадью выкидывали…

— Она сама виновата!

— И матушку, когда она тайком принесла, побил. Он её часто бил. Сперва ещё опасался, а как понял, что тут никому-то и дела нет до законов и наследников, совсем страх потерял.

— Я… я не хотел! Я раскаиваюсь!

— Это да. Раскаиваться он умеет красиво. Каждый вечер перед иконами становился и молился. Поклоны бил. И меня заставлял.

— Учил уму-разуму, тварь неблагодарная!

Нет, слушать их, конечно, интересно, но вот как-то я бы другое послушал.

— Я и молился. Просил, чтоб сдох он. Не важно, как. Может, ножа в брюхо получил или там с горячкою слёг. Подавился. Свернул себе шею. Хоть как-нибудь. А потом понял. Смысла нет. Не поможет тут Господь, хоть ты лоб себе расшиби. Самому надобно. Вот и ждал случая… дождался.

— Ты… ты…

— Он не вернётся, — Мал перевёл взгляд на меня. А я поразился тому, сколь изменилось его лицо. Оно вдруг вытянулось, подбородок заострился, а лоб стал шире и выше. И в целом облик Мала неуловимо повторял иконы, все-то разом. Глаза эти округлые, слишком большие для человека. Тонкий нос. И даже три ниточки морщин. — Иван Иваныч. Он сюда не вернётся.

— Ты… ты не знаешь! Вернётся! И вас найдёт! Отомстит…

Смех Мала звучал звонко.

— Не будет он мстить. Ему плевать на него. И на меня тоже. На бандитов, революционеров. На всех, кроме его дела. Но тут не помогу. Я не знаю, что он творил в подвале. У него свои помощники были. А я только убираться спускался. Потом. Когда позовут. Или время выйдет. Он говорил, что у меня есть задатки. Что я не тупой. И с собой позвал.

— Тварь! — взвизгнул Кулыба.

— Кто бы говорил. Я должен был дождаться завершения синтеза. Взять бутыли. Их нельзя трогать, пока субстанция не стабилизируется. Она изменит цвет. Такой тёмною сделается, почти чёрной. Субстанция оседает, а сверху — раствор. Его сливаешь, но крайне осторожно. Субстанцию перемещаешь в банки. Хорошо, если четвертая часть останется, а обычно и того меньше. Она постепенно густеет и к концу первых суток становится тягучей, что древесная смола. Тогда совсем безопасно. А до того рвануть может.

Ясно.

Надеюсь, Мишка без меня не полезет подвал исследовать.

— Я должен был слить. Обычно он сам оставался. А тут девка оказалась сильной. Сильнее, чем он думал. И процесс пошёл медленно. Поэтому и велел. Слить. Закрыть банки и доставить в аптекарскую лавку. Там бы и получил дальнейшие инструкции. Он сказал, что этот этап завершён. И что у меня есть выбор. Идти с ним. Или остаться.

А остаться — это значит пойти в расход.

Если Иван Иваныч свои дела и вправду завершил, то и лаборатория ему не нужна. Следовательно, её бы убрали, а свидетелей… ну, свидетели никогда и никому нужны не были.

Или это из-за девушки?

Племянница градоправителя. Её бы стали искать. Трясти. И как знать, чего бы натрясли в итоге.

— Поэтому ты решил его придушить? — спрашиваю для полноты картины.

— Честно… не знаю. Просто подумал, что так или иначе, а конец вот. И это нечестно. И надо шанс использовать, раз так. Его бы никто не стал беспокоить. Он обычно, как этот уезжает, то и набирается, закрывается тут и молится, молится. Остальные пьют. Я бы просто вот… удавил бы и ушёл.

— Сволочь… сволочь-сволочь-сволочь… надо было прибить тебя, щенка, но пожалел.

— Нет, не пожалел, — Мал чуть склонил голову. — Ты никого и никогда не жалел. Тебе просто нужно, чтоб рядом был кто, на ком можно душу отвести. Помнишь, как бил? Или как шпынял? А как раскалённой кочергой в спину ткнул, когда показалось, что я слишком уж много дров потратил? Или как на мороз меня, босого, выгонял? Как кормить забывал? Я вот помню, как мы со старухой в свиных объедках ковырялись, искали чего… всё помню.

А потом он повернулся к стене:

— И они помнят. Вот… эти пять. Хорошая добыча. У старушки одной. Не здешняя, в городе жила, на краю. Вдова. Кулыба ей по дому помогал. Давно, ещё когда сюда не перебрался. А потом украл что-то. За это и судили, и на каторгу спровадили. Забыл, как рассказывал? Хвастался, какой ты памятливый… и про то, как опасался, что сдохнет старуха и ты отомстить не сумеешь? И про то, как Бурого подбивал. Подбил… много тогда добра взяли. А старуху ты сам кончил. Перед её ж иконами. И они видели…

Мал поглядел на меня.

Сглотнул.

— Они хотят, чтобы я помог им. И я помогу. Но ты уходи. Городня. Аптека на перекрёстке Свешниковой и Возничей улиц. Дом в два этажа. Вывеска с медью. Спросить надобно сельтерскую воду с вишнёвым сиропом, духи от фабрики «Ралле» «Царский вереск» и их же помаду для волос, но всенепременно свежего приготовления и три унции порошка из мумий[2]. Всенепременно уточнить, настоящий ли. Тебя пригласят внутрь, чтоб самолично мог убедиться. Тогда и отдашь.

Конспирация на уровне фантастики.

Хотя здесь нет дронов и подслушивающих устройств, кибератак и взломов сети, и многого иного. А сельтерская вода с сушеной мумией — имеется.

Так что нечего нос воротить.

— Только вряд ли он будет там самолично, — завершил Мал и лицо его исказила судорога. — Ты… иди… я больше не могу их держать. И не хочу. А мы поговорим. Правда, Кулыба?

Я разлепил губы.

— Дом уцелеет?

— Дом? — Мал, кажется, не сразу понял, о чём речь. — Уцелеет… дом уцелеет… все… уходи. Ты чужой. Ты не подсуден. Не нам.

И слова эти повторили.

Те, нарисованные иконы, которые пусть и изменившиеся от прикосновения золота, но всё ещё неживые, вдруг ожили.

Я выскочил за дверь и к двери этой прижался, придавил её весом тела.

Сердце колотилось, что ненормальное.

Последнее, что я видел, это как сходит с полотна Богородица, та, в красном платке, и младенец на её руках стремительно преображается, становясь похожим на Светозарного.

Дикий вопль разбил ночную тишину.

Надо было внизу допрашивать. Чтоб вас… значит, сельтерская вода с сиропом. Хотя Мал прав. Иван Иваныч ждать не станет. Но вот наведаться в эту аптеку стоит.

Или не сейчас?

Ладно, сперва отдохнуть, а потом подумаем, как оно лучше.

[1] Реально существовавшая фабрика, известная не только в России. На Парижской всемирной выставке в 1878 году изделия компании были объявлены «выше всякой награды», а на Парижской выставке в 1900 году была получена высшая премия — «Гран-при». После революции фабрика сменила имя и стала называться «Свобода». Думаю, многие читатели вспомнят кремы «Балет», «Детский», зубную пасту «Жемчуг» и многое иное.

[2] Весьма популярное средство в своё время. Универсальное лекарство, которое втирали в кожу, пили и ели. В свое время популярность такого «лечения» привела к разграблению Египта. Многие древние мумии уходили на порошки и примочки. В то же время спрос был огромен. В итоге возникла индустрия подделок от простых, когда за мумии выдавали куски сушеного мяса, до вполне грамотных.

Глава 34

Огурцы лучше солить в дубовых кадушках или бочонках меры на 3–4. Обручи должны быть железные, уторы — крепкие. Кадушки перед солением несколько раз запарить кипятком, отчего они разбухнут. Уложить огурцы в кадушку, врубленную в лёд, рядами. Каждый ряд перекладывать листьями чёрной смородины и вишни, посыпать укропом, а на дно уложить листья хрену и наскобленного хрену. Дать постоять огурцам без рассола во льду два дня. Развести в воде соль (на каждую меру огурцов фунт с четвертью соли) и влить столько рассола, чтоб потопить огурцы. Влить столько вёдер рассола, сколько ковшей топлёной дубовой коры. Наложить кружок и гнёт самый лёгкий. Как наступят морозы, перенести огурцы с ледника в погреб.

Огурцы по-филатовски. [1]

Татьяна сидела, прислонившись спиной к печи и плакала. Нет, не рыдала, а просто вот сидела, но по щекам катились слёзы. Рядом замер Метелька, совершенно растерянный.

— Тань… ты чего, Тань? — я испытал огромное желание сбежать, потому что невыносимо вот так глядеть, когда сделать ничего не можешь. — Больно? Плохо?

Она моргнула.

— Я… воняю.

— Ну, было бы. Мы все слегка пропахли. Лесом. Дымом. Потом. Это ж ерунда. Это пройдёт. Отмоется. Даже тут… тут банька есть, хотя топить, конечно, некогда, но на печке можно воды нагреть.

— Точно! Печка горячая. Её как раз вытапливали! — Метелька подскочил и заметался. — Вода… воды полведра, а я с улицы ещё притащу. Сейчас поставим.

Он с трудом вытащил огромный чёрный котёл.

— Савка, подсобишь?

Вдвоём мы запёрли его на печку, прикрытую толстым железным листом. Сверху на нём виднелись кругляши, которые Метелька ловко подцепил кочергою, сдёрнув в сторону. И уже в дыру мы вставили дно котла.

— Дровишек подкинем и погодим. Оно враз согреется. И тут я одёжи видал. Два шкафа! Женского полно…

— Женское лишним будет. На потом возьмём, — решил я.

— Так и мужского. Тут полк одеть можно.

— Иди за водой.

Он кивнул и сгинул.

— Тимоха где?

— Уснул. В тепло попал и сразу. Михаил с него сапоги стянул и так-то раздел. А потом одеялом. Я же вот… вот…

Слёзы катятся себе дальше, протапливая дорожки на запылённых щеках.

— Я помыться сама не смогу.

— Я помогу.

— Это… это… за что нам оно?

— Не знаю. Ни за что, наверное. Просто вот… получилось так. Виноватых мы найдём.

— И станет легче?

— Нет, — признался я. — Может, разве самую малость. И месть не поможет. Не думай о ней, ладно?

— А о чём тогда?

— Понятия не имею, о чём женщины думают. О платьюшках?

— Ты издеваешься? — и глянули так, свирепо.

— Не. Отвлекаю.

— Спасибо. Я уже почти успокоилась. А думать… о мести думать как-то легче.

Это да. Только вот с таких мыслей и свихнуться недолго.

— Думай лучше о том, как мы вернёмся домой. И сад восстановим. И дом. Земли. Что там ещё из нашего?

— Мечтать?

— Почему бы и нет. Лучше мечтать, чем ненавидеть. Жениха тебе найдём.

— Вряд ли.

— Это почему?

Татьяна фыркнула и, наклонившись, вытерла слезу о моё плечо.

— Кому я теперь нужна? С нестабильным даром, с этим вот, — она подняла руки. — Думаешь, не понимаю? Даже если заживут, не воспалятся, то всё одно шрамы останутся. И пальцы… раньше… надо же, недавно, а по ощущениям вечность назад. Не важно. Мы часто отвозили продукты нуждающимся. Благотворительный комитет. Вещи всякие. Хлеб. Мыло вот и порошки. Вот…

Слушаю.

Ей надо сейчас кто-то, кто просто будет слушать.

— Я видела женщин и мужчин. И детей, которых покалечили фабрики. И безногих. Безруких. Одной вот станком кости перемололо. Руки отняли, а муж прицепил крюки.

— Твои пока на месте, — вот эти мысли мне категорически не понравились.

— Пока. Именно, что пока. Если начнётся воспаление, то придётся отнимать. Но тогда лучше дай мне умереть, а?

Не дождёшься.

— Не начнётся. Тут вон целая лаборатория в подвале. И мази отыщутся. А нет, так сделаем.

Кто сделает — большой вопрос. Я в лекарском деле ничего не понимаю, но, может, Мишка сумеет? Или вот Еремей. Он должен знать какие-нибудь рецепты, чтоб намешать можно.

— Хорошо, — мягко согласилась Татьяна и явно лишь затем, чтобы со мной не спорить. — Но шрамы… со шрамами тоже есть люди. Паровые станки часто взрываются. И тогда достаётся всем. Если близко, то обычно насмерть. А вот когда чуть подальше человек стоит, то и выживают. Только шрамы. Такие, плотные… пальцы не будут гнуться. Кому нужна жена, у которой пальцы не шевелятся? Ни иглу не удержать, ни за рояль сесть.

— Тань, вот реально, ты сейчас голову ерундой забиваешь. А кому нужна — это мы ещё разберемся.

— Хорошо бы Михаил и вправду братом оказался. Иначе не отступится ведь. А… а я не хочу, чтобы он страдал.

— Пусть он сам решает, страдать ему или радоваться. А ты сейчас помоешься, покушаешь и ляжешь спатки, ладно? И Тимоху помыть надо бы. Да и я не откажусь. Никто не откажется. Может, баньку затопить выйдет. С одеждой опять же разобраться, а то и вправду бродяги бродягами.

— А хозяева не будут против? — она вдруг словно очнулась. — Савелий, а где вообще люди?

— Тебе правду или так, чтоб нервы поберечь?

— Савелий!

— Тань, ну это были очень плохие люди. Они других людей похищали. Девушек. И мучили их. Опыты ставили.

Глядит недоверчиво.

— И нас бы убили.

Или не они, но эта предзимняя осень.

— Вот если мне не веришь, у Мишки спроси. Или вон давай в подвал отведу. Кстати, ты в артефактах разбираешься?

— Немного, — она порозовела. — Повторить разве что простейшие смогу, но в устройстве более-менее, где-то уровне курса третьего примерно… если ориентироваться на программу университета.

— Это хорошо. А чего молчала?

Татьяна пожала плечами:

— А зачем?

Действительно. Вот… внучка своего деда. Тот о выходе на ту сторону и чёрной воде помалкивал. Она — о том, что в артефактах разбирается.

— У меня ведь образования нет. Просто хотела понять, что отец делал. Дед о нём говорить не любил, но мне интересно. И скучно очень. А тут библиотека. В ней его записи и нашла. Старые. Ещё когда он в университете учился. Конспекты там… всякое. Было сперва непонятно. Но я же хотела разобраться.

И разобралась.

Громова, что тут скажешь.

Упёртая у нас семейка. Даже в чём-то упоротая.

— Поэтому могу сказать, что целительский артефакт низших уровней моё состояние поддержит, не допустив сепсиса, но и только. Чтобы началось заживление, нужно больше энергии и структурированный поток…

— Вот и умница. На месте и покажешь. Только потом. Сначала отдых.

— И помыться. Я… пожалуй, сама, но потом надо будет руки перебинтовать. Заодно толком посмотреть, что с ними.

— Посмотрим, — уверил я Татьяну. — Обязательно.

Мелькнула мысль, не разбудить ли ту девицу, чтоб помогла сестре, но её я отбросил. Спит? Вот и пускай. Не надо, чтобы она Таньку видела. Да и вообще…

Братца я нашёл у спасённой, которую он отнёс в боковую комнатушку и уложил на не самый чистый топчан. Сверху одеялком прикрыл. Вот что за человек, хлебом не корми, дай о ком-нибудь позаботиться.

— Спит?

— Спит.

— Надо бы с ней побеседовать, но так, чтоб лица не видела.

— Почему?

— Миш, не тупи. Если увидит, то запомнит. А тогда что с ней делать? Отпускать нельзя. Её допрашивать станут. Кто и как? И что они вытянут? У тебя, уж извини, рожа очень запоминающаяся. Да и все мы тут своеобразно выглядим.

— Да. Пожалуй. И что предлагаешь? Убить⁈

Что они все во мне чудовище-то видят?

— Не орать для начала. Никого я убивать не собираюсь. Вот запереть. Или ты сделаешь так, чтоб не проснулась? Там в город отвезём, оставим где на лавочке или на станции, чтоб её нашли.

— Это не безопасно!

Может, и так. Но и рисковать своей семьёй ради безопасности незнакомой девки я не собираюсь. Хотя братец не отступит же.

— Придумаем что-нибудь. У меня голова, честно говоря, от усталости никак. И надо бы поспать. Тебе тоже. Только её запри. На всякий случай.

Я давлю зевок.

Отрублюсь. Как пить дать…

И прав оказался.

Просыпался я муторно, то выныривая из какого-то тягучего, что кисель, сна, полного света и святости, то снова падая в него. Помню, пытался допрашивать святых, а они махали крылами и доказывали, что эти самые крыла с нимбом вкупе — это доказательство.

Чего?

Хрен его знает.

Главное, что, когда я-таки проснулся, аж вздохнул с облегчением. Чтоб вас. Я как-то не особо часто сны вижу. И теперь понимаю, что оно и к лучшему. Ну их, извращённые.

Сел на лавке.

Мокрый: кто-то заботливый укрыл меня пуховым одеялом. А лавка рядом с печкой. Вот меня и пригрело, пропарило, почти как в бане. Я потряс головой, избавляясь от остатков наваждения.

Прислушался.

Тени кружились во дворе, но там было тихо. Спокойно. Наверху тоже.

Вот и ладненько.

— На? — в нос мне ткнули горбушку хлеба.

— Привет, Тимоха, — просипел я и руку отодвинул. — Поспал? Согрелся.

Тимоха глядел внимательно, показалось, что ответит, но… нет.

— На, — он опять сунул хлеб.

— Спасибо.

Тимоха кивнул и, опустившись на корточки, принялся разглядывать что-то на полу. Я тоже посмотрел, но ничего-то не увидел. Зато Тимоха был чистым и одежонку на него подобрали. Алая шелковая рубаха и портки в зеленую полоску смотрелись своеобразно, зато по размеру подошли. Рубаху перехватили широким поясом, а вот ноги были голыми.

Ну и пускай. В доме натоплено.

— А остальные где?

Вот не помню, как попал в эту комнату. Сам дошёл? Принесли? Здесь было темно, тесно и пованивало. Хотя пованивать могло и от меня, тут есть варианты.

— Мишка? Еремей? Метелька? Таня?

Тимоха отвлёкся от разглядывания пола и, вытянув руку, махнул в сторону двери.

— Там? Отлично. Ну… ты тут побудь, что ли?

На меня не обратили внимание. Тимоха, опустившись уже на четвереньки, кажется, пытался поймать какого-то жука. И смотреть на это было больно.

И я трусливо сбежал, чтобы не смотреть.

Татьяна с Метелькой нашлись на кухне.

— Проснулся? — поинтересовалась сестрица. А на лице ни следа недавних слёз. И лицо это чистое. И сама она чистая. Переоделась вон даже.

— Ага.

— Тогда иди помойся. Там Еремей баню затопил. Михаил уже отправился. А мы пока с обедом разберёмся.

Банька стояла за домом, неказистое с виду строение, которое и в глаза-то не бросалось. Низенькая, чуть скособоченная, она дохнула в лицо паром, и тот окутал меня с ног до головы.

— Явился? Заходи, а то выстудишь, — Еремей сидел в предбаннике и читал газету. Он успел и помыться, и побрился даже, отчего и вид приобрел весьма солидный.

А рана на боку почти затянулась.

— Чего? А, на мне, как на собаке. Заразу вытянули, вот и всё. Ты не зыркай глазищами, иди, мойся.

— А не слишком мы расслабились?

Как у себя дома, право слово. Баню растопили. На кухне хозяйничаем.

— Отдых надобен, — Еремей перевернул газету. — Прошлогодняя. На растопку, небось, держали. Машины на ходу. Я и бланки нашёл. Хорошие. И нумера. И печати. Только и осталось, что имена вписать. Так-то, если всерьёз проверять станут, то, конечно, будут вопросы, но на первое время сойдёт.

Это хорошо.

И странно, что хорошо. Отвык я уже от хорошего.

Баня.

Обед или, судя по лиловым сумеркам, — ужин, который нормальный, со вчерашними щами из кислой капусты и пареной картошкой. К картошке в местном погребе тоже многое нашлось. И мы, собравшись за столом, говорили об этой вот картошке.

Капусте.

Рецептах засолки огурцов и о том, стоит ли добавлять в бочки листья хрена. А я без объяснений понял, почему так.

Потому что был подвал, куда нам с Мишкой и Танькой придётся спуститься.

Были кровавые пятна, проступившие поверх свежих бинтов.

Трупы там, в сарае.

Поддельные документы. Комната с иконами, куда тоже бы глянуть, хотя страсть до чего неохота открывать запертую дверь. Спасённая девица, пребывавшая в волшебном сне. И всё остальное, только… об этом и думать не хотелось. Нет, придётся, конечно, но не сейчас.

Сейчас вон можно и про огурцы с хреном. В конце концов, почему бы и нет?

[1] Оригинальный рецепт из книги 1892 г. Для засолки рекомендуют муромские огурцы. Увы, оригинальный сорт утрачен.

Глава 35

А другие мужи и женщины стояли по воле ангела гнева до середины своего тела в пламени, и были бросаемы в мрачное место и бичуемы злыми духами, и внутренности их пожирали червями неусыпными. То были те, которые преследовали праведных и предавали их [1]

Слово об ангеле гнева Асраиле и деяниях его

Лампадки горели. Вот ведь. Масло в них давно должно было бы закончится, а они вот горели. И огоньки их скользили по золотым окладам. И тёмные лики были по-прежнему строги. Под взглядами святых я чувствовал себя неуютно.

— Да не собираюсь я вас допрашивать, — буркнул я, переступая через покойника.

Не знаю, что тут произошло, но от Кулыбы осталось лишь иссохшее тело, перекрученное так, будто он, будучи ещё живым, пытался завязаться в узел. Да так, недовязавшись, и помер.

Туда ему и дорога.

А вот Мал сидел перед стеной. Сгорбившись, расправив широкие крылья, словно тяжесть их оказалась слишком велика для человеческого тела.

— Что это? — Мишка, конечно, увязался следом.

— Понятия не имею, — честно ответил я. — Но он говорил с иконами, а потом вот что-то пошло не по плану.

Звук голоса вывел существо из полусна. И крылья чуть приподнялись, чтобы упасть с тяжёлым шелестом. Вот нам только ангела в компанию и не хватало.

Мал же поднял голову.

Чтоб тебя… Лицо его стало треугольным, с широким лбом и острым подбородком. Губы превратились в тонкие нити, а вот глаза сделались выпуклыми и круглыми, как нарисованные.

— П-пришёл, — этот шёпот ударил по нервам. И золотые отблески на окладах икон задрожали. — Х-хр-шо… Отец… с-сказал… д-волнен.

То ли человеческая речь давалась ему, изменённому, с трудом, то ли Мал ослаб, но говорил он очень невнятно.

— Г-грешник… н-наказан. Забери их.

— Кого?

— Их, — Мал подбородком указал на иконы. — Ух-хдите… место… должно быть… очищено.

Что?

Да мы только-только дух перевели.

— Силу. Держу. Пока. Надолго — нет. Кровь. Дай.

— Моей?

— Да.

— Я не уверен, что это хорошая идея.

— Видящий. Пути. Мёртвых, — Мал стал говорить чётче, но всё же разделял слова. — Тоже. Кровь. Кровь за кровь. Возьмите. Свет… свет — тоже лекарство. Выжжет. Заразу.

Это он о чём сейчас?

Ладно, потом подумаем.

Я подошёл к существу. Конечно, с первого взгляда пробирает, но вот если приглядеться, то человеческого в Мале куда больше, чем в Светозарном. Только вот зубы у него не ангельские. Острые, что иглы, и такие же тонкие. Зубы пробили кожу на запястье, и это небесное создание, глотнув крови, зарычало.

— Спокойно, — сказал я. И Мал не без сожаления выпустил руку. Кровь стекала по острому подбородку на шею, на которой уже начали проступать едва заметные пёрышки.

Это он в процессе, стало быть?

А когда процесс завершится… нет, пожалуй, это место перестаёт быть таким спокойным. Что-то не хочется мне видеть эту тварь рядом.

— Тёмная душа, — и голос сделался низким, грудным. — Много зла. Хочешь, я заберу их?

— Кого?

— Грехи.

— Да нет, — я на всякий случай отступаю. Как-то не нравится мне этот разговор. — Мне они не особо мешают. Ты не Мал?

Ангелу моя кровь явно придала сил. Вон и крылья подобрал, и голову склонил на бок. И в целом как-то поживее смотрится.

— Тело, — он кивнул, как будто соглашаясь с тем, о чём думал. — Сделка. Человек согласился. Я забрал его грехи. И его тело. Душу тоже. Обмен.

То есть Мал обменял душу на возможность добить Кулыбу чужими руками?

— А тебя как зовут? Или у ангелов нет имён?

— Есть. Другие. Не как у людей. Ты не сумеешь понять, — он перевёл взгляд на Мишку. — Подойди.

И братец сделал сперва один шаг. Потом другой.

— Зависть. Гордыня.

— Есть такое, — братец не дрогнул. — Но я не предавал.

— Хорошо.

Из-под крыльев появились две тонких, что палки, руки. И Мишка вложил в них свою. Ангельский коготь вспорол вену. И теперь горняя тварь пила кровь медленно, явно наслаждаясь вкусом.

Впрочем, отпустила сама.

Крылья приподнялись ещё выше, с шелестом расправились, ангел же сунул руку куда-то в складки перьев и выдернул пару.

— Дар за дар.

А потом взял и полоснул себя по руке. Его кровь была тягучей, что смола. И он, подцепив кончиком пера нить, принялся весьма ловко наматывать, пока не получился тёмно-вишнёвый шарик.

— Спасибо, — сказал Мишка, несколько растерянно.

Ангел же улыбнувшись — вот честно, жуткое зрелище, — подхватил конец кровяной нити и положил поверх запястья братца. Нить полыхнула и исчезла. А вот кривоватая рана, нанесённая когтем, стала затягиваться прямо на глазах.

Целительский артефакт?

Да если это так, то… то все целительские артефакты нервно курят.

— С-спасибо, — уже совсем другим тоном произнёс Мишка. — Это очень ценный дар.

Ангел кивнул.

И указал на стену.

— Заберите.

— А…

— И уходите. Слово сказано. Сделка заключена. Отмщение воздам.

— Сколько у нас есть времени?

Что-то спорить с ангелом у меня желания никакого. Но понять, как быстро отсюда делать ноги, надо. Чтоб… ну хоть помылись.

— Рассвет, — ангел поворачивается к окну. — Душа согласна подождать до рассвета.

И на том спасибо.

В лабораторию спускаемся больше для порядка. И я, и Мишка, и Татьяна, которая за нами увязалась, сказав, что если мы ничего-то в артефактах не понимаем, то она понимает хоть что-то. Вот только стоило приоткрыть дверь, и в нос шибанула едкая вонь.

Мертвечина?

Что за…

— Погоди, — Михаил решительно отставил сестрицу. — Мы сейчас взглянем, что там воняет.

Мертвецы.

В прошлый раз мы лабораторию и не осматривали особо. Некогда было. Да и устали, что собаки. Девица та опять же. Вот и не обратили внимания на огромный ларь у стены. Теперь же Мишка откинул крышку и отшатнулся, выдав пару тёплых слов.

Девушка была не одна.

Я сунулся было, но хватило и взгляда:

— Прикрой. Тань, не надо сюда. Дурное место.

— Покойников я не боюсь, — она всё-таки вошла и осмотрелась. — Так… что это такое — не знаю. Круг похож на рунный, только какой-то странный. Экстрактор мы не утащим, тяжёлый. И работать на нём надо уметь. Я только читала. Сомневаюсь, что сумею настроить.

Она осматривалась быстро, стараясь не морщиться и не пялиться на треклятый короб.

Похоронить бы их.

Или ангел позаботиться?

— Посуду смысла особого нет тащить. Да и немного её тут. Знаешь, по-моему, он знал, что не вернётся. Смотри. Шкаф есть, но практически пустой. Остатки какие-то. Ингредиенты — тоже. Камней почти нет. Из металлов только железо, медь и полбруска серебра.

— Забирай.

Мародёрствовать, так по полной.

— Отсюда явно вывезли всё более-менее ценное.

— Тогда почему не забрали эту штуку? — клубок проволоки под потолком нервировал.

— Не знаю. Возможно, её проще собрать наново, чем демонтировать, — Татьяна задрала голову. — В записях отца были упоминания, что порой лучше избегать смены места. Кстати, экстрактор тоже требует серьёзных усилий. Но… да. Странно. Он довольно дорогой.

Значит, финансовых затруднений наш дорогой новый знакомый не испытывает.

— Ладно, пошли. Тогда мы соберем, что получится. А пока пошли-ка на кухню. У нас тут одно средство появилось, покруче артефактов целительских. Опробуем?

Руки Татьяны, освобождённые от бинтов и слоя мази выглядят так, что мне приходится делать усилие, чтобы не отвернуться. Кожа сползает кусками и не только кожа. Набрякшая плоть. Желтоватая сукровица. Тёмные комки чего-то, что не получается разглядеть.

И она сама закрывает глаза.

— А сколько брать-то? — Мишка тоже растерян. Перо с вишнёвым шариком крови он держит в руке, явно не зная, что делать дальше.

— Понятия не имею.

Если эта кровь исцелит. Если…

— Будет больно.

Ангел появляется на кухне, хотя его совершенно точно не приглашали.

— Свет ранит, — он оттесняет Мишку, и огромные крылья раскрываются, разделяя кухню на две половины. — Я заберу твои грехи?

— Тань, не соглашайся.

— Их немного. Душа станет лёгкой.

— Спасибо, но не стоит, — она выпрямляет спину. — Со своими грехами я как-нибудь сама справлюсь. Ты ангел?

— Не точно. Слова. Другие. Дай, — он всё-таки протягивает руки, и те приковывают взгляд. Ладони тёмные, гладкие, будто из дерева выточены. А перья покрывают не только шею, но и лицо. Превращение продолжается. — Не бойся.

— Я и не боюсь, — Татьяна морщится и всё-таки протягивает руки. — Я никогда не видела ангелов. Слышала только.

— Что?

— Что вы — как тени. Но с другой стороны. А на деле разница не так и велика.

— Не скажу. Не знаю. Не был с другой стороны. В мире людей душно. Темно.

— И что вы душу можете сожрать.

И не только душу. Я видел, что они и телом не побрезгуют. Не такие, как этот, но… и мысли мои, похоже, звучат громко, если ангел поворачивается ко мне.

— Младшие, — говорит он. — Другие. Будут расти. Вырастут.

— В такого, как ты?

— Те, кто сумеет. Равновесие нарушено.

Свет в его ладонях не кажется злым. Он беловатый и мягкий, он охватывает ладони Татьяны, расползаясь по ним дрожащей плёнкой.

— Х-холодный, — Татьяна чуть бледнеет.

— Разный. Свет. Тьма. Люди слышат и то, и другое. Сложно. Время, — взгляд его обращается на нас с Мишкой. — Идите. Скоро уходить.

Что-то не хочется оставлять их наедине.

— Тело. Это. Слабо. Трещит.

И подтверждая слова, из уха ангела выползла кровь, не та, тягучая, ангельская, которую нам подарили, но вполне себе обычная, тёмная, жидкая.

— Тело — сосуд души. Душа дала место свету. Свет давит. Тело умрёт. Свет получит свободу.

И сожжёт нас ко всем…

— Понял, — говорю. — Мишка, пошли иконы снимать. Куда их нам девать-то?

А то, может, конкретный адрес есть. Чую, что после этого представления святости у них круто прибавится. Но ангел качает головой:

— Туда, где они могут слышать. Людей.

Стало быть, в церкви.

Чую, в этом есть какой-то свой смысл, но копаться недосуг.

И мы уходим.

— Там… там… — за порогом обнаруживается бледный, что полотно, Метелька. — Там… ангел… господень.

— Он самый, — отвечаю, чувствуя, как мелко дрожат руки. — Говорит, что выметаться нам отсюда надо. Спалит он этот гадюшник до основания.

— Что, прям сейчас? — бледность отступает. Кажется, перспектива снова оказаться на морозе пугает Метельку куда сильней божественного гнева.

— Да. Надо машины вывести. И там… иконы загрузить. Еремей где?

— Так… там… моторы проверяет.

Вот и ладно.

Грузились мы спешно. И вид ангела, который выбрался во двор, чтобы устроиться на лавочке, подгонял. Как-то он неправильно смотрелся, сидящий у тёмной стены. Ангел расправил крыла, и снег, который снова начался, падал белою трухой, оседая на вытянутых к небесам ладонях. Время от времени ангел ладони подносил к лицу и разглядывал снег с удивлением.

Там, в небесных чертогах, похоже, зимы не было.

— Если нас остановят, каторгою не отделаемся. — Еремей мрачно глядел на ящики, в которые сваливали иконы. Ящики стояли в сарае и вряд ли были предназначены для перевозки столь ценных грузов. — За похищение икон петля положена.

Метелька вздрогнул.

Не знал?

— А то и вовсе Синоду отдадут… ещё и эта.

Спасённая девица стала выглядеть куда как получше. Разве что бледность сохранилась, но это ерунда. Дышит и отлично. Мишка завернул её в пуховое одеяло, но вопрос, что с нею делать так и остался открыт.

И допросить не успели.

По дороге?

Или вовсе не трогать пока?

— Дитя, — ангел, когда братец появился с девицей на руках, разом про снег забыл. — Спит.

— Спит. Не надо, чтоб она нас видела, — сказал я, потому как вдруг решит божественно вмешаться и разбудить. — Мы довезём её до города, а там родителям вернём.

Опосредованно.

Как-нибудь так, чтоб к этому возвращению причастными не быть.

Ангел кивнул.

А потом сложил пальцы щепотью да и ткнул в лоб. Девица вздрогнула и глаза открыла:

— Дитя, — ангельский голос отозвался в костях ноющей болью. А девица прям застыла. — Душа. Светла. Береги.

— Ангел… — её губы растянулись в счастливой улыбке.

Ангел склонился над ней и осторожно, нежно даже, коснулся губами чела. Девица и обмякла.

— Светлая душа, — повторил ангел так, будто это что-то объясняло. Затем подумал и, выдернув ещё одно перо, сунул девице в руку.

Сувенир, стало быть, на память.

С другой стороны пусть она лучше ангельский поцелуй запомнит, чем всё, что до этого было.

А мы продолжили.

Деньги.

Еремей обнаружил их в комнате Мала, которую-таки обыскал. Там же обнаружил тонюсенькую пачку паспортов, и, что куда интересней, печать.

— Любопытно, — сказал он и печать убрал. А я молча согласился, что пригодится.

Были в той комнате и вещи. Много вещей. Самых разных. И женских, точнее девичьих, среди них нашлось прилично. В отдельной коробке — серьги с кулонами, какие-то цепочки, брошки, бусы.

— Оставь, — сказал я Еремею тихо. И он спокойно закрыл крышку, а коробку вернул на место.

Он ведь тоже в подвал спускался.

И ларь видел. И тех, кто в нём. И понимал, откуда это золото. И пусть мы оба небрезгливы, но некоторые вещи трогать не стоит.

Только вслух я сказал другое:

— Мало ли, кто опознает.

А Еремей кивнул: мол, именно в этом и причина.

Тимоху я к ангелу сам подвёл. Без особой надежды, но вдруг да он, иной, отличный от людей, и увидит что-то, что мы не видим. Сомкнутые веки разомкнулись.

— Та, — Тимоха улыбнулся.

И ангел ответил улыбкой.

А потом вздохнул и покачал головой:

— Добрая душа. Спит.

— То есть, она не ушла?

— Ушла. И вернулась. Устала. Спит.

Что ж, уже одно это обещало надежду.

— А как разбудить?

— Не я. Я свет. Он — тьма.

— Но Татьяне ты помог!

Я сам видел её руки, пусть их покрывали лохмотья омертвевшей кожи, но из-под них больше не сочился гной. Да и опухоль спала. А в трещинах виднелась не желтоватая сукровица, но белая и гладкая кожа.

— Тело. Тело — сосуд. Сосуд исправить можно. Я забрал боль. Я дал силу. Здесь — другое, — ангел задумался, явная подбирая объяснение. — Ты — тьма. Он — тьма. Душа — тьма. Забрать могу. Выжечь — могу. Свет уберет тьму. Душа уйдёт.

Доходчиво.

— Спасибо, — я поклонился, может, не ангелу, но тому, кто за ним. — А как душу разбудить?

— Телу нужна пища. Душе нужна пища. Тьма в нём голодна. Ты кормишь своих зверей. Корми — его.

То есть тень Тимохина жива и надо её кормить? В целом, согласуется с тем, что дед сказал. Так… это уже хоть что-то.

— Спасибо…

— Уходите, — ангел дёрнул крылом и пара перьев, сорвавшись с него, закружилась по двору, чтобы спустя мгновенье ярко вспыхнуть. — Тело… совсем слабо.

Дважды повторять не пришлось.

[1] Апокалипсис Петра

Глава 36

Изготовлены и поступили в продажу рамы для портрета ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА. Рамы очень изящные из золочёного багета, очень прочны и красивы. Золочёный багет шириною в 2 и ¼ вершка украшен короной со скипетром и державою.

Подписчикам, выписывающим раму, высылается теперь и портрет, вставленный и украшенный как с масляной картины, на подрамок и наклеенный на полотно. [1]

Нива.

Мы успели отъехать прилично, когда я всей кожей ощутил волну света. К счастью, слишком далёкую, чтобы навредить. И ощутил не только я. Вздрогнула и повернулась Татьяна. Захныкал, выпав из сна, Тимоха. А Мишка молча приподнял тент.

До рассвета оставалась пару часов, а потому золотое зарево по-над вершинами деревьев было видно издалека. И не только нами. В деревушке той наверняка заметят.

Если уже.

Я постучал в кабину, и Еремей, то ли поняв намёк, то ли сам сообразив, прибавил газу.

— Знаешь, — Татьяна обняла себя. В свежей одежде, отмытая, она была почти похожа на себя прежнюю. Разве что неимоверно уставшую. — Он сказал, что у меня в душе тьма.

— Как и у Тимохи. И у меня. И у него, — проворчал я. — Ложись. Нам чуть откатить и остановиться надо бы. А тьма у всех нас. Только тьма — это не значит зло. Как и свет — добро.

Ангел не был добрым.

И злым не был.

Просто другим. Наверное, людям и вправду сложно понять такое.

— Дед говорил, что дети Света ненавидят таких, как мы, а он помог.

— Дед ошибался. Это нормально. Как твои руки?

— Странно. Не больно. И иначе, чем было. Я пальцами шевелить могу, но они какие-то всё равно, как деревянные. Что он сказал про Тимофея?

— Что душа спит.

— Спит⁈ — она тоже поняла всё и сразу. — А…

— Тьма нужна. Может, про детей Света дед и ошибался, но вот про связь души с тенью был прав. Если я правильно понял, нам придётся как-то откормить его тень, а она даст силы душе.

— Тогда, — Татьяна улыбнулась. — Тогда хорошо. Когда есть надежда, всегда хорошо.

И глаза закрыла.

— Я… посплю… как-то… устала.

— Спи, — я подвинулся. Одеяла в машину Мишка, похоже, со всего дома собирал. Ну и отлично. Нам они точно нужнее.

Так и поехали.

Что ещё сказать. Остановились мы, когда уже совсем рассвело.

— Документы надобно выписать, — Еремей опёрся о капот. — А то если военные, то будут вопросы. Хотя… если сунутся, то точно будут вопросы.

Ну да. У нас там пару ящиков икон, хотя на представителей Синода мы никак не тянем, и похищенная девица в беспамятном состоянии. Главное, что хрен докажешь, что мы её спасли, впрочем, как и иконы.

— И что надо?

— Почерк красивый надо, чтоб как у писарчука. Ну и грамотность. А ещё решить, как записываться станем.

Золото на небесах не истаяло, но висело где-то там, над лесом, красиво переливаясь, подкрашивая небеса перламутром.

— Боюсь, я ещё не совсем привыкла к рукам. Почерк будет дурным, — Татьяна задумчиво отщипнула лоскут кожи.

— На меня даже не смотрите, — я и в той жизни писал, что кура лапой, а в нынешней с этими вон финтифлюхами да чернилами вовсе получалось не письмо, а тихий ужас.

— И на меня, — поспешил влезть Метелька.

— Я и вовсе… — Еремей поглядел на Мишку. А тот кивнул.

— В принципе, я могу попробовать. По каллиграфии у меня отлично было.

Полезный он, однако. Я прям уважение испытал немалое.

— От и ладно. Тогда…

— Семьёй нельзя, — я любовался небесами. Это круче фейерверка. На светлом шёлке небосвода медленно расползались золотые змеи. И от прикосновения их, то ли облака, то ли само небо вспыхивало, окрашиваясь, где в алый, где в розовый, а где и вовсе до полуденной белизны.

— Почему?

— Потому что слишком разные мы. И коль будем говорить, что семья, то обязательно вопросы возникнут. А чем больше вопросов, тем больше внимания.

По-хорошему вовсе бы разделиться. Отправить Таньку с Тимохой куда-нибудь к морю. Чтоб там солнце, воздух свежий. Отдых. Да только одну страшновато. С кем? Еремей нам нужен будет.

Мишка…

Вариант, конечно. Но…

Большое такое «но».

Не доверяю я ему. Так вот, чтобы полностью и до конца. Да, он себя неплохо показал. Впрягся. Тянет. Заботу проявляет. В общем, свой насквозь. На первый взгляд. На второй если, то деваться ему некуда. Он сообразительный. Вот и сообразил, что тут или с нами, или тёрну на прокорм. Тем паче, что с нами выбраться шансов больше. А как он себя поведёт, когда варианты появятся — вопрос.

— Смотри, — я глядел на переливы и не только я. — Взять тебя, Танюш, и его вот.

Я указал на Мишку, которому Еремей передал кипу бланков.

— От вас дворянским званием за версту несёт.

— Звучит грубо, — сестрица тоже любовалась небесами.

— Как есть. Даже если тебя в лохмотья обрядить и сажей измазать, крестьянки всё одно не получится. Купчихи, думаю, тоже.

— Согласен, — произнёс Еремей. — Извините, Татьяна Васильевна, тут он прав. Речь у вас правильная. Да и… знающему человеку она не нужна. Хватит того, как вы спину держите, двигаетесь. Как смотрите, поворачиваете голову. Иные повадки опять же.

— Именно. А вот мы с Метелькой — наоборот. У нас прям на лбу пролетарское происхождение написано.

— Чего? Я мылся, — Метелька поплевал на пальцы и лоб потёр. Вот интересно, это он нарочно или вправду не понял.

Татьяна, готовая было протестовать, только вздохнула:

— Думаешь, с дворянством в революцию не возьмут?

— Да нет. Отчего же. Сдаётся мне, что туда всех берут. Просто… ну как оно выйдет, когда один с рожи чисто басурманин, другой — явно русский, но шибанутый. Сестрица дворянка и ещё двое, почитай, с помойки подобранных. Это ж сколько разговоров будет. А надо наоборот, чтоб всё понятно было. Понятно и не интересно.

— Допустим, — Михаил распрямил книжицу и осмотрелся. — Допустим, Татьяна и вправду будет дворянского звания. Скажем, из числа малого или безземельного[2] уездного дворянства. Возможно, даже изначально вполне состоятельной по местечковым меркам семьи, однако разорившейся. Потому она получила неплохое домашнее образование, а вот дальше…

Он задумался.

— Прорыв? Или неурожай? Карты? Долги?

— В принципе, можно и не уточнять, — Татьяна склонила голову. — В конце концов, задавать подобные вопросы неприлично. Можно намекнуть на трагедию, которая унесла жизни родителей и оставила меня в сложной жизненной ситуации.

Она произнесла это почти спокойно.

— А брата лишила разума. Вы похожи, — спокойно продолжил Михаил.

— А ты?

— А я… допустим, я буду кузен, который был в отъезде, а теперь вернулся и застал дела в полном расстройстве. И конечно, не смог остаться в стороне.

Театр по ним плачет.

Хотя легенда вполне живая на первый взгляд.

— Вполне, — согласился Еремей. — Только не говори, что служил.

— Не собираюсь. Скажем, торговлей занимался. Это я знаю. И на специфические темы вполне поддержу беседу. Я теперь отвечаю за благополучие сестры, которая ещё не оправилась от болезни. И брата…

— Который тоже не оправился, — встрял Метелька.

Отлично.

Эту троицу расписали.

— А вот ты, пожалуй…

— Охранник? — предположил Метелька.

— Скорее помощник. Доверенный человек. Среди купцов вполне практикуется. Служишь давно. Сопровождаешь в поездках. Выполняешь всякие-разные поручения…

А я Мишку ещё честным человеком обзывал. Вон как шпарит, прям по-писаному.

— Ну и мальчишки…

— Мои свойственники. Дальние. Троюродной сестрицы сыночки. Она при доме служила, вот и ушла со всеми, помилуй Господи душу грешную…

И все опять на небеса посмотрели.

Зарево упрямо полыхало, нарушая законы физики, астрономии и чего-то там ещё.

— А детишек мы забрали. В помогатые.

— Поместье продали. Или отдали за долги?

— Второе. Это позволит избежать разговоров о том, где оно, за какую сумму продали, — Татьяна опустила взгляд. — Приличные люди подобных вопросов избегают.

— А неприличные?

— А неприличным можно не отвечать. Тогда осталось фамилии. Имена прежние?

— Да, — я поднял с земли шишку. — А вот отчества изменить придётся. Надеюсь, возражений нет?

Возражений не было.

Просёлочная дорога ещё долго вихляла, пробираясь какими-то совсем уж окольными путями. Но в конце концов она сделалась шире, вобрала в себя ещё десяток троп. И приподнявши накатанную уже спину, кое-где украшенную старыми шрамами колеин, выкатила к тракту. Чёрную закатанную в асфальт полосу мы увидели издали сквозь поредевший подлесок. Совсем рядом торчал столб с выгоревшим на солнце указателем: «Бернички».

Значит, не заплутали.

Городок этот Еремей сразу отыскал на карте. А теперь остановился, как и договаривались.

— Всё одно как-то это неправильно, — Мишка вышел из кабины и подал руку Татьяне. — Отпускать детей одних.

— Не одних, а парой, — Еремей подавил зевок. — Тут недалече, версты две. Туда бегом и обратно. Понятно?

Куда уж понятней.

Это мы тоже успели обсудить.

И что заглянуть в эти Бернички стоит, хотя бы для того, чтоб понять, чего в мире творится. А заодно присмотреться к тому, что окрест происходит.

Военные.

Патрули.

Перекрытые дороги. Или вон иные подозрительного толку личности.

— Я мог бы сходить.

— Не начинай, — я сунул руки в карманы тулупчика, чересчур большого для тощего Савкиного тела, но если подпоясать ремнём, то и нормального. Метелька вообще сказал, что так и носят.

Никто не станет одёжку прям по размеру покупать. Разве что богатеи какие. А нормальные люди берут хорошо на вырост, чтоб на пару лет хватило.

— Ты приметный. Они — обыкновенные. Пацанья везде хватает. Крутанутся, поглядят…

— Газет не забудьте.

— И газет прикупят.

— А если их попытаются ограбить? Побить?

— Тю, — Еремей хохотнул. — Пускай попытаются. Я их, конечно, только начал учить, но…

— Вот! А если побьют?

— Тогда сами виноваты. Бегать быстрее надо. Или драться злее. Всё, валите, а ты не ной. Ты вон лучше прикинь, чего с этою спящею делать станем.

Бернички городом назвать было сложно. Так, поселение, что выросло на пересечении двух дорог: автомобильной и железной. Насыпь тут расширялась, принимая несколько рядов рельс, разрывая при том асфальтовое полотно. По обе стороны от железки протянулись бетонные полосы перронов, серые и грязные, то ли потому что день нынче выдался пасмурный, то ли сами по себе. Где-то там, теряясь в тумане, который укрывал обе дороги, виднелись длинные строения — склады. А уже за ними и домишки.

И если в лесу нам казалось, что уже рассвело, то над Берничками упорно висело мутное марево.

Пахло железом. Поздней осенью. И горелыми булками.

Чуть в стороне, почти растворившаяся в промозглой осенней хмари, стояла будка станционного смотрителя. И лишь жёлтый свет в её окошке выдавал, что город жив.

Нет, как подошли поближе, то стали видны и фонари.

И люди.

Сонный дворник махал метлой, скорее раскидывая мусор, нежели его убирая. Дремала, повесив голову, старая лошадь. А хозяин её суетился вокруг телеги, которая то ли сломалась, то ли грозила вот-вот сломаться.

Где-то урчал мотор.

Прохаживались вдоль перрона солдатики, присутствие которых изрядно напрягло, а потому, когда Метелька потянул в стороночку, я не стал возражать. Соваться на перрон перехотелось.

Тени, которых я выпустил, строго запретивши людей трогать, скользили вдоль заборов. Залаяли и смолкли собаки. Протяжно замычала скотина, где-то совсем рядом, за забором. Дома тут стояли неплотно, да и были типичными, деревенскими, в один этаж. Когда крашенные и украшенные, когда покосившиеся, а порой и с просевшими крышами, они одинаково дышали дымом, выпуская в и без того серое небо серые же струи.

— Надо к постоялому идти, — Метелька оглянулся. — Или на рынок.

— Думаешь, тут рынок есть?

— При станции должен бы.

— Так какого хрена… — мы от станции отошли уже прилично.

Выходит, что возвращаться?

Метелька глянул на меня снисходительно:

— Погодь. Вона, пусто, стало быть, поезда ещё не было. И на рынке будет тишь. Это раз. А другое — оно нам надо, чтоб кто заприметил, откудова мы пришли?

Стало стыдно. Усталость, наверное, сказывается. А ведь и вправду не надо. Два подростка, пришедшие откуда-то из лесу — это подозрительно.

Патрули опять же.

Я вспоминал ту свою прошлую поездку. Патрулей тогда то ли не было, то ли не заметил я их.

— Пойдём, — Метелька крутил головой, высматривая что-то, только ему понятное. — Тут надо на окраинку. Там и люд будет разный, на поговорить…

И мы пошли.

Я как-то быстро бросил попытки запомнить, куда идём. Улочки здесь вились и вихляли, то сливаясь, то распадаясь, чтобы протиснуться между очередного дома. Двери некоторых были открыты. И постепенно сам городок оживал, стряхивая сонное утрешнее оцепенение.

— Вона, — Метелько указал на бабищу, которая возилась с калиткою. — Это, небось, на станцию собралась торговать. Стало быть, скоро поезд будет.

В дымно-навозной вони прорезались нотки сдобного хлеба. А бабища, подхватив две огроменные корзины, заботливо прикрытые сверху кофтами, медленно потянулась куда-то вперед. — Идём… тётенька! Тётенька! Погодьте!

Женщина остановилась и глянула. Недобро так. Или показалось? Круглое лицо её было стянуто плотной холстиной косынки и только щёки выглядывали этакими румяными пузырями, будто косынку стянули слишком туго, вот плоть и не выдерживала.

— Ох, спасибочки, тётенька! А не подскажете, где это мы? Мы с братцем не местные. Первый раз. Дядька вон послал поискать съестного, прикупить чего… — и в пальцах Метельки мелькнула монета. Клянусь, не увидел, откуда он её достал. — А мы ходили, ходили и заплутали!

— Бывает, — голос у тётки оказался низким, гулким. — Пироги вона есть. Свежие. Только-только испекла…

— А дайте, пожалуйста, — Метелька протянул копейки. — А какие есть?

— Разныя. С яйцом и луком. С потрошками. С капустою.

— А вы нам дорогу подскажете?

Пирожки лоснились маслом и обжигали руки. Но запах от них шёл сытный, славный. Надо будет с собой прихватить.

— От спасибо огромное! А пахнет-то, пахнет… маменька, когда живая была, так тоже пекла пирожки. Вот аккурат, что ваши…

Взгляд тётки подобрел.

— Сироты, что ль?

— Ага… папка ещё когда… в город ушёл. Сманили. Мол, там на фабрике плотют хорошо. Он и подался. Семья-то у нас большая была, а землица не родит. Вот и жили, как жили, — Метелька умудрялся и есть, и говорить. И подхватил корзину. — Мы с братцем вам сподмогнём? Вы ж на станцию? И нам туда. Заодно уж покажете дорогу, а то бродим, бродим, замерзли вконец, а тут улицы, улицы…

— Эт да… а в городе ничего-то хорошего нету. Мой сын вона тоже подался. Мол, лучше жить. Да где ж лучше-то? Два года поработал и вернулся. С чахоткою. Кривой. Ссохлый… чтоб их всех там покрючило, иродов, прости Господи, — женщина перекрестилась.

— Во-во. И тятька так же. Зубы повыпадали. Лицо чёрное сделалось. А денег и не дали.

Я подхватил вторую корзину, которая оказалась весьма увесистой.

— Дома и отошёл. Уж как мамка голосила… — Метелька покачал головою. — А после и сама слегла. Эта… болезня…

— Епидемия, — знающе проговорила тётка.

— Она самая. И мамка, и молодшие… всех схоронили, — тут голос Метельки дрогнул, и тётка тяжко вздохнула, а после перекрестила сперва себя, после и его. — Ну да дядька явился. Так-то он воевал, а после, как ранило, так и отпустили. Он и возвернулся. К барину, стало быть. Стал помогатым. Ну и нас к себе прибрал. Епидемия там крепко прошлась, многих выкосила. У барина вон тоже ж всю семью, почитай. Только сестрица одна и осталась.

Женщина головой покачала.

— Это где ж так?

— Да… там, при границе, — Метелька махнул рукой куда-то в сторону. Корзину он тащил честно, чутка скособочившись. — Далёко уж. Там-то барин всё продал, чего осталось. Вот за гроши, почитай, отдавши. Ну и порешил в город какой податься… он то грамотный, поищет службу приличную, глядишь, и сладится.

Тётка покивала.

— А мы при ём. Так-то дядька нас и отправил к станции, чтоб, значится, узнали, как тут поезд буде до Москвы или Петербурху.

— Скажешь тоже. Где ж тут Петербуржскому? У нас только вон, которые от Городни до Менска. Аль ещё военные. Катют и катют…

— Куда?

— Туда. Бають, что до самое границы. Ох ты ж, Господь милосердный, не попусти войны, — голос тётки сделался низким и тягучим. — А всё жиды… они виноватые… на государя-батюшку покушалися… от них все беды, христопродавцев… и епидемии, и твари кромешные… оттого и порядку немашечки, что государь-батюшка добрый, дал им волю. А они чего? Неблагодарные. Только и норовят, как бы из человека честного последнюю кровь-то высосать…

— Вот, дядька тоже говорит, что от жидов все беды.

— И от масонов, — поддержал я Метельку, чтоб уж совсем не безмолвствовать.

— А это кто?

— Тоже жиды. Только из Европы. Тайная организация. Они в Европе власть захватили, а теперь вон сюда полезли. Так дядька сказывает, — на всякий случай уточнил я, поскольку глядели на меня с немалым подозрением. Кажется, о существовании масонов тётка и не подозревала.

Может, их вовсе тут не было.

А я придумал.

— Ох ты ж… — она снова перекрестилась. — Так и есть… жиды и эти… как их?

— Масоны.

— Они… как есть они…

Надеюсь, мы тут нашею болтовнёй случайно погром не спровоцировали. Но вон улочка снова вильнула, и показалась станция. С этой стороны она начиналась с низеньких плоских строений, меж которыми уже сновали люди. Дорогу перегородила телега, и тётка, забравши у нас короба, рявкнула:

— Куды поставил-то? Ни пройти, ни проехать…

— Жрать надо меньше, — отозвался мужик, подхватывая тяжёлый мех. И мальчишка, куда моложе нас с Метелькой, пыхтя и сопя выправил мешок на плечах. — Тогда и пролезешь.

— А ты мне ещё скажи…

— Идём, — Метелька дёрнул за рукав.

— И чего это было? — я позволил утащить себя. Тётка, самозабвенно переругиваясь с другою бабой, которая вынырнула откуда-то из-под телеги, позабыла о нашем существовании, как и о жидах, масонах и прочих мировых проблемах.

— Так… погодь, — Метелька нырнул куда-то меж двумя телегами, стоявшими до того тесно, что того и гляди сцепятся колёсами. Мне пришлось протискиваться под узким днищем, чтобы вылезти с другой стороны. — Мы тут чужие. Будем крутиться, задавать вопросы, точно кто-то да запомнит. А так навроде не сами по себе, но с тёткою этой. Её тут знать должны. Так что решат, что родня, племянники там, внуки или ещё кто.

В этом был свой резон.

— И дальше чего?

— Дальше… сейчас он, видишь, становятся? Значится, поезд скоро. И газетчики прискачут, как пить дать…

Призрак, крутившийся под ногами, замер. И я услышал гул рельс. Метелька не ошибся: поезд, пусть и скрытый пока во мгле — туман не спешил развеиваться — приближался. Пара минут и его услышали люди, засуетились, завозились.

Кто-то с кем-то сцепился, не способный место освободить. И тут же раздался тонкий свист, призывающий к порядку. Широко позёвывая, прошёлся по перрону жандарм, махнул на кого-то рукой.

Поезд приближался неспешно. Окутанный дымами, пахнущий огнём, он замедлил ход.

— Погодь, — Метелька придержал меня. — Сейчас люди выйдут, эти пойдут…

И оказался прав.

Пассажиры покидали вагоны неспешно, стало быть, стоянка предполагалась долгая. Вагонов первого класса я не заметил, а вот из второго и третьего публика держалась наособицу, каждый на своей части перрона.

— Новая трагедия! Добьёт ли она род Воротынцевых! — раздался истошный вопль, и сквозь толпу не без труда просочился мальчишка с огромной сумкой.

— Посмертное проклятье Громовых работает! — отозвался с другой стороны ещё один голос.

Прям интересно стало, кого мы там проклясть успели.

[1] Нива, 1895 г

[2] На самом деле заблуждение считать, что все дворяне в России были богаты. На самом деле две трети дворянства, особенно провинциального, имели какую-то землю, пару десятков крепостных (от сотни человек — это уже дворянство средней руки), а то и меньше. Так статистические исследования А. Д. Повалишина на примере Рязанской губернии показали, что крупных помещиков (имевших более 500 душ) было менее 2 % от общего их числа, но при том они владели почти 36 % от общего числа крестьян. Подавляющее же большинство дворянских семей были мелкопоместными.

Глава 37

Скоро, скоро наступит день, когда мы распустим великое знамя будущего, знамя красное и двинемся на Зимний дворец истребить живущих там. Может случиться, что всё дело кончится одним истреблением императорской фамилии, то есть какой-нибудь сотни, другой людей, но может случиться, и это последнее вернее, что вся императорская партия, как один человек, встанет за государя, потому что здесь будет идти вопрос о том, существовать ей самой или нет. В этом последнем случае, с полной верою в себя, в свои силы, в сочувствие к нам народа, в славное будущее России, которой вышло на долю первой осуществить великое дело социализма, мы издадим один крик: «в топоры»… [1]

Прокламация. Запрещено к печати и распространению по решению цензурного комитета при Третьем отделении.

— … отслужил молебен в память невинноубиенных… Государь…

— … задержаны студенты Петербургского университета…

— … разыскиваются причастные…

— … начат сбор средств в помощь пострадавшим…

Мальчишки заполонили перрон. Они шмыгали меж пассажиров, умудряясь одновременно и говорить, и рассовывать газеты. А желающих прикупить свежую прессу нашлось прилично.

Голоса не смолкали.

— Метелька, — я тоже дёрнулся было, поддавшись общему ажиотажу. Но Метелька придержал.

— Погодь. Сейчас отойдут, тогда и возьмём. Глядишь, и старые ещё не спалили.

Мальчишки, распродавшись, двинулись куда-то в сторону. И мы с Метелькой за ними.

— Эй, — окликнул он, когда мы зашли за угол низкого строения. — Газетки есть?

— А тебе на кой? — поинтересовался один, сплёвывая под ноги. — Читать будешь?

И заржал. Остальные смех подхватили. Кто-то тоже сплюнул.

— Дядька послал, — миролюбиво произнёс Метелька. — Перебрал намедни, а тепериче спит. Как проснётся, так газету требовать станет. Оно у него так завсегда, опохмел под «Ведомости». Ежель не дать, то разлютуется. Так осталось чего?

— Осталось, — подозрительности во взгляде газетчика убваилось.

— И по чём?

— Так, смотря чего надыть, — парень окинул Метельку цепким взглядом.

— А чего есть?

— «Листок», «Вести».

— Свежие?

— Всякие. Новые вон, утрешним прибыли. Ещё краска, почитай, не обсохла. Но ежели чего, то и старые будут.

— Давай.

— Так чего давать?

— Всё давай. Дядька… он, ежели чего, то лютый больно, — Метелька шею потёр. — Пущай сам выбирает, чего ему.

— Эт да, — парень окончательно успокоился. — Под горячую руку когда, то и вообще… только задаром не дам.

— Задаром и не нать. Во, денег есть, — Метелька подкинул на ладони пятаки. — Хватит?

— Мыша?

Мелкий пацанёнок сгрёб деньги, а потом он же и нырнул куда-то за склады, чтобы уже оттуда вернуться с газетами.

— Благодарствую, — важно ответил Метелька. — А… слушай… может, подскажешь, у кого тут пирогов взять можно? Ну, чтоб не пронесло? А ежели ещё и запить будет.

— Богатый?

— Не. Дядька, он такой, хоть и дерется, но не жадный.

— Повезло тогда.

Пирогов нам принесли. И мы, устроившись со старшим в ватаге пацанёнком где-то на окраине, близ речушки, вода которой едко воняла химией, жевали пироги, запивая их свежим, по заверениям, морсом.

— Так ясно же ж, — парень, назвавшийся Треухом, щипал пирог понемногу, важно. — Что не резон вам к Городне соваться. Да и вовсе к границе. Неспокойствие там. Люду понагнали прилично, да всё военные. Третьего дня два состава прошли. И ещё намедни тож. А шестичасовой, который от Издоля идёт, так вовсе отменили. Заместо него Синодский поехал.

— Так уж и Синодский, — не поверил Метелька.

За спиной, за дощатым забором, то ли отгородившись от речушки, то ли пытаясь как-то очертить территорию, пряталась бумажная фабрика. Причём трубы свои она вывела аккурат к обрыву, и теперь из них, по мерзловатой земле, стекала жижа.

— А то. Там сразу видать. Вот гляди. Сам паровоз. У меня тятька в помощниках машиниста, так что я знаю. Они ж обычные по колесам если, то один-пять, а этот один-пять-один[2]. С дополнительною, стало быть, осью. Батя сказывал, что такие вон только-только выпускать начали. И что идут они или ко двору, или в Синод.

— Так, может со двора?

— Не, тут прям «Георгий» на морде намалёван, который с копьём.

Никак по нашу душу ехали.

— А на дверях — по «Николаю Святителю». И вагонов всего три. Чтоб шёл шибче. А на кажном — свой святой. Он как стал, так из одного вышли чернорясые, погулять. А до того, значится, прям наперед, когда и свисту ещё не слыхать, то и жандармы сунулись. И нашия, городские, всех вона подняли, и ещё военные, с усиления. Оцепили так, что муха не пролетит. Ну, это, чтоб террористы не подорвали. Хотя…

Треух вцепился-таки в начинку, которая не вовремя решила выпасть.

— Государя подорвали, и этих тоже… подорвут… как час придёт… за всё они поплатятся. А вы не лезьте в Городню. Там ныне военных много, и жандармов понаехало. Батька баил, что террористов ищут. Что, мол, те навроде как в Польшу уходить собралися, а может, вовсе в Европы, но там заслоны такие, что и тропами не пройдут. Ну и так-то… опасно.

Сказал и глянул с насмешечкой.

Газеты.

Газеты пахли. Свежая — бумагой и краской, а вот старые — копчёною рыбой. И пятна от жира рассыпались по краю, впрочем, не мешая читать.

Дешёвый «Листок» отливал желтизной и буквы скакали, а вот «Ведомости» — дело иное. Тут и солидность, и шрифт, и даже снимки имеются, хотя и мутноватые.

Но…

Снова Провидение и героизм верного подданного спасли Русского Царя. Вчера в 6 часов 15 минут вечера, в подвальном помещении под главною гауптвахтой Зимнего Дворца произошел взрыв. Первоначально полагали, что взрыв причинен лопнувшими газовыми трубами, но тщательный осмотр удостоверил их исправность. Взрыв произведен, как засвидетельствовано компетентными лицами, динамитом приблизительно в количестве четырех пудов, что равняется действию около 20 пудов пороху. Результат, приведенный в ясность сегодня в полдень, ужасен. Погибли двенадцать человек, средь которых особое место занимает князь Воротынцев. По словам спасённых им очевидцев, князь показал наглядный пример бесстрашия и доблести. Будучи улостоен личной аудиенции Его императорского Величества, князь уже собирался покинуть кабинет, когда ощутил неладное. И всё, что успел он, это выкрикнуть предупреждение и выставить щит, собою заслоняя…

Надо же. Герой.

Хорошая смерть. Главное, своевременная. И о смерти своего сыночка не узнал, и о том дерьме, в которое тот втянул род. Прям позавидовать можно.

Отчаянная храбрость этого немолодого, но до последнего вздоха сохранившего верность Отчизне и Государю, человека позволила сохранить многие жизни. Однако сам он сгорел, отдавая себя во служение Отечеству. И когда завалы удалось разгрести, то последние слова, слетевшие с губ князя…

Это уже байки, думаю, но народу такое нравится. Вот интересно, на кого они охотились на самом деле: на государя или Воротынцева?

Также погибли два казака из личной охраны государя, его секретарь и ещё восемь солдат Финляндского полка, ещё пятьдесят человек изувечены. Из них двое умерли, двенадцать в безнадежном состоянии. [3]

А ведь профессор тот рассказывал.

Что, мол, был взрыв.

В Зимнем.

И тогда государь только чудом уцелел.[4]

Взгляд проглатывал строку за строкой.

Наскоро сообщаю несколько сведений о событии в Зимнем Дворце. Несомненно, что взрыв произведен был динамитом. Динамит положен был в комнате подвального этажа, где жили четыре лица: престарелый вахтер, находящийся во Дворце уже 15 лет, и три плотника или столяра. Вахтер и два плотника оказались налицо и арестованы; они говорят, что ничего не знают, что когда произошел взрыв, то они не были в комнате, ибо ходили обедать. Третьего плотника не оказалось. Где он, неизвестно. Он поступил для работы во Дворце всего два месяца тому назад.

Это тоже не интересно.

Дальше.

Снова про взрыв. Расследование. Установление личности. Третий отдел объявляет войну террористам, пусть и несколько запоздало. Тут же — портрет некоего Халтурина[5], которого и подозревали в организации взрыва.

Да уж. Служба безопасности у них явно мышей не ловит. Но всё это нас касается весьма опосредованно.

Речь Государя.

Призывы немедля прекратить беспредел.

Массовые аресты по подозрению в участии. Снова призывы. Открытые письма от встревоженных подданных. Информация о пострадавших.

Кто-то умер.

Кто-то стараниями целителей пошёл на поправку.

Ещё речь Государя. Еврейские погромы, но упомянутые краешком, будто бы больше для факта.

Ага… вот…

Ещё одна трагедия обрушилась на род Воротынцевых. Пока нет достоверных сведений о том, как возможно такое, чтобы оба наследника рода погибли. Известно лишь, что смерть их подтверждена временным главою рода…

И фотография имеется этого самого главы. Рожа аристократически-благостная. Запомню. Всматриваюсь в неё долго, но толку-то…

…стало известно, что молодые княжичи направились в поместье Громовых, разлад с которыми случился давно, дабы засвидетельствовать почтение и сговориться о помолвке, ибо в сложные времена истинным патриотам Отечества следует забыть о вражде и объединиться против новой враждебной всем силы. По словам нынешнего главы рода, соединение молодых сердец открыло бы новую страницу в отношениях и в целом помогло бы Громовым вернуть былую силу. Однако явно что-то пошло не так.

Я бы сказал, что всё пошло не так.

Имел ли место стихийный прорыв, как уже случилось однажды, или же случилась трагедия, сродни Шекспировской, когда узы любви не смогли примирить два враждующих рода. Остаётся лишь гадать. Сколь стало известно, ныне место, где располагалось поместье Громовых, оцеплено. И Синод, представители которого немедля отбыли на место, уже заявил о возможном Знамении Света, что…

Тут без неожиданностей.

…меж тем сложно сказать, удастся ли найти живого свидетеля, который прольёт свет на сию тайну или же…

Херня.

Дальше.

От этих газет на пальцах оставался чёрный след краски. И да, на первой странице — портрет Государя. Его я тоже разглядел. Нет, мало ли, вдруг да встречусь.

Ладно.

Мне просто не хотелось открывать следующую страницу.

Проклятье Громовых… было подозрение. Было. Но я всё же надеялся. Зря.

Тень неудач продолжает преследовать род Воротынцевых. Так при взрыве, показав пример истинного героизма, погиб князь Воротынцев. А следом при невыясненных обстоятельствах сгинули оба его наследника. Род погрузился в траур, оплакивая невосполнимую потерю. И сам Государь направил письмо со словами соболезнования и утешения.

— Чего там, — влез Метелька. — Чтоб… мелко как.

Мелко.

И буквы скачут. И прямо чую, как не хочу это читать. Глаза то и дело возвращаются к фотографии женщины, с которой я не был знаком лично. И взгляд перескакивает через строки.

…была найдена в своей постели мёртвой. Материнское сердце не выдержало известия о гибели единственного сына. Нам мало известно о княжне, поскольку после смерти мужа она удалилась от света и вела на удивление замкнутый образ жизни. И ныне явилась в Петербург лишь затем, чтобы отдать последнюю память…

— Это… это мать Мишки, да? — Метелька дёрнул газетный лист на себя. — Ну да. Похожи.

Круглолицая женщина, которую сложно назвать красивой. И сходство родственное можно не выискивать. Оно тут прямо на лице, как говорится.

— Погоди, получается, что… получается…

— Убили её, — спокойно ответил я, высвободив газету.

— Может, сама?

— Может, — я сложил её аккуратно. — Но скорее всего убили.

— Из-за Мишки?

— На всякий случай.

— Это как?

— Обычно. Она ведь пусть и чужой крови, но считалась дочерью главы рода. А значит, была наследницей. Сама род бы не приняла, а вот муж её — вполне. Если бы нашёлся кто-то хваткий, а он бы, думаю, нашёлся. Объявил бы о помолвке или сразу повенчался бы…

Случился бы прецедент.

Нехороший.

— Мишка расстроится, — сказал Метелька растерянно.

Ещё как. Он к матушке своей привязан. Это чувствуется. А тут…

— Может, пока… не говорить? Скажем, газет не было. Или старые вон…

Я покачал головой.

— Говорить. Своим не врут, Метелька.

— А… дальше что?

— А что дальше? Делать, как собрались.

Я вздохнул. Ненавижу приносить дурные вести.

Мишка газету смял.

— Может, это для газет, — сказал я, чувствуя себя препогано. — А так-то в монастырь какой сослали или ещё куда…

Мишка выдохнул и покачал головой. А потом скривившись, произнёс:

— Нет. Её больше нет. Я же слышал эхо. Понадеялся, что мне показалось, но…

Потом газету распрямил и уточнил:

— В Петербург?

— Да.

Была мысль вернуться к границе, заглянуть в ту аптеку и уже по обстоятельствам. Но первое решение, которое приходит в голову, далеко не всегда оптимально.

Мы имеем шанс поймать тигра за хвост. Но дальше-то что? То-то и оно, что не готовы мы к такой охоте.

Пока.

А значит, остаётся Петербург.

Конец третьей части.

[1] Вполне реальная прокламация партии «Молодая Россия», 1862. Автор: Пётр Григорьевич Заичневский.

[2] Речь идёт о колёсах. Указывается количество маленьких и больших. В стандартных паровозах начала века использовалась формула 1–5, когда одна пара маленьких колёс, за ней — 5 полноразмерных. А вот в паровозах улучшенной серии ЛВ (выпускались с 1951 по 1956 гг) появилась дополнительная ось и дополнительная же пара колёс. Это позволило установить новое оборудование и повысить эффективность.

[3] М. Н. Катков, Сообщения корреспондентов о взрыве в Зимнем Дворце

[4] Зимой 1880 года на территории Зимнего дворца в Санкт-Петербурге прогремел взрыв: участник террористической организации народовольцев пронес в подвал здания несколько пудов динамита.

[5] В сентябре 1879 года народоволец Степан Халтурин по поддельным документам устроился работать плотником в Зимний дворец. Халтурин проживал в подвальном помещении Зимнего дворца под помещением императорской столовой. Ему удалось по частям пронести в подвал императорского дворца около двух пудов динамита, изготовленного в подпольной лаборатории народовольцев. Сначала он его прятал в подушку, а позже — в свой сундук с вещами. Помещение, где жил Халтурин, обыскивали несколько раз, но формально И динамит в крохотной комнатке обнаружен не был.

Content

Карина Демина
Громов: Хозяин теней. 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37