Аманда Браун

При участии Рут Келли

Тюремный доктор

Истории о любви, вере и сострадании

Памяти моих дорогих матери и отца, которые показали мне истинное значение слов «любовь» и «сострадание».

Аманда Браун

Ведь разум – это тот же вольный выбор, сам по себе создать он может небеса в аду и ад в небесах.

Джон Мильтон. «Потерянный рай»

Amanda Brown

The Prison Doctor

* * *

All rights reserved.

Печатается с разрешения авторов и литературных агентств MBA Literary Agents Ltd., Louisa Pritchard Associates и Prava I Prevodi International Literary Agency.

Все права защищены. Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© И. Д. Голыбина, перевод, 2019

© 2019 by Dr. Amanda Brown and Ruth Kelly

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2019

Пролог

Тюрьма Бронзфилд

Первое, что я услышала, были крики. Охранники бежали куда-то по коридору и вверх по металлической лестнице.

– Что случилось? – закричала и я, решив, что разразился бунт.

За пятнадцать лет работы тюремным врачом я успела повидать немало, но ответ поразил.

– Кто-то рожает! – выкрикнул один из охранников, а потом еще раз повторил то же самое в рацию. Он требовал вызвать подмогу, скорую, медсестер – весь медицинский персонал – в первый блок.

– Вот же черт!

Я побежала следом за другими. Грохот стоял такой, будто по лестнице поднималась целая армия. В воздухе витал запах переваренных овощей с обеда; насыщенный и въедливый, слегка сладковатый, он мешался с запахами пота и дешевого мыла.

Заключенные, заслышав наше приближение, принялись колотить в двери камер кулаками. Металл отчаянно грохотал.

Полдюжины офицеров столпилось у входа в маленькую камеру в самом конце коридора.

– Дорогу! – скомандовала я, протискиваясь между ними.

Столб света падал в камеру сквозь зарешеченное оконце. В углу, прячась в тени, стояла, трясясь всем телом, крошечная молоденькая женщина. Подол ее ночной рубашки был перепачкан кровью. На стенах тоже виднелись кровавые брызги – ярко-красные, словно граффити протеста. Казалось, она не осознает, где находится и кто она такая. Вьющиеся темные волосы липли к потному лбу и щекам.

Но где же ребенок?

Стараясь говорить спокойно, я сделала шаг вперед и попыталась с ней заговорить.

– Ничего, дорогая, все будет в порядке.

Но кто мог знать, что в действительности будет так? Скорее всего, заключенная была героиновой наркоманкой, сейчас на метадоне. Большинство содержащихся в первом блоке когда-то принимали наркотики.

Стук в двери стал еще громче. В воздухе разносились злобные выкрики и проклятия, добавляя ситуации напряжения и шума. Когда в тюрьме такое творится, создается впечатление, что от малейшей искры все здание взлетит на воздух.

Женщина начала кричать.

– Вытащите ее из меня! Вытащите ее из меня!

Видимо, она имела в виду плаценту, потому что в камере, частично спрятанная под кроватью, в луже крови прямо на тюремном полу, лежала новорожденная девочка. Я огляделась по сторонам, пытаясь отыскать, во что ее завернуть. Пуповина была оборвана, похоже, самой матерью. Малышка выглядела такой крошечной, что, скорее всего, родилась задолго до срока. Вот только жива ли она? Эта бедная, бедная крошка, жи…

К моему гигантскому облегчению, девочка вдруг заплакала.

– У кого-нибудь найдется чистое полотенце? – спросила я.

– Держите, док.

Бетти, охранница, протянула мне единственный чистый предмет, который сумела обнаружить – синюю простыню с кровати.

Я взяла малютку на руки, завернула в тюремную простыню и прижала к себе, изо всех сил стараясь согреть ее хрупкое тельце. Да, нелегок был ее путь в этот мир! Приютившись у меня на груди, она постепенно перестала плакать.

Я окинула взглядом коридор, надеясь увидеть торопящихся врачей скорой помощи. И мать, и младенца требовалось срочно перевезти в госпиталь. Женщина явно потеряла много крови, а поскольку плацента до сих пор не вышла, у нее могло развиться послеродовое кровотечение – одна из основных причин материнской смертности.

Пока мы ждали, я проверила, продолжается ли кровотечение. К счастью, ничего подобного не обнаружила. Однако, хоть я и испытала облегчение, заключенная не унималась.

– Вытащите ее из меня! Вытащите ее из меня! – продолжала она кричать раз за разом, нисколько не интересуясь малышкой.

Я решила, что она не хотела ребенка, и подумала, не изнасиловали ли ее. Мне пришлось работать со множеством женщин, ставших жертвами тяжелых преступлений на сексуальной почве. Больше всего я тревожилась, что новорожденная могла привыкнуть к наркотикам. Любые наркотические вещества, которые принимает мать во время беременности, могут вызывать привыкание у плода. После родов зависимость не проходит, но поскольку препараты ребенок не получает, возникает так называемый неонатальный абстинентный синдром. Его симптомы могут проявиться в течение одного-двух дней, а новорожденный требует тщательного наблюдения и лечения.

– Пропустите скорую! – крикнул кто-то, и до моего слуха донесся тяжелый стук ботинок.

Фельдшеры скорой вошли в камеру, а один из охранников протянул мне белое полотенце для малышки. В подобных обстоятельствах это могло показаться странным, но мне стало гораздо легче, когда я смогла завернуть это прелестное создание с темными влажными кудряшками, прилипшими к головке, в точности как у матери, не в тюремные простыни, а в теплую, мягкую ткань.

Фельдшер обернул плечи матери одеялом и осторожно усадил ее в кресло-каталку. Под неутихающие крики «вытащите ее из меня!» ее покатили по коридору. Лишь на короткий миг она удивленно оглянулась на младенца, а потом исчезла из виду.

Двое тюремных охранников поехали с ними, сопровождая ее в госпиталь, причем одного приковали к ней наручниками, чтобы она не попыталась сбежать. Я понимала, что это необходимая мера, но смотреть на них было страшно. Мне не раз приходилось слышать, что заключенные, как бы тяжело ни болели, ни за что не упустят шанса на побег. В наших кругах до сих пор ходит байка о том, как роженица, едва разрешившись от бремени, выскочила в окно родильного зала.

Медсестра скорой помощи повернулась ко мне и протянула руки, чтобы забрать младенца.

Я в последний раз приласкала малышку, нежно погладив пальцем по щеке. Она обхватила мой палец ладошкой, а я про себя вознесла молитву в надежде на ее лучшую долю. Если ей разрешат остаться с матерью, то после выписки из госпиталя их переведут в совместный блок, но только на 18 месяцев. Если срок, на который приговорили женщину, дольше, то девочку заберут в детский дом. Однако если власти решат, что мать не может заботиться о новорожденной, их разделят вскоре после родов.

Будучи сама матерью, я и представить не могу ощущений, когда отбирают ребенка. Каково это – сидеть в тюрьме, день за днем представляя, как он растет, как выглядит, кто утешает его, когда он плачет.

Что будет с малышкой дальше? Конечно, я смогу узнать подробности дела, всегда можно спросить. Но справлюсь ли я с этим знанием?

Мое влияние на жизни заключенных очень ограниченно. Я не могу переписать их судьбы, но в силах хотя бы отчасти облегчить страдания, помочь избавиться от зависимости, выслушать, когда это нужно. Моя работа не в том, чтобы их судить, а в том, чтобы о них заботиться, помогать, вне зависимости от того, кто эти люди и что они натворили. Ради этого я и живу.

Все вышли, и я осталась одна среди перепачканных кровью стен. Мрачность тюремной камеры навевала на меня клаустрофобию.

– Все в порядке, док? – поинтересовалась Бетти из коридора.

– Да, подруга, – вздохнула я.

Я прошла за ней по лестнице вниз, стараясь вернуть себе обычную невозмутимость. Не только заключенным приходится быть сильными, чтобы выжить в тюрьме. Если бы я принимала все близко к сердцу, то долго бы не выдержала.

Предстояло вернуться к работе. Другим требовалась моя помощь.

Часть первая

Начало

2004–2009

Глава первая

Тюрьма Бронзфилд

2019

– Подождите-ка, док!

Я увидела Гарри, тюремного служащего, бежавшего следом за мной.

Большинство ворот в тюрьме под сигнализацией, и у персонала есть около 30 секунд, чтобы запереть замок, прежде чем сработает сирена. Я придержала двери, и он быстро протиснулся в них.

Я закрыла тяжелую решетку, стук которой гулко отозвался у нас в ушах. Заперла замок одним из пяти ключей, висевших на кожаном форменном поясе. Мне не надо было смотреть, какой ключ беру; эти двери я открывала и закрывала по многу раз за день.

Мы оказались в центральном зале тюрьмы Бронзфилд – самого крупного женского пенитенциарного учреждения в Европе, места заключения семнадцати из двадцати самых опасных преступниц в Великобритании. Здесь сидели знаменитые правонарушительницы: серийная убийца Джоанна Деннехи, убийца Бекки Уоттс – Шона Хоур, Мейрид Филпотт, которая устроила пожар, погубивший шестерых ее детей. Некогда и Розмари Уэст тоже была заключенной, или, как говорили сотрудники, «резидентом», Бронзфилда.

Крышу центрального зала обрамляли огромные окна, отчего он выглядел светлым и нарядным, возвышаясь на 18 метров у нас над головами. В центре тянулись к свету высокие искусственные пальмы: даже пластмассовые деревья пытались выбраться из тюрьмы. Просторный и хорошо освещенный, зал разительно отличался от крошечных камер, где заключенные проводили большую часть времени.

– Ты, кажется, загорел, – сказала я Гарри.

Он улыбнулся при воспоминании о целой неделе свободы.

– Шесть дней шесть ночей в Испании, все включено – супруга очень довольна. Так не хотелось возвращаться!

Но я знала, что это не совсем правда. Конечно, дежурства у нас долгие и утомительные – физически и эмоционально, – но по какой-то причине мы все равно хотим скорей вернуться на работу. И не только из-за денег.

Это пронизывает до костей. Острые переживания, дух товарищества, взлеты и падения. Могу честно сказать, что в пятницу вечером предпочту работать на приеме – встречать заключенных, прибывающих из суда, людей из разных социальных слоев и разных культур, – вместо того, чтобы пойти на вечеринку.

Честно признаюсь, я давно разучилась поддерживать светскую беседу. После того, как за годы работы переслушала столько человеческих историй, мне тяжело убивать время за пустой болтовней, тяжело обсуждать разные банальности. Можно подумать, что я мечтаю отдохнуть и отвлечься, но это не так. Каждый день я делаю очень важное дело и воспринимаю как награду тот факт, что люди, зачастую совсем из другого мира, нежели мой собственный, доверяют мне и полагаются на меня.

Не знаю, сыграл ли свою роль недавний отпуск, но Гарри был настроен на философский лад. Пока мы шли к дверям, ведущим в медицинское отделение, под тихое позвякивание ключей на поясах, он повернулся ко мне и сказал:

– Знаете, док, я ведь много думал.

– Да что ты! Серьезно? – подшутила я.

Он улыбнулся, но потом внезапно посуровел.

– Про жизнь, про это место, почему люди сюда попадают.

Я была заинтригована.

– Продолжай.

Гарри проработал в Бронзфилде 14 лет и всегда был на хорошем счету. Он не игнорировал эмоционального состояния заключенных и искренне желал, чтобы они исправились.

На мгновение он нахмурился, призадумавшись.

– Полагаю, у большинства из них случился такой момент… ну, как в метро, когда закрываются двери. Знаете, поворотная точка, когда твоя жизнь может пойти по одному или по другому пути.

Я отступила в сторону, позволяя ему отпереть следующие ворота. Как и я, он не глядя взялся за нужный ключ. Мы прошли в медицинское отделение – узкий коридор с несколькими комнатами. Я помахала рукой Соэйле, сидевшей в аптечном кабинете.

– Такое же с каждым может произойти, правда? – продолжал он.

– В какой-то момент вся жизнь вдруг повисает на волоске. Типа… – он пытался придумать пример. –  Ну вот идешь в бар выпить, началась потасовка, ты кого-то толкнул, а тот упал и ударился головой. А потом умер. И в следующий момент ты уже сидишь в тюрьме за убийство. Вся жизнь может перемениться в мгновение ока. Понимаете, док, о чем я?

Конечно, я понимала. По сути, меня тоже привел сюда именно такой момент.

Бекингемшир

2004

Войдя в двери своей приемной, я ощутила на щеках тепло, шедшее от батарей. Кристи, сидевшая за стойкой, приветствовала меня улыбкой.

– Доброе утро, Аманда!

Я понятия не имела, как она умудряется все время пребывать в хорошем настроении, причем с самого утра.

Как обычно, мне стало страшновато при мысли, сколько пациентов предстоит принять, но работать терапевтом мне очень нравилось, несмотря на вечную усталость.

Я зубами стащила с рук перчатки и взяла со стойки стопку писем и бумаг, которую Кристи отложила для меня. Такая куча писанины!

– Что у нас на сегодня? – поинтересовалась я.

– Весь день расписан. Печенья? – Кристи протянула распечатанный пакет.

Я покачала головой.

– Не забудь про встречу во время обеда.

– Все уже спланировано, – ответила она, постучав печеньем по экрану компьютера, на котором высветился мой рабочий график.

Сердце у меня сжалось при напоминании о встрече и о переменах, которые она может внести в мою спокойную практику.

Меньше чем через месяц, 1 апреля 2004 года, принимают новое законодательство в сфере здравоохранения, и по нему схема оплаты врачей общей практики станет совсем другой. Базовые выплаты заметно сократятся, но вырастут бонусы, которые можно заработать, если задавать пациентам определенные вопросы и выполнять указанные обследования во время консультаций.

Изменения были нацелены на то, чтобы повысить качество медицинской помощи, но мне приходились не по нутру – сбор дополнительной информации у пациентов в глубокой депрессии или с недавно поставленным онкологическим диагнозом казался мне бесчеловечным. После 20 лет работы пациенты прекрасно меня знали. Они сразу догадались бы, почему я задаю им не относящиеся к делу вопросы, это заставляло меня сильно переживать.

Подумалось, как много всего изменилось с тех пор, как два десятка лет назад я начала частную практику. Кабинет находился неподалеку от Лондона, и я обслуживала около четырех тысяч пациентов.

Я шла в ногу со временем, всегда находя способ адаптироваться к переменам в системе здравоохранения, но эта последняя схема затрагивала мои глубинные убеждения и принципы касательно лечения. Я беспокоилась, что не смогу изменить свой стиль работы ради сбора информации, требовавшейся для получения бонусной оплаты. Однако больше всего пугало то, что мои партнеры наверняка собирались на этом настаивать.

В час дня я собралась с духом, взяла блокнот и ручку и по коридору пошла к переговорной. На стенах висели пейзажи и натюрморты с цветами. Я много лет старалась истребить здесь канцелярский дух, создать приятную атмосферу, в которой пациент сможет расслабиться. Такие вот маленькие штрихи имели для меня важное значение.

Я пришла в переговорную первой. Села в ожидании нашего управляющего и двух моих партнеров, которым принадлежала доля в практике. Оба они были блестящими врачами, молодыми и амбициозными, и поскольку я никогда не проявляла выдающихся способностей в сфере финансов и управления, то с радостью уступила эту сторону им.

Дверь широко распахнулась. Рогит, один из партнеров, потирая руки вошел в переговорную. Двое остальных явились сразу следом за ним. Все расселись по местам.

Напряжение витало в воздухе. Я сидела, скрестив под столом ноги, и страшно волновалась, сердце колотилось в груди, к горлу подкатывала тошнота.

Рогит смотрел на меня.

– Итак, что скажешь об изменениях, Аманда? – спросил он.

Мы оба обладали сильным характером и нередко расходились во мнениях.

Я наклонилась вперед, сложив руки на столе. Блузка на спине натянулась, отчего я почувствовала себя еще более скованно.

Рогит откинулся на спинку стула и принужденно мне улыбнулся.

– Ну… – начала я и, без единой паузы, выложила все, что думаю о новой схеме оплаты. Абсолютно честно я сообщила, что собираюсь и, что еще важнее, – чего не собираюсь делать.

Они переглянулись между собой. Минуту мы сидели в молчании.

Потом Рогит откашлялся и взял слово.

– Ты же понимаешь, что, если не потянешь финансово, это вызовет наше недовольство, – ледяным тоном произнес он.

Мне показалось, что у меня из легких выкачали весь воздух. Недовольны мной? Да ведь это же моя практика! Я была возмущена. Чувствовала себя преданной. И, прежде всего, очень обиженной.

Они будут мной недовольны? Получалось, я или должна смириться с чувством собственной бесполезности, свыкнуться с их недовольством, или принять новые условия, чтобы зарабатывать деньги.

Нет, так я работать не смогу. Точнее сказать, не стану.

Это был момент, очень схожий с закрывающимися дверями в метро. В одно мгновение моя жизнь приняла совершенно неожиданный оборот.

– Что ж, в таком случае я ухожу.

Все трое изумленно смотрели на меня, пока я медленно отлеплялась от кресла и выходила за дверь.

Наверное, я была белой, как привидение, потому что Кристи в приемной спросила меня, все ли в порядке.

– Нет. Я ухожу.

Я едва сдерживала слезы. Кристи хотела что-то сказать, но я уже выскочила через двери приемной на улицу, где царил ледяной холод. Зимний воздух пронзил легкие, отчего дышать стало еще тяжелей.

Что же теперь делать? Мне сорок девять, и я бросаю свою карьеру, стабильный доход – вообще все.

Я развернулась и поглядела на кабинет, который создала из ничего и где работала все прошедшие годы. Я посадила перед входом красивую живую изгородь из рододендронов, чтобы придать ему симпатичный, жилой вид. Это здание построил для меня муж, Дэвид, работающий в девелоперской компании. Я подумала о тысячах пациентов из моего списка, со многими из которых мы стали друзьями. Я видела, как росли их дети, выслушивала их тревоги, следила, как менялись их жизни. Держала за руки отчаявшихся стариков, когда они плакали от одиночества. Я была для них не просто врачом: иногда казалось, что я и психолог, и социальный работник, и священник, и подруга в одном лице. Мне нравилось работать сельским врачом, и за это время я успела познакомиться с местными жителями, полюбить многих из них: порой я шутила, что могла бы написать о них книгу. Не считая семьи, работа была самым важным в моей жизни. И вдруг, в мгновение ока, этому настал конец.

* * *

Я не могла уснуть. Уже несколько часов я смотрела в одну точку на потолке. Дэвид держал меня за руку, пока я снова и снова переживала свое решение. Муж и сыновья – Роб и Чарли – были всем для меня. Я понимала, что этим поступком ставлю семью под финансовый риск.

Дэвид, правда, уверял, что все будет в порядке. У него отличная работа, и он сможет позаботиться о нас. Но я не привыкла быть на содержании. С самого детства мне всегда хотелось прочно стоять на собственных ногах. Я любила работать, это придавало моей жизни смысл. Мне нравилось помогать людям – именно поэтому я и стала врачом. Мыслями я постоянно возвращалась к своим пациентам, ощущая громадное бремя вины за то, что отказываюсь от них.

Страх, вина, грусть и ярость – эта адская смесь кипела у меня в мозгу, став с приходом ночи еще острее, и я, наконец, сдалась. Отбросив одеяло, на цыпочках прокралась по комнате и накинула халат, свисавший с крючка на двери. От прикосновения прохладной ткани по спине побежали мурашки.

Дэвид зашевелился:

– С тобой все в порядке?

– Да-да, спи!

Я спустилась вниз и разогрела себе кружку молока. Села за наш массивный деревянный стол и через кухонное окно стала смотреть в ночную темень. Ее бесконечная чернота казалась такой же непроглядной, как мое будущее.

Мы с партнерами не заключили официального соглашения о том, сколько я проработаю до увольнения. Но устно договорились, что я уйду через 3 недели.

«Уйду» – при этом слове меня вновь охватил гнев. До чего несправедливо! Нельзя назначать врачам общей практики бонусы за то, что они выполняют свою работу!

Я с раздражением отхлебнула глоток из кружки.

Партнеры настаивали на том, чтобы я ограничивала каждый прием положенными 10 минутами и посвящала его только одной, заранее указанной проблеме. Однако зачастую пациенты ждали по нескольку недель, чтобы попасть ко мне, если их беспокоило несколько вопросов, я просто не могла заявить, что надо записываться еще раз и, может, ждать еще 3 недели, чтобы все обсудить. Крайне важно, что проблемы часто бывают связаны между собой, так что всегда стоит выслушать пациента полностью.

Оскорбленная в своих лучших чувствах, я снова уставилась в окно. Но на этот раз за темнотой увидела в стекле свое отражение. Волосы, хотя и коротко остриженные, умудрились принять до абсурда причудливые формы. Я кое-как пригладила их рукой и отбросила челку со лба.

Несмотря на страшную усталость, я знала, что не смогу уснуть, пока не сброшу тяжесть с души. Я отправилась в кабинет. Свет включать не пришлось: луна, глядевшая в широкие окна, отлично освещала битком набитую комнату. Полки были настолько переполнены медицинскими журналами, что прогибались под их весом, словно гамаки. Стол, стоявший перед окном в сад, мало чем от них отличался. По обеим сторонам от компьютера высились горы бумаг. Вся моя жизнь, все эти кучи документации – я одним махом отказалась от них.

Возле клавиатуры в серебряных рамках стояли фотографии сыновей в школьной форме. Оба с гордостью улыбались. Но гордились ли они мной?

Двадцать лет. Двадцать лет я лечила людей, а теперь этому настал конец.

Я включила компьютер и потянулась к регулятору электрообогревателя, стоявшего в ногах. Его гудение и дрожь, как ни странно, заметно успокаивали. Я начала писать, изливать свою душу – в половине четвертого утра – выражать эмоции на чистой странице.

Я записала все, что не смогла сказать на нашей дневной встрече: все аргументы против новой схемы и новой управленческой политики. Объяснила, почему это вынудило меня уйти с работы, которую я так люблю.

Примерно через час я откинулась на спинку кожаного вращающегося кресла и выдохнула с облегчением. Теперь следовало нажать на «сохранение», забраться назад под одеяло и прижаться к Дэвиду, радуясь тому, что на душе стало легче.

Вместо этого я нажала «отправить».

Глава вторая

Я не ожидала, что стану героиней новостей.

Сидя в своем рабочем кабинете, я с изумлением читала собственные слова, напечатанные на страницах «Пульса» – национального печатного органа врачей общей практики.

«Я просто уезжаю в закат, и никому нет до этого дела». Да, я так и написала, но мне и в голову не приходило, что это процитируют дословно! Я проклинала свою несдержанность и эмоциональность. Под этими словами я подразумевала, что почти двадцать лет старалась работать как можно лучше, но теперь получалось, что это не имело никакого значения, потому что меня списывали со счетов. Системе требовалось, чтобы я ставила галочки в бланках – не более того.

Я пожалела, что не захватила с собой темных очков, чтобы спрятаться за ними. Однако теперь поздно было жалеть. Мое письмо черным по белому красовалось на всеобщем обозрении. Лучшее, что я могла сделать – это достойно продержаться 3 недели до увольнения.

Я разрывалась между злостью и раскаянием. К счастью, в расписании оставалось получасовое окно. Схватив сумку, выбежала на улицу, подышать свежим воздухом. Все вокруг напоминало о том, как много я теряю. В комнате ожидания на меня уставилась дюжина пар потрясенных глаз – письмо о моем уходе, обращенное к пациентам, было приколото на доску объявлений.

Я перешла через улицу к кофейне на противоположной стороне, но и там не стало легче. В очереди передо мной оказалась Сандра, провизор из соседней аптеки. Она работала там все время, что я пробыла местным врачом общей практики. Я подумала, что она сейчас заговорит о статье, но у Сандры имелись для меня другие новости.

– Такое впечатление, что в деревне траур, – без обиняков начала она.

За прошедшие годы мы тесно сдружились. Доброе лицо Сандры обрамляла копна каштановых кудрей; ростом она была не выше полутора метров и сейчас смотрела на меня снизу вверх своими темными глазами.

Мне нечего было ответить. Я понятия не имела, что сказать. Сандра заговорила снова, и каждое слово вонзалось мне прямо в сердце.

– Твои пациенты страшно опечалены. Не представляют, как смогут обходиться без тебя. Аманда, неужели тебе действительно необходимо уйти?

Я с признательностью сжала Сандре руку. Честно говоря, мне хотелось схватить ее в объятия.

– Решение принято, ничего уже не изменишь. Но, признаться, чувствую себя ужасно, – вздохнула я.

Слезы так и подступали к глазам. Однако я не могла себе позволить разрыдаться, стоя в очереди за кофе.

Далее последовал главный вопрос:

– И чем ты теперь собираешься заняться?

Действительно, чем?

– Наверное, с твоим опытом ты легко найдешь место врача общей практики в другом месте, – продолжила она.

Однако этого мне хотелось меньше всего. Я столкнулась бы с теми же проблемами, просто в новом учреждении. Но чем же действительно заняться? Было такое чувство, будто я похоронила кого-то из близких. Я испытывала грусть, одиночество, потерю и не могла заглянуть в будущее, которое словно подернулось густым черным туманом, сплетенным из сомнений и груза вины.

Внезапно аромат жареных кофейных зерен показался мне горьким до тошноты, почти невыносимым. Звуки кафе, болтовня посетителей, шипение кофемашины… Нет, это выше моих сил! По шее побежала горячая волна, захотелось как можно скорей выбраться на морозный воздух.

Настоящая пытка. Боже, что я натворила!

– Мне надо возвращаться на работу, – сказала я Сандре.

– Но ведь ты еще не выпила кофе! Я думала, надо нам посидеть вместе последний разок, до твоего ухода… – Она замолчала, увидев как я, показав два больших пальца, спешно бросилась к дверям.

На улице я сделала несколько глубоких вдохов, наслаждаясь вместо кофе свежим холодным воздухом. Хотелось разрыдаться. Честное слово, это уж чересчур. Сначала мое письмо в журнале, потом рассказ о расстроенных пациентах и, наконец, последний удар: осознание того, что я понятия не имею, чем буду заниматься остаток жизни.

Ситуация стала еще хуже, когда я вернулась в кабинет и в двери постучал мистер Коллинз. Больше всего в тот момент мне хотелось спрятаться под стол до конца приемных часов, но деваться было некуда.

– Входите, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал радостно.

Брайан Коллинз являлся одним из моих давнишних пациентов. В свои пятьдесят шесть он был высок ростом, седоват и всегда чисто выбрит. Глядя на его длинные гибкие пальцы, я всегда думала, что ему надо бы играть на фортепиано.

Брайан заглянул в дверь и робко двинулся по пестрому ковру к моему рабочему столу. Неуверенная походка выдавала человека, самооценка которого неоднократно попадала под удар. Сколько я его помнила, он регулярно принимал антидепрессанты: лекарства облегчали симптомы, но тут он пытался прекратить терапию, убежденный, что все прошло, и депрессия возвращалась снова.

За 20 лет работы я повидала немало таких пациентов. Богатый, успешный представитель среднего класса с хорошо поставленной речью; из тех бизнесменов в костюмах в полоску, что каждое утро едут в центр города на работу. В самом начале карьеры такой тип мужчин, должна признаться, меня сильно смущал – казалось, они не станут доверять молоденькой женщине-врачу. Однако, к удивлению, мне удалось расположить к себе и его, и многих других таких же. Наверное, в первую очередь это объяснялось моим искренним неравнодушием по отношению к ним. Я всегда считала, что основные причины болезней кроются в эмоциональных неурядицах. Однако со временем это вылилось в проблему: большинство пациентов теперь видели во мне не только врача, но еще и советчика. И мистер Коллинз не был исключением.

– Чем могу помочь, Брайан? – спросила я как можно мягче, чтобы не смущать его.

С опущенными глазами он присел на стул напротив.

– Вы действительно уходите? – спросил Брайан, тревожно глядя на меня.

Впервые мне пришлось столкнуться лицом к лицу с эффектом, который производило мое увольнение, и это было просто невыносимо. Я кожей ощущала напряжение, повисшее между нами.

– Да, боюсь, что так.

Мгновение он молчал, пристально глядя в одну точку на ковре, прежде чем поднять на меня глаза. Я увидела в них слезы. Сердце мое разрывалось в груди.

Из упаковки на столе он вытащил бумажный платок и промокнул уголки глаз. Его голос дрожал.

– Но что же я буду без вас делать? Вы – единственная, кто понимает, через что я прохожу, а ведь мне так тяжело открываться людям!

Его страхи были вполне естественными, их испытывает множество людей, вынужденных сменить лечащего врача.

– Вы переводитесь куда-то неподалеку?

Я открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Собиралась ответить отрицательно, но сам вопрос, который он задал, снова отбросил меня в сферу неизвестности. Я тяжело сглотнула и сделала вдох.

– Нет, вряд ли.

Брайан снова огорченно опустил глаза, а потом внезапно встал со стула.

Он протянул мне руку, как делал, наверное, сотни раз на рабочих совещаниях, скрывая за такой формальностью свое разочарование.

– Ну что ж, желаю всего наилучшего, доктор Браун.

Пожимая ему руку, я чувствовала, что в горле встал ком.

– Вы прекрасно себя зарекомендовали, и я высоко ценю все, что вы сделали для меня за эти годы, – продолжал он своим официальным, отрывистым тоном.

– Вашим будущим пациентам можно только позавидовать.

Я закусила губу, изо всех сил стараясь не заплакать. Призвав на помощь медицину, я велела мистеру Коллинзу придерживаться прежней дозы антидепрессантов, а через 3 месяца заново оценить свое состояние.

Я проводила его до двери, мы мгновение помолчали, сознавая, насколько оба расстроены.

– Все будет хорошо, – подбодрила я его.

Но стоило ему выйти за дверь, и я разрыдалась, не в силах больше сопротивляться переживаниям этого дня. Я понимала, что должна держаться, что жизнь врача – это непрерывный поток сложных ситуаций, эмоциональных пациентов, боли, страданий и смерти. Следовало быть сильной – я и была сильной, всегда, но сейчас просто не представляла, как проживу следующие несколько недель.

Зазвонил телефон. Я не хотела брать трубку, и уже решила не отвечать, но мне требовалось что-то – что угодно, – чтобы не провалиться в пропасть отчаяния.

– Это доктор Браун? – спросил голос на другом конце.

– А кто говорит?

– Это доктор Фил Берн. Я прочитал ваше письмо в «Пульсе».

В груди екнуло.

– Я ищу врачей для работы в тюрьмах на юго-востоке Англии.

– Прошу прощения?

Мне показалось, я неправильно расслышала.

– Я ищу врача для работы в тюрьме, – повторил он.

Мысль эта меня потрясла. Я настолько завязла в своей деревенской практике, что о других местах работы, вроде того, о котором шла речь, даже не подумала.

Доктор Берн рассказал о должности: с частичной занятостью, в тюрьме для несовершеннолетних 15–18 лет, Хантеркомб в Оксфордшире, недалеко от Хенли-на-Темзе.

– Вам это может быть интересно? – спросил он.

С тюрьмой у меня ассоциировались исключительно драки, ножевые ранения и повешенные – всякие ужасы, которые показывают в кино. Смогу ли я работать в подобной обстановке?

Однако в глубине души я понимала, что эти представления о тюрьмах вряд ли соответствуют действительности. И мне все равно надо чем-то заниматься… Чем-то новым, чем-то, что меня увлечет, заставит снова почувствовать себя нужной. Работой, на которой я смогу помогать людям.

– Да! – ответила я неожиданно для себя самой.

Не дав себе времени на размышление, я просто положилась на инстинкт; не спросила о зарплате, вообще не задала никаких вопросов…

Насколько испорченными могут быть подростки 15–18 лет? Мои сыновья, Роб и Чарли, были того же возраста, так что я, возможно, смогу стать для заключенных доверенным лицом, так как они будут меня воспринимать как мать, а не как угрозу.

Неужели я действительно была такой наивной? О да. Но время это исправило.

Мой собеседник объяснил, что немногие доктора соглашаются работать в тюрьмах, считая тамошнюю среду слишком страшной и неприятной, а потенциальных пациентов сложными, не склонными к сотрудничеству, непредсказуемыми и к тому же жестокими.

– Однако, – и при этих словах он сам рассмеялся, – человек, так открыто выражающий свое мнение, как вы, наверняка справится!

Я не могла поверить, что излишняя откровенность в журнале внезапно открыла для меня целый спектр новых возможностей. Доктор Берн увидел во мне настоящего бойца. Да, мне уже почти 50, но почему не попробовать что-то новое? Никогда не поздно начать сначала. Это может касаться и карьеры, и отношений, и образа жизни. Много лет я убеждала в этом своих пациентов, и вот настало время столкнуться с неизвестностью самой. Вполне возможно, я смогу изменить к лучшему жизнь этих ребят.

* * *

Господи боже, что я наделала!

Вернувшись домой, я снова ощутила сомнения: не слишком ли поспешила, приняв предложение о работе, о которой практически ничего не знаю?

Я сидела за кухонным столом, изучая информацию по тюрьме Хантеркомб. Официально она классифицировалась как исправительное учреждение для несовершеннолетних, в которое превратилась с 2000 года. Здание построили во время Второй мировой войны, как лагерь для интернированных, а в 1946 году преобразовали в тюрьму.

В отличие от мест заключения для взрослых, которые принято дифференцировать по буквам от А до D в зависимости от степени тяжести преступлений, совершенных заключенными, тюрьма для несовершеннолетних такого обозначения не имела. Правда, это мало утешало. Вообще меня не так-то просто испугать, но я мучилась сомнениями, читая о преступлениях, совершенных содержавшимися там подростками. Речь шла не только о воровстве и разбое, но также об убийствах и изнасилованиях.

Я обратилась к Дэвиду за советом.

– Как думаешь, я справлюсь?

Он оторвался от картошки, которую чистил нам на ужин, и рассмеялся.

– Не беспокойся, конечно, справишься, даже более чем.

Он снова улыбнулся.

– Как всегда.

Было очень приятно услышать, что он поддерживает меня и мои решения. Бог знает, сколько вечеров муж провел дома в одиночестве, присматривая за мальчиками, пока я задерживалась на работе или уезжала на вызов посреди ночи. Он понимал мое стремление, даже потребность помогать другим. Понимал, что я слишком много сил вложила в карьеру, чтобы сейчас все бросить.

– Я буду лечить подростков, совершивших, в том числе, и тяжкие преступления.

Я с трудом могла представить, что мальчики, ровесники моих сыновей, могут кого-то убить или изнасиловать маленького ребенка.

– Но им тоже нужен врач. А ты как нельзя лучше подходишь для этой должности, – сказал Дэвид.

Он был прав. Я не собиралась никого судить; моя работа заключалась в том, чтобы помогать людям.

– Но это же тюрьма. Как думаешь, мне хватит духу там работать?

Я услышала, как еще одна очищенная картофелина плюхнулась в кастрюлю с водой, прежде чем Дэвид обернулся ко мне и поглядел прямо в глаза.

– Мне что, напомнить тебе, какой мужественной ты была все эти годы? Да вспомни хоть того парня, приставившего нож к горлу…

Глава третья

Четырьмя годами ранее

Бекингемшир

Июль 2000

Стояла невыносимая жара, и я в свой обеденный перерыв устроилась за рабочим столом с ледяным напитком и легким перекусом. Сквознячок, приподнимавший шторы, проскальзывая в кабинет, щекотал сзади шею. Приходилось прикладывать массу усилий, чтобы не задремать; в такую жару так и тянет прикрыть глаза хоть на пару минут. Внезапно тишину нарушили крики и быстрый топот ног по коридору.

Дверь кабинета распахнулась, и одна из моих пациенток, Дженни Скотт, влетела ко мне, запыхавшись и в полной панике.

– Аманда, скорее едемте со мной! – закричала она.

Ее обычно аккуратная прическа была растрепана, от привычной сдержанности не осталось и следа.

– Джонатан схватился за нож и грозится покончить с собой. Я не знаю, что мне делать. Он дома… прошу, едем!

Джонатаном звали мужа Дженни, алкоголика, страдавшего от резких перепадов настроения. Я уже много лет лечила их обоих. Недолго думая, схватила свою сумку с лекарствами и инструментами, которую обычно беру при выездах на дом, и бросилась на парковку. Дженни на своей машине уже отъехала, но я и без нее знала дорогу. В прошлом я неоднократно бывала у них на вызовах. Дом находился в 5 минутах от нас, на живописной улице с красивыми особнячками по обеим сторонам: большие дома с просторными садами и дорогими машинами, припаркованными на дорожках. Любой, кто взглянул бы на район со стороны, наверняка решил, что люди, живущие здесь, очень счастливы. Однако мне было отлично известно, что внутри этих великолепных домов, за идеальными фасадами, зачастую таились боль и разочарование. Значительное число проблем со здоровьем, с которыми ко мне обращались, было вызвано стрессом и финансовыми неурядицами. Еще в самом начале своей карьеры я поняла, что счастье за деньги не купишь.

На подъезде к дому солнечные пятна, пробивающиеся через кроны деревьев, сменились бело-голубыми мигалками полицейских машин. Они стояли вокруг участка Скоттов, и с полдюжины вооруженных офицеров в пуленепробиваемых жилетах окружали дом. Я припарковалась и вылезла наружу. Во что меня втянули? Все выглядело как сцена из боевика с захватом заложников. Дженни стояла за одной из полицейских машин. Она замахала руками, но тут офицер перегородил мне дорогу, вытянув вперед руку, чтобы остановить.

– Все в порядке, я его врач, – объяснила я.

Полицейский отступил в сторону, и Дженни бросилась вперед с выражением явственного облегчения на лице.

– Слава Богу, Аманда, вы тут!

Она дрожала всем телом, но хотя бы не плакала. Дженни была сильной, независимой женщиной и много с чем справлялась сама. Одному Господу известно, сколько всего выпало на ее долю за последние годы. Джонатан частенько выходил из себя, но я никогда не предполагала, что однажды увижу перед их домом полицейские машины.

– Так что все-таки случилось? – спросила я.

– Не знаю, я сама не поняла, все с ним было в порядке, а в следующую минуту…

Дженни сделала паузу, стараясь собраться.

– Мы сидели вдвоем за обедом. Я встала, чтобы вынуть салатную заправку из холодильника, и заметила, что там не хватает трех бутылок вина. Трех!

Я знаю, Аманда, что он любит выпить, но три бутылки до обеда – многовато даже по его стандартам. Я была усталой, сильно сердилась, вот и спросила, куда это они подевались.

Голос ее вновь задрожал: насколько я знала Дженни, она наверняка винила себя в том, что произошло потом.

– Он начал кричать, что мне не следовало задавать этот вопрос, и тут в мгновение ока выхватил из кухонного шкафчика нож и прижал себе к шее. Сказал, что меня недостоин и собирается покончить с собой.

Она поглядела на меня в поисках утешения.

– Я же не виновата, правда?

Я сжала ее руку.

– Нет, Дженни, – с нажимом ответила я, уже не в первый раз. – Вашей вины здесь нет.

Я очень ее жалела. Можно представить, чего ей пришлось повидать за прошедшие годы. С учетом того, насколько она была сильной и независимой, я подозревала, что большую часть своих переживаний она держала при себе. Мне было жаль и Джонатана, жившего в постоянной тревоге и депрессии и спиртным глушившего боль.

– Я попыталась отнять у него нож, – продолжала она, – но муж только крепче прижал его к шее. Я так перепугалась, что бросилась бежать. Он вас слушается, Аманда. Пожалуйста, попробуйте с ним поговорить.

Тревога моя нарастала. Я обернулась к одному из полицейских и спросила, говорили ли они с Джонатаном.

– Пока нет. Нам требуется ордер, чтобы войти внутрь. Его скоро доставят, но сейчас…

Он пожал плечами.

– Пока мы ничего не можем сделать.

– А как насчет меня? – спросила я. – Мне можно войти?

– По закону? Да. Вы же его врач, и у вас есть причина предполагать, что он может быть ранен.

Он посмотрел на меня со страхом в глазах, явно беспокоясь о моей безопасности, отчего я едва не передумала.

– Вам не стоит туда идти. Дождитесь, пока мы получим разрешение, а потом войдем все вместе.

Нет, я не могла согласиться. Джонатан нуждался во мне. И Дженни тоже. Я сама выбрала такую работу – помогать людям, и сейчас была обязана выполнять свой долг.

Я пошла ко входу. Дом Скоттов был очень красивый, с большой плакучей ивой в центре лужайки и клумбами, засаженными дивными розами и пестрыми летними цветами. У дверей стояли цветочные кадки, подъездную дорожку обрамляли горшки с анютиными глазками и лавандой.

Сердце у меня колотилось изо всех сил. Я страшно волновалась о том, что ждет меня внутри. Не исключено, что Джонатан бросится на меня с ножом. Казалось, это был самый долгий путь в моей жизни. Я оглянулась и увидела, что все глаза направлены на меня. Дженни зажимала рот рукой, полицейские держались за оружие, готовые вмешаться в любой момент.

В последний раз поглядев за спину, я сделала шаг вперед. Входная дверь была не заперта. Я толкнула ее ладонью и ступила в холл. В доме царила странная тишина, и мои шаги громким эхом отдавались от деревянного пола.

Я позвала:

– Джонатан!

Молчание.

– Джонатан, это доктор Браун.

Снова никакого ответа. Я пошла дальше, в кухню, мысленно готовясь к тому, что могу там увидеть.

Однако и в кухне его не оказалось.

Я снова позвала:

– Джонатан, это доктор Браун. Я пришла убедиться, что с вами все в порядке.

Какой-то шум донесся до меня из гостиной.

Нервозность внезапно как рукой сняло. Надо было как можно скорее его отыскать. Я бросилась в гостиную.

– О, Джонатан! – воскликнула я, заглянув в дверь.

Он стоял перед большим кожаным диваном, и его худой силуэт отчетливо вырисовывался на фоне освещенного солнцем окна. Нож, прижатый к горлу, блестел в руке. Джонатан был пьян и слегка покачивался, на лбу у него выступил пот, и губы тоже были мокрые. Он смотрел на меня, не говоря ни слова.

Я была потрясена. Хорошо его знала, он не раз посвящал меня в свои проблемы, и я привыкла относиться к нему скорее как к другу, нежели как к пациенту. Сердце у меня разрывалось при мысли, что он настолько отчаялся, чтобы решиться покончить с собой.

Его губы побелели, краска сошла с лица, глаза беспокойно бегали, все тело было напряжено. Однако он по-прежнему молчал, только изо всех сил прижимал нож к горлу.

Я медленно пошла в его сторону. Мягким голосом сказала:

– Прошу, Джонатан, отдайте мне нож.

Он застыл на месте.

– Отдайте нож, и все будет в порядке.

Он не отвечал, но я продолжала медленно продвигаться вперед. О чем он думал в этот момент? Неужели действительно собирался перерезать себе глотку или хотел броситься с ножом на меня?

Через окно до нас доносились переговоры полицейских по рации.

На шее у него никаких порезов не было, но кончик ножа явственно впивался в кожу. Одно неверное движение, и он сорвется.

– Джонатан, – начала я, но закончить не успела.

Он кинулся на меня, сжимая нож в правой руке. Все произошло в мгновение ока. Я застыла, внезапно осознав, что совершила страшную ошибку, что я сейчас умру, прямо в этой роскошной гостиной. Мало кто может себе позволить, чтобы кровь пролилась на такой дорогой ковер. Я пришла, чтобы помочь, но Джонатан уже слишком далеко зашел, слишком распалился, чтобы осознавать свои поступки. Руки его тянулись ко мне, и нож, сверкавший в них, казался таким острым, словно резал сам воздух.

Да, я должна была умереть. Он обхватил меня руками за шею и повис у меня на плечах, ослабив хватку на рукоятке ножа. С глухим стуком тот упал на пол у меня за спиной. Какой-то частью мозга я уловила этот звук, понимая, что опасность миновала; остальная же часть меня занялась рыдающим Джонатаном. Я стояла, поддерживая его, а он рыдал, и рыдал, и рыдал.

– Все будет хорошо, – говорила я, поглаживая его по спине, словно ребенка, нуждающегося в объятиях и утешении.

Когда его дыхание немного успокоилось, я сказала, что нам надо выйти из дома, что там его ждет Дженни. Голос его охрип от слез.

– Сможет она меня простить?

– Она вас любит, мы все за вас волнуемся. Дженни была бы в отчаянии, если бы с вами что-то случилось, – ответила я.

Мы пошли с ним из гостиной к входной двери. Он все еще шатался, пьяный и дезориентированный, и опирался на меня, когда мы вдвоем вышли на солнечный свет.

Я испытала облегчение, увидев мигалки скорой помощи.

– Вам надо поехать в больницу, – сказала я, – там помогут. Вы не против? Ради меня!

Он кивнул.

Дженни бегом бросилась к нам и схватила плачущего мужа в объятия. Я была рада, что он в безопасности. Смотрела на обнимающихся супругов, не в силах отогнать мысль о том, что один из них или оба могли сегодня погибнуть, сложись ситуация по-другому. Конечно, я помогла Джонатану прийти в себя, но в конечном итоге главную роль сыграло то, что он нашел в себе силы остановиться и не совершить ошибки, которая положила бы конец их прежней жизни.

Я видела, как фельдшер усадил его в скорую помощь, чтобы отвезти в психиатрическое отделение местного госпиталя. Дженни на своей машине поехала за ними. Джонатан нуждался в квалифицированной помощи, более серьезной, чем я могла оказать.

Когда они скрылись из виду, я села за руль и медленно покатила обратно на работу. Меня ожидали другие пациенты.

Глава четвертая

Тюрьма Хантеркомб

Ноябрь 2004

Я вспоминала свой мучительный путь к дому Джонатана и Дженни, идя к воротам тюрьмы Хантеркомб. Точно так же сердце выскакивало у меня из груди, а ладони взмокли в предвкушении будущего. И тут внезапно, как много лет назад, страх сменился решимостью. Я выпрямила спину и уверенно ступила в ворота.

Это было тревожно и одновременно восхитительно. Я становилась новым человеком.

Мысли мои прервал шум большого белого фургона, въезжавшего на территорию тюрьмы. У него были характерные крошечные затемненные окошки по бокам, к которым обычно лезут папарацци, пытаясь сфотографировать знаменитость, оказавшуюся под арестом. Оставалось лишь гадать, кто там внутри.

Гигантские железные створки разъехались, и я смогла беглым взглядом окинуть тюремный двор. В его цементном нутре с многочисленными перегородками суетилось с полдюжины охранников. Тут ворота закрылись, заслонив от меня дальнейшие события.

Страшные тюремные стены с колючей проволокой поверху ясно давали понять, какая жизнь ожидает тех, кто оказался внутри.

Я подошла к проходной, где толстая стеклянная перегородка отделяла меня от охранников, следивших с помощью мониторов за всеми приходящими и уходящими. Процедура напоминала паспортный контроль в аэропорту: медленное и необратимое расставание с тем, что осталось позади.

– Ваша фамилия? – спросил коренастый охранник с явственным эссекским акцентом.

– Доктор Аманда Браун, – громко ответила я, на случай, если стекло помешает ему расслышать.

– Документы у вас с собой?

Я вытащила из сумки паспорт и водительские права, положила их в специальный лоток.

Некоторое время он проверял мои данные, а потом послышался грохот тяжелых металлических створок, медленно расходившихся в стороны. Я шагнула вперед с запасом, чтобы чудовищные двери не прижали меня, закрываясь.

Теперь я находилась на другой стороне, стоя в узком коридоре. Второй охранник обратился ко мне через такую же стеклянную перегородку и сказал, что сейчас за мной придут из медицинского блока. Сделав пару шагов по коридору, я обнаружила маленькое помещение с железными шкафчиками от пола до потолка. Очевидно, здесь будут храниться мои вещи – все, что нельзя проносить с собой из соображений безопасности. Это было недвусмысленное напоминание о том, что меня ждет: в случае неосторожности содержимое моих карманов может стать причиной чьей-то гибели.

Прибыла руководитель медицинского отделения, приветствовавшая меня дружелюбной улыбкой и крепким рукопожатием. Мы не виделись с Доун Кендал со времени собеседования, состоявшегося полгода назад: процесс проверок и подписания контракта сильно затянулся. В одной руке у нее была пачка документов, а в другой – большая связка ключей, позвякивавших, когда она перебирала их пальцами. Она выглядела очень по-деловому в черном брючном костюме и белоснежной блузке.

Мне выделили шкафчик, где следовало оставить телефон, сумку и пальто. Потом Доун отперла следующую тяжелую металлическую дверь, и мы прошли дальше. Дверь за нами захлопнулась с угрожающим звуком, в котором было нечто пугающе окончательное. Далее последовали железные ворота, снова перезвон ключей и грохот замков. И вот, наконец, мы оказались на территории тюрьмы.

– Когда пройдете тренинг по работе с замками, будете все сами отпирать и запирать, – она обернулась и улыбнулась мне. –  Пока же я буду повсюду ходить за вами.

Доун понравилась мне с самого первого момента: это была крупная женщина и не менее грандиозная личность. У меня сложилось впечатление, что она согласилась работать с малолетними преступниками потому, что где-то в глубине души очень жалела их. Казалось, что большинство персонала искренне хотело изменить жизнь мальчиков к лучшему, и я надеялась, что смогу внести и свой посильный вклад.

Мы прошли по внутреннему двору, миновали еще металлические двери и ворота и оказались в медицинском блоке тюрьмы. Стены там были выкрашены в яркие цвета, и на них висели картины и рисунки.

– Все мальчики сделали, – с гордостью объяснила Доун.

Она быстро шагала вперед, просвещая меня относительно того, что скрывалось за внешне невинным обликом этого места.

– В Хантеркомбе содержится 360 наиболее опасных малолетних преступников страны. К сожалению, большинство из них происходит из очень неблагополучных семей. Насилие – единственное, что они знали в жизни.

Мы повернули за угол, и я ускорила шаг, чтобы ничего не пропустить.

– Число заключенных подростков в Великобритании самое большое в Европе. У этой возрастной группы, 15–18 лет, чаще всего наблюдают рецидивы: 82 % из них снова нарушат закон в течение двух лет после освобождения.

– Вас не так легко шокировать, правда, Аманда? – спросила она, отпирая дверь в медицинский кабинет.

Я покачала головой.

– Видите ли, эти мальчишки могут быть крайне грубыми и агрессивными, особенно если вы не дадите им лекарств, которых они хотят. У многих из них наркотическая зависимость, и они будут требовать сильное обезболивающее и снотворное. Этого надо избегать любой ценой; лекарства вызывают стойкое привыкание и зачастую используются как валюта – их обменивают на сигареты и одежду. Некоторых мальчишек из-за препаратов могут избивать. Наркотики здесь – товар, так что будьте крайне осторожны.

За 20 лет работы врачом общей практики я видела лишь двоих пациентов с зависимостью от лекарств. Похоже, прошлый опыт тут не годился, мне предстояло многому научиться.

В медицинском блоке тюрьмы находилась терапевтическая служба, а также кабинеты некоторых специалистов, в том числе стоматолога, психиатра, окулиста и консультанта по сексуальному здоровью.

Доун сообщила, что в Хантеркомбе много заключенных, причиняющих вред самим себе; я должна быть готова столкнуться с ужасающими шрамами и ранами.

Она вздохнула.

– Как ни печально, но у мальчиков это часто единственная отдушина. Они очень одиноки, угнетены, и многие стремятся умереть. Они причиняют себе увечья, чтобы отвлечься от душевной боли и стресса, которые царят у них в головах. Многие из них не хотят, чтобы кто-то видел их раны, или шрамы от затушенных о кожу сигарет и ожоги от кипятка.

Меня охватила мучительная жалость. Страшно было думать, что мальчики того же возраста, что мои сыновья, могут дойти до такого отчаяния и беспомощности, что станут подобным образом себе вредить. Никто не заслуживает таких страданий!

И снова я осознала, что крайне редко сталкивалась с пациентами, наносившими себе увечья, во время своей частной практики. Значит, и этому придется научиться.

С вопросами психического здоровья мне напрямую работать не требовалось, для этого здесь есть психиатр. Однако я должна была обрабатывать раны, особенно если в них попадала инфекция и требовались антибиотики. Также я могла повторно назначать антидепрессанты, если психиатра не было на месте. Еще предстояло разбираться с обычными жалобами подростков: прыщами, астмой, кожными инфекциями и сыпью – со всем этим я тысячи раз сталкивалась на своей прежней работе, однако у совсем других пациентов.

Пара медсестер прошла из одного кабинета в другой дальше по коридору, и Доун позвала их, чтобы познакомить со мной. Обе тепло меня приветствовали.

– Врачи в тюрьме надолго не задерживаются, – объяснила Доун, – так что мы все надеемся, что вы останетесь. Нам очень нужен кто-то постоянный.

Конечно, работа с молодежью от 18 до 21 – самая сложная. Они славятся своей несговорчивостью: слишком много тестостерона в замкнутом пространстве. Сплошные драки, обычно между собой, но иногда и с охранниками.

Вот почему я здесь работаю.

Мы остановились перед бледно-зеленой дверью.

– Несмотря на государственную статистику по рецидивам, я убеждена, что мы все-таки можем перевоспитать этих подростков, поставить их на правильные рельсы жизни.

Доун отперла дверь и широко ее распахнула.

– А это ваш кабинет.

Она отступила в сторону, давая мне пройти.

Обстановка была далека от той, к которой я привыкла, но отнюдь не так уныла, как можно было ожидать. Маленький чистый кабинет со всем необходимым: рабочий стол и стеллажи, компактные и нарядные, будто только-только из IKEA, на кушетке для осмотров уже была расстелена одноразовая синяя простыня, готовая к приему первого пациента. Больше всего меня порадовало то, что в этом маленьком помещении имелось окно, пускай и забранное толстой металлической решеткой. Оно выходило во двор, замощенный цементными плитами. Я не рассчитывала увидеть естественный солнечный свет и сейчас, хотя окошко и оказалось небольшим, испытывала чувство облегчения.

– Тут бывает шумновато, когда мальчишки гуляют во дворе, – заметила Доун, – тишина у нас редкость.

Она стояла у противоположной стены, поколачивая пальцем по верхней губе, словно пытаясь припомнить, о чем еще должна мне сообщить. У меня же была куча вопросов, но лучшим решением было просто приступить к работе, оставив их на потом. Мне показалось, что здесь то место, где учатся на практике: ты или выплываешь, или тонешь.

– С вами в паре будет работать медсестра: она приводит и уводит мальчиков на осмотр и выполняет несложные процедуры.

Доун указала на прилегающий кабинет.

– О, помяни черта!

Она сделала шаг в сторону, уступая дорогу изящной невысокой женщине слегка за шестьдесят в синем хирургическом костюме. Из нагрудного кармана у нее торчал наконечник шариковой ручки. Несмотря на миниатюрность, женщина производила впечатление человека, с которым лучше не спорить. Вид у нее был властный и суровый.

Доун познакомила нас.

– Аманда, это Венди, или Матрона, как называют ее мальчишки.

Венди посмотрела на меня сквозь густую темную челку; у нее была стрижка боб с нитями седых волос. Лицо казалось хмурым, но глаза были добрые.

– Венди – одна из наших самых давних сотрудниц, она здесь уже 30 лет.

– В мае будет 32, – поправила ее та, продолжая заниматься своими делами, снуя между моим кабинетом и своим.

– Если у вас есть вопросы, она на них ответит.

Прежде чем уйти, Доун развернулась и посмотрела мне прямо в глаза. Голос ее прозвучал жестко.

– И последнее. Ни в коем случае не сообщайте мальчикам никакой личной информации. Ничего о своем месте жительства или о семье.

От этих слов холодок пробежал у меня по спине. Я покорно кивнула головой.

– Персоналу тюрьмы и медицинским сотрудникам строго запрещается поддерживать какую-либо связь с заключенными после их освобождения.

Я снова кивнула. Внезапно все стало гораздо серьезней. Работая сельским врачом, я привыкла участвовать в жизни своих пациентов: годами общалась с ними, навещала их на дому, знала обо всем, что с ними происходит. Здесь использовался совсем другой подход. Я должна была лечить заключенных, которых никогда больше не увижу.

Заметив мою обеспокоенность, Доун немного смягчилась.

– Все будет хорошо. Надо просто привыкнуть.

С этими словами она вышла за дверь и скрылась в коридоре.

* * *

Мои размышления прервал стук коробки по столу. Венди принесла большой пластиковый ящик с папками – оранжевыми, формата А4, разной толщины, – помеченными номерами. Это были карты мальчиков, которых мне предстояло осмотреть в первой половине дня. Навряд ли более толстые папки означали более сложных пациентов, но судя по тому, что я услышала этим утром, трудно было удержаться от подобного вывода.

– Не самое приятное чтение, – вздохнула Венди, – а это список сегодняшних пациентов.

Она положила на стол лист бумаги.

– Спасибо, – улыбнулась я, признательная ей за помощь.

Не знаю, что я делала бы, не будь Венди рядом. Она продолжала циркулировать между нашими кабинетами, завершая последние приготовления. Я посмотрела на часы.

– Что сейчас будет? – спросила я при ее следующем появлении.

Венди объяснила, что охранники из разных блоков собирают мальчиков, которые либо сами захотели обратиться к врачу, либо были направлены на осмотр медсестрой.

– Они будут ждать в общем зале, а я стану приглашать их по одному.

Я заглянула в зал ожидания, где ровными рядами стояло штук двадцать пластмассовых стульев.

– Тут все пластмассовое, – заметила Венди, – от стульев до столовых приборов.

– Правда?

– Чтобы они не наносили себе увечий, – сказала она.

Еще одно напоминание о том, что мне предстоит столкнуться с реальностью, в которой подростки доходят до такой степени отчаяния, что причинение себе телесных повреждений становится для них единственным выходом.

– Вам лучше приготовиться, их могут привести в любую минуту.

Венди кивнула головой и вышла из моего кабинета.

Я снова села за стол и еще раз пересмотрела фамилии тех, кого ожидала на прием. Что они натворили? Я ничего не знала об их преступлениях, эта информация не отражалась в медицинских картах. Кроме того, я надеялась, что жестокость их правонарушений не отразится на моем стремлении им помочь. Да, я искренне надеялась… но все равно была рада, что мне не придется проверять это на практике. Кто они такие? С чем обращаются к врачу? Конечно, они ничем не отличаются от любых других пациентов, ну, практически…

Когда я дошла до конца списка, шум в комнате ожидания перерос в громкую перепалку с взрывами бурного смеха.

Властный голос прикрикнул:

– А ну тише!

Наверное, это был охранник. Однако его вмешательство повлекло за собой лишь еще больший шум.

Он явно начинал сердиться.

– Быстро все замолчали, я сказал! – заорал он, ударив кулаком по двери.

– Да пошел ты! – прозвучал ответ.

Потом стулья опять заскрипели по полу, из комнаты понеслись крики, ругательства, хохот и угрозы, но вдруг наступила тишина.

Я едва не подскочила на стуле, когда Венди постучала ко мне в дверь.

– Вот что получается, когда запираешь толпу разгулявшихся подростков вместе в маленькой комнате, – сказала она, сунув голову внутрь и закатывая глаза.

– Я привела Джерома Скотта.

Я достала карту Джерома из пластмассовой коробки. Она была толщиной с хорошую книгу.

– Пусть заходит!

Мне предстояло принять своего первого пациента в тюрьме.

Глава пятая

Джером оказался высоким и тощим, в серых тюремных штанах, висевших на бедрах так, что виднелась резинка трусов. Он был бледный, прыщавый, с серьгами в обоих ушах. Волосы сбриты на висках, а надо лбом торчат от геля. В общем, обычный подросток, который проводит слишком много времени за видеоиграми.

Однако глаза его говорили другое. Они были красные, воспаленные, с темными кругами. Он выглядел так, словно не спал несколько месяцев, и я уже готовилась к просьбе выписать снотворное.

– Заходи, садись, – пригласила я его в своей обычной дружелюбной манере, с которой всегда приветствовала пациентов на старой работе.

Джером вразвалку прошел по кабинету и плюхнулся на стул напротив меня. Тут же принял расслабленную позу, вытянув ноги и забросив правый локоть на спинку стула.

– На что жалуешься? – спросила я, листая последние записи в карте, чтобы представлять себе, о чем может идти речь. Антидепрессанты, средства против тревожности. Ушибы ребер, синяк на левой щеке, порез на лбу после драки с сокамерником. Я поглядела на парня, чтобы убедиться, что следы побоев уже зажили.

– На ноги, мисс.

Я слегка удивилась. После всех вводных, после данных карты, я не ожидала такой относительно мелкой жалобы.

– Ну надо же! И что с ними?

– Болят, когда я хожу. Все дело в обуви, точно.

Джером поднял в воздух одну ногу в черной кроссовке, которая, судя по всему, являлась частью тюремной униформы. Потом вернулся в свою картинную позу и начал грызть ногти, точнее, то, что от них осталось. Я заметила татуировку в виде змеи, обвившей лезвие кинжала у него на левом запястье – кончик лезвия выглядывал из-под манжеты его свитера.

– А как именно болит? И где?

Я вполне могла поверить, что кроссовки не самые удобные.

– Да у меня все ноги в мозолях, мисс. Едва-едва хожу, до того болит. Мне точно нельзя носить такую обувь.

Мне странно было слышать его обращение – мисс, но Джером, похоже, видел во мне представителя власти или кого-то вроде учительницы, в отличие от моих предыдущих пациентов, которые, как правило, воспринимали меня как друга. Хотела ли я брать на себя такую ответственность? Готова ли была к ней?

Я обошла свой рабочий стол, чтобы посмотреть его ноги, попросив Джерома снять кроссовки и носки. Он помахал передо мной пахучей ступней, демонстрируя крошечную мозоль на правой пятке. Взгляд у него был абсолютно невинный.

– Просто ужас какой-то! Ходить не могу!

Однако ко мне в кабинет минуту назад ты зашел без всяких проблем, – подумала я. Похоже, за его жалобой крылось нечто большее.

– Давай-ка зайди в соседний кабинет, там сестра тебе даст пластырь.

Не успела я это сказать, как Джером предложил собственный диагноз и лечение.

– А давайте вы напишете, что мне надо ходить в кроссовках из дома? Тогда и мозолей больше не будет.

Внезапно я поняла, что происходит. Наверняка есть какая-то лазейка, позволяющая заключенным носить собственную обувь по медицинским показаниям. Я не знала, рассчитывает ли он получить кроссовки от своих родных, но в целом стало ясно, ради чего Джером все это затеял.

Я работала первый день и сильно опасалась нарушить какие-нибудь правила. Придав голосу чуть больше твердости, я предложила:

– Давай для начала попробуем пластырь и посмотрим, как пойдет дело.

Джером громко фыркнул.

– Ну мисс, – протянул он.

Еще минуту он сидел передо мной, горько вздыхая, словно ждал, что я передумаю. И грыз ногти.

Я попыталась вспомнить, что обычно говорю сыновьям, когда они пытаются настоять на своем. С улыбкой я объяснила, что это мой первый день в тюрьме и что ему придется сперва воспользоваться пластырем, но я обещаю, что ознакомлюсь с правилами касательно ношения собственных кроссовок вместо тюремной обуви.

Еще пофыркав и повздыхав, Джером с недовольным видом согласился дать пластырям шанс, но выходя из кабинета и направляясь к Венди, с хитрой улыбкой оглянулся.

– Увидимся на следующей неделе, мисс!

* * *

Остальные явились с такими же незначительными жалобами, причем еще трое просили разрешить им носить собственную обувь на столь же эфемерных основаниях. У двоих якобы ныли стопы, еще один мучился болями в пальцах ног. Смехотворно было тратить рабочее время на подростков, пытающихся добиться разрешения ходить в своих кроссовках. Наверное, следовало обсудить это с Доун, но сначала мне необходимо было посоветоваться с Венди о промахе, который я совершила с другим мальчиком.

– Я сказала, мне нравится оранжевый комбинезон, в котором он пришел. Что он выглядит ярче и веселее, чем серые костюмы. А он сказал: «Спасибо, мисс, меня в него нарядили, потому что я пытался сбежать!»

Венди в ответ громко расхохоталась.

– Ну, в этом комбинезоне он точно не сбежит. Его в нем за версту видно.

Я рассмеялась следом за ней. Мы обменялись понимающими взглядами, и я почувствовала себя гораздо уверенней. Похоже, мы найдем общий язык.

Забавно и одновременно странно было думать, что мой пациент, страдающий легкой ушной инфекцией, пытался бежать из тюрьмы строгого режима, возможно, всего пару часов назад. Я работала с обычными болезнями, но в совершенно необычном, чуждом мне мире.

Обращаясь к Венди, я спросила:

– А что это за тема у мальчишек с кроссовками?

Если кто и знал все их трюки, так это она. Венди щелкнула языком.

– Носить тюремную обувь «не круто», поэтому они всеми правдами и неправдами стараются выпросить разрешение ходить в своих кроссовках. Так они хоть немного будут отличаться от остальных.

Венди поглядела мне прямо в глаза.

– Надо быть с ними потверже, иначе они вас быстро возьмут в оборот.

Это я уже начинала понимать. Уступи одному – и они все выстроятся в очередь, так что неделю я буду принимать подростков, желающих сменить обувь.

– Они отличные манипуляторы. Только увидят, что вы дали слабину, так сразу попытаются этим воспользоваться, – предупредила она. –  Будут вас все время проверять, испытывать терпение, как все подростки. Только помните, что многие из них – настоящие эксперты по вранью. Об этом легко забыть, но они оказались здесь потому, что совершили преступление.

Венди была права. Легко было упустить из виду тот факт, что эти подростки – преступники, когда их приходилось лечить от самых обычных болезней. Если не считать грубоватую речь, в целом они вели себя вполне пристойно.

После трех недель в Хантеркомбе я поняла, что в своем новом мире заново обретаю крылья… если забыть о раздражающих обращениях по поводу кроссовок. Работа была совсем другой, довольно сложной, и я чувствовала, что получила в жизни новый старт. Туча, висевшая надо мной с тех пор, как я рассталась с частной практикой, постепенно развеивалась. Я видела, что встраиваюсь в новый коллектив, и радовалась, что снова приношу пользу. Может, еще на что-то гожусь?

В своем медицинском блоке я жила словно в пузыре; мало что знала о других отделениях тюрьмы, о том, что там происходит, и даже не представляла, как выглядят камеры. Я понятия не имела, чем мальчики занимаются в остальное время помимо 15-минутных консультаций со мной. С начальником тюрьмы я говорила всего раз или два. Дважды в неделю я приходила и уходила, теперь уже с собственной связкой ключей; лечила обычных прыщавых подростков с обычными несерьезными жалобами. Мне даже начинало нравиться их обращение – мисс.

Однако, как каждый пузырь, мой должен был когда-то лопнуть. Предупреждение Венди сбылось гораздо раньше, чем я ожидала.

Я во всем винила систему ожидания в одной комнате: от запертых вместе подростков только и ждешь, что всяких неприятностей. В ту среду прием начался как обычно, с высокой стопки карт на столе и списка пациентов, которых мне предстояло осмотреть в следующие несколько часов. И как всегда, я не знала заранее, с чем они ко мне обратятся.

Однако я хорошо понимала, что в комнате ожидания собралась веселая компания, судя по взрывам смеха и выкрикам, гораздо более громким, чем всегда. Охранник неоднократно им грозил, но я не слышала, что они отвечали, до меня доносились лишь обрывки ругательств и хохот.

Когда Венди постучала в дверь, выражение ее лица говорило само за себя. Скорчив гримасу, она пожелала мне удачи.

– Спасибо, Вен! – ответила я, делая большой глоток кофе из кружки: кофеиновая терапия перед началом приема.

В списке в тот день было всего девять мальчишек, и первый, Дэнни Фарр, уже обращался к врачу три недели назад по поводу боли в ногах. Кажется, я уже знаю, с чем он пожаловал, – подумала я, когда семнадцатилетний парень показался в дверях моего кабинета.

Невысокий, коренастый, одетый в собственную одежду, Дэнни уселся на стуле напротив меня. Черты его лица казались до странности заостренными из-за высоких скул и наголо бритого черепа. Он широко раскинул ноги, а руки свесил по бокам, приняв расслабленную позу.

Я приступила к делу.

– Доброе утро, Дэнни, как дела?

– В порядке, мисс.

Он громко кашлянул.

– Ну, разве что эта вот проблемка…

– Продолжай, – подбодрила я его.

– Ну, мне малость неловко, мисс.

Я улыбнулась, чтобы он почувствовал себя свободнее. Я знала, что мальчикам бывает тяжело довериться женщине.

– Не беспокойся, нет ничего такого, чего бы я уже не видела или не слышала раньше.

– Ну, это мой… – он опустил глаза на ширинку.

– Похоже, у меня прыщ… на этом самом…

– На пенисе? – закончила я за него, чтобы не начинать игру в «угадайку».

Вообще-то, как врач общей практики, я не должна была заниматься урогенитальными болезнями, для них имелся «доктор Дик», как называли его мальчишки. Однако естественно, я должна была осмотреть пациента, раз он обратился ко мне. Он, похоже, смутился.

– Да, мисс.

– Ну хорошо, ты не против, если я тебя осмотрю? – спросила я, стараясь не смущать его еще сильнее.

Парень стянул трусы. При беглом осмотре никаких прыщиков я не обнаружила, и мы вместе поискали еще, просто чтобы убедиться, но так ничего и не нашли. Застегивая джинсы, Дэнни осклабился, демонстрируя кривые зубы.

– Поклясться могу, что я его видел. Я уж думал, заразу какую подцепил, вроде того.

– Нет, все в порядке, но ты можешь записаться к урологу, если заметишь еще прыщики или язвы, – сказала я, провожая его за дверь.

Две минуты спустя передо мной сидел Дэйв Самуил – как ни удивительно, практически с той же проблемой.

– У меня какой-то шарик на мошонке, и я боюсь, что это может быть рак, – полушепотом сообщил мне он.

В этот момент я услышала взрыв хохота в комнате ожидания, эхом разнесшийся по коридору. Мне показалось, что по лицу Дэйва пробежала усмешка, но, если и так, она тут же пропала.

– В таком случае, лучше тебя осмотреть, – решительно сказала я.

Дэйв поднялся, возвышаясь надо мной. У него была такая же бледная, синюшная кожа, как у большинства моих нынешних пациентов, и следы прыщей на лице.

Я попросила его лечь на кушетку, чтобы я провела осмотр. Венди была занята у себя и не могла присутствовать при процедуре. Я задернула штору возле кушетки и, получив согласие Дэйва, прощупала его мошонку, но не нашла никаких уплотнений и вообще ничего необычного.

Новая вспышка смеха разразилась за дверью, отчего Дэйв хихикнул тоже.

– Простите, док, я всегда смеюсь, когда мне неловко, – сообщил он и зажал рот кулаком.

– С тобой все в порядке, можешь одеваться.

– Ну отлично! Благодарю вас, мисс, – сказал Дэйв, после чего поспешно выскочил из кабинета.

Я вздохнула. Ничего себе утречко! Кофе в кружке уже остыл, но я сделала еще глоток. Венди просунула голову в дверь и пожаловалась на шум, который учинили мальчишки.

– Понять не могу, чего они так разошлись, – ворчала она, – это все новый охранник, не может с ними сладить. Придется самой навести порядок, если ему не под силу.

В том, что Венди справится, я даже не сомневалась.

– Сейчас пришлю следующего, – сказала она.

Следующий жаловался в точности на то же самое – уплотнение в мошонке. Я осмотрела его и не нашла никаких отклонений. Так продолжилось и дальше. Каждый, кто ко мне заходил, жаловался на проблемы с гениталиями.

Что все это неспроста, я догадалась, когда пятый вошел ко мне с эрекцией, натянувшей серые тюремные брюки, словно штырь от палатки.

Он был высокий, хорошо сложенный и весьма уверенный в себе. Форменные штаны свисали с бедер, на губах витала язвительная улыбка. Он прошагал ко мне и сдернул брюки с трусами, чуть ли не вывалив эрегированный пенис передо мной на стол.

– Он достаточно большой, мисс? – хохотнул парень.

Меня охватил безудержный гнев. Я страшно разозлилась на то, что он пытался меня унизить. Да как они смеют заходить в мой кабинет и меня оскорблять? Я же искренне хочу им помочь! Я лечу их! Я стремлюсь сделать их жизнь лучше, и вот что получаю в ответ! У врача-мужчины никогда не возникло бы такой проблемы.

Однако я не показала – не могла показать, – насколько обижена, чтобы не дать им того удовлетворения, на которое они рассчитывали. За свою врачебную практику я научилась хранить невозмутимость, выработала способность скрывать свои истинные чувства, в основном чтобы не смущать своих пациентов, но в данном случае – чтобы поставить кое-кого на место.

Я пожала плечами.

– По-моему, вполне нормальный, – равнодушно бросила я и выпроводила его за дверь. Он пытался вывести меня из себя, но я не собиралась тратить на это время.

Как только он вернулся в комнату ожидания, там раздался новый взрыв смеха: вне всякого сомнения, парни хлопали друг друга по ладоням в радостном приветствии. Но потом охранники развели их по камерам, шум затих, а я осталась в кабинете, полная негодования. Мне не терпелось выложить все Венди.

– Да что же это такое! – взорвалась я.

Мой рассказ о парне с эрекцией ее явно шокировал и встревожил. Она возмущенно затрясла головой.

– Какой кошмар, Аманда!

– Да мне не впервой смотреть на их члены, я их сотни перевидала, но я терпеть не могу, когда надо мной издеваются! – выпалила я, все еще сердясь.

Противно было думать, что парни, ровесники моих сыновей, могли так поступить. Однако в каком-то смысле я была даже рада: их поведение лишило меня последних иллюзий. Это были не просто подростки и не просто мои пациенты.

– Совершенно с тобой согласна! Я обо всем сообщу Доун, можешь не сомневаться, – сказала Венди, упирая руки в бока. –  Я еще думала, чтó это они поначалу перешептывались и хихикали. Наверняка придумывали свой план. Вечно с ними проблемы, стоит им собраться вместе. Начинают от скуки вытворять всякие гадости.

– Хотели проверить, сорвусь я или нет, – сказала я, – ну так этого не будет.

* * *

Вечером я облегчила душу, обо всем поведав Дэвиду. Как обычно, он держался спокойно и уверенно. Выслушав мои возмущенные речи, напомнил, что я не обязана оставаться, если мне не нравится работать в тюрьме. Он выключил звук телевизора, показывавшего спортивный канал, а я сбросила туфли и с ногами забралась на диван.

– Я не собираюсь бросать работу только потому, что они попытались меня задеть. Жизнь так устроена, что всем время от времени приходится сталкиваться с обидами.

– Меня тебе не надо убеждать, – ответил на это Дэвид.

– Я хочу сказать, мне очень повезло увидеть мир, о котором большинство людей понятия не имеют, – продолжала я.

– Как я уже сказал, меня не надо убеждать.

Я поудобней устроилась в складках протертой кожаной обивки, забросив ноги на подлокотник. Крепко закрыла глаза. Возможно, Дэвид прав. Я пытаюсь убедить кое-кого другого: саму себя.

Мне нравилась моя новая работа. Я была уверена, что правильно выбрала карьерный путь, но что-то подтачивало изнутри: я не видела смысла в том, чем занималась. Помогала ли я этим мальчикам в жизни или просто штопала прорехи? Мог ли вообще кто-то им помочь, или к ним было не пробиться из-за стен самозащиты, еще более высоких и непроницаемых, чем стены тюрьмы?

Руки и ноги отяжелели, и в следующий миг я уже заснула. Никакие крики и свист болельщиков в телевизоре не могли меня разбудить.

Глава шестая

Джаред Кин не был похож на других мальчишек, которые приходили ко мне в Хантеркомбе.

Долгое время я мечтала обнаружить в своей работе что-то вдохновляющее, и вот ко мне обратился восемнадцатилетний парень, которого через несколько месяцев должны были перевести в тюрьму для следующей возрастной категории, от 18 до 21.

Как только он ступил в кабинет, я поняла, что его тревожит нечто большее, чем просто жалобы на боли в спине. К этому времени я неоднократно сталкивалась с подобными проблемами. В основном боль в спине вызывали тоненькие матрацы и каменной твердости кровати, ну или излишнее рвение в тренажерном зале.

Джаред держался застенчиво, даже робко, избегая смотреть мне в лицо, и напрасно, потому что глаза у него были темные и выразительные, а улыбка очень славная. Правда, его не красила тюремная стрижка, да и кожа выглядела так себе. На костяшках пальцев красовалась татуировка с какими-то буквами, а оба запястья покрывали тонкие поверхностные порезы. Они располагались на равном расстоянии, и чтобы такие нанести, ему явно потребовалось немало времени и большая точность. Из записей в карте я узнала, что увечья он наносил себе краем баночки от йогурта.

Джаред заметил, что я рассматриваю порезы, и натянул пониже рукава серого свитера, нервно теребя края манжет. Порезы были свежие, но не воспаленные, и позднее в тот же день ему предстояло посетить психиатра для текущей оценки психического состояния. Заключенные, которые наносят себе телесные повреждения, попадают под особое наблюдение, согласно «Акту о защите и адаптации». Это позволяет обеспечить им безопасность с помощью протокола, в который контактирующие с ними сотрудники тюрьмы регулярно вносят записи об их состоянии и настроении. При возникновении риска суицида за заключенными наблюдают 24 часа в сутки в специальной камере.

Чтобы Джаред немного расслабился, я начала расспрашивать его о том, болела ли спина раньше, надеясь таким образом побольше о нем узнать. Я всегда считала, что для корректной оценки состояния больного надо постараться узнать его как человека. В случае Джареда можно было не сомневаться, что за простой жалобой стоит нечто более серьезное.

Люди наносят себе увечья по разным причинам, но в основном чтобы вытеснить душевную боль: ради этого они идут как на мелкое членовредительство, так и на самоубийства. Впервые оказавшись в Хантеркомбе, я была поражена частотой этого феномена, но со временем начала понимать его причины. Одиночество, всепоглощающее чувство беспомощности и безнадежности, острая клаустрофобия от того, что ты заперт в клетке. Груз вины также вносил свой вклад. Многие из этих мальчиков совершили страшные преступления и не могли примириться с самими собой. Некоторые переживали о том, что подвели любимых или семью.

Как обычно, я не знала, за что посадили Джареда, и не считала возможным спрашивать. Если захочет, он может сам рассказать, что с ним произошло.

Он потер рукой левую сторону поясницы.

– Спина болит с тех самых пор, как я тут очутился.

– А сколько ты уже здесь, Джаред?

– Слишком долго, мисс.

Он глубоко вздохнул и выпустил воздух сквозь сложенные губы.

– Два с половиной года. И еще три осталось.

– Тебя переводят?

– Переводят, мисс.

Выходит, он совершил что-то серьезное, раз его приговорили к пяти с половиной годам. Возможно, вооруженное ограбление. Но точно узнать было нельзя.

Я собралась осмотреть его; попросила Джареда встать и поднять свитер. Он напрягся, и я тут же поняла почему. Вся его спина пестрела старыми шрамами от сигаретных ожогов. Они напоминали маленькие кратеры, рассыпанные по поверхности кожи. Вряд ли он сам этот сделал. Я сразу же заподозрила, что сигаретами его прижигал кто-то другой.

Джаред явно испытывал неловкость, так что я опустила его свитер и прощупала спину сквозь ткань.

– Ой! – воскликнул он, стоило мне коснуться поясницы слева.

Я извинилась и прошлась пальцами по другим участкам, чтобы убедиться, что боль локализована с одной стороны. Так и оказалось, и я была уверена, что это мышечная боль, скорее всего, вызванная матрацем, точнее, его низким качеством.

Я уложила Джареда на кушетку, чтобы продолжить осмотр.

– Ночью я пытался спать на другом боку, но это не помогло. Я вообще плохо сплю, а теперь чувствую себя как в смирительной рубашке, потому что еще и двигаться не могу.

– Конечно, спать на таких кроватях не особо удобно, – сочувственно заметила я.

Он поймал взгляд, направленный на его запястья, и, не дожидаясь вопроса, сказал:

– Все в порядке, не надо так смотреть.

Голос у него был хриплый от эмоций. Я смягчила и тон, и взгляд.

– Ладно, я не собираюсь делать ничего против твоей воли, Джаред. Давай-ка ты сядешь, хорошо?

Он присел на стул напротив меня, и я выписала ему болеутоляющие, остановив выбор на не очень сильных и не вызывающих привыкания. Подписав рецепт, я попыталась копнуть чуть поглубже.

– У тебя на свободе семья, Джаред?

Я определенно задела больную струну. Он помолчал, обдумывая, рассказывать мне или нет, а потом ответил:

– Нет, мисс. У меня нет семьи.

Я ничего не говорила, дожидаясь, что он продолжит.

– Ни братьев, ни сестер – никого, насколько мне известно.

Он еще раз глубоко вздохнул.

– Я вырос в приюте, – его слова повисли в тишине кабинета.

Работая в Хантеркомбе, я не раз сталкивалась с мальчиками, воспитывавшимися в приютах, и их истории разбивали мне сердце. Там было и физическое насилие и, что порой еще хуже, эмоциональное, и психические травмы – настоящий кошмар.

Как получилось, что бедняга Джаред дожил до 18 лет и не было ни единого человека на всей земле, кто позаботился бы о нем?

Я подумала о двух своих сыновьях, о том, как им повезло иметь и мать, и отца, которые очень их любят.

Порой мне казалось, что многие подростки, с которыми я имела дело в тюрьме, становились отцами в раннем возрасте, потому что мечтали о семье, которой сами были лишены.

Откуда же у Джареда эти жуткие шрамы на спине? Еще из детства? Конечно, несчастное детство не искупало преступления, которое он совершил, но я могла понять, как подросток, низведенный до полного самоуничижения, мог махнуть рукой на собственную жизнь. Если никто его не любит, то как ему самому себя полюбить?

Я прикидывала, что можно сделать, чтобы помочь ему со сном. Можно, конечно, выписать таблетки, но надо сначала попробовать какую-нибудь альтернативу.

– Ты любишь читать? – спросила я.

Многие мальчишки в Хантеркомбе не умели ни читать, ни писать, но Джаред, судя по его речи, был достаточно образован. При упоминании о книгах в его глазах промелькнула искра интереса.

– Да, мне нравится читать. Но иногда я путаю буквы. Поэтому дело идет медленно, и я начинаю злиться.

– Тогда читать перед сном тебе не стоит, – сказала я, пытаясь вспомнить другие успокаивающие виды деятельности.

– Правда, мисс, мне нравится писать, – признался Джаред.

Такое в Хантеркомбе услышишь нечасто; мне показалось, что надо поддержать его увлечение, чтобы немного повысить самооценку.

Джаред тем временем продолжал:

– Когда мне не спится, я записываю свои мысли.

Я вспомнила ту бессонную ночь после конфликта на прежней работе. Как я писала до самого рассвета, с каждым словом меняя свою жизнь.

– Мне это тоже помогает снять груз с души, – ответила, – и я чувствую себя гораздо лучше, когда выплесну все на бумагу. Давай в следующий раз, когда будешь переживать и захочешь снова себя порезать, ты лучше попробуешь сначала записать свои мысли, хорошо?

– Да, мисс.

Голос у Джареда дрожал. Я постаралась встретиться с ним взглядом.

– С тобой все в порядке, Джаред?

– Да, мисс.

Он коротко глянул мне в глаза, а потом снова уставился на пол.

Я сказала, что выписала ему болеутоляющие на следующие несколько дней, и 3 раза в сутки медсестра будет давать ему таблетку. Если боли не пройдут, ему надо будет снова обратиться ко мне. Кстати, большинству заключенных не позволялось держать у себя лекарства и самостоятельно их принимать, особенно если ранее они причиняли себе увечья.

Когда Джаред выходил из кабинета, я обратила внимание на его сгорбленные плечи и на шаркающую походку, выдающую усталость от недостатка сна и общей подавленности. Это было душераздирающее зрелище, и впервые за долгое время я ощущала присутствие пациента в кабинете еще долго после того, как он ушел.

* * *

Прогулки по лугам за нашим домом всегда приносили мне облегчение, помогали привести в порядок мысли и отпустить переживания на свободу. Я перелезла через изгородь в резиновых сапогах, стараясь быть осторожней, чтобы не поскользнуться в грязи. Сделала глубокий вдох, наполняя легкие свежим морозным воздухом. Я шла по лощине, мимо двух изящных лошадок, которые щипали сено из стога. Обе, заслышав мои шаги, подняли головы. Одна, заинтересовавшись, проводила меня взглядом, выдувая из ноздрей горячий белый пар. Пару раз махнула хвостом, а потом продолжила жевать.

Какое же это счастье – свободно ходить по лугам! – подумала я.

Я гуляла здесь десятки раз с тех пор, как начала работать с мальчиками, но контраст между их жизнью в неволе и моей никогда раньше не был так очевиден. Подросткам полагается развлекаться с друзьями, устраивать вечеринки, заводить романы, быть под родительским присмотром. Мои подопечные заперты за решеткой, и это очень печально и неправильно.

Мысль о Джареде не давала мне покоя. Каково это – сидеть взаперти в тесной камере, зная, что никому на планете нет до тебя дела? Никто по тебе не скучает. Тебе не на кого опереться в тяжелой ситуации. В Хантеркомбе было много таких мальчишек, не представлявших, что значит иметь семью. Но его случай отозвался во мне особо.

Знакомство с Джаредом заставило меня по-новому посмотреть на привычный мир, в котором я жила все эти годы. Материальные вещи, которые, как когда-то казалось, имели огромную важность, теперь выглядели ничтожными на фоне страданий восемнадцатилетнего парня. Я острее, чем когда-либо, поняла, что главное в жизни – ощущать любовь и защиту.

Порыв ветра толкнул меня в спину. Я отдалась на его волю, надеясь, что он развеет мою печаль и этой ночью я спокойно засну.

* * *

Похоже, я произвела на Джареда такое же сильное впечатление, что и он на меня. Неделю спустя он снова появился у меня в кабинете, на этот раз с признанием.

– Если честно, со мной все в порядке, мисс, – сказал он.

Я удивленно посмотрела на него, гадая, зачем он попросился на прием.

– Тогда чем я могу тебе помочь?

Он запустил руку в карман тюремного комбинезона. Послышался шелест, и из кармана появился сложенный лист бумаги. Я увидела рукописные строчки, разбегающиеся по листу.

– Я сделал, как вы сказали: записал свои мысли. И придумал повод, чтобы повидаться с вами. Ну, показать, что получилось.

Щеки его при этих словах зарумянились.

– О, это чудесно! – воскликнула я.

Было приятно, что он последовал моему совету, и я была тронута тем, что он решил поделиться тем, что написал.

– Я с радостью прочту.

Джаред протянул мне листок, кажется, даже с гордостью. Я ожидала прочитать хаотические обрывки мыслей, записки запутавшегося подростка, стремящегося избавиться от тягостных дум, чтобы спокойно заснуть. Однако, читая, я ощутила, что тронута до слез: Джаред написал прекрасное стихотворение о своем детстве. Оно было грустное. И трогательное. И трагическое. А еще отлично написанное. Да, там имелась пара ошибок, и строчки шли вкривь и вкось, но у Джареда определенно был талант, способность выражать свои мысли.

– Просто прекрасно! – сказала я, смахивая слезы ладонью.

Джаред посмотрел на меня, словно не веря, что его стихи способны производить такое впечатление. И тут я нарушила первое правило тюрьмы – крепко его обняла! Меня переполняло желание показать ему, что мне не все равно, что он не одинок. Хотелось поддержать его поэтический дар. Я знала, что для него мое согласие прочесть стихи очень много значит, что я первый человек, кто поверил в него. Подозреваю, что и обняла я его впервые за очень долгое время.

– Я рад, что вам понравилось, мисс. Я напишу еще стихотворение и тоже вам принесу, – сказал он, воодушевившись.

Большие глаза Джареда заблестели. Он явно стремился стать лучше, и мне очень хотелось его поддержать. Я с нетерпением ждала следующего приема, позволившего с удовольствием прочитать еще два его стихотворения. В них говорилось о том, почему ему трудно заснуть, о воспоминаниях, которые терзают его по ночам. Большую радость мне доставила и новость о том, что стихи немного помогают ему со сном.

Я видела, что ему порой не хватает слов, и по-матерински стремилась ему помочь, поэтому как-то вечером после работы заехала в книжный магазин. Я точно знала, что мне нужно: толковый словарь.

Вернувшись домой, я показала свою покупку Дэвиду.

– Я хочу помочь ему с языком. Совершено точно, он готов учиться, и хоть это такая малость, иногда маленькие изменения перерастают в большие. Если Джаред поймет, что в чем-то хорош, то обретет уверенность, которая поможет ему изменить свою жизнь.

В нашем браке Дэвид всегда был спокойной, уверенной, рациональной стороной, в то время как я – более порывистой и эмоциональной. Так мы с ним уравновешиваем друг друга.

– Только помни, что это трудные подростки, – заметил он, – не хочу, чтобы тебя постигло разочарование, когда ты не увидишь перемен, на которые надеешься.

Я крепко его обняла, обхватив руками за талию.

– Это за что? – спросил Дэвид, тоже обнимая меня.

Я прижалась к нему и улыбнулась.

– Просто за то, что всегда слушаешь меня. И за то, что ты такой замечательный. Не волнуйся. Я не буду разочарована. Даже если Джаред хоть разок заглянет в книгу, я буду считать, что оно того стоило.

* * *

На следующее утро я особенно торопилась на работу. Я знала, что Джареду осталось каких-то пару недель до перевода в другую тюрьму. Меня радовала мысль, что теперь у него будет что-то, что поможет ему отвлечься, если тяжелые мысли станут вновь мешать ему уснуть в его камере.

Прижимая толстый томик словаря к груди, я дождалась, пока откроются створки металлических дверей. Сердце пело, и я представляла лицо Джареда, когда протяну ему подарок.

– Доброе утро, док, – сказал Джоуи, один из охранников, убиравших свои вещи в соседний со мной шкафчик.

Губы мои сами собой растянулись в улыбку.

– Вы-то мне и нужны!

– Ого, и что я натворил? – подмигнул мне Джоуи.

Он был высокий и крупный. Белая рубашка плотно обтягивала живот, а между пуговицами кое-где проглядывала кожа, покрытая волосами.

Я спросила его, не сможет ли он передать от меня подарок одному из заключенных в его крыле, Джареду Кину.

– Кину? – переспросил он. – Тому, которого переводят на следующей неделе?

Я протянула книгу, по-прежнему улыбаясь. Джоуи пару раз мигнул, ни слова не говоря.

– Не самый роскошный, согласна, – хихикнула я.

Джоуи еще немного посмотрел на книгу, потом тяжело вздохнул и потер голову руками.

– Даже не знаю, как вам и сказать, док, но я не могу это ему передать. Правила запрещают.

Пораженная, я уставилась на него.

– Но… почему?

Джоуи объяснил, что, передавая подарок, он навлекает на себя подозрение в неформальном общении: под этим термином подразумевалась ситуация, когда заключенные уговаривают или подкупают сотрудников, чтобы те проносили для них в тюрьму запрещенные вещи, включая наркотики и телефоны. Мой подарок могли счесть потенциальным предшественником более серьезной контрабанды.

Я взмолилась:

– Да ради Бога! Это же просто книга!

– Но правила есть правила, док.

Джоуи пожал плечами.

– Вот как освободится, так сразу ее и заберет.

– В следующей тюрьме.

– Боюсь, что так.

Я была разочарована, растеряна. Книге предстояло пролежать без дела вместе с остальными вещами Джареда еще целых три года. Я хотела, чтобы он знал, что я в него верю и беспокоюсь о нем. Однако приходилось покориться тюремным правилам, пускай и чрезмерно суровым. Я пыталась ему помочь, но иногда помочь заключенному в тюрьме невозможно.

Запрет на передачу книги напомнил мне еще об одной проблеме – необходимости избегать подобных привязанностей. В отличие от прежней частной практики, где я видела одни и те же лица, день за днем и год за годом, следила за судьбами своих пациентов и знала, что с ними происходит, здесь, прощаясь с пациентами, я не должна была знать, как сложится их жизнь.

Мне важно было сознавать, что я помогаю людям. Однако в качестве тюремного врача я не могла ничего знать наверняка. Мне не удавалось забыть Джареда. Еще долгое время я думала о нем и о том, что сталось с ним дальше, продолжая работать в Хантеркомбе. Писал ли он еще стихи? Стал ли лучше спать по ночам?

Вместе с работой в тюрьме я начала участие в проекте по улучшению паллиативного лечения.

Однажды нам объявили, что тюрьму закрывают. Ходили слухи, что после реконструкции там будет тюрьма для взрослых, категории С, но точной информации не было, так что мое время там подошло к концу. Однако я поняла, что хочу продолжать в том же направлении. Хочу и дальше работать в тюремной системе, делать все, что в моих силах, с учетом ограничений, понять, могу ли оказывать влияние на жизнь людей, с которыми сталкиваюсь там. Наверное, я все еще находилась в поисках цели.

Вот почему, в возрасте 55 лет, когда вполне могла бы посиживать по вечерам на диване с бокалом вина и хорошей книжкой, я подала заявление на должность врача в одной самых старых и известных тюрем Великобритании.

Часть вторая

Скрабс

2009–2016

Глава седьмая

За моей дверью стучали ботинками охранники. В их рациях гремело: «Синий код в крыле А». Когда объявлялся синий код, бежали все: медсестры, охранники, врачи – целая процессия людей устремлялась на галереи.

На случай, если я не услышала, хотя не заметить такой шум было просто невозможно, Сильвия, медсестра, заколотила мне в дверь:

– Док, синий код!

Я схватила сумку, затолкала в карман пару хирургических перчаток и присоединилась к людскому потоку, стекавшемуся в крыло А.

Прошло уже несколько недель, но я все еще приспосабливалась к новой работе в гигантской мужской тюрьме викторианской постройки, Уормвуд-Скрабс в Западном Лондоне, известной просто как «Скрабс», с пятью крыльями, от А до Е, каждое из которых занимало четыре этажа. Столько времени ушло на адаптацию потому, что после относительно спокойного учреждения, где я лечила подростков с обычными медицинскими проблемами, я испытала настоящий шок, когда мне пришлось бегать между крыльями тюрьмы, занимавшей гигантское здание, где содержались опаснейшие преступники. Меня поражали масштабы, шум, постоянная суматоха этого места.

Синий код означал серьезное происшествие, обычно с угрозой для жизни, возможно, самоубийство. Вслед за остальными я бежала мимо служебных помещений, в которых гремели еще рации и другие сотрудники присоединялись к нашей кавалькаде.

– Общий вызов, общий вызов, всем постам. Синий код в крыле А.

Никто из бежавших не знал, что нас ждет по прибытии. Сильвия обернулась проверить, поспеваю ли я за ней. Я уже познакомилась с двойными воротами, которые нужно было открывать и закрывать при переходе из одного крыла тюрьмы в другое. Чтобы добраться до сектора А, нам предстояло преодолеть четыре таких системы. К счастью, охранник, бежавший впереди, придерживал для нас створки, чтобы ускорить процесс.

С громким стуком ворота закрылись у меня за спиной, и я поняла, что нахожусь на втором этаже огромного четырехэтажного крыла.

В воздухе витал запах пота, оставленный заключенными, которых провели по галерее пару минут назад. Сейчас было так называемое «свободное время», когда арестантов выпускали в общий холл. Однако из-за объявления синего кода их развели назад по камерам, что вызвало всеобщее недовольство. Сотни кулаков лупили в металлические двери, и грохот разносился по всем четырем этажам.

Я побежала вместе со всеми по галерее, стараясь не смотреть на заключенных, выглядывавших в застекленные щели на зеленых тюремных дверях.

– Эй, выпустите нас!

– Устроили цирк себе на потеху! – кричал какой-то мужчина с другой стороны крыла.

Я бежала вперед под гром кулаков, ощущая на себе их сверлящие взгляды.

И снова голос, хриплый от сигарет:

– А ты ничего, док, симпатичная!

– Заткнись! – заорал охранник, бежавший за мной, стукнув кулаком в дверь.

Я тем временем устремилась к толпе, собравшейся перед камерой в конце галереи. Судя по искреннему ужасу у всех на лицах, зрелище там открывалось совершенно жуткое. Протолкнувшись ко входу, я увидела настоящую кровавую баню. Кровь была повсюду, покрывая пестрыми брызгами и стены, и кровать. На цементном полу в багряной луже корчился мужчина с перерезанным горлом.

К счастью, молодой и очень компетентный врач по имени Марк уже находился на месте и пытался остановить кровотечение. Он работал неподалеку, когда включился сигнал тревоги. Скорая уже ехала. Марк стоял на коленях, склонившись над заключенным, в белой рубашке, залитой кровью, и обеими руками зажимал зияющую рану. Чем арестант смог ее нанести? Пронесенным контрабандой ножом или бритвой? В данный момент это не имело особого значения.

Я натянула хирургические перчатки и встала на колени по другую сторону от Марка. Теперь мы оба зажимали парню горло, стараясь давить достаточно, чтобы кровь не текла, но в то же время не чересчур сильно, чтобы его не задушить, поскольку давление приходилось и на дыхательные пути.

Он весь дергался и извивался, что нам только мешало, и что-то выкрикивал на языке, которого я не понимала.

– Кажется, он испанец, – сказал Марк, – ни слова не понимает по-английски.

Заключенный завертелся с еще большей силой, и мои руки соскользнули с его шеи.

– Черт побери, может кто-нибудь его подержать! – закричала я.

В камере было слишком тесно даже для нас троих. Двое тюремных офицеров, стоявших в дверном проеме, схватили его за ноги, стараясь прижать их к полу. Лужа крови разрасталась с каждой секундой, растекалась по полу, пробираясь под моими туфлями к стенам. Несмотря на ее обилие, артерия, похоже, не была задета, иначе он уже давно бы умер.

Марк прорычал:

– Да где же эта скорая!

Казалось, что до ее приезда прошла целая вечность. Жизнь парня в буквальном смысле утекала у нас между пальцев, и оба мы уже думали, что он так и умрет в этой страшной маленькой камере.

Я продолжала зажимать рану, похожую на сырое мясо. Кровь струилась по пальцам, сбегая на густые длинные волосы мужчины и склеивая их в липкие комки. Ему было лет двадцать пять. Как печально пытаться покончить с собой, когда ты еще толком и не жил! Я даже имени его не знала. Все, что я могла сделать, это продолжать говорить с ним, пытаясь утихомирить.

– Все будет хорошо, мы о вас позаботимся, – бормотала я, стискивая края раны. Вряд ли он понимал мои слова, но интонации, надеялась я, его немного успокаивали.

Внезапно он вздрогнул и снова начал извиваться. Мы как будто ловили скользкую лягушку, столько крови натекло вокруг.

– Да подержите же его! – закричал Марк.

Он понимал, что персонал не виноват в том, что камера слишком тесная, но все мы страшно волновались, не зная, удастся ли сохранить заключенному жизнь.

– Разойдитесь, едут носилки!

Наконец-то! Помощь прибыла, отчего я испытала невыразимое облегчение. Мы изо всех сил сражались, чтобы парень выжил. Такой стресс, такая ответственность… От сознания того, что сейчас эту ответственность можно будет переложить на других людей, у которых гораздо больше средств, чтобы справиться с задачей, у меня закружилась голова.

Толпа снаружи расступилась, давая дорогу фельдшерам скорой. На полу было столько крови, что они каждую секунду рисковали поскользнуться. Заключенный затих, и его готовились переложить на носилки. Голова его перекатилась на бок, глаза то открывались, то закрывались, с каждым разом оставаясь закрытыми все дольше. Мы его теряли. Фельдшеры начали отсчет, чтобы поднять его одним рывком:

– Раз-два-три!

Они переложили парня на носилки, пока я продолжала давить на рану. В тот момент, когда показалось, что заключенный умер, веки его вдруг поднялись. Он посмотрел мне прямо в глаза, выразительным говорящим взглядом. Я подумала: Бедняга, последним, что он увидит в жизни, буду я!

Однако у него определенно имелись на этот счет собственные соображения, так как он снова начал вырываться, словно животное, посаженное в клетку. Невозможно было понять, хочет он освободиться или пытается нам помешать его спасти.

Мы прижали его к носилкам, а фельдшеры затянули ремни у него на руках и ногах. Мне хотелось закричать:

– Мы изо всех сил бьемся, чтобы спасти тебе жизнь, а ты сам себя убиваешь! Да полежи ты спокойно!

Пришлось напомнить себе: изначально он все-таки хотел умереть. Я смотрела, как его на каталке увозят по галерее, надеясь, что парень выживет. Ему все так же зажимали рану; скорой нужно было как можно быстрей доставить его в госпиталь. Горло он прорезал слишком сильно и глубоко, чтобы отделаться простым наложением швов. Наверняка понадобится массированное переливание крови, если он вообще доживет до больницы.

Заключенные еще громче колотили в двери, но среди тех, кто стоял перед камерой, воцарилось глубокое молчание. Потрясенные, мы переглядывались между собой. Марк заговорил первым: негромко поблагодарил всех за работу. Мы испытывали громадное облегчение от того, что не дали заключенному умереть у нас на руках. Дальше предстояло выяснить, кто он все-таки такой, сколько просидел в тюрьме и за что. Состоял он на учете по «Акту об адаптации», или попытка суицида была спонтанной?

Ответов никто не знал. В Скрабс парень попал пару дней назад. Насколько помнили сотрудники, врача он не требовал; заключенный был иностранцем и оказался в тюрьме за грабеж, дожидаясь вынесения приговора.

Его сокамерник, который и поднял тревогу, был потрясен не меньше остальных. Наполовину азиат, с маленькой бородкой и бритой головой, он тоже ожидал приговора и поэтому ходил в собственной одежде, а не в сером тюремном комбинезоне, который выдают тем, кто уже получил срок. Около 60 % заключенных Скрабс ждут судебного решения, в котором будет сказано, сколько времени им предстоит провести за решеткой. Говорил он с выраженным лондонским простонародным акцентом.

– Я тут много лет просидел. Кочевал из тюрьмы на свободу и обратно с 17 лет, но за все это время еще ни разу такого не видел, – сказал он, пораженно разглядывая лужу крови.

– Он не казался угнетенным или возбужденным? – спросила я.

Я все никак не могла поверить, что человек может вот так вот просто взять и сам себе перерезать горло.

Его сокамерник пожал плечами, постучав в стену ногой.

– Да нет, сидел тихо, не приставал. Проблем у меня с ним не было. Хотя в любом случае я не понимал, что он говорит.

Он закашлялся.

– И кто теперь будет все это убирать? Я лично к этой кровище и пальцем не притронусь.

Один из охранников сделал шаг вперед.

– Ладно-ладно, доктору ни к чему все это слушать, – сказал он и куда-то повел заключенного по галерее.

Все начали расходиться, и я спросила Сильвию, не проводит ли она меня в туалет. Меня до сих пор сопровождали по территории тюрьмы, потому что я еще не получила собственного набора ключей, так что ей приходилось всякий раз отпирать для меня туалет, когда мне надо было им воспользоваться.

Мы молча дошли до медицинского блока, размышляя о происшествии. Собственно, туалет мне не был нужен, просто очень хотелось как следует вымыть руки. Хоть я и работала в защитных латексных перчатках, все равно казалось, что руки в крови, и я не могла избавиться от ощущения ее липкости и теплоты.

Я пробыла в туалете довольно долго, и Сильвия нетерпеливо окликнула меня:

– У вас все в порядке, док?

Я словно впала в трас, наблюдая за тем, как холодная вода течет по пальцам и убегает в черную дыру слива. Перед глазами у меня мелькали брызги крови, вырывавшейся из перерезанного горла. Я находилась словно где-то далеко, пытаясь переварить увиденное, и Сильвии пришлось снова меня позвать:

– Док?

– Уже иду, – отозвалась я.

Потом поглядела на отражение в зеркале: лицо покрывала меловая бледность, в точности как у заключенного, которого только что увезли. Рубашку залила кровь. На лице тоже остались брызги. Я начала яростно оттирать их пальцем.

Сильвия просунула голову в дверь.

– Док?

Я сделала глубокий вдох.

– Да, прости, надо было просто немного привести себя в порядок. Я уже закончила.

Сильвия сказала, что всем, кто находился на месте происшествия, следует явиться в офис начальника тюрьмы для доклада.

– Это стандартная процедура после серьезного инцидента, – объяснила она.

Я еще толком не общалась с высшим руководством. В тюрьме имелось несколько начальников, которых было легко отличить от охраны, одетой в форму, так как те ходили в гражданских костюмах.

Я бросила последний взгляд в зеркало, пригладила руками волосы, сделала еще один глубокий вдох и сказала:

– Ну что ж, пойдем!

Мы прошли по административному блоку к залу совещаний, где уже дожидался начальник тюрьмы. Вскоре все собрались и расселись за большим переговорным столом.

Начальник поблагодарил всех за выполненную работу и спросил, есть ли у кого-то замечания или вопросы относительно того, как все происходило. Далее он сказал, что те, кому нужно немного оправиться после увиденного, могут раньше уйти домой. Однако предложения никто не принял: тот день, когда сотрудник тюрьмы говорит, что его травмировало увиденное, запросто может стать его последним днем на работе.

Обычно в машине по дороге домой я слушала радио, но теперь мне не хотелось препятствовать свободному течению мыслей. Я поудобней устроилась на водительском сиденье, постаравшись расслабить ноги. Хотелось скорее добраться до дома, затолкать одежду в стиральную машину и встать под душ.

Небо посерело, и на лобовом стекле начали оседать мелкие капли.

Я гадала, выжил ли тот парень. Последним, что я слышала от медсестры, ездившей со скорой в госпиталь Сент-Мэри в Лондоне, была новость о его состоянии: стабильное, но критическое. Чудо, что он вообще не умер по пути.

Невольно я вспомнила и Джонатана. Как много лет назад помешала ему перерезать себе горло. Помню, в каком ужасе была от мысли, что стану делать, если он все-таки выполнит свою угрозу. Что ж, спустя много лет другой человек действительно это сделал, но я оказалась рядом, чтобы его спасти.

Было ужасное предчувствие, что это не в последний раз. Я сама выбрала мир, в котором насилие было неотъемлемой составляющей.

Может, тот парень вовсе не собирался кончать с собой. Может, просто настолько отчаялся и перепугался, оказавшись в тюрьме, что не знал, как с этим справиться. Я надеялась и молила Бога, что мы спасли его от совершения необратимой, фатальной ошибки.

Глава восьмая

Ну вот, опять! Я проснулась за секунду до звонка будильника, выставленного на 4:30 утра, но не успела его выключить. Дэвид, услышав сигнал, застонал и перевернулся на другой бок.

Я выскользнула из кровати и на цыпочках прокралась в ванную. Птицы за окном уже проснулись и чирикали в предвкушении рассвета, который должен был наступить где-то через час. Я же по утрам никакой склонности петь не испытывала: надо было скорее принять прохладный душ, чтобы проснуться.

Я вставала так рано для того, чтобы добраться в Лондон до часа пик. На парковку Скрабс я въехала в 6:45, когда охранники и медсестры из предыдущей смены как раз заканчивали работу. Я уже начинала узнавать их утомленные лица, пока они брели к машинам, среди которых я искала место для своей.

Пожалуй, в Великобритании нет другой такой же приметной тюрьмы, как Уормвуд-Скрабс, с ее характерными кирпичными башнями, белой отделкой и гигантскими деревянными воротами. Здание построили заключенные между 1874 и 1891 гг., возле пустыря площадью 165 акров в Шепердс-Буш, в Западном Лондоне, на участке, который так и назывался Уормвуд-Скрабс. В те времена оно соответствовало последнему слову в архитектуре. Это была первая тюрьма, построенная в форме «телеграфной вышки», когда крылья располагались параллельно, с севера на юг, чтобы в каждую камеру попадал солнечный свет и свежий воздух, помогая снизить распространение инфекций. Форма «телеграфной вышки» послужила образцом для последующих английских тюрем, в том числе в Бристоле и Норвиче, а также во Франции, во Френе, и в Соединенных Штатах. Во времена Второй мировой войны тюрьму эвакуировали, а камеры использовались различными службами госбезопасности, включая МИ5.

В настоящее время Скрабс является тюрьмой категории В, вмещающей в пяти отдельных крыльях 1279 заключенных мужского пола старше 18 лет. Временно ее статус может меняться на категорию А, если в тюрьму попадает особо опасный преступник, дожидающийся перевода. Вообще, существует четыре категории тюрем, от А, с самыми серьезными мерами безопасности, до D, или открытой тюрьмы, откуда заключенные ходят на дневные работы и иногда ездят на выходные домой.

За годы существования в кирпичных стенах Скрабс побывало немало серийных убийц и даже знаменитостей. В их числе самый жестокий преступник Британии Чарльз Бронсон, которого перевели в другую тюрьму после того, как он задушил начальника Скрабс. Болотный убийца, Иен Брэди, в 1970-х годах работал здесь парикмахером: стриг заключенных и персонал. Гитарист «Роллинг Стоунз» Кит Ричардз побывал тут по обвинению, связанному с наркотиками. Звезда «Жителей Ист-Энда» Лесли Грэнтэм, более известный как Грязный Дэн, сидел в Скрабс за убийство таксиста в Германии в 1966 году. А незадолго до моего прихода солист «Бэбишэмблс» Пит Доэрти просидел тут четырнадцать недель за нарушение условий пробации.

Я знала, что, работая в Скрабс, могу столкнуться с какими-нибудь известными личностями, но не считала, что они будут мне более интересны, чем обычные люди, с которыми работала каждый день.

Стены этого места дышали историей. Я почти «видела», как призраки знаменитых заключенных летают по длинным коридорам, над разваливающимися лестницами или кружатся над церковью возле крыла В.

Я уже миновала проходную и находилась за стенами тюрьмы. Проход к крылу В больше походил на сточную канаву: его устилали объедки, тряпки, ботинки – все, что заключенные могли выкинуть через крошечные форточки в окнах камер. Думаю, они делали это, просто чтобы позлить тюремную охрану, хотя убирать мусор под окнами приходилось их же собратьям. Таких называли «красными повязками» – этим заключенным доверяли больше и предоставляли некоторые послабления. Они могли ходить туда, куда другим доступ был закрыт, например, на открытую территорию между крыльями и воротами тюрьмы.

Я перешагнула через остатки какой-то еды, потревожив крысу, пожиравшую заплесневелый батон. Она отскочила на полметра и принялась за что-то другое; нос ее подрагивал от удовольствия. Ее нисколько не беспокоило мое присутствие – подумаешь, какой-то человечишка, пытающийся отвлечь ее от важных крысиных дел. То, что в Скрабс полно крыс и тараканов, ни для кого не секрет, но я все равно была в шоке, столкнувшись с ними впервые. Здание старое, с изношенными трубами и канализацией, мусор валяется повсюду: ничего удивительного, что тут буйствуют грызуны. Я с легкостью могла представить, как чувствуют себя заключенные, лежа ночью в темноте и прислушиваясь к их шорохам.

Несмотря на раннее утро, температура уже начала подниматься. В коридорах невыносимо воняло потом и тюремной пищей.

Однако сначала я собиралась поспать. Я придумала себе график, в соответствии с которым приходила на работу к семи утра, и у меня оставалось время на короткий сон до начала приема. Это было важно, поскольку смена заканчивалась обычно не раньше десяти вечера. Я нашла идеальное место в одном из небольших кабинетов Центра психологической поддержки, между медицинским блоком и крылом А. Обычно там никого не было до 9:30, когда начинались первые сессии.

Я сняла со шкафа большой черный рюкзак, в котором хранила все необходимое: спальный мешок и подушку для шеи, которую обычно использовала при дальних перелетах. Составила вместе три стула, чтобы получилась импровизированная кровать. На их темно-синюю обивку лучше было не смотреть, так что я постаралась побыстрее развернуть спальный мешок, не обращая внимания на подозрительные пятна. Забравшись в свой уютный кокон, через пару минут уже крепко спала.

Будильник зазвонил второй раз за утро. Я выбралась из спального мешка, зевнула, потянулась, сунула ноги обратно в туфли, готовясь к новому рабочему дню.

Подростковая тюрьма казалась летним лагерем по сравнению со Скрабс. Будучи врачом на полную ставку, я бегала на вызовы по всему зданию, в любое время и по всякому поводу. Работа оказалась очень насыщенной и разнообразной.

В Хантеркомбе я никогда не ходила по камерам и вообще по тюрьме, принимая пациентов в своем кабинете в медицинском блоке. В Скрабс я перемещалась повсюду. Это было куда более утомительно, но в то же время захватывающе.

Я оказалась в ситуации «плыви или утонешь» и пока, проработав месяц, держалась на плаву, во многом благодаря утреннему сну и доброжелательному персоналу, который помогал мне освоиться. Я получше познакомилась с Сильвией, которая все еще сопровождала меня в тюрьме, пока я дожидалась тренинга по использованию ключей в отделе безопасности.

За чаем в крошечной кухне для сотрудников Сильвия поделилась со мной кое-какими сплетнями.

– Одна из медсестер только что вернулась из длительного отпуска, – сообщила она, предварительно убедившись, что нас никто не слышит.

– Один из заключенных взял ее в заложники.

Я лишилась дара речи. Где? Когда? Каким образом?

– Подробностей я не знаю, – продолжала Сильвия, – известно только, что он продержал ее довольно долго, в одном из медицинских кабинетов.

– Он ничего ей не сделал? – спросила я.

– К счастью, нет.

Сильвия подула на чай, чтобы его остудить.

– Ну, то есть физически ничего, но можно себе представить, как это сказалось на ее психике.

– Неудивительно, что она взяла отпуск, – сказала я, – странно, что она вообще вернулась!

– Такое уж это место, док, – со вздохом ответила Сильвия, – проникает вам под кожу, становится домом для персонала так же, как для заключенных.

Я никогда не чувствовала ничего подобного в Хантеркомбе, но за короткое время, что проработала в Скрабс, начала понимать: напряженная работа сплачивала людей, превращая их в семью.

– А что случилось с тем, кто взял ее в заложники?

Она пожала плечами.

– Не знаю, наверное, оказался в карцере, ну и наверняка ему продлили срок.

В карцер заключенных запирала на 23 часа в день. Их могли отправлять туда по разным причинам, иногда для их же безопасности, но обычно в качестве наказания.

– А вы никогда не думали поработать в женской тюрьме? – поинтересовалась Сильвия, чтобы сменить тему. – В Холлоуэй, например?

– Конечно, ужасно так думать… – начала я и, засмущавшись, сделала паузу.

– Что мужчина вряд ли вас ударит, в отличие от женщины? – спросила Сильвия.

Я кивнула, чувствуя нечто вроде стыда.

– Но это вполне разумное опасение, – сказала она, – не стоит по этому поводу переживать. Мы тоже должны заботиться о себе, правда? Если захотите узнать, каково работать в Холлоуэй, начальница Фрейк вам расскажет.

– Фрейк?

– Она командует службой безопасности. Шестнадцать лет проработала в Холлуэе, когда там сидела Майра Хиндли и Розмэри Уэст тоже. Ей есть что порассказать.

* * *

Первым делом в тот день мне предстояло отправиться в карцер. Дальше осмотреть заключенных, впервые прибывших в тюрьму предыдущей ночью, в отведенном для них отделении. В основном это делалось для того, чтобы выписать им лекарства, которые они принимали до ареста. Некоторые арестанты временами преувеличивали свои симптомы, чтобы получить определенные медикаменты, и от меня требовалось объективно оценить их состояние.

Когда с новичками было покончено, меня вызвали к кому-то в крыло С. Сильвия помогала другому доктору на приеме, так что меня взялся сопровождать один из охранников. Терри работал в Скрабс уже 10 лет. Он казался человеком мягким и добрым. До этого он занимался проявкой фотографий. Многие сотрудники раньше вели совсем другую жизнь: начальник одного крыла когда-то управлял сетью супермаркетов, другой был преуспевающим торговым агентом. У Терри было двое детей, оба дошкольники, о которых он тут же с охотой начал рассказывать. Он был высокий, с залысинами, добродушной улыбкой и прищуренными голубыми глазами.

Терри отпер двойные двери в крыло С.

– После вас, мадам, – сказал он с улыбкой, поворачивая ключ.

Едкий запах пота ударил мне в нос. Был вторник, день прачечной. Горы ношеных носков, трусов и комбинезонов высились перед камерами на полу. Я осторожно перешагивала через них, следуя за Терри.

До нас донесся оживленный гул. Заключенные, выпущенные на свободный час, вели себя почему-то более шумно, чем обычно. По всему крылу раздавалось эхо от сталкивающихся бильярдных шаров. Через перила галереи я увидела внизу группу мужчин, столпившихся вокруг стола. Они горячо болели каждый за своего игрока, яростно осыпая друг друга ругательствами.

Терри пнул ногой в черном ботинке груду грязной одежды.

– Все немного возбуждены. Сегодня день буфета.

День буфета заключенные очень любили, так как раз в неделю буфетчики доставляли им продукты, напитки и сигареты, заказанные заранее. Все это развозили на больших синих тележках, и звук их колес, громыхающих по галереям, вскоре стал мне совсем привычен.

Заказывать можно было чипсы, газировку, печенье, шоколадки, быструю лапшу и сигареты. Буфет являлся небольшим независимым бизнесом внутри тюрьмы, и доставка осуществлялась по вечерам, когда все заключенные были в своих камерах.

– Мне случалось видеть драки из-за шоколадного батончика, – усмехнулся Терри.

Я нисколько не удивилась. Шоколадка «Кэдбери», наверное, может показаться самой драгоценной вещью в мире, если дожидаться ее целую неделю.

То же самое касалось звонков семье и друзьям. На галерее заключенные выстроились в очередь к общему телефону и явно сильно волновались, опасаясь, что свободное время закончится раньше, чем все успеют позвонить.

Проходя мимо них, я чувствовала на себе озлобленные взгляды. Терри оглянулся на меня через плечо.

– Хотите совет, док? – спросил он.

Ясно было, что он скажет в любом случае.

– Тут надо держаться поуверенней.

Я выпрямила спину.

– Некоторые из них будут пытаться вас обидеть, – продолжал Терри, – поэтому надо сразу показать, кто тут главный.

Я расправила плечи.

– Спасибо, что предупредили.

Ужасно было чувствовать, что за тобой пристально наблюдают, пытаются отыскать слабое место.

Внезапно мы оба замерли, услышав радостные крики, а потом свист и аплодисменты. Один из заключенных прыгнул на сетку, натянутую в проемах галерей. Она требовалась, чтобы нельзя было, бросившись с галереи, совершить самоубийство, но этот парень просто подпрыгивал на ней, словно на батуте, размахивая руками в воздухе и наслаждаясь поощрительными выкриками.

– Дэнни, Дэнни, Дэн-ни!

Все присутствовавшие свешивались через перила, распевая его имя и подбадривая хулигана. Дэнни отлично проводил время, развлекаясь на страховочной сетке. Атмосфера была как на футбольном матче, пока не раздался оглушительный окрик:

– А ну вылезай оттуда, ты, идиот! Сейчас же!

На противоположной галерее, уперев руки в бока, стояла женщина с коротко стриженными темными волосами и в черном костюме, подозрительно напоминающем мужской.

– Это начальник Фрейк, – сказал Терри.

Глава службы безопасности тюрьмы, вспомнила я рассказ Сильвии.

Хлопки и крики продолжались. Однако начальница выглядела на удивление спокойной, словно нарушение порядка ее нисколько не встревожило и ситуация была у нее полностью под контролем.

– Как самому себе сделать хуже, – заметил Терри, махнув в сторону Дэнни головой.

– В каком смысле?

– Сейчас увидите.

Терри ухмыльнулся, скрестил руки и прислонился спиной к стене, словно в ожидании настоящего шоу. У меня чуть не лопнули уши от грохота сирены, и настроение заключенных тут же переменилось.

– Вот же черт!

– Да вы шутите, что ли! – начали возмущаться те, кто стоял на галерее.

Один из парней, дожидавшихся очереди к телефону, ударил кулаком по стене. Терри приступил к делу.

– По камерам, парни, быстро. Давайте, не задерживаемся.

Остальные охранники по всему крылу делали то же самое: загоняли возмущенных заключенных обратно в их тесные камеры.

– Этот дуралей только что лишил их свободного времени. На его месте я бы слез с сетки, и поскорее, или завтра ему несдобровать.

Однако Дэнни, похоже, еще не осознал грозивших ему последствий. Он продолжал прыгать, хотя аплодисменты уже прекратились, чем явно забавлял начальницу Фрейк.

– У меня весь день впереди, дружок, – хохотнула она, держа руку на кнопке сирены и дожидаясь, пока он остановится, – так что не торопись.

Настроение в крыле С сменилось с разудалого на озлобленное за пару секунд; непрекращающееся завывание сирены вывело непривычных к ней новичков из себя. Они стали в знак протеста колотить кулаками в двери камер. В адрес Дэнни понеслись проклятия, ему орали, чтобы скорее вылезал. Стоило ему осознать, что болельщики перешли на другую сторону, как улыбка сползла с лица, он начал карабкаться обратно. Терри, уже стоявший наготове, схватил его за шиворот и перетащил через перила.

С глуповатым и слегка испуганным видом Дэнни дожидался, пока начальница Фрейк подойдет.

– Что прикажете с ним сделать, начальница, – спросил Тэрри, – мне отвести его в карцер?

Она медленно приблизилась к парню, держа обе руки в карманах брюк. Рукава широкого пиджака были поддернуты до локтей. Остановившись в паре сантиметров от его лица, она поглядела Дэнни в глаза. Он уставился в пол, нервничая в ожидании вердикта.

– Нет уж. Пусть завтра расхлебывает, – ухмыльнулась она.

А потом развернулась и пошла в противоположном направлении, по пути выключив сирену.

Глава девятая

Не успела я поставить на место сумку, вернувшись в свой кабинет, как меня срочно вызвали в крыло D. Все заключенные находились в камерах, но у одной из них стояла группа охранников.

– Плохо дело, док, – прошептал один из них, когда я пробиралась мимо.

Я сделала глубокий вдох и вошла. В полутемной камере на цементном полу обмякшей кучей лежал мужчина лет семидесяти. Его переломанное, истерзанное тело сплошь покрывали кровь и синяки. Ноги лежали в странном, неестественном положении, похоже, ему сломали кости бедра. Внутренние повреждения наверняка были еще более тяжелыми, возможно, даже смертельными.

– Скорая уже едет, – сказал кто-то из охраны.

Старик закашлялся, плюясь кровью. Я легонько тронула его за плечо.

– Пожалуйста, не пытайтесь шевелиться, – сказала я.

Кожа у него казалась фиолетовой от сплошных ушибов. Растрепанные седые волосы слиплись от пота и крови. Я спросила у охранника, почему на заключенного напали.

– Узнали, за что он сидит, док, – ответил тот, многозначительно мне кивнув, – это педофил.

Старик насиловал детей – я так и предполагала.

Некоторые преступления настолько выходят за человеческие рамки, что для меня единственный способ справиться с ситуацией – вытеснить мысли об этом из своей головы. Я видела перед собой просто пожилого человека, которого жестоко избили. Наверняка он страшно перепугался, когда нападавшие подошли и оттеснили его в угол, куда не достает камера – группа мужчин, от которых он не мог защититься. Скорее всего, он подумал, что сейчас умрет. И вполне мог оказаться прав.

Я сделала ему укол обезболивающего и вместе со всеми стала ждать приезда скорой.

– Дорогу! – закричали охранники.

Наконец-то скорая прибыла.

– Вам пора идти, док, – сказал мне офицер, – там какая-то паника в крыле В.

Не было времени оглянуться на каталку, на которой увозили старика. Я забросила свою медицинскую сумку на плечо и поспешила дальше.

* * *

Было едва-едва за полдень, а я уже полностью выдохлась. Утро выдалось напряженное: заключенные дрались, напрашивались на неприятности, адреналин так и витал в воздухе. Я стянула с рук хирургические перчатки и бросила их в почти полную мусорную корзину. Только что я зашивала рану мужчине, бритвой порезавшему себе ноги. Разрезы в форме распахнутого в крике рта тянулись от колен до щиколоток. Ужасно было видеть, как кто-то сам увечит себя; мне очень хотелось бы помогать им как-то еще, а не просто накладывать швы.

Я вздохнула и пошла к выходу из медицинского блока, собираясь выпить кофе и перекусить; обед я опять пропустила. Идя по коридору, услышала, что меня кто-то догоняет. Оглянувшись, к своему вящему удивлению, обнаружила последнего человека, которого ожидала снова увидеть. Парень с громадным шрамом через всю шею, скрепленным хирургическими скобами, явно был тем испанцем, рану которого я когда-то зажимала руками.

Было свободное время, и большинство заключенных топтались в холле. Некоторые ждали своей очереди поиграть в бильярд, наблюдая тем временем за партиями других. Парень пытался отдышаться и никак не мог. Наверное, еще страдал от анемии. Я взяла его под руку и осторожно усадила на стул, чтобы он пришел в себя. Он поднял на меня свои большие темные глаза, явно собираясь что-то сказать, но все еще не в силах произнести ни слова. Мне ничего не оставалось, только стоять и смотреть, как он ловит воздух ртом. Гигантский шрам шириной с шарф теперь останется у него на шее на всю жизнь.

Я погладила его по руке.

– Все в порядке, – улыбнулась, чтобы немного его приободрить.

На мгновение он прикрыл глаза, в точности так, как тогда, когда я уже решила, что его теряю, а потом широко их распахнул, глядя мне в лицо. Прижал руку к горлу и прошептал:

– Спасибо вам.

Сердце у меня наполнилось радостью. Всегда, когда спасаешь жизнь самоубийце, боишься, что тебя за это возненавидят. Я могу судить по печальному опыту.

Я сжала его ладонь и снова улыбнулась – универсальный сигнал, который не нуждается в переводе. Все взлеты и падения, всю усталость рабочего дня вдруг как рукой сняло.

Я проигрывала его слова у себя в голове, идя дальше по галерее. Они стали моим оружием против сомнений в собственных силах.

– Вам нужна помощь, док? – спросила Сильвия, увидев, как я дожидаюсь кого-нибудь с ключами.

Я кивнула, обрадованная тем, что вижу дружеское лицо. Потом поглядела на часы. Оставалось десять минут до тренинга по безопасности, после которого я наконец должна была получить собственный набор ключей. Я все еще считалась новичком, но эти несколько недель стали самыми тяжелыми и одновременно самыми вдохновляющими за всю мою жизнь.

* * *

Голова кружилась от того количества информации, которое нам сообщили за последние два часа. Все новички из числа персонала и независимые сотрудники вроде меня собрались в большой комнате и изучали тюремную безопасность. Я узнала, что даже безобидный комочек жвачки изобретательный заключенный может использовать как средство для побега, сняв с его помощью отпечаток с ключа охраны. Ни при каких обстоятельствах ее нельзя было проносить в тюрьму. То же самое касалось клейкой ленты – вот почему во многих камерах пахло мятой, ведь заключенные использовали вместо нее зубную пасту, чтобы приклеивать фотографии к стенам.

В число запрещенных предметов входили и блокноты на спирали: если спираль попадет не в те руки, с ее помощью можно отпереть замок. Естественно, под запретом находились и мобильные телефоны.

– Они могут выглядеть безобидными, – сообщил нам офицер, проводивший тренинг. –  Но не дайте себя обмануть. Телефоны здесь так же опасны, как наркотики, которые проносят контрабандой. С их помощью можно вести преступную деятельность, угрожать жертвам, устраивать сделки с наркотиками и использовать как тюремную валюту. Старенькая «Нокиа» запросто может стоить 300, а то и 400 фунтов.

Слушатели потрясенно охнули.

После любопытнейшей лекции, во время которой я узнала все о контрабанде и о жестких правилах безопасности, которые должна была соблюдать, мне, наконец, разрешили получить собственный набор ключей. Офицер выдал круглый пластиковый номерной жетон; его я должна была сдавать по утрам на проходной в обмен на связку ключей, которые могут потребоваться для прохода в медицинский блок и в крылья тюрьмы. Ключей от камер мне не полагалось. Если надо осмотреть пациента в камере – неважно, по какой причине, – следует вызвать охранника и попросить его меня сопровождать.

Однако самое главное наш наставник приберег на конец. Прежде, чем приступить к нелегкой теме, он сделал глубокий вдох.

– Никогда, ни при каких обстоятельствах, повторяю, ни при каких, – он поднял вверх указательный палец, – не сообщайте заключенным, которых должны везти в госпиталь, когда их повезут и куда.

Некоторые из медсестер понятливо кивнули, но остальные стали недоуменно переглядываться. Он прочистил горло.

– Как некоторые из вас знают, в прошлом году простая перевозка заключенного в госпиталь Хаммерсмит закончилась трагедией.

Те, кто шептался на задних рядах, внезапно замолчали.

– Заключенный, сидевший за вооруженное ограбление, убедил одного из врачей, что ему очень плохо и что его надо отвезти в госпиталь к специалисту. К сожалению, ему удалось узнать дату, время и место консультации, которые он сообщил своим приятелям. У входа в госпиталь на троих наших офицеров напали мужчины в масках, приставив им пистолеты к головам.

В комнате воцарилось молчание; все в душе переживали эту страшную историю. Офицер выждал мгновение, потирая пальцем бровь, словно сомневался, досказывать ли остальное. Мы ловили каждое его слово.

– Нападавшие грозили охранникам, что застрелят их, если те не отпустят их товарища. Естественно, наши парни сняли с него наручники. Никто не стоит того, чтобы из-за него погибнуть.

Аудитория согласно закивала.

– Беглеца удалось поймать через пару дней, двадцатилетний срок ему еще продлили. Одного из нападавших полиция арестовала, второй скрылся.

Из задних рядов кто-то спросил:

– А что с охранниками, они не пострадали?

Офицер сделал еще одну паузу, на этот раз длиннее, и у меня появилось страшное предчувствие, что ответ не будет походить на «жили долго и счастливо», иначе он уже бы все рассказал.

Он потянулся за стаканом с водой, стоявшим на столе, к которому до этого не прикоснулся. Осторожно отпил глоток.

– К сожалению, этот инцидент положил конец карьере тех, кто в нем участвовал, и мы лишились трех отличных охранников. У одного из них началась тяжелая депрессия, и он совершил попытку самоубийства.

В комнате воцарилась тишина. Я точно так же лишилась дара речи, как все остальные.

– Поэтому, леди и джентльмены, мы и не любим возить заключенных в госпиталь, если только речь не идет о жизни или смерти; особенно по субботам и воскресеньям, когда персонала и так не хватает. И если кого-то все-таки надо везти, никогда не сообщайте им заранее дату или место.

Предупреждение явно касалось в первую очередь меня и еще нескольких медицинских работников, находившихся тут же. Очень тревожно было думать, что наши решения могут обойтись так дорого.

– Так что, пожалуйста, следите за тем, чтобы не выдавать никакой информации касательно консультаций в больницах до самой последней минуты. Тогда у них не будет возможности спланировать побег.

Стоило ему закончить, как в коридоре завыла сирена. Все повскакали на ноги, со скрежетом отодвигая стулья, и побежали на рабочие места. Я же отправилась на проходную, чтобы сдать жетон и получить свою связку ключей. Она казалась особенно тяжелой с учетом груза ответственности. Страшно было даже представить, что чувствовали те охранники, когда их держали на мушке, наверное, вся жизнь промелькнула у них перед глазами. Выбор между тем, отпустить заключенного или быть убитым, на тысячи миль отстоял от решений, которые я принимала в своем уютном врачебном кабинете.

Однако даже такой ужасной историей меня было не испугать. Я закрепила ключи на цепочке и спрятала в кожаный карман у себя на ремне, решив, что, работая в тюрьме, лучше поменьше о таком думать, пока не возникла необходимость.

Глава десятая

Заключенные, прибывающие в Скрабс, волоча в руках огромные прозрачные пластиковые мешки с вещами, являли собой поистине печальное зрелище.

Сидя в докторском кабинете в приемнике, я слышала, как их мешки скребут по полу коридора. Всех отправляли в большую временную камеру напротив кабинета, и дверь с грохотом захлопывалась у них за спиной. Там они дожидались, пока медсестры их опросят. Из Королевского и окружных судов прибывали самые разные люди. Отчасти это напоминало отделение скорой помощи в больнице. Я не знала, кто следующим войдет в двери и в каком состоянии он будет, приходилось быть готовой ко всему. У меня оказывались и грубые, агрессивные мужчины, взбешенные воздержанием от алкоголя и наркотиков, зачастую рецидивисты, и те, кто попал в тюрьму впервые, страшно нервничал и пребывал в полнейшем шоке. Люди разных национальностей, из разных социальных слоев: от богачей до бездомных. Шок и ужас от тюрьмы испытывало большинство, за исключением разве что некоторых бомжей, радовавшихся, что теперь у них будет пища и крыша над головой. Однако в основном все испытывали тревогу. Частенько кто-нибудь срывался и ударялся в слезы у меня в кабинете, зная, что здесь другие их не видят. Новичков сначала опрашивали медсестры, которых в вечернюю смену работало две или три.

В восемь вечера всех переводили из приемного отделения в подвале в «Центр первой ночевки» на четвертом этаже, где новоприбывших продолжали осматривать. В тот вечер я, вместе со всеми остальными, поднялась в Центр, чтобы доработать до конца смены в 22:00.

Как обычно, я не знала, какие преступления совершили мои пациенты; сестры уведомляли только о тех случаях, когда речь шла о чем-то особенно жестоком: убийстве либо особо изощренном насилии, поскольку таких заключенных следовало также отправлять к психиатру.

Об Азаре меня предупредила моя дорогая подруга Хадж – одна из сестер, – но не из-за тяжести его преступления, а потому, что он находился в глубочайшем шоке от того, что оказался под стражей.

Я как раз пролистывала карту этого юноши из Дубая, когда он показался в дверях. Его появление меня впечатлило. Несмотря на крайнюю неуверенность от незнакомой обстановки, он все равно держался элегантно и с достоинством. Парень был высокий, стройный и на редкость красивый. Судя по дорогой одежде, он привык к богатству. На нем был мягкий кашемировый свитер, идеально выглаженные брюки и роскошные туфли из тонкой кожи. Голос у него оказался мягким, а речь грамотной.

– Позволите присесть?

Я указала на пластиковый стул напротив стола. Огромные темные глаза юноши были расширены, как у кролика, попавшего в лучи фар.

Я улыбнулась.

– Пожалуйста, проходите и садитесь.

Меня предупреждали, что дверь надо всегда держать открытой и сидеть к ней ближе, чем заключенный. Тогда я при необходимости смогу вовремя сбежать. Слева от меня из стены торчала большая красная тревожная кнопка – на всякий случай. Кабинет был маленький, но чистый. В воздухе витал насыщенный, густой запах моющего средства – тот же, что в камерах, куда заключенных переводили дальше.

Азар нервно огляделся.

– Я попал сюда по ошибке, – дрожа, сказал он.

– С вами все в порядке?

Словно не веря своим глазам, он вдруг затряс головой.

– Что я тут делаю? Мне здесь не место!

В этот момент из коридора до нас донесся оглушительный грохот, за которым последовали окрики и душераздирающий визг.

– Отпустите, черт побери, да отпустите же меня!

Азар застыл на месте, глядя, как трое крепышей-охранников потащили по коридору какого-то мужчину, который молотил ногами в воздухе. Его футболка задралась до самой шеи, обнажив бледный волосатый живот.

– Господи Иисусе! – прошептал Азар.

Я с радостью закрыла бы дверь, чтобы избавить его от неприятного зрелища, но это было строго запрещено. Вместо этого я предложила ему единственное, что могла – свое сочувствие.

– Все будет в порядке, постарайтесь не паниковать, – сказала я.

Заключенные, которых лечили от наркотической зависимости, СПИДа, гипертонии или психических заболеваний, проходили осмотр в первую очередь, чтобы точно успеть до конца смены, тогда врач сразу выписывал им необходимые лекарства. Мне приходилось выкручиваться самой, пока в Скрабс не поступали по факсу их медицинские карты, что обычно занимало около суток. И то только в том случае, если у них имелся лечащий врач. У бездомных его, как правило, не было.

Из короткой записи, сделанной Хадж, я знала, что Азар диабетик на инсулине. Времени у меня было немного, так что следовало поторопиться и назначить ему уколы, прежде чем парня уведут в камеру.

– Мы с вами еще не раз будем встречаться, – улыбнулась я, – в тюрьме очень строго насчет уколов, которые заключенные делают самостоятельно.

Азар, казалось, еще сильней испугался и запаниковал, если такое вообще было возможно.

– Не беспокойтесь, со временем вы пройдете аттестацию и тогда сможете сами вводить себе инсулин и хранить его в своей камере. Сейчас же это будут делать медсестры.

– Понятно, – пробормотал он.

Я объяснила ему, что все медикаменты, за исключением мазей от кожных заболеваний и ингаляторов, раздают медсестры до тех пор, пока не подтвердится, что заключенный точно соблюдает график приема, что отсутствует риск передозировки и что он не использует иглу, чтобы напасть на соседа по камере. Все краски сошли у него с лица. Азар попытался было подняться на ноги, но зашатался и рухнул назад на стул.

– Я знаю, все это звучит пугающе, но за вами здесь будут хорошо присматривать, и я обеспечу контроль над вашим диабетом, – пообещала я.

Представляю, каково ему было внезапно оторваться от своей роскошной жизни и оказаться в тюремной камере. Да еще узнать, что он теперь не сможет сам отслеживать свое состояние и принимать лекарства. Наверняка парень до смерти перепугался; весь его мир перевернулся с ног на голову.

Я попыталась его разговорить, помочь ему выплеснуть часть своих переживаний. Поглядев юноше в глаза, я сказала:

– Азар, с вами все будет в порядке. Вы ждете вынесения приговора?

Он посмотрел на меня.

– Двенадцать месяцев на ожидание, но возможна экстрадиция.

И тут же добавил:

– Но я ни в чем не виноват.

– Все хорошо, вам не надо мне ничего говорить. Я здесь, чтобы помочь вам, а не чтобы судить. У меня нет доступа к вашему судебному делу, только к медицинской карте, и так оно, думается, лучше, – объяснила я.

– Я хочу, чтобы вы знали: меня обвинили в мошенничестве, но я невиновен.

На память мне пришла старая поговорка про то, что «в тюрьме все невиновны».

– У вас есть какие-нибудь психические заболевания? – продолжала я.

– Нет, – он покачал головой.

Я немного смягчила тон.

– Вы причиняли себе увечья? Как думаете, способны на что-нибудь подобное?

Он снова потряс головой. При каждом движении идеально уложенные волосы послушно возвращались на место.

В тишине я внесла полученную информацию в компьютер. Электронный учет у нас появился совсем недавно, и я все еще не совсем уверенно управлялась с системой. Глаза Азара напряженно следили за моими руками; я одним пальцем стучала по клавиатуре, сама стесняясь своей неопытности. Смена подходила к концу, но, несмотря на усталость, я хотела побольше разузнать об Азаре. Он явно не мог смириться с мыслью, что оказался в тюрьме.

– У вас есть семья? – спросила я.

Он глубоко вздохнул.

– У меня прелестная невеста. И любящая семья. Моя мама… – голос его задрожал и оборвался. –  Моя мама очень мной разочарована. Она считает, что я виновен. Говорит, что не может понять, почему я пошел на мошенничество, когда у нас и так сколько угодно денег.

В попытке сдержать слезы он поднял глаза к крошечному зарешеченному окошку и уставился в него, наверняка представляя себе свободную жизнь по ту сторону. Потом повернулся ко мне.

– Видите ли, я из очень богатой семьи. У нас компании и собственность по всему миру.

Значит, я правильно угадала. Похоже, преступление было очень серьезное, раз ему отказали в залоге (у него явно имелось достаточно средств, чтобы заплатить).

– Ну, надеюсь, они скоро приедут вас навестить.

Азар кивнул.

– Не знаю только, как встречусь с мамой. Если уж она что-то решила, переубедить почти невозможно.

Я кивнула юноше в ответ.

– Не представляю, как смогу жить без Ясмин.

Голос его снова сорвался.

– Вашей невесты?

– Она такая красавица! – воскликнул он и потянулся к мешку, где, очевидно, лежало ее фото.

Но стоило ему извлечь несколько фотографий, как охранник, дежуривший снаружи, просунул голову в кабинет.

– У нас срочный вызов, док, вас хотят видеть.

Я извиняющимся взглядом посмотрела на Азара, которого охранник тем временем поднял со стула.

– Пошевеливайся! – грубовато скомандовал он.

Это был один из крепышей, которые некоторое время назад усмиряли раскричавшегося заключенного. Азар опять запаниковал.

– Все будет в порядке. Если разволнуетесь, старайтесь делать глубокие вдохи, – посоветовала я, пока его уводили.

В дверях Азар еще раз оглянулся.

– Спокойно! – одними губами произнесла я.

В следующее мгновение он исчез. Но я знала, что из-за диабета и срока, что он будет дожидаться приговора, мы с ним наверняка еще не раз увидимся, отчего стало спокойнее, поскольку я успела проникнуться к нему симпатией.

Глава одиннадцатая

Меня вызвал офицер охраны по имени Эд. Он позвонил в медицинский блок и попросил немедленно явиться в карцер. Когда я пришла, он ходил взад-вперед по коридору и казался крайне встревоженным и разозленным. Судя по всему, речь не шла ни о красном, ни о синем коде, однако случилось что-то серьезное.

– Спасибо, что среагировали так быстро, док, – сказал он.

Через металлическую сетку лестницы я посмотрела на камеры над головой.

– Куда идти?

Я уже занесла ногу на первую ступеньку.

Но Эд меня остановил.

– Не туда, док, нам в камеру наблюдения.

В этом тюремном помещении содержались заключенные, за которыми в соответствии с протоколом следовало присматривать 24 часа в сутки. Камера была совершенно пустой. Эд скорчил гримасу.

– Приготовьтесь!

Я последовала за ним, заранее страшась того, что могла увидеть. Дверь была распахнута, внутри столпилось несколько охранников.

– Ну вот, – сказал Эд, – этот идиот затолкал себе в задний проход лезвия от бритвы.

Мне показалось, я неправильно расслышала.

– Извините, что?

Эд объяснил, что это не столь необычно, как могло показаться. Заключенный использовал лезвия как последнее средство, чтобы его не перевели в другую тюрьму.

– Эти лезвия официально считаются оружием, с которым он может напасть на персонал или сокамерников. В другой тюрьме его не примут, если окажется, что он вооружен.

Я лишилась дара речи. До чего может дойти человек! Заключенные противились переводу по разным причинам, например, чтобы не уезжать далеко от семьи, которая тогда не сможет их навещать. У них могли быть враги в другой тюрьме или люди, которым они задолжали, а денег, чтобы расплатиться, не накопили. У некоторых, кто торговал наркотиками, наоборот, могли иметься должники в Скрабс. Видимо, в данном случае речь шла об одной из этих причин, раз арестант пошел на такие экстремальные меры.

– Он их во что-нибудь обернул? В пленку?

Я очень надеялась, иначе у него могло начаться внутреннее кровотечение.

– Не говорит.

Я попросила у Эда пару хирургических перчаток. Последнюю из своих запасов я потратила в крыле Е и не успела зайти за новыми. Эд скрылся у себя в кабинете и появился с парой больших черных резиновых перчаток, больше подходивших для работы в саду. Никаких других не было; я попыталась поискать в крошечном медицинском кабинете при карцере, но ничего не нашла. Однако мне попался рулон одноразовых белых полиэтиленовых фартуков. Я оторвала один, обвязала вокруг талии и надела перчатки, которые дал Эд.

В камере наблюдения заключенный опять начал буянить. Трое охранников, находившихся рядом с ним, были в защитной форме, напоминавшей ту, в которой подавляют беспорядки на улицах: толстые черные комбинезоны и черный шлем с защитным щитком на лице.

Грубый голос закричал:

– Я никуда отсюда не поеду! Не собираюсь в эту вашу дыру! Давайте, попробуйте меня заставить, и я вам всем покажу!

Эд, однако, не собирался его слушать. Неудивительно, что он заправлял в карцере: я никому бы не пожелала оказаться у него на пути.

– А ну заткнись! – проорал он.

В камере стояла отвратительная вонь. Крики отдавались от стен, становясь оглушительными.

– Не смейте меня бить! – завизжал заключенный.

Эд вздохнул.

– Никто не собирается тебя бить, Кларк. Доктор пришла, она вытащит лезвия. Ты же не хочешь до смерти истечь кровью, правда?

Охранники расступились, и я увидела костлявого человечка, извивавшегося, как червяк, на полу. Он был белый, лет тридцати пяти, с татуировками на обеих руках. Человечек поглядел на меня снизу вверх: я стояла в дверях в белом пластиковом фартуке и громадных черных перчатках. Он замер на месте, явно в полном ужасе.

– Нет! – выкрикнул он. – Я сам!

Слава Богу, – подумала я (особенно с учетом того, что производить ректальный осмотр без его согласия все равно не имела права).

– Вот это правильно, приятель, – заметил Эд.

Мы с ним обменялись довольными взглядами, и я с громким щелчком стянула с рук резиновые перчатки.

– Только не говорите, что вам надо срочно отлучиться, – пошутил заключенный, когда я шла к выходу.

* * *

Наступило время обеда, и я вернулась в медицинский блок. Заид, один из тюремных докторов, сидел там и казался не менее утомленным, чем я сама.

– Срочно надо покурить, – сказал он, – составишь мне компанию?

– С удовольствием.

По очереди отпирая двери, мы вышли в тюремный двор позади приемника. До чего приятно было оказаться на солнце! Я прикрыла глаза и вытянула шею, наслаждаясь его лучами и ощущая на лице легкий ветерок.

– Не здесь, ЭйБи, – прервал меня Заид.

Прозвище он придумал из моих инициалов.

Повернув налево, мы пошли вдоль крыла А. Узкая полоска земли между зданием тюрьмы и ее массивными стенами напоминала пустырь из постапокалиптического фильма. Вся заваленная мусором, она не была особо живописной, однако ничего лучшего Скрабс предложить не мог. Заид сунул руку в карман и вытащил пачку сигарет. Губами он извлек одну и, сложив ладони чашечкой, прикурил. Мы стояли в молчании, пока он глубоко затягивался с довольным выражением на лице. Наконец он заговорил.

– Ну, и что плохого у тебя случилось за день?

Я закатила глаза.

– Пришлось идти в карцер осматривать парня, который затолкал себе лезвия в зад.

Заид, похоже, не удивился. Он искоса глянул на меня, выпустив в воздух тонкую струйку дыма.

– Еще один, – пробормотал он, тоже закатывая глаза.

– А у тебя? – поинтересовалась я.

– Пришлось реанимировать кое-кого в крыле D, – ответил Заид, – пытался повеситься, но безуспешно. А потом разбирался с другим, который проглотил пару батареек.

Минуту мы оба молчали. Как далеки были подобные беседы от обычных разговоров за обедом, которые я вела во время своей частной практики. Там я сейчас обсуждала бы новые лекарства от сердечных болезней или руководство по общению с пациентами.

Заид вдруг улыбнулся, показав свои идеально белые зубы.

– Раз уж мы здесь, я тебе кое-что покажу, – сказал он, увлекая меня дальше по пустырю.

– Это мое любимое времяпровождение, – сообщил он, пока мы перебирались через груды мусора.

Там, где скопилась громадная куча отбросов, суетилось с полдюжины крыс. При нашем появлении они и глазом не повели.

– Надо же! – воскликнула я.

Заид затянулся сигаретой. Оба мы, словно загипнотизированные, наблюдали за оживленными передвижениями зверьков. Большинство людей стараются в обед сходить в какое-нибудь приятное место. Мы же стояли и смотрели на грызунов.

– Наверное, пора возвращаться.

Заид бросил окурок и втоптал его в землю каблуком.

– Видела? – спросил он, когда мы шли обратно к воротам.

На стене красовалось предупреждение, которого я раньше не замечала. Большими красными буквами там было написано: К ДИКИМ КОШКАМ НЕ ПОДХОДИТЬ И НЕ КОРМИТЬ.

– Ага, – кивнул он, – начальство купило диких котов, чтобы они охотились на крыс, но, похоже, дела у них не очень.

Когда он ушел, я постояла еще пару минут на солнце, потом отперла ворота и вернулась назад к работе.

Глава двенадцатая

Как-то воскресным вечером меня вызвали осмотреть молодого человека в крыле В. Он плохо себя чувствовал уже несколько дней – диарея, тошнота – и выглядел крайне истощенным. Лежа на кушетке, он явно мучился от боли. Это был высокий и стройный парень из Шри-Ланки, едва за двадцать.

Я представилась, пролистала его карту, а потом, заглянув предварительно в рот, начала ощупывать живот, передняя стенка которого была сильно напряжена. У него поднялась температура, он был бледный, вспотевший: я заподозрила перитонит, возможно, в результате разрыва аппендикса.

Его следовало как можно скорее отвезти в госпиталь, и сестра уже вызвала скорую помощь. Когда я писала сопроводительное письмо, в кабинет вошел заместитель начальника тюрьмы. Вид у него был весьма грозный: всегда в идеальном элегантном костюме, белой рубашке с однотонным галстуком и в таких начищенных туфлях, каких мне никогда еще не приходилось видеть. Туфли я увидела прежде, чем лицо, и сразу поняла, что это он.

Он был суровым, немногословным и стоял за жесткое следование правилам. Я настолько его боялась, что, сталкиваясь, обычно не решалась поднять глаза. Поскольку обувь его всегда блестела, я чуть ли не видела в ней свое отражение и про себя называла заместителя начальника Зеркальные Ботинки.

Он бросил на меня сердитый взгляд, посмотрел на часы и потом опять на меня.

– Доктор Браун, – начал он своим хорошо поставленным голосом.

Он всегда обращался ко мне официально.

– Заключенный плохо себя чувствовал последние два или три дня. Почему вы отправляете его в больницу в воскресенье вечером?

Я понимала, какие неудобства ему причиняю. Персонала и так не хватало, а для сопровождения больного в госпиталь требовалось как минимум два охранника. Он проворчал что-то насчет того, что придется закрыть три крыла, если заключенного все-таки повезут, и тогда сотни других лишатся своего драгоценного свободного времени. Снова давление. Снова чувство вины. Но на этот раз я стояла на своем. Глядя заместителю начальника прямо в глаза, я объяснила, что у парня может быть перитонит и до завтра дело не терпит, так как состояние угрожает его жизни.

Заключенный застонал, но продолжал лежать ровно, морщась от боли. Зеркальные Ботинки сунул руки в карманы и прищурился.

– Доктор Браун, а это не гастроэнтерит? Там ведь такие же симптомы: тошнота и понос.

Тон его был жестким и холодным. Я вспыхнула от гнева и таким же ледяным тоном повторила, что пациента необходимо отвезти в госпиталь сегодня.

В этот момент я ненавидела свою работу. Я прекрасно знала, что заключенные порой симулируют заболевания, чтобы попытаться сбежать, но это точно был не тот случай.

Молчание. Наконец, Зеркальные Ботинки посмотрел на заключенного и на меня.

– Вы ставите меня в крайне затруднительное положение, доктор Браун. Вы не первый врач, который ошибается с диагнозом.

Я пропустила его слова мимо ушей, продолжая твердо смотреть в глаза. Он пытался меня испугать, но я не собиралась сдаваться.

Он вызвал по рации диспетчерскую и подтвердил, что одного заключенного надо отвезти в больницу и скорую помощь можно пропустить.

– С вашего позволения, доктор Браун, – язвительно закончил он и стремительно вышел из кабинета.

Стоило ему уйти, как напряжение спало. Не то чтобы заместитель начальника мне не нравился. Я понимала, что он тоже испытывает колоссальный стресс, и знала, что на своем посту он очень хорош. Хотелось бы только, чтобы он знал – я на своем месте тоже хороша!

Вскоре в кабинет явились двое охранников, один с парой наручников.

– Что-то он плоховато выглядит, док! – воскликнул он, быстро передавая наручники коллеге.

– Не хочется, чтобы меня к нему приковали.

– Не беспокойтесь, он не заразный, – сказала я.

Но охранников мои слова не убедили.

– Вам придется мне поверить, – разозлилась я.

Не хватало еще в конце такого тяжелого дня убеждать охрану, что я говорю правду.

* * *

Проблемы у врачей возникали не только из-за срочных переводов в госпиталь. Очень сложно было договориться и о консультации специалиста в больнице. Иногда на службе просто не имелось достаточного количества охранников, чтобы сопровождать пациента. В результате назначенный прием приходилось переносить, порой не раз, отчего заключенные вынуждены были ждать осмотра по 3 месяца, а то и по полгода. Справляться с болезнями в такой ситуации становилось крайне тяжело.

Однажды, узнав, что заключенный, за которого я сильно беспокоилась, во второй раз не поехал на консультацию, я, не удержавшись, пожаловалась Сильвии.

– Дело не в самой тюрьме, – сказала я, – это все нехватка персонала.

Она кивнула головой.

– Я повидала немало докторов, которые уходили именно по этой причине. Кофе?

Я готова была кого-нибудь убить.

– Прости, сейчас не могу, – ответила я, – надо идти в карцер, осматривать парня, который пытался поджечь свою камеру.

Сильвия пожелала мне удачи и ободряюще улыбнулась.

– Эй, док, не позволяйте этому месту одержать над собой верх!

– Я знаю. Просто у меня такое ощущение, что все это сизифов труд.

* * *

Сидеть взаперти в тесной камере 23 часа в день очень тяжело. Иногда, когда заключенные гуляли по кругу в наружном дворе карцера, находившемся на нижнем уровне, я видела их макушки, мелькающие у меня под окном.

– Привет, док! – кричали они в попытке завести разговор и хоть как-то пообщаться.

Жизнь в условиях полной изоляции определенно сказывалась на некоторых из них, вызывая тревогу и приступы паники. Кто-то в беспокойстве ходил по камере взад-вперед или постоянно ее прибирал, кто-то часами делал отжимания.

В карцере заключенных ежедневно осматривал дежурный врач в сопровождении медсестры и охранника. Также их регулярно навещали капелланы и представители Независимого наблюдательного совета. Однако согласятся они меня видеть или нет, был другой вопрос.

Обычно первым шел охранник: он стучал кулаком по окошку в двери, сообщая о нашем прибытии, открывал его, чтобы убедиться, что внутри все в порядке, а затем отпирал дверь. Иногда из камеры несся крик: «Я на унитазе сижу!» – и мы отправлялись к следующему, а сюда возвращались в конце обхода.

– Врач пришел.

Мне не разрешалось входить в камеру, не получив одобрения охранника. В большинстве случаев этого и не требовалось. Бывало, что заключенные охотно сотрудничали, например, просили лекарство. Бывало, что меня полностью игнорировали. Иногда, а хотелось бы еще реже, из окошка летели потоки брани.

Если заключенный считался особо опасным, дверь для консультации не отпирали, и разговаривать приходилось через окно. Даже это не всегда было возможно, потому что в нас могли кидаться фекалиями, обливать мочой или плеваться. В таком случае я задавала вопросы через щель сбоку двери. Изредка, когда к особо жестоким преступникам принимались повышенные меры безопасности, у них на двери под номером и фамилией заключенного появлялась табличка «открывать втроем»: это означало, что дверь разрешено открывать только в присутствии трех охранников.

Большинство заключенных лежали на кровати на спине, подложив руки под голову, и, не говоря ни слова, таращились в потолок. Кто-то с головой накрывался одеялом, и мне приходилось проверять, дышит ли он.

Мне рекомендовалось не входить в камеры, если этого можно избежать. Эд сказал, что лучше стоять в дверях, под защитой охранника. Освещение там, однако, было крайне слабым, и для осмотра заключенного приходилось идти в другой конец камеры, куда попадал через наружное окно слабый свет – но только с разрешения офицера.

В тот день, еще только входя в карцер, я поняла, что меня ждут неприятности. Грохот кулаков о двери эхом разносился по коридорам обоих этажей. Было дежурство Терри.

– Похоже, сегодня вам зададут работы, док!

Он сопроводил нас с медсестрой по галерее; стук наших ботинок по металлической сетке тонул в шуме протестов заключенных. Я стояла у Терри за спиной, пока он открывал окно и проверял, все ли в порядке. Дверь он не отпер – слишком опасно.

– Врач пришел! – выкрикнул он.

Я сделала шаг вперед, готовясь увидеть, что творится в камере. Один из минусов работы в тюрьме состоит в том, что ты никогда не знаешь, чего ожидать по другую сторону двери. В данном случае моему взору предстал молодой тощий мужчина, кругами носившийся по камере, совершенно голый. Он словно сошел с ума – махал руками и выкрикивал какую-то бессмыслицу. Внезапно он замер на месте и уставился на меня. Он вел себя как одержимый: его пылающие глаза сфокусировались на мне через узкое окошко в двери.

– Ха, да пошла ты! – пролаял он, на мгновение осознав наше присутствие, а потом продолжил свою бессмысленную гонку.

Совершенно очевидно, вести с ним разговоры не имело смысла. Я подозревала, что он еще до перевода в карцер принял наркотик, синтетический каннабиноид, который может оказывать на человека совершенно жуткий эффект – это объясняло бы его поведение. Заключенный носился кругами по крошечной камере, колотя кулаками в стены и выкрикивая ругательства.

Терри закрыл окошко, и я перешла к следующей камере. Я от души пожалела охранников, дежуривших в тот день в карцере: им определенно приходилось несладко. Если арестант принял наркотики, одному Богу известно, когда он успокоится: в то время по тюрьме ходила особо зловредная их разновидность, производившая на людей кошмарное действие. Некоторые впадали в острый психоз, у других начинались приступы двигательной активности, кто-то терял сознание.

Проникновение наркотиков в тюрьму было вечной головной болью для охраны, особенно для начальницы Фрейк, руководившей службой безопасности. Иногда пакеты с контрабандой перебрасывали на территорию тюрьмы через стены: большинство из них находил персонал, хотя некоторые подбирали и заключенные, иногда даже «красные повязки». Один из них поведал мне, что сокамерник угрожал ему: мол, если тот не принесет пакет, его родным не поздоровится. Я узнала также, что наркотики и телефоны проносят посетители, навещающие арестантов, и что однажды начальница Фрейк поймала дамочку, которая затолкала сразу три телефона и кучу пакетиков с кокаином себе во влагалище.

– Оно у нее, наверное, как потайной карман у фокусника, – хохоча, рассказывала та.

Наркотики могли содержаться в письмах, адресованных заключенным: ими пропитывали бумагу, которую затем следовало разрезать на мелкие кусочки и курить. Когда Терри впервые мне об этом рассказал, я ему не поверила, до такой степени была тогда наивной.

Терри постучал в двери следующей камеры.

– Врач пришел! – выкрикнул он.

Никакого ответа.

– Этот режет себя. Он говорить не будет, – сообщил он мне.

Я заглянула через окошко внутрь темной камеры. Мужчина сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, наполовину в потемках, наполовину в луче света, падавшем через окно. Он был афро-карибского происхождения, с длинными черными волосами ниже плеч. Руки его блестели, как мне показалось, – от крови. Я оглянулась на Терри, разволновавшись.

– Это кровь у него на руках?

Терри кивнул.

– Наверняка, док. Вы его не остановите. Мы уже все перепробовали. Там вся камера в крови.

– Надо отпереть дверь!

Терри нахмурился.

– Я-то могу, но вам все равно придется стоять на пороге. Он ведь здесь как раз потому, что в других местах представляет для людей опасность.

Как ни странно, я нисколько не боялась. Но очень хотела убедиться, что с ним все в порядке.

Терри отпер дверь; при этом ключ в замке заскрежетал. Он нажал на ручку, и дверь распахнулась. На нас хлынул едкий запах запекшейся крови и пота. Заключенный даже не повернул головы. Он продолжал расковыривать открытые раны на руках длинными острыми ногтями. Терри не преувеличивал: вся камера была в крови. Простыни, раковина, даже стены.

– Ничего нельзя сделать, чтобы ему помешать? – спросила я Терри.

Он пожал плечами.

– Мы не можем его остановить. Как только раны зашивают, он начинает снова.

Я знала, что люди со склонностью к самоповреждению используют для порезов все, что может оказаться под рукой – от собственных ногтей до баночек из-под йогурта и металлических рам кроватей. Я знала также, что они зачастую вскрывают одни и те же раны снова и снова, не давая им заживать. Вопрос о том, почему он это делает, был здесь самым главным. Я надеялась, что Терри немного меня просветит.

– Он с Ямайки, дожидается депортации. Но не знает, когда его увезут – может, через несколько месяцев, а может, лет.

Теперь все стало ясно. Мне говорили, что иностранные заключенные – самые непредсказуемые. Большинство из тех, с кем я пересекалась, относились к своему приговору прагматически – они совершили преступление и теперь должны были за него отсидеть, – но иностранцы часто не знали, какой их ожидает срок, когда их депортируют, если депортируют вообще, и справляться им было гораздо труднее. Увечья себе они наносили гораздо чаще, и многие были полны ненависти, горечи и злобы.

Я поглядела на табличку под номером заключенного на двери.

– Джозеф! – мягко окликнула я.

Ничего. Я хотела попытаться втянуть его в разговор, надеясь, что это поможет отвлечь его от царапания рук и ног и переключить на что-то еще. Я снова позвала его по имени, еще более мягко: по-прежнему никакой реакции. Вместо этого он еще активней стал раздирать себе кожу.

Терри сделал шаг вперед.

– Доктор хочет знать, не нужно ли тебе чего.

Джозеф медленно повернул к нам голову, бессмысленно глядя из-под сальных прядей волос. При виде его пустого, без эмоций лица мне стало до того грустно, что я еще сильней захотела разобраться и чем-то ему помочь. Но Терри нетерпеливо захлопнул дверь и запер ее. Он сочувственно посмотрел на меня.

– Я вас предупреждал, док. Нет смысла тратить на него время. Есть люди, которые не хотят, чтобы им помогали. Он ни с кем не говорит.

Но я отказывалась верить в существование тех, кому нельзя помочь. Я была настроена пытаться изо всех сил показать парню, что я могу о нем позаботиться.

Мы подошли к следующей камере.

– Поосторожней у окошка, этот кидается дерьмом, – предупредил Терри.

И я привычно напряглась, готовая отскочить в сторону.

Глава тринадцатая

– Доктор Браун, уделите мне минуту?

Это прозвучало скорее как приказ, нежели вопросительно. Только один человек в Уормвуд-Скрабс обращался ко мне подобным образом.

Я спрятала ключи, которыми собиралась открыть двери в медицинский блок, обратно в карман, сделала глубокий вдох и обернулась, оказавшись лицом к лицу с заместителем начальника. Он откашлялся.

– Просто хотел перед вами извиниться.

Мне с трудом удалось скрыть удивление.

– Вы были правы, когда настаивали, чтобы того парня отвезли в госпиталь. У него действительно оказался перитонит.

Я уже читала отчет из больницы, где сообщалось то же самое; заключенный был настолько плох, что пролежал там еще две недели. Однако извинений от заместителя начальника я точно не ожидала.

– Спасибо, – улыбнулась я, – приятно, что вы это сказали.

Между нами снова воцарилось молчание; оба не знали, что еще добавить. Спасла меня Сильвия, пробегавшая мимо.

– Вас вызывают в крыло В, – запыхавшись, выпалила она.

Я развернулась к Зеркальным Ботинкам спиной.

– С вашего позволения…

– Доктор Браун.

Он кивнул, вежливо и старомодно, и я бросилась за Сильвией в соседнее крыло.

– А что случилось? – спросила я.

– Пациент с диабетом. Больше ничего не знаю.

* * *

Диабет Азара сложно было держать под контролем, так как пища в Скрабс изобиловала углеводами. Хотя тюрьма старалась обеспечивать диабетиков подходящим питанием, это получалось не всегда, и уже не раз уровень сахара у него в крови повышался настолько, что глюкометр выдавал ошибку. Пациент рисковал впасть в гипергликемическую кому. Иногда из-за погрешностей в диете и сбоев с уколами инсулина сахар, наоборот, падал, что означало риск гипогликемической комы. Однако в камеру к нему меня еще не вызывали. Наверное, дело серьезное, раз он не смог добраться до медицинского блока. У дверей камеры стоял охранник, готовый отпереть для нас дверь.

– Как он? – спросила я. За это время я успела привязаться к Азару.

– Сами смотрите, док.

Охранник повернул ключ и распахнул дверь. Заключенный сидел на краешке кровати, весь напрягшись, обливаясь потом и дыша очень часто и неглубоко. При виде меня он, казалось, испытал немалое облегчение: огромные карие глаза словно молили о помощи.

Я сразу поняла, что его состояние, скорее всего, не связано с диабетом. Стетоскопом прослушала его легкие и сердце, пока Сильвия проверяла уровень сахара, который оказался нормальным. Сердце его отчаянно колотилось, но ритм был ровный. В сочетании с обильным потоотделением, гипервентиляцией и его поведением это говорило о панической атаке.

Я присела рядом с ним на кровать.

– Не бойтесь, – сказала, – это пройдет, скоро все вернется в норму.

Я старалась немного его приободрить: во время панической атаки людям часто кажется, что они умирают. Я посоветовала ему делать глубокие медленные вдохи через нос и выдыхать ртом. Сказала повторять за мной и стала дышать вместе с ним, пока мало-помалу его дыхание не выровнялось. Когда он успокоился, я обвела взглядом камеру: она выглядела безупречно. Фотографии родных ровными рядами висели на стенах. Одежда была сложена с такой тщательностью, словно выставлялась на витрине магазина. Зубная щетка и паста, бритва и пена для бритья лежали на равных расстояниях друг от друга. Он явно уделял массу внимания тому, чтобы держать свои вещи в порядке.

И тут я подумала, что Азар может страдать обсессивно-компульсивным расстройством. Это достаточно распространенное заболевание, способное оказывать тяжелое разрушительное влияние на жизнь человека. Пациенты обычно испытывают непреодолимое желание все проверять и перепроверять, а также терзаются навязчивыми мыслями. Больные с этим расстройством могут раз за разом мыть руки или многократно возвращаются домой, чтобы проверить, выключены или нет электроприборы и заперта ли дверь. Еще один типичный симптом – навязчивая тяга к уборке и расставлению предметов в строгом порядке. Невроз может усиливаться при тревоге и стрессе. Когда жизнь выходит из-под контроля, ритуалы и привычные действия помогают человеку хотя бы частично этот контроль вернуть. Именно поэтому неудивительно, что от него страдают многие заключенные.

– Как вы сейчас себя чувствуете? – спросила я.

Вместо ответа он кивнул, дыша гораздо ровнее; пульс у него вернулся к норме.

– Не беспокойтесь. Я никуда не ухожу. Побуду тут, сколько нужно, – успокоила я его.

Азар плотно зажмурил глаза, словно пытаясь забыть, где находится. Мне кажется, многие заключенные вот так же жмурятся, представляя себе жизнь по другую сторону тюремных стен, и просыпаются по ночам в панике, осознав, где они на самом деле. Я терпеливо ждала, пока он не наберется сил рассказать мне, что произошло. Капля пота стекла по его лбу к глазам, он моргнул, потянулся за полотенцем, лежавшим возле раковины, и насухо вытер лицо. Наконец он заговорил.

– Здесь ужасно грязно!

Я решила, что сейчас не самый подходящий момент сообщать, что его камера – самая чистая во всей тюрьме Уормвуд-Скрабс.

– Я постоянно убираю, но чище не становится.

Он готов был разрыдаться. Я искренне сочувствовала ему: парня вырвали из привычной роскошной среды и держали под стражей. Наверняка он испытывал культурный шок – гораздо более тяжелый, чем большинство других заключенных. Он не контролировал свою судьбу; ему приходилось ждать, пока другие решат, экстрадировать его или нет. Не контролировал свой диабет. Похоже, все эти негативные тенденции вылились в навязчивое желание убирать в камере, отнимавшее у него последние силы.

Внезапно он подскочил с кровати, отмотал длинный кусок туалетной бумаги, намочил ее и стал оттирать пятно на стене, да так, что бумага за пару секунд распалась у него в руках. Дыхание его опять начало ускоряться, и я испугалась, что начнется новая паническая атака. Я тронула его за плечо.

– Пожалуйста, сядьте, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

– У вас есть влажные салфетки? – запыхавшись, спросил он.

Я всегда носила с собой пачку, потому что сама трепетно относилась к гигиене. Однако охрана вряд ли бы обрадовалась, увидев, что я передала их заключенному.

Азар смотрел на меня умоляющими глазами, и я решила, что уж такую малость могу для него сделать. Я порылась в сумке и передала ему последние оставшиеся в пачке салфетки.

Как только они оказались у него в руках, он заметно расслабился.

– Спасибо! Спасибо! – дрожа, повторял он, исполненный благодарности.

Честно говоря, я прекрасно его понимала, поскольку тоже постоянно мыла руки, отчасти из-за особенностей работы. Ненавидела раз за разом прикасаться к грязной связке ключей. По утрам, придя на работу, я первым делом кипятила чайник, бросала ключи в раковину и заливала кипятком.

Азар осторожно положил влажные салфетки на край раковины, явно собираясь приняться за уборку сразу после моего ухода. С моей стороны это был совсем крошечный жест, но, возможно, он немного его утешил. Я мало чем могла облегчить заключенным жизнь, однако иногда даже такие мелочи имели большое значение. Много раз приходилось слышать от арестантов, что им становилось легче просто от мысли, что кому-то на них не наплевать.

Я побыла у Азара еще немного, чтобы убедиться, что паника не возобновляется, старалась беседовать на отвлеченные темы, избегая всего, что могло снова ее спровоцировать. Однако он не преминул заметить, что завтра ожидает приезда адвоката. Хотя мы встречались с Азаром уже не раз, я до сих пор толком не знала, в чем его обвиняют. Дело оказалось очень запутанным, и я, признаться, не особо хотела разбираться в нем.

– А послезавтра меня должна проведать моя невеста, – сказал он, и лицо его осветилось.

– Это же чудесно! – воскликнула я.

Я предпочитала беседовать о позитивных вещах, помогавших заключенным проживать день за днем. Посещение родных, рисунок ребенка, который можно повесить над кроватью, письмо от лучшего друга или спутника жизни – вот что имело первостепенное значение в таких местах, как Скрабс.

Я поглядела на часы: надо было поторапливаться, чтобы успеть осмотреть пациента в крыле А до обеда, так что я попрощалась с Азаром, пообещав, что направлю его к психологу, чтобы тот помог справиться с неврозом, и что вскоре мы снова увидимся. Я бы хотела проводить больше времени со своими пациентами, но вечно приходилось спешить.

– Постарайтесь сохранять спокойствие, – сказала я напоследок, – и если снова почувствуете панику, делайте дыхательные упражнения.

Сверх этого я мало чем могла ему помочь, но надеялась, что простым проявлением понимания и сочувствия немного облегчу ему здешнюю жизнь.

* * *

Ускорив шаг, я отправилась в крыло А, надеясь, что меня не вызовут куда-нибудь еще, прежде чем доберусь до места, но ко мне уже бежали три медсестры.

– Красный код, крыло D, – закричала одна из них.

Я развернулась и присоединилась к ним. Знакомая паника. Прилив адреналина. Страх перед тем, что ждет впереди. Гонка по коридорам, замки в бесконечных бронированных дверях, мрачные предчувствия.

Сестра, бежавшая первой, расчищала нам путь среди заключенных, гулявших по холлу в свой свободный час. Теперь я узнавала многих из них, а некоторых знала по имени. Естественно, им было известно мое, ведь его было очень просто запомнить.

– Привет, док!

– Как дела, док?

Один за другим они приветствовали меня, отступая в сторону, чтобы мы прошли.

– Приятные духи, док! – воскликнул один из заключенных, втянув носом воздух.

Я оглянулась через плечо.

– Спасибо, это «Эскейп», от Кельвина Кляйна.

Группа, толпившаяся у бильярдного стола, захихикала.

– Нам бы такие! – выкрикнул кто-то из них.

В Скрабс эта шутка ходила уже не первый день, ведь «Эскейп» означает бегство. Многим заключенным название духов казалось донельзя забавным.

Сестра, раньше нас явившаяся на вызов, стояла к нам спиной, загораживая заключенного, сидевшего на медицинской кушетке. В душном кабинете витал тошнотворный запах. Я сглотнула, пытаясь подавить рвотный позыв. Сестра отступила вправо, и моему взору открылось шокирующее зрелище. Обнаженное тело мужчины покрывали глубокие ожоги, грудь и обе руки были в ярко-красных язвах, из которых сочилась водянистая жидкость, что обычно можно наблюдать при ожогах второй степени.

Ему было за сорок, он сидел без движения, пока сестра накладывала влажные повязки. Пациент ничего не говорил и смотрел в одну точку с застывшим выражением лица, явно находясь в шоке – бледный и истекающий потом от боли.

Я отвела одну из сестер в сторону.

– Мы знаем его имя?

Она покачала головой.

– Известно, что с ним случилось?

Сестра одарила меня выразительным взглядом: я уже видела такой несколько раз, так намекали на то, что заключенный совершил преступление на сексуальной почве.

– На него напали в душевой. Облили кипятком с сахаром.

– Господи боже! – прошептала я себе под нос.

Кипяток с сахаром по своему воздействию на кожу почти идентичен кислоте. Заключенные использовали его, потому что он причинял куда больше страданий и ожогов, чем просто кипящая вода. Сахар прилипает к коже, продлевая время контакта кипятка с ней. За все годы работы в тюрьме я так и не смогла свыкнуться с невероятной жестокостью, свидетельницей которой порой становилась.

Ему повезло, что кипяток не попал на гениталии, в которые, вне всякого сомнения, целились нападавшие. Ожоги на руках свидетельствовали о том, что он пытался защищаться.

Моя задача состояла в том, чтобы назначить ему сильные обезболивающие, которые сестры немедленно введут. Без назначения им не разрешалось использовать ничего сильнее парацетамола и ибупрофена.

– Спасибо, док, дальше мы сами справимся, – успокоила меня сестра, когда я выписала лекарство.

– Скорая уже едет.

Я отправилась в долгий обратный путь к медицинскому блоку. Внезапно подумалось, что, скорее всего, я больше никогда его не увижу. Мужчину наверняка переведут в другую тюрьму, ради его же безопасности. Я лишь надеялась, что на новом месте заключенные не узнают, за что он сидит.

Глава четырнадцатая

Сердце отчаянно колотилось – охранники обыскивали мою сумку. Хоть я и знала, что волноваться не о чем, внезапные проверки в Скрабс до странности пугали. Всех сотрудников в такой день сразу по приходе на работу отправляли в ту часть тюрьмы, куда я обычно не попадала. Сумки пропускали через сканер, затем их обнюхивала служебная собака, и производился выборочный обыск. Если что-то вызвало подозрения, сотрудника отводили в сторону для беседы.

Охранники вытащили из сумки мои вещи и по одной разложили их на столе. Контейнер с ланчем, бутылка воды, кошелек с парой монет – проносить в тюрьму значительные суммы строго запрещалось. Старший офицер расстегнул молнию на переднем кармане сумки и замер, потом искоса взглянул на другого охранника. Что они нашли? Офицер нахмурил брови.

– Ну и что это такое?

– А что? – переспросила я, не в силах дальше терпеть нависшее напряжение.

Он вынул из кармана упаковку жевательной резинки, в которой оставалось всего две подушечки, и положил ее на стол. Потом подтолкнул пачку ко мне.

– Вы знаете, что это запрещено?

Жвачка входила в список предметов, строго запрещенных на территории тюрьмы. Я чувствовала себя ужасно, до глубины души пристыженной. А еще напуганной, как нашаливший школьник, боялась, что потеряю работу из-за нарушения правил.

Я сделала жалобное лицо.

– Да, знаю. Простите, пожалуйста.

Я не помнила, что жвачка там, потому что в тот день пришла с другой сумкой. Накануне ездила в Лондон, на семинар по наркотической зависимости, и не успела переложить вещи в сумку, с которой ходила обычно.

Офицер перебросил жвачку своему коллеге.

– Боюсь, нам придется ее конфисковать, – официальным тоном сообщил он.

– Ничего страшного, – ответила я, заливаясь краской от стыда.

Я схватила со стола контейнер с ланчем, швырнула его назад в сумку и пошла в медицинский блок со своим привычным набором вещей, за исключением жевательной резинки.

Я думала, что на этом вопрос будет закрыт, но перед обеденным перерывом меня вызвали к начальнице. Карен была красивой блондинкой, очень требовательной и отлично справлявшейся с обязанностями управляющего директора Общества здравоохранения центрального Лондона. Общество обслуживало многие учреждения, в том числе Скрабс. Технически я считалась его сотрудницей и работала в Скрабс по найму через агентство. Карен все говорила напрямую и не желала слышать отговорок. Было такое ощущение, будто меня вызвали к директору школы, когда она начала втолковывать, насколько серьезные последствия может иметь факт попадания жвачки в руки заключенного: Карен просто делала свою работу и хотела убедиться, что все, за кого она отвечает, понимают правила и строго придерживаются их. Я снова извинилась, надеясь, что больше мы к этому вопросу не вернемся, но сразу после обеда она вдруг явилась в мой кабинет. Меня охватило предчувствие неминуемой катастрофы.

– Аманда, пойдем, пожалуйста, со мной, – сказала она и исчезла в своем офисе, находившемся по соседству.

Что я еще натворила? Мне что, грозят неприятности? Ну не в жвачке же дело, честное слово! В страшной панике я пошла в кабинет босса. Постучала в дверь, дождалась ответа и вошла. К вящему ужасу, вместе с Карен меня там поджидала начальница Фрейк. Сердце провалилось в пятки. Похоже, дело серьезное, раз со мной хочет беседовать глава службы безопасности. Я тяжело сглотнула.

– Если вы насчет жевательной резинки… – начала я, но не успела закончить фразы, как начальница Фрейк разразилась оглушительным кашлем.

Внезапно я поняла, что меня пригласили не потому, что у меня неприятности, а потому, что я врач.

– Аманда, ты не могла бы осмотреть Ванессу? Она очень плохо себя чувствует.

– Ну конечно, – воскликнула я, – только вернусь к себе, захвачу стетоскоп.

– Вот только не надо так суетиться, – пробормотала начальница Фрейк между приступами кашля, – ненавижу обращаться к врачам.

Я подозревала, что начальница – не тот человек, кто станет брать больничный, и что она лишь на пороге смерти согласится пойти к врачу.

– Это просто небольшой кашель, – сказала она, продолжая заливаться, – у меня астма, уже много лет.

Выглядела она до того плохо, что и стетоскопа не требовалось, чтобы заподозрить серьезное поражение легких. Она стянула свой черный пиджак, бросила его на спинку стула и задрала рубашку, чтобы я могла прослушать дыхание. Ее бледное лицо было покрыто потом; она казалась донельзя утомленной. Одышка мешала ей говорить.

Я прослушала ее легкие. Присутствие начальницы заставляло меня странно нервничать, ведь она была совершенно идеальной, и я очень ее уважала.

– Подышите как можно глубже через рот.

Начальница едва начала вдыхать, как снова закашлялась. В груди у нее все хрипело и клокотало. Не имея специального оборудования, я не могла измерить объем дыхания, но и без этого было понятно, что инфекция осложнила течение астмы.

Я вытащила трубки стетоскопа из ушей, сдвинув их на шею. Она смотрела на меня так, словно знала, что я спрошу дальше.

– Вы курите?

Она хмыкнула.

– Назовите хоть кого-нибудь их наших, кто не курит. Знаю-знаю, ужасная привычка, док, но она мне помогает не лишиться рассудка. Я стараюсь курить поменьше.

Она сама прекрасно понимала, что должна постараться бросить. Я выписала рецепт на антибиотики и гормоны и протянула ей. Ингалятор у начальницы уже был.

Впервые с начала работы в Скрабс она вдруг мне улыбнулась. Потом сказала хрипловато:

– Громадное вам спасибо, док!

Наконец-то я заслужила одобрение начальницы Фрейк, она признала, что я достойна работать в Скрабс, и от этого я, как ни странно, испытала заметное облегчение. Иногда мне случалось ощущать разделение между персоналом тюрьмы и медработниками, ведь наши роли в корне отличались, так что приятно было почувствовать одобрение того, кем я восхищалась.

– Ты возьмешь отгул на остаток дня, Ванесса? – спросила Карен.

Начальница Фрейк расхохоталась.

– Увидимся, дамочки! Спасибо еще раз, док, – сказала она и скрылась за дверью. Наверняка пошла обратно патрулировать крылья, а вовсе не домой, в постель.

* * *

Закончив с начальницей, я пошла в карцер, так как с утра не успела там сделать обход. Прибыв на место, обнаружила, что туда вернули кресло-металлоискатель. Оно напоминало большой серый трон и больше походило на электрический стул, но на самом деле являлось очень чутким детектором металла, специально разработанным для поиска контрабанды.

– Если мы подозреваем, что заключенный прячет в заднем проходе телефон или оружие, – просветил меня Эд вскоре после того, как я начала работать в Скрабс, – то сажаем его в это кресло. Если детектор что-то улавливает, то издает сигнал, и сзади на спинке кресла загорается красная лампочка. Иногда мы отключаем звук и оставляем только ее, чтобы заключенный не догадался, что мы знаем о его тайнике. А потом держим его в карцере, пока все спрятанное не окажется в унитазе.

Мир, в котором я работала, изысканностью определенно не отличался.

Обход карцера проходил обычным порядком: то игнорирование, то проклятия, и, крайне редко, скупые слова благодарности. Однако сегодня один из заключенных меня по-настоящему поразил, выразив признательность совершенно необыкновенным способом.

Эд сопровождал меня по галерее, стучал в двери камер, сообщал сидевшим в них, что я здесь и они могут, если надо, обратиться за помощью. Вот он постучал кулаком в очередную дверь. Я уже знала, кто в ней сидит – этот мужчина находился в карцере несколько недель. Ему было за пятьдесят, и он совершил несколько тяжких преступлений, но со мной всегда держался вежливо. С тех пор, как его заперли здесь, он страдал от приступов тревоги; я старалась его поддерживать и назначала эффективные лекарства, способные помочь.

– Врач пришел!

Эд открыл окошко, заглянул внутрь и, убедившись, что мне ничего не угрожает, отпер дверь. Мы стояли на пороге, вглядываясь в полумрак.

– Как у вас дела? – спросила я.

Мужчина вышел на свет, падавший сквозь дверной проем. Он был худой, лысый, с морщинистой шеей и крючковатым носом, который несколько раз ломали, и необычно белесыми бровями. Левую руку он неловко прятал за спиной.

– Мне уже лучше, – сказал он, – таблетки здорово помогли.

– А что у вас с левой рукой?

Заключенный застенчиво улыбнулся, показав лишь кончики зубов. Потом разогнул руку, которую прятал за спину, по одному разжал пальцы и показал мне гоночную машинку, мастерски вырезанную из куска мыла.

– Это я для вас сделал, док! – сказал он, протягивая подарок.

Его жест показался мне ужасно трогательным; я не могла поверить, что он потратил столько времени, тщательно вырезая миниатюрные колеса, руль, боковые зеркала – и все в полутьме камеры в карцере. Машинка казалась настоящим произведением искусства.

– Она очень красивая, большое спасибо, – сказала я, – но чем я заслужила?

– Тем, что были добры и не осуждали меня, – ответил он.

Я сглотнула; в горле стоял комок. Осторожно приняла подарок, думая, что всегда буду его хранить. Я еще раз поблагодарила, и Эд запер дверь.

Я шла по галерее в приподнятом настроении, размышляя о людях, с которыми познакомилась, работая в тюрьме: не только о заключенных, но и о потрясающих коллегах. Подавляющее большинство из них обращалось с заключенными справедливо и профессионально, выполняя свои обязанности с максимальной отдачей. Временами им приходилось проявлять суровость, но точно так же они были способны на сочувствие и доброту. Лишь изредка мне попадались такие, кто держался враждебно и агрессивно. Одним из таких людей был врач, который, слава богу, проработал в Скрабс лишь 4 месяца. Этот нахальный грубиян, казалось, наслаждался властью, данной его полномочиями. Он ненавидел заключенных, не проявлял к ним ни грана сострадания и обращался с ними как с мусором. Он редко выписывал обезболивающие и всегда старался отменить назначения, сделанные другими врачами, даже если речь шла о простом парацетамоле. Арестанты его терпеть не могли, и охранники часто жаловались на его несдержанные манеры. Все мы очень обрадовались, узнав, что он уволился и не собирается возвращаться.

Мои размышления внезапно прервал Эд.

– Наверное, вы особенный человек, док, – сказал он, – мне вот такие подарки не дарят.

* * *

Я помешала ложечкой кофе, постучала по краю чашки и опустила чашку на стол. Глоток горячей жидкости обжигал, но мне просто необходимо было немного кофеина, прежде чем отправляться в приемное отделение.

Хадж сообщила, что всех новичков уже доставили, и больше никого в этот день не ожидается.

– Много их? – спросила я.

Она скорчила гримасу.

– Боюсь, что да.

Я загрузила компьютер, готовясь посвятить еще пару часов приему новоприбывших. В восемь вечера, как обычно, все мы поднялись в Центр первой ночевки, чтобы продолжить работу.

Первый мужчина, которого Хадж привела ко мне в кабинет, выглядел совершенно неприметно. Высокий, худой, неторопливый, в свитере толстой вязки, словно поеденном молью и весьма заношенном. Судя по спокойному поведению, он не в первый раз попадал в тюрьму – такое происходило сплошь и рядом, когда дело касалось бездомных. Напротив его фамилии не было никаких пометок, то есть он не совершил серьезного преступления, о котором сестрам следовало меня предупредить.

Я начала задавать традиционные вопросы: ждет он приговора или уже осужден, причинял ли себе увечья, какими заболеваниями страдает и так далее. Как я и думала, Кай до этого уже сидел в тюрьмах, но в Скрабс оказался в первый раз. Он откинулся на спинку стула и сидел, позевывая, скрестив руки за головой, лицо не выражало ничего, кроме скуки, от вынужденных разговоров со мной.

– Есть у вас психические заболевания? – продолжала я.

Он почесал в затылке.

– Мне диагностировали шизофрению.

– Лекарства от нее принимаете?

Он кивнул, не меняясь в лице, словно подобные беседы вели с ним уже тысячу раз.

– Ага, «Депиксол».

– И как, помогает? – спросила я.

– О да. Очень.

Он снова зевнул, прикрыв рот ладонью. Что это – симуляция апатии? Может, он только притворяется спокойным? А что, если его случай более серьезный?

Шизофрения – это не только раздвоение личности, как можно судить по фильмам и телепередачам, когда человек считает, что внутри него живут сразу двое. Это гораздо более сложное психическое заболевание с широким спектром симптомов, включающим слуховые и зрительные галлюцинации и нарастающее чувство отрыва от реальности.

Антипсихотические лекарства помогают контролировать расстройство, и иногда их надо принимать в комбинации друг с другом. Пациентов, как правило, наблюдает психиатр, болезнь находится под контролем, пока используются таблетки.

Я печатала в компьютере, Кай блуждал глазами по кабинету.

– Надолго вас посадили? – спросила я.

– На 12 недель.

– Тогда ничего страшного.

Он принужденно усмехнулся. Мои первоначальные опасения относительно его поведения, вроде бы, не подтвердились. Похоже, он неплохо переносил свои лекарства, мог вести нормальную беседу и отвечал на поставленные вопросы. Оставалось лишь выписать ему рецепт и направить к психиатру.

Однако я все время чувствовала на себе его пристальный взгляд, и от этого становилось не по себе.

Внезапно он вскочил со стула и начал изо всех сил биться головой о стену: раз за разом ударялся о кирпичную кладку, и мой кабинет наполнился жутким стуком его черепа, отражавшимся от кирпичей.

– Прекратите! – закричала я.

Но он продолжал, колотил и колотил головой, прищурившись и стиснув зубы. Потом поглядел на меня, сжимая кулаки. Он что, собирается наброситься?

Я выбросила руку в сторону и нажала тревожную кнопку слева от стола. За секунду с десяток охранников сбежалось в кабинет. Он попытался отбиваться, кусался, лягался, махал кулаками. Наконец, его повалили на землю и застегнули наручники за спиной. Он весь извивался у охранников в руках, и его крики долгим эхом отдавались по коридору.

Сначала его посадили в обычную камеру, но позднее тем же вечером перевели в медицинский блок для наблюдения из-за травмы головы.

– Док, вы в порядке?

Рядом со мной стоял Терри. Обеспокоенный, он дотронулся до моей руки. Несколько секунд кровь с такой силой пульсировала у меня в ушах, что я едва слышала его голос.

– Док? Док? С вами все хорошо?

Я потрясла головой, чтобы сосредоточиться. Внезапно мне стало очень неловко. Обычно я никого не звала на помощь.

– Прощу прощения, что вас побеспокоила! – сказала я, пытаясь держаться как ни в чем не бывало.

– Бояться – совершенно нормально, – заметил на это Терри, – вы правильно сделали, он мог наброситься на вас.

Это была правда, и я действительно испугалась. Но действовать пришлось и из соображений безопасности для заключенного.

– Он так бился головой, я боялась, что он проломит себе череп.

От облегчения я вдруг начала дрожать. За какие-то мгновения столько людей прибежало на помощь, подтвердив, что мы работаем вместе, чтобы обеспечивать безопасность друг друга. Хоть я и считала себя человеком храбрым, впервые за время работы в тюрьме испытала настоящий страх. Страх за свою жизнь.

Пальцы дрожали, когда я заканчивала вносить в компьютер информацию по Каю. Хадж заглянула проверить, все ли со мной в порядке.

Дежурство продолжалось. Мне предстояло осмотреть еще много пациентов. Работе было все равно, боюсь я или нет – ее в любом случае следовало сделать.

Глава пятнадцатая

Если спросить Дэвида, он наверняка скажет, что речь моя стала грубее. Нетрудно нахвататься ругательств, когда на работе только их и слышишь. К счастью, он – человек понимающий, так что предпочел никак не комментировать поток брани, который я обрушила на дамочку в Астон-Мартине, нетерпеливо сигналившую сзади, чтобы я скорей выезжала на магистраль.

– Сделай глубокий вдох, – вместо этого посоветовал Дэвид со своим мягким йоркширским выговором.

Меня начали раздражать обитатели нашего респектабельного квартала и, как ни странно, перестали раздражать заключенные, с которыми приходилось работать. Что-то во мне переключилось. Тюремные пациенты стали моей реальностью. Их жизнь, их борьба, их необыкновенные истории были куда интересней бесед, к которым я привыкла на соседских вечеринках с коктейлями.

Речь и мое настроение нисколько не изменились и на следующий день, когда вечером пришлось работать в Центре первой ночевки. К этому моменту я потеряла счет дежурствам, в которые принимала заключенных в Скрабс. Я работаю тут уже столько, что могу управляться с компьютерной системой с закрытыми глазами, – подумала я, уставившись в замерший экран.

– Да мать твою так! – прошипела я на компьютер.

Потом виновато поглядела на заключенного, сидевшего напротив, и извинилась:

– Простите!

– За что? – спросил он. Это был бездомный всего с парой сохранившихся зубов. –  Мне-то что за дело, если вы ругаетесь!

Мы с ним уже встречались раньше, и он всегда казался человеком спокойным и вежливым. Можно сказать, мы даже стали друзьями. Однако я все равно удивилась, когда он сказал:

– Как приятно снова встретиться, доктор Браун! Все равно что увидеть ангела в этой чертовой дыре.

Я, не сдержавшись, хихикнула, и он улыбнулся мне в ответ. Думаю, это был один из лучших комплиментов, что мне когда-либо делали.

– Спасибо, приятель! – ответила я.

Я все еще улыбалась, когда следующий заключенный вошел в кабинет. Однако улыбка мгновенно исчезла при виде того, с кем мне предстояло иметь дело. Мужчина смотрел на меня с каменным лицом. Он глубоко затолкал руки в карманы джинсов и скривил рот. Я насторожилась. После Кая я внимательно отслеживала у заключенных все признаки потенциальной угрозы или агрессии.

Я изобразила улыбку в попытке сгладить напряжение.

– Пожалуйста, садитесь, – указала на стул напротив.

У него была бритая голова, шея покрыта татуировками. Рукава он закатал до локтей, демонстрируя еще тату. Возраст немного за тридцать. Белый. Среднего роста и телосложения. Я ощутила, как внутри нарастает тревога, и постаралась расслабиться. Он плюхнулся на стул. Скрестив руки, уставился на меня с таким видом, будто вот-вот съест.

Из записей, сделанных медсестрой, я узнала, что его зовут Иен, и единственное лекарство, которое ему требуется – ингалятор от астмы.

Я начала печатать, назначила ему ингалятор и задала все рутинные вопросы. Мне давно стало ясно, что многие заключенные, выглядящие озлобленными, просто маскируют свою боль. Обычно я старалась их понять, а не ударяться в панику, чем-нибудь им помочь, а не просто выписать рецепт.

Я спросила Иена насчет семьи и родственников. Есть ли у него кто-нибудь?

– Есть девушка. И ребенок, – равнодушно ответил он.

– А сколько вашему ребенку?

– Три года. Ее зовут Мия.

Он немного расслабился и перестал хмурить брови.

– Вы, наверное, по ним скучаете?

– Да, нам всем приходится нелегко, когда меня сажают.

– Они собираются вас навестить? Какой у вас срок?

– Пять месяцев.

При мысли о дочери и о подруге тень улыбки промелькнула у него на лице.

– Надеюсь, по крайней мере, они обещали.

Я обрадовалась, что он уже не так напряжен и начинает открываться. Заглянула в его карту.

– Вы всегда жили в Эктоне?

– Не, я вырос в Сандерленде. В приюте.

– Обидно. А родителей своих знаете?

Иен, до того сидевший со скрещенными руками, поднял их и сильно потер кулаками глаза.

– Мать объявилась только недавно. В первый раз за всю жизнь.

Я почувствовала острый прилив счастья за человека, которого практически не знала.

– Вы с ней собираетесь увидеться?

Кроссовкой он постучал по ножке моего стола.

– Не, мне все равно. Не собираюсь с ней встречаться.

Он повозился на стуле. Иену явно становилось неловко, а мне – все больше его жаль.

– Почему же так?

В кабинете повисло молчание. Он смотрел в пол, о чем-то размышляя. Наконец, поднял на меня глаза, и я увидела, что они полны печали.

– Потому что я боюсь, что она снова меня бросит.

Был поздний вечер, я очень устала. Но история Иена тронула меня за живое. Внезапно чувство потери, грусть и беспомощность овладели мной, показалось, что я вот-вот сломаюсь. Я представила себе, до чего ужасно было бы никогда больше не увидеть сыновей. Сердце мое болело и за мать Иена. Бог знает, что заставило ее столько лет назад отказаться от сына. Мне захотелось помочь и ей тоже, не только Иену.

Я подумала о Джареде из тюрьмы Хантеркомб. Как он рос в приюте и как мечтал увидеться с матерью.

У Иена была отличная возможность залечить часть ран, причиненных ему в прошлом. Я не отличалась излишней наивностью, чтобы думать, что после встречи с матерью жизнь его наладится, как по волшебству; наверняка у нее самой полно проблем. Однако я видела, как он страдает и мечтает найти ответы на вопросы, терзавшие его все эти годы.

Я осторожно заметила:

– Я ведь сама мать. Мне кажется, она мечтает с вами повстречаться. Может, это стоит риска?

И тут эмоции вдруг одержали надо мной верх и слезы потекли по щекам. Иен словно почувствовал эту силу материнской любви, и что-то словно переключилось в нем. Молодой мужчина, на первый взгляд показавшийся мне таким страшным и озлобленным, пожалел меня и, словно поменявшись со мной ролями, потянулся меня утешить. Он поднялся и тепло, искренне меня обнял. Я вытерла слезы. Лицо у него было таким ласковым, а глаза глядели с неподдельной добротой.

Не сказав больше ни слова, он развернулся и собрался уходить, но я была уверена, что у него в душе борются противоречивые эмоции.

– Иен, – окликнула я его, – удачи!

Никакой агрессии не осталось и в помине. Он одарил меня благодарной улыбкой.

* * *

Закончив с Иеном в десять часов вечера, я собралась домой. Мы с Хадж вместе вышли из Центра первой ночевки и прошли по галерее четвертого этажа в крыле В, а потом спустились по бесконечно длинной металлической лестнице к воротам. Отпирать их было гораздо удобней вдвоем.

Хадж понадобилось что-то забрать из шкафчика, так что дальше по направлению к проходной я пошла одна мимо долгой череды окошек крыла В, оставив слева красивую часовню.

Иногда заключенные кричали мне «доброй ночи, док!» или «спокойной ночи, мисс», а иногда и «да благословит вас Бог». Я никогда не знала точно, из какого окошка долетали возгласы, но ощущала себя гораздо счастливее и заново обретала силы от их признательности.

Однако в тот вечер никаких приветствий не было. Плечи мои горбились от тягот пережитого дня. Я поплотней завернулась в пальто, так как на улице дул пронизывающий ветер. Проходя мимо крайних камер в карцере, в дальнем конце крыла В, я услышала грубый окрик:

– Давай, вали домой, старая шлюха. Надеюсь, по дороге тебя переедет автобус.

Не поднимая глаз, я продолжила путь. Я была слишком измотана, чтобы обращать внимание на оскорбления, и ощущала полное безучастие. День выдался тяжелый, и я торопилась домой, однако обидные слова продолжали крутиться у меня в голове. Выйдя из здания тюрьмы, я побрела к проходной.

Я всегда испытывала чувство облегчения, выходя за тюремные стены, где за мной уже не следили сотни незнакомых глаз, выглядывающих в окна. В тех, кто проходил под окнами, частенько чем-нибудь бросали: в одну медсестру попал апельсин, а на доктора как-то вылили карри. Заключенные так развлекались, но всегда существовала угроза получить по голове чем-то более существенным. Однажды чуть было не попали: в крыле С на меня и одну из сестер вылили воду (то есть мы понадеялись, что воду, а не мочу). Мы не сговариваясь ускорили шаг, не осмеливаясь поднять головы.

В этот вечер я была совсем не в настроении для подобных игр. Ночь выдалась сырой и промозглой. Изо рта у меня вырывались облачка пара, отчетливо различимые на фоне тюремных стен. Еще одни ворота, и я окажусь в последнем дворе, ведущем к проходной.

Я отдала ключи дежурному охраннику, прикрепила на цепочку жетон и пожелала ему доброй ночи.

– Увидимся завтра, док, – голос его исчез за массивными железными дверями, которые захлопнулись у меня за спиной.

Я зажмурилась и сделала глубокий вдох. Задержала ледяной воздух внутри, а потом выдохнула, выпуская из себя все тяготы прошедшего дня.

* * *

Я подложила под спину подушки, взяла в руки чашку слабого чаю и стала пить, наслаждаясь тем, что нахожусь, наконец, в своей постели. Дэвид рядом уже засыпал. Открыла книгу, рассчитывая, что пара страничек меня быстро усыпит; так и вышло, веки быстро отяжелели. Не открывая глаз, я выключила ночник и погрузилась в сон.

Однако организм меня обманул. В два часа ночи я вдруг пробудилась и, несмотря на тишину вокруг, никак не могла снова заснуть. Я думала о заключенных в карцере, лежащих на койках, глядя в потолок. Когда теряешь счет времени, дни и ночи кажутся, наверное, целой вечностью.

Отчаянно хотелось спать. Я очень устала, предстояло вставать в половине пятого, но сон никак не шел. Ворочаясь под одеялом, я чувствовала себя так, будто все мои проблемы разрослись до гигантских размеров. Я спрашивала себя, правильно ли живу. Зачем так тяжело работать, если люди, которым я пытаюсь помочь, желают мне смерти? Действительно ли я облегчаю заключенным жизнь, или все это лишь пустая трата времени? Мне совсем не хотелось уходить, но казалось, момент для этого настал.

Дэвид пошевелился, потом перевернулся на другой бок. Я позавидовала тому, как глубоко он спит. Если бы у меня так не ломило все тело, я спустилась бы потихоньку в кабинет и излила свой гнев на чистую страницу на экране компьютера, хотя теперь, будучи расстроенной, опасалась это делать: в последний раз все закончилось статьей в журнале.

Вместо этого я тоже перевернулась и, сама не заметив, задремала. Проснувшись примерно час спустя, я почувствовала себя на удивление отдохнувшей.

В постель я ложилась с сознанием своей беспомощности, но встала полная решимости не позволить обидным словам взять надо мной верх.

Я бесшумно заперла за собой входную дверь, стараясь не разбудить семью, и быстро, чтобы не замерзнуть, прошла к машине. Повернула ключ зажигания, включила печку и стала смотреть в зеркало на выхлоп, вырывающийся из трубы. Я ощущала уверенность и спокойствие. Сорок минут предстоящей дороги до Лондона достаточно, чтобы подыскать нужные слова и сообразить, из какой камеры, скорее всего, раздались те проклятия.

Глава шестнадцатая

Высоко подняв голову, я подошла к двери и кивнула Эду, давая сигнал приступать.

Тук-тук.

– Врач здесь, – объявил он.

– Мне он не нужен, – последовал ответ.

Вне всякого сомнения, это был тот самый человек. Грубый тон, громкий голос, хриплый от сигарет.

Я подозревала, что это он, потому что крик раздался с той стороны, и его ответ это подтвердил. Мужчина был высокий, в вечно растянутой одежде, и кровать под ним всегда прогибалась. Его приговорили к пожизненному заключению за убийство, и он дожидался перевода в тюрьму категории А. В карцере он оказался потому, что в других местах держать его было небезопасно.

Я уже встречалась с ним несколько раз, и обычно он держался со мной достаточно вежливо, вот почему я была вдвойне задета его оскорбительной тирадой. Эд повернул ключ в замке и распахнул дверь.

Я прожгла заключенного взглядом.

– Почему вы вчера сказали, что хотите, чтобы меня переехал автобус? – вызывающе спросила я.

Я смотрела на него, не отводя глаз, чтобы он не подумал, будто я боюсь. Он же не выдержал и опустил голову. Потом ответил тихо:

– Так это были вы? Простите, док, я не знал. Просто услышал, как кто-то идет, ну и закричал, чтобы развеять скуку.

Выглядел он пристыженно и глуповато.

– Вы меня сильно обидели, но спасибо, что извинились, – сказала я, ощущая прилив сил от небывалого свершения – я ведь сама постояла за себя. Вспомнился совет, полученный в самом начале работы в Скрабс: ходить уверенно и показывать свою власть. Здесь речь шла о том же – не позволять вытирать о себя ноги.

Тон мой немного смягчился:

– Пока я здесь, вам не нужна медицинская помощь?

– Нет, спасибо, – ответил он, по-прежнему глядя в пол, явно смущенный.

– Ладно, тогда увидимся завтра.

Эд захлопнул дверь камеры.

– Вам лучше? – поинтересовался он.

– Намного! – широко улыбаясь, ответила я.

Пять лет в Скрабс вымотали меня до предела, но одновременно помогли обрести уверенность. Я чувствовала себя куда более сильной и независимой. С другой стороны, я так и не начала равнодушно воспринимать боль и страдания. Как бы уверенно я себя ни чувствовала, эмоции зачастую продолжали брать надо мной верх.

Кажется, никогда еще жалость не одолевала меня до такой степени, как в один холодный зимний вечер в приемнике. Я как раз сворачивалась, готовясь подниматься в Центр первой ночевки, когда Хадж постучала в двери. Лицо ее было встревоженным, что-то явно произошло.

– У меня еще пациент для вас, док.

Она вошла ко мне в кабинет и закрыла за собой дверь. Потом сказала, понизив голос:

– Он получил тяжелые увечья, выпрыгнув из окна третьего этажа жилого дома. Пытался сбежать от полиции. Он в инвалидном кресле, его только что выписали из больницы, так что проще будет осмотреть его здесь.

– Ладно, – сказала я, снова включая компьютер и вводя пароль. Я смотрела в экран, когда Хадж вернулась, толкая перед собой инвалидное кресло с сидящим в нем мужчиной. Я обернулась и, к своему ужасу, обнаружила, что увечья у него куда более серьезные, чем можно было подумать: заключенному ампутировали обе ноги, оставив лишь короткие культи.

Мужчина, которому на вид было лет тридцать, пребывал в полном шоке. Глаза, широкие как блюдца, руки трясутся, на лице паника. Мне хотелось как-то его утешить, но он все равно меня бы не понял, потому что не говорил по-английски. Я, однако, попыталась, рассчитывая, что мой тон и улыбка его успокоят.

– Пожалуйста, не бойтесь так, – сказала я.

Потом посмотрела на обрубки ног, все еще в повязках от недавней операции. Какими тяжелыми должны были быть повреждения, чтобы ноги ампутировали прямо от бедра? Видимо, при падении кости оказались полностью раздроблены. Вся его жизнь в одночасье перевернулась: он не только лишился свободы, но должен был смириться с потерей обеих ног. Я и представить не могла, как жутко он себя чувствует: запертый в огромной страшной тюрьме, не понимая ни слова из того, что говорят вокруг, не имея возможности сообщить, больно ему или нет. Просто ужасно, особенно в сочетании с такими тяжкими травмами.

В обычных обстоятельствах я позвонила бы в лингвистическую службу и вызвала переводчика, но сейчас на это не было времени. После восьми часов все охранники и остальные новички перешли в Центр первой ночевки.

С деталями дела можно было разобраться на следующее утро, с помощью переводчика. Сегодня мне следовало убедиться, что ему ничего не угрожает, что он не испытывает боли, и обеспечить, чтобы кто-то помогал ему ходить в туалет и подниматься и вставать с кровати. Ему требовалась камера для инвалидов, но я опасалась, что в тюрьме не найдется свободной, ведь таких было совсем немного. Я пыталась дозвониться в медицинский блок, но, как ни странно, там никто не отвечал.

Волнительным было еще и то, что, за исключением Хадж, меня, одного охранника и заключенного в инвалидном кресле, в опустевшем приемнике больше никого не осталось. Я попросила Хадж связаться с заместителем начальника тюрьмы, а дожидаясь его, выписала пациенту те же сильные обезболивающие, что он получал в больнице. Обычно я не выписываю анальгетики на основе опиатов, так как они вызывают зависимость и могут использоваться в тюрьме в качестве валюты, но тут без них не обойтись. Наверняка он еще некоторое время будет испытывать сильные боли.

Мужчина тихо сидел в своем кресле, уставившись в одну точку. Мне хотелось заговорить с ним, прервать этот транс, но я знала, что все будет впустую. Из коридора донеслись чьи-то шаги, и массивная фигура появилась на пороге кабинета.

– Доктор Браун?

Передо мной стоял Зеркальные Ботинки.

Я тоже поднялась.

– Спасибо, что пришли. Мне надо с вами кое-что обсудить.

Заместитель начальника кивнул.

– Прошу вас, – сказал он.

– Вы не против?

Жестом я показала, что предпочитаю продолжить беседу вне зоны слышимости заключенного. Может, слов наших он и не понимал, но хотя бы из уважения я не хотела обсуждать подробности в его присутствии.

Охранник встал у двери, а мы с Зеркальными Ботинками отошли дальше по коридору. Я была сердита и недовольна тем, что заключенного отправили из больницы в тюрьму в конце рабочего дня, без предупреждения, лишив нас возможности подыскать для него подходящую камеру. Операцию ему сделали совсем недавно, так что думать о протезах было слишком рано, и ему требовался постоянный уход. Я объяснила Зеркальным Ботинкам, что не могу связаться с медицинским блоком, и мне нужна его помощь, чтобы определить заключенного в камеру для инвалидов.

Заместитель начальника потер глаза указательным и большим пальцами. У него явно был такой же тяжелый день, как у меня. Он глубоко вздохнул.

– Естественно, придется разместить его в специальной камере. Я что-нибудь придумаю. Подыщу.

Он видел, что я сильно расстроена.

– Доктор Браун, – заметил он, – не принимайте все так близко к сердцу!

Я ответила единственными словами, которые пришли на ум и в которые я свято верю по сей день:

– Как только я пойму, что не испытываю к пациентам сочувствия, я брошу работу. Боюсь, я всегда буду принимать все близко к сердцу.

Он мягко улыбнулся, показав, что понял меня. Однако, конечно, его подход куда лучше годился для управления тюрьмой. Эти мужчины были преступниками и несли наказание за содеянное, так что не имело смысла проявлять к ним сентиментальность. Я это тоже понимала. Но сама так не могла. В противном случае я перестала бы быть собой.

Зеркальные Ботинки связался с медицинским блоком и договорился об инвалидной камере. Хадж с охранником укатили заключенного.

– Дайте знать, если понадобится еще что-нибудь, – сказал заместитель начальника.

Потом посмотрел на часы, и выражение его лица изменилось. Мыслями он уже был где-то еще, решал проблемы в другой части тюрьмы, вне всякого сомнения.

И вот я осталась одна в мрачном темном помещении, разве что в обществе мышки, которая прошмыгнула в какую-то щель. Я чувствовала себя совершенно вымотанной, измученной жалостью; сидя за столом и держа голову руками, плакала, и плакала, и плакала. Я оплакивала людскую судьбу, обилие горя в этом мире и трагедию мужчины, свидетельницей которой стала в тот день.

Глава семнадцатая

Вызовы на попытки суицида случались у нас, к сожалению, нередко. Все боялись услышать объявление о синем коде. Пробегая по длинным коридорам крыла С, я не знала, успею на помощь или нет. Охранники и медсестры мчались туда же со всех сторон.

Каждый год я ходила на тренировочный курс по первичной реанимации, потому что в тюрьме она требовалась регулярно, и полезно было освежить навыки.

На галерее возле камеры собралось всего пару человек, и я поняла, что беднягу обнаружили только что. Вся запыхавшаяся, я с радостью заметила, что в камере уже есть врач – кто-то, кого я еще не знала, – и он делает непрямой массаж сердца. Незнакомец поглядел на меня сквозь упавшие на лоб темные волосы, слипшиеся от пота. Давить на грудь с достаточной силой очень тяжело, поэтому обычно врачи сменяют друг друга.

– Слава Богу, вы здесь, – выдохнул он.

Я упала на колени рядом с заключенным, готовая приступать. Камера показалась совсем крошечной, хотя впечатление это наверняка было ошибочным. Молодой доктор, поднявшись на ноги, перешел к сестре, которая давала пациенту кислород из специального мешка. Та, передав мешок ему, отступила к дверям.

– Не стойте там, – рявкнул он на нее, – из-за вас ничего не видно.

Все сильно нервничали, но это не оправдывало его грубость. Вспомнился мой приятель Заид, с которым мы ходили в обед наблюдать за крысами. Ему надоело разрываться между требованиями службы безопасности и медицинскими задачами. Устав от бесконечных сложностей, связанных с доставкой пациентов на консультации в госпиталь, он решил уволиться из Скрабс, что очень меня огорчило. Заид никогда бы так не сорвался, подумала я, складывая руки и начиная ритмично давить мужчине на грудь.

Раз, два, три…

Интересно, почему мужчина решил повеситься?

Четыре, пять, шесть…

Он был белый, немного за пятьдесят. На шее от веревки осталась ярко-красная странгуляционная борозда.

Семь, восемь, девять…

– Сколько уже так? – спросила я.

Новый доктор поморщился.

– Больше пяти минут.

– О! – воскликнула я между толчками, гадая, сколько времени до этого заключенный пробыл без кислорода. Я продолжала давить и считать. На каждые тридцать счетов второй врач делал два нажатия на кислородный мешок, наполняя воздухом легкие пациента. К счастью, быстро явилось подкрепление с дефибриллятором, и на груди мужчины закрепили электроды. Охранник заранее разорвал футболку, чтобы обеспечить доступ. Машинный голос произнес: «Требуется разряд; Разряд сейчас; Разряд».

– Руки! – выкрикнул новый доктор.

Я быстро отстранилась, упершись спиной в металлическую раму кровати.

Тело заключенного содрогнулось – врач нажал на кнопку. Сердце мое колотилось; мы продолжали попытки реанимации, пока не прибыла скорая помощь. К тому моменту возле камеры столпилась охрана, и прибежали еще две медсестры, включая Сильвию.

Когда фельдшеры скорой увезли заключенного, все притихли, переваривая случившееся и испытывая невероятное облегчение от того, что мужчине удалось сохранить жизнь.

Я поднялась, размяла затекшие ноги и подошла к Сильвии, которая стояла на галерее, опираясь на поручни. Встав рядом с ней, я также свесила с поручней руки. Она сочувственно глянула, не говоря ни слова. Самого страшного она не застала, но ей и не надо было. Все мы знали, что это такое – вызов на попытку суицида.

Наконец, она заговорила, и ее слова музыкой отозвались у меня в ушах:

– Может, кофейку?

– С удовольствием! – немедленно откликнулась я.

Прежде чем отправиться в сестринскую, я обратилась к одному из охранников, стоявшему неподалеку.

– Вы знаете, кто он и за что сидит?

Тот покачал головой.

– Знаю только, что его недавно приговорили к 20 годам.

Похоже, заключенный наглядно продемонстрировал нам свое отношение к такому приговору. К тому, как воспринял перспективу провести в Скрабс следующие два десятка лет.

Мы с Сильвией молча пошли по галерее, погруженные каждая в свои мысли. Я пыталась себе представить, что чувствует человек, которого запирают в камере на такой огромный срок, и насколько этот мужчина, имени которого никто не знал, впал в отчаяние, что совершил попытку бегства – единственным доступным ему способом.

Глава восемнадцатая

Мне была жизненно необходима хорошая прогулка в лесу за домом. Я мечтала оказаться на лоне природы, чтобы отвлечься от тяжелых событий прошедших месяцев, снова обрести гармонию, побыть вдалеке от насилия и от постоянного шума. Пешие прогулки были лекарством от стресса, который неизбежно возникал при ежедневном столкновении с печальными фактами и событиями. Работа в тюрьме может быть весьма мрачной, угнетающей и утомительной. Воссоединение с природой проливало бальзам на душу, и со временем приобретало для меня все большую важность.

Шагая по лесной тропинке, я повторяла в голове строчки из любимого стихотворения:

Зачем дана нам жизнь, коль за делами,

Мы забываем ею наслаждаться?

В детстве я выучила этот отрывок из «Отдыха» Уильяма Генри Дэвиса наизусть, и смысл его с тех пор не утратил для меня своей значимости.

Я остановилась посреди леса, прислушиваясь к его шорохам. Голосам птиц, шуршанию опавших листьев, колышимых осенним ветерком. Вытянув шею и подставив лицо солнцу, я смотрела сквозь кроны на пушистые белые облачка, принимавшие разные формы, что проносились по небу, и шептала слова стихотворения.

В конце концов, мир не так уж и плох, подумала я с улыбкой.

И его красоту никогда нельзя принимать как должное. Каждый день меня окружали люди, лишенные этой свободы, готовые отдать все на свете, чтобы стоять здесь и наслаждаться простыми вещами.

Мне надо было лишь перешагнуть через порог, чтобы оказаться среди зелени. Некоторым заключенным, с которыми я сталкивалась, предстояло ждать 5, 10, 15 лет, чтобы сделать то же самое. Многим вообще никогда больше не придется гулять в лесу. В лучшем случае они смогут любоваться клочком неба из тюремного двора.

Я сделала глубокий вдох, наполнив воздухом легкие. Пошла дальше, размышляя о мужчине без обеих ног, об Азаре, с таким трудом привыкавшем к тюрьме, о Джареде – подростке, с которым встретилась много лет назад. Они, и многие другие, были со мной на этих прогулках. Все они, каждый по-своему, обогатили мою жизнь, напомнив о необходимости ценить то, что у меня есть, в особенности – чудесную семью. Научили никогда не завидовать богатству, роскоши и не принимать свою свободу как данность.

Временами такие мысли доводили меня до слез, но сейчас, вспомнив строчки из стихотворения, я чувствовала себя счастливой и обновленной. Я была свободна, здорова, у меня было ради чего жить.

Я подошла к опушке, и свет стал ярче. Между деревьев проглянула лужайка, залитая золотым осенним солнцем. Нос уловил сладкий аромат спелой ежевики, оплетавшей подлесок. Я стояла и смотрела вокруг. Сорока пяти минут прогулки оказалось достаточно, чтобы вернуть душевное равновесие, и я чувствовала себя умиротворенной, в полном согласии с окружающим. А еще ощущала, что работаю не зря, и возможно, да, вполне возможно, все-таки делаю доброе дело.

* * *

Позитивные мысли возникли снова на следующий день, когда я шла по крылу В, возвращаясь в медицинский блок. Заключенные находились в холле – был свободный час. Когда я только начала работать в Скрабс, меня предупредили, что в свободный час ходить по крыльям нежелательно, как не стоит перемещаться по тюрьме в определенные моменты, когда большие группы заключенных в сопровождении охраны следуют с работ и на работы, а также в обучающие классы.

Однако я нисколько не боялась, чувствовала себя так, будто являюсь частью обстановки. Бывало, заключенные останавливались, чтобы поздороваться со мной, рассказать, как у них дела, на что-нибудь пожаловаться; порой они меня здорово смешили, поскольку многие отличались редким чувством юмора. Я наслаждалась нашим общением и благодаря ему понимала, что стала здесь своим человеком и больше не кажусь всем аутсайдером.

Проходя мимо бильярдного стола, услышала, как кто-то меня окликнул, перекрикивая шум:

– Док! Док!

Я обернулась и подняла голову вверх.

С галереи свесился мужчина, наблюдавший, что происходит внизу, скрестив на перилах руки. Он широко улыбался.

– Привет, док, помните меня?

Я сразу же его узнала. С момента нашей встречи мне неоднократно вспоминалась его история. Он попытался что-то сказать, но слова потерялись в общем гуле: разговорах, криках, ударах бильярдных шаров. Высокие потолки многократно усиливали каждый звук. Он поднял руку.

– Подождите минутку, я сейчас спущусь.

Мужчина молниеносно сбежал по металлическим ступенькам, торопясь ко мне.

Я приветствовала его радостной улыбкой; было приятно увидеться с ним. До этого мы встречались лишь раз, но чувства, которые он во мне пробудил, никуда не исчезли. Запыхавшись, он выдохнул:

– Я очень надеялся с вами повидаться!

Он нисколько не напоминал того озлобленного, язвительного хулигана, сидевшего в моем кабинете несколько недель назад. И явно пребывал в отличном настроении.

– Как дела, Иен? – спросила я.

Он с трудом сдерживал свое счастье. Похожие на ледышки голубые глаза сверкали от радости – редкое зрелище в Скрабс.

– Я связался с матерью!

На мгновение я потеряла дар речи. Ни за что на свете не подумала бы, что Иен примет оливковую ветвь примирения. Он казался таким разозленным, таким обиженным тем, что его бросили в приюте, невозможно было представить, чтобы он изменил свое мнение. Может, мои слова все-таки достигли цели?

Он пристально на меня посмотрел.

– Вы были правы, док. Оно того стоило. Мама приедет навестить меня в эти выходные.

Лицо его озарилось широкой улыбкой, и с глазами, блестящими от счастья, он объявил:

– Мы снова будем семьей!

Я искренне хотела его обнять, но не осмелилась сделать это, стоя посреди тюремного холла. Этот волшебный момент подтвердил, что иногда простые вещи, которые ты делаешь для людей, поступки, о которых почти забываешь за повседневной суетой, могут иметь большое значение. Пара ободряющих слов, сказанных мною Иену при первой встрече, могли в корне изменить его жизнь. По крайней мере, мне приятно было так думать.

Семья зачастую была для заключенных самым главным. Ее наличие означало, что кто-то думает о них, навещает, ждет, готов помочь снова встать на ноги после освобождения. Она являлась той движущей силой, которая помогала им справляться со всеми тяготами.

Пускай не лекарствами, но я помогла Иену другим путем. Поворот в его судьбе заставил меня по-новому посмотреть на свою работу. Похоже, она оправдывала себя, и та малая толика личного участия, которую я могла себе позволить, играла важную роль в жизни некоторых людей.

– Желаю вам с мамой хорошо провести время. Надеюсь, у вас все получится. Мне интересно знать, как все пройдет, – сказала я, прежде чем уйти.

Мне и правда хотелось бы послушать, как прошло его свидание с матерью, однако существовала вероятность, что мы больше никогда не увидимся. Некоторые заключенные покидали мою жизнь так же стремительно, как входили в нее. Я могла лишь надеяться, что все-таки помогла им на их нелегком пути.

* * *

В тюрьме оказывались посетители, которые ни за что не хотели уходить. Большую часть времени мы неплохо уживались, стараясь не попадаться друг другу на глаза. Но со временем моя чаша терпения переполнилась, и случилось это во время обеда.

У меня выработалась привычка в обеденный перерыв урывать часок для сна. Я следовала той же процедуре, что и по утрам: раскладывала спальный мешок на трех составленных стульях в тихом кабинете для психотерапии в центре психологической поддержки. Как ни странно, потревожили меня лишь однажды за все 7 лет, что я проработала в Скрабс. Наверное, та медсестра сперва решила, что наткнулась на мертвое тело.

– О, это вы, доктор Браун! – воскликнула она и тут же вышла из кабинета.

Через пару секунд я снова мирно спала, до того уставала на работе. Существовало одно секретное лекарство, помогавшее мне засыпать побыстрей. Вместе с подушкой и спальным мешком я держала в сумке плитку своего любимого молочного шоколада. Улегшись в свой уютный кокон и опустив голову на дорожную подушку, я натягивала на глаза маску и вслепую тянулась рукой к сумке, чтобы отломить квадратик шоколадки.

Это чувство, когда он тает во рту… божественная сладость… я засыпала за какие-то мгновения.

В тот день все было точно так же. Шоколад растаял на языке. Я заснула.

Проснувшись исполненной сил, я решила проверить, сколько еще осталось в сумке шоколада, чтобы внезапно не остаться с пустой оберткой. К своему ужасу, рядом с плиткой я обнаружила мышиные испражнения – и не только в сумке, но также в самой упаковке! Совершенно очевидно, что часть я съела вместе с шоколадом! Меня едва не стошнило. В тот вечер я увезла сумку со всем ее содержимым домой, все выстирала и с тех пор хранила продуктовые запасы только в плотно закрытых пластиковых контейнерах.

Я сама была виновата. Надо же было решить, что они не станут рыскать у меня в сумке в поисках угощения – ведь мыши в тюрьме обитали повсюду!

Вскоре после этого заключенный из крыла Е пожаловался мне, что приберег на полке шоколадное яйцо, чтобы как-нибудь побаловать себя, но ночью, проснувшись, обнаружил мышь, доедавшую его заначку.

О да, я его понимала!

* * *

Работа, которой я занималась в Скрабс, сильно отличалась от той, к которой я привыкла во время своей частной практики. Тюремная медицина больше походила на пожаротушение, когда приходится подавлять один кризис за другим. Мне нравились динамика и адреналин, но какая-то часть меня скучала по «детективной» стороне профессии. Поэтому, когда возникла просьба осмотреть заключенного, который очень плохо себя чувствовал, я с радостью приступила к делу.

Весь в поту, он вошел в кабинет, пошатываясь и дрожа. Это был высокий, худой сомалиец, которого, как говорилось в карте, перевели к нам 2 дня назад из другой тюрьмы. Я инстинктивно попыталась его подхватить, поскольку он едва держался на ногах, и осторожно усадила на кушетку.

Потом представилась и попросила описать симптомы болезни. Но он лишь смотрел на меня, не в силах произнести ни слова. Из карты было известно, что ему 23 года.

Сильвия попросила меня его осмотреть, потому что сильно о нем тревожилась.

– Сколько он уже в таком состоянии?

Она пожала плечами.

– С самого прибытия, но мы не знаем, сколько он проболел до перевода, а в карте всего пара слов.

Абди лежал на кушетке, обливаясь потом и дрожа. У него была высокая температура. Постепенно он начал реагировать и смог ответить на мои вопросы. Сказал, что у него сильно болит голова и его часто рвет, а в предыдущие несколько недель он ощущал постоянную слабость, общее недомогание и кашель.

Шея у него немного опухла, но сыпи я не заметила. Осмотрев глаза, обратила внимание на нистагм – непроизвольные движения глазных яблок. От фонарика он тут же отвернулся, что говорило о светобоязни. Ему явно было очень плохо; требовалась срочная госпитализация. Однако, как всегда, я знала, что за нее придется сражаться. Абди по-прежнему лежал на кушетке; он был такой высокий, что его длинные худые ноги свешивались за край.

Когда я заканчивала осмотр, старший офицер крыла С зашел проверить, как у нас дела. Раньше мы с ним не пересекались, хотя я точно слышала его голос с выраженным акцентом джорди, разносящийся по коридорам тюрьмы.

– Ну и что тут у нас, док? – поинтересовался он, уперев руки в бока. –  Сильвия говорит, вы хотите его в госпиталь послать, – он кивнул головой в сторону Абди.

Я ужасно устала от борьбы и отстаивания решений, которые считала единственно возможными.

– Ему нужно срочное лечение, и его нужно отвезти сейчас же! Я подозреваю серьезное инфекционное заболевание, затрагивающее нервную систему. Ему необходимы внутривенные инъекции антибиотиков.

Я искоса взглянула на Абди, но он никак не реагировал, словно не слышал моих слов. В каком-то смысле я была даже рада. Мне не хотелось его волновать. Однако я знала, что должна как следует надавить на офицера, чтобы парня отправили в больницу.

Тот тем временем рассмеялся, раскачиваясь на каблуках.

– Да вы, похоже, шутите!

Потом, постучав по часам, заметил:

– Сейчас уже пять. Это не может подождать до тех пор, пока у нас будет больше охраны? Думаю, до утра он вполне доживет, док!

Я была в ярости. Не хватало еще, чтобы человек без медицинского образования вступал со мной в споры! От злости я вновь обрела силы и решимость. После всех сражений, которые мне пришлось выдержать за последние несколько лет, я научилась не позволять тюремным офицерам, неважно какого ранга, на меня давить.

Я встала в ту же позу, что и он, уперев руки в бока, и прошипела:

– Это нужно сделать сейчас!

Яд в моем голосе, наконец, сработал.

– Ладно, док, как скажете, – ответил офицер и связался по рации с диспетчерской, прося вызвать скорую помощь.

Я повернулась обратно к Абди.

– Молодец, – похвалила меня Сильвия, – знаю, порой это очень нелегко.

Она поглядела на Абди, который так и лежал в полузабытьи.

– Побудешь с ним пока? – попросила я ее. – Мне надо в приемник.

– Иди-иди, – махнула она рукой, – конечно, я с ним посижу.

Я шла по коридору поступью победительницы, сознавая, что добилась своего, но тут услышала свое имя, эхом разнесшееся по коридору крыла С. Только одна женщина в этом заведении обладала легкими, способными издать такой звук.

– Добрый вечер! – приветствовала я начальницу Фрейк; от нервного напряжения мой голос звучал на октаву выше.

Она сделала знак подойти поближе. Смешно было до сих пор так ее пугаться, но я ничего не могла с собой поделать.

– Здравствуйте, доктор Браун, – сказала она, – надо поговорить.

Глава девятнадцатая

– Док, – сказала Фрейк чуть ли не застенчиво, – я хотела вас попросить об услуге.

Я понятия не имела, с чем могу помочь начальнице службы безопасности тюрьмы.

Она понизила голос:

– Мне дали Орден Британской Империи!

– Ого, вот это новость! Мои поздравления!

Я искренне порадовалась за нее, хотя нисколько не удивилась. Начальница Фрейк превратила Скрабс в одну из самых надежных тюрем в Великобритании; для женщины дослужиться до такого поста, в преимущественно мужской среде, да еще в былые времена, считалось огромным достижением, так что она определенно заслужила награду. Я ей от души восхищалась.

– Спасибо, – ответила начальница. – Но проблема в том, что у меня нечего надеть на аудиенцию у Королевы. Ни одного платья! Да я их вообще никогда не носила, выгляжу в них смешно. Так что нужен элегантный костюм, вот только не представляю, где такие покупают.

Вид у нее был растерянный.

– Поэтому я решила у вас спросить, где его можно найти.

Я смутилась. Мысль о том, чтобы пойти по магазинам со всемогущей начальницей службы безопасности тюрьмы, повергла меня в ступор.

– Вы всегда выглядите элегантно и профессионально, вот я и подумала, что вы тот самый человек, кто может мне посоветовать.

– Ну конечно, я вам помогу, – ответила я, до смешного обрадованная ее просьбой.

Потребовалось немало времени, но вот уже я стала частью общей команды, а не просто медицинским персоналом. Однако и цену пришлось платить высокую. В своем повседневном мире я теперь чувствовала себя чужой.

* * *

Каждое лето один из моих бывших коллег по имени Питер закатывал грандиозную вечеринку в парке своего роскошного особняка в Баклбери. Он был очень успешным хирургом-ортопедом, и мы знали друг друга давным-давно, с 1980 года, когда проходили вместе хирургическую интернатуру. Он собирал всех значимых персон из мира медицины, а также многих своих нынешних и бывших коллег. Это был шанс обменяться новостями, а также – для большинства – похвастаться богатством или успехами детей.

Денек выдался на славу, и я, казалось бы, должна была радоваться смене декораций после гнетущей обстановки тюрьмы. Однако по какой-то причине, когда мы с Дэвидом въехали на парковку, меня охватило раздражение.

– Что с лицом? – поинтересовался Дэвид.

Я вздохнула.

– Ужасно устала. Нет сил притворяться.

– Да ладно тебе, мы ненадолго, – ответил он.

Питер был нашим хорошим другом, и я очень ценила его ежегодные приглашения. Мы всегда чувствовали себя желанными гостями, несмотря на то, что моя работа была вовсе не такой гламурной и престижной, как у большинства собравшихся. Вряд ли кто-то из них понял бы, почему я предпочитаю окружать себя преступниками, когда могла продолжать вести частную практику. Они не видели никакой ценности в моей работе, и это казалось мне обидным.

Я пригладила волосы рукой, подкрасила губы и похлопала Дэвида по колену, показывая, что готова идти. На лужайке толпилось множество наших знакомых – калейдоскоп ярких красок и роскошных дизайнерских нарядов.

Я взяла Дэвида под руку, и мы вдвоем подошли к Питеру, стоявшему возле башни с шампанским. Он тепло, по-дружески нас приветствовал.

Я чувствовала себя до крайности неловко, словно рыба, вытащенная из воды: удивительно с учетом того, что я десятилетиями общалась с этими самыми людьми.

Взяв бокал шампанского с подноса у проходившего официанта, я осушила его одним глотком. От пузырьков в горле запершило.

– Как думаешь, пива тут не найдется? – прошептал мне на ухо Дэвид.

Он совсем не любил шампанское.

Внезапно перед нами вырос какой-то очень высокий мужчина.

– Аманда! – обрадованно воскликнул он.

Я узнала лицо, но не могла вспомнить имя. К счастью, он избавил меня от мучений.

– Грэм, – напомнил он, протягивая Дэвиду руку.

Мы с Грэмом познакомились у Питера на прошлой вечеринке; он был профессором чего-то там в близлежащем университетском госпитале. Я вежливо улыбнулась.

– Очень приятно увидеться снова.

Прежде чем Дэвид или я успели что-то сказать, Грэм пустился в пространное повествование о своих детях. Дочь читала экономику в Оксфорде, сейчас работает в Сити; сын получил почетную степень по… Мысли мои отвлеклись, я словно куда-то уплывала. Я больше не чувствовала себя здесь на своем месте.

Дэвид храбро перебил Грэма, вставив какой-то комментарий про Уимблдон, но тот немедленно перевел разговор обратно на себя.

– О да, – подхватил он, запрокидывая голову и усмехаясь, – я тоже играл в теннис, еще в колледже, в старые добрые студенческие времена!

Я определенно не могла этого дальше выносить. Кое-как мы отбились от Грэма, и Дэвид встретил знакомых, с которыми некогда ходил под парусом… но меня словно волной накрыло ощущение пустоты и одиночества от того, что этот мир перестал быть моим. И, что еще более важно, я перестала быть его частью. Захотелось скорей уехать домой.

Я шепнула Дэвиду на ухо:

– Я больше не могу!

Мои ценности изменились, и мое сердце находилось теперь в другом месте. Прежняя жизнь казалась теперь бессмысленной и пустой.

* * *

– Вы впервые в тюрьме? – спросила я, следуя стандартному списку вопросов, которые задавала каждому новоприбывшему заключенному.

Было уже поздно, около десяти вечера. Все вокруг выглядели усталыми, кроме этого самого Дэвида Уэста.

– Да, – спокойно ответил он.

Слишком спокойно. Я оторвала взгляд от экрана.

Он поразил меня тем, что выглядел совсем не так, как те, кто обычно попадает в тюрьму. Неплохо одетый, но со спутанными волосами соломенного цвета и щетиной на лице. Чем-то он напоминал бездомных, с которыми мне приходилось встречаться, но манера держаться выдавала в нем человека обеспеченного. Он вел себя неестественно спокойно для человека, впервые оказавшегося в тюрьме. Я предположила, что у него может быть шок, но взглянув в серо-голубые глаза, не заметила и следа паники. Вместо этого, если я не ошибалась, в них сквозило облегчение.

Мне захотелось узнать о нем побольше.

– Вы ждете вынесения приговора?

– Да, – ответил он так же расслабленно и неторопливо, – по обвинению в убийстве.

По какой-то причине медсестра не поставила отметки на его карте, чтобы меня предупредить. Я перестала стучать по клавишам и откинулась на спинку стула, переведя взгляд на Дэвида. Мне показалось, он хочет рассказать, почему пошел на такое страшное преступление, что он готов об этом говорить, иначе не упомянул бы об убийстве.

– Хотите поговорить о том, что произошло? – мягко спросила я.

Наверное, именно так чувствуют себя священники, выслушивающие исповедь.

На мгновение он прикрыл глаза, восстанавливая в памяти события.

– Я не собирался этого делать. Ничего такого не планировал. Просто вышел из себя, схватил нож и…

Голос его стал совсем тихим, так что мне пришлось напрячь слух.

– Я ударил его ножом. Зарезал моего отца.

Он посмотрел мне в глаза, ожидая реакции. Но ничего не произошло. Меня нисколько не поразило его признание, не возникло чувство страха. Дэвид казался человеком мягким. Глаза у него были добрые. Я не представляла, что могло его заставить убить собственного отца.

– У меня больше не было сил, – продолжил он слегка дрожащим голосом.

– Он оскорблял меня и унижал всю мою жизнь. Это копилось год за годом. Я просто… даже не понял, что сделал, просто убил его.

Он глубоко вдохнул, но, несмотря на сделанное признание, спокойствия не потерял. Вряд ли это были проблемы с психикой, скорее, он просто испытывал облегчение от того, что все муки остались позади. Я сочувственно улыбнулась. Что еще мне оставалось делать? Спокойствие, которое он излучал, свидетельствовало о том, что Дэвид еще не сознает, что натворил и где находится, осознание этого еще не пришло. Наверняка впереди его ждет срыв, особенно когда он узнает срок приговора, ведь наказание за убийство отца будет тяжелым.

Пока же он, казалось, хотел лишь забыть о былых страданиях и побеседовать о своей жизни. Мы болтали, словно старые друзья, встретившиеся в пабе. И это было немного странно. Он рассказал, что всегда работал вместе с отцом: у них небольшой преуспевающий бизнес, оптовый магазин в Кале под названием «Жители Ист-Энда», где продается недорогой алкоголь и сигареты. Вот почему его отца прозвали «королем пьяных кораблей».

Я когда-то была у них в магазине; мы с Дэвидом регулярно наезжали туда пополнить запасы вина и пива. Получалось, напротив меня сидел человек, у которого мы все эти годы закупали алкоголь. Он продолжал рассказывать, как отец его дразнил, принижал, вечно контролировал, как приучил чувствовать себя полным ничтожеством, ни на что не способным.

Самым грустным было видеть, что Дэвид испытывает искреннее облегчение. Что сидеть в Скрабс для него лучше, чем сносить отцовские издевательства, от которых он страдал столько лет.

Возможно, многие люди вспомнят эпизоды, когда кто-то из членов семьи, партнеры по бизнесу или возлюбленные доводили их до точки кипения. Но все-таки мало кому приходилось испытывать столь отчаянную, всепоглощающую потребность положить агрессии конец. Добиться, чтобы она прекратилась, неважно, какой ценой.

Мой разговор с Дэвидом оборвался внезапно: под крики и грохот бронированных дверей охранники взялись разводить последних новоприбывших по их камерам. На пороге кабинета возник Терри:

– Док, мы уже закрываем!

– Секунду, – сказала я, намереваясь напоследок убедиться, что с Дэвидом все в порядке.

Меня всегда настораживало, когда люди вели себя неестественно спокойно, впервые попадая в тюрьму.

– Если вам что-нибудь понадобится, сестры будут дежурить всю ночь, – успокоила я его.

Он кивнул и поблагодарил меня. Потом медленно поднялся и с той же неспешностью, с которой появился, вышел из кабинета, волоча за собой пластиковый мешок с вещами, оставшимися из прошлой жизни. Шанс, что мы увидимся снова, был призрачный. Но я радовалась, что мы поговорили, и надеялась, что он обретет мир в душе.

Терри снова сунул нос в мою дверь.

– Пора закрывать, док, – с нажимом сказал он, – вам надо идти.

– Две минуты, – попросила я. Прежде чем выключать компьютер, требовалось кое-что проверить.

– Надо же! – я изумленно покачала головой.

Я оказалась права насчет серьезности заболевания Абди, но меня удивил диагноз – туберкулезный менингит. Туберкулез легких встречался мне в Скрабс достаточно часто, но никогда, за 30 лет работы в медицине, я не сталкивалась с туберкулезным менингитом – гораздо более тяжелым, смертельно опасным заболеванием, вызывающим воспаление оболочек головного и спинного мозга.

В отчете из госпиталя говорилось, что ему потребуется длительный курс лечения. В Скрабс он не вернется: лечение затянется дольше его срока. Я не могла знать, поправится ли он до конца, но, по крайней мере, убедилась в том, что не напрасно отослала его в больницу.

– Ну же, док!

Терри вернулся напомнить мне о времени.

Я сняла со спинки стула пиджак и продела ослабевшие руки в рукава. Перебросила сумку через плечо и кивком показала Терри, что готова идти. Мы вместе уходили с дежурства, и было приятно не одной добираться до машины по территории тюрьмы.

* * *

Я остановилась на заправке, чтобы купить что-нибудь перекусить. В желудке давно уже урчало. Внутри почему-то на полную мощность работал кондиционер. Я застегнула пиджак и обхватила себя руками, чтобы поменьше мерзнуть, пока стою в очереди.

Справа от меня были полки с шоколадками и конфетами, так и просившиеся в руки. Над головой висели мониторы наблюдения, на которых показывались колонки.

Мужчина передо мной попросил пачку «Marlboro Lights» и лотерейный билет. Все мы выглядели как зомби, блуждающие в ночи, под безжалостным ярким светом.

Я заплатила за свой сандвич и поспешила к машине, мечтая поскорее добраться домой. Возле дверей заправки кучей были свалены вчерашние газеты, перевязанные бечевками. С одной на меня смотрело лицо Дэвида Уэста. Над фотографией шел заголовок: «Сын самопровозглашенного алкогольного короля Дэвид Уэст обвиняется в убийстве владельца ночного клуба в его доме в Мейфере». Я не сразу поняла, что отец Дэвида назвал сына в свою честь. Чуть помельче под заголовком говорилось, что Дэвид Уэст-старший, 70 лет, скончался в результате ножевого ранения в своем особняке ценой 2,5 миллиона фунтов.

Я хотела было попросить у кассира дать мне один экземпляр, но потом передумала. Зачем мне знать о Дэвиде больше, чем рассказал он сам? Не имело никакого смысла вчитываться в мелкие детали. Вместо этого я прошла мимо газетной свалки, миновала стеклянные двери и ступила в ночь.

Глава двадцатая

– Синий или черный? – спросила я Дэвида, помахав перед ним вешалками с деловыми костюмами.

Жмурясь со сна, муж пробормотал:

– По-моему, они одинаковые.

– Тогда черный, – решила я, возвращая вторую вешалку обратно в гардероб.

Он перевернулся на другой бок, а я стала одеваться. В животе урчало от тревоги. Я побрызгалась духами и склонилась над Дэвидом, который снова сладко уснул. Поцеловала его в щеку, он пошевелился.

– Счастливо! Все будет хорошо.

Я очень на это надеялась. Конечно, предстоявшая мне процедура являлась всего лишь формальностью, но я все равно нервничала. Слова Дэвида, как обычно, помогли мне успокоиться.

По дороге в Лондон я слушала радио «Классика», и звуки прекрасной музыки ласкали слух. Несмотря на то, что выехала заранее, чтобы не попасть в час пик, найти место для парковки оказалось очень тяжело. Я сделала несколько кругов, прежде чем увидела одно, и с каждым кругом моя тревога возрастала. Опаздывать было никак нельзя.

Я вышла на яркое солнце, разгладила рукой стрелки на брюках и посмотрела в небо. Передо мной не высились, как обычно, мощные стены Уормвуд-Скрабс; я стояла посреди обсаженной деревьями улицы с элегантными особнячками, в богатом районе Фулем, в Западном Лондоне. Через 20 минут мне предстояло давать показания в Коронерском суде. Тревога волной прокатилась по телу: нет времени стоять, я припарковалась слишком далеко. Я очень быстро запыхалась; стоя на светофоре, чувствовала, как изо всех сил колотится сердце.

– Ну же, скорей, – шептала я себе под нос, торопясь перейти дорогу.

В который раз посмотрела на часы. Ненавижу опаздывать!

Увидев просвет в потоке машин, я решила воспользоваться шансом. Бросилась через дорогу и вдруг, зацепившись за брючину каблуком, плашмя грохнулась на асфальт. Я подняла голову и, к своему ужасу, увидела выезжавший из-за угла мотоцикл. Сжалась в комочек, готовясь к удару, но рев мотора превратился в мурлыканье, и мотоцикл остановился передо мной.

– С вами все в порядке? – спросил мотоциклист, поднимая шлем и слезая на дорогу, чтобы мне помочь.

– Да-да, большое спасибо, – ответила я, ужасно смутившись. Мои колени и руки дрожали, пока я ковыляла к тротуару.

Еще раз поблагодарив мужчину за его доброту, я продолжила путь, попытавшись спасти остатки собственного достоинства, оправив пиджак и стряхнув с брюк пыль. Шок от падения никак не проходил, я чувствовала себя еще более растерянной и напуганной. К этому добавлялась тревога весьма вероятного опоздания; я превратилась в сплошной комок нервов. Посмотрела на свои руки, чтобы проверить, нет ли царапин, и увидела, что они до сих пор трясутся.

– Глубокий вдох! – скомандовала я себе, подходя к дверям Коронерского суда Западного Лондона.

Это было уродливое здание из красного кирпича, выглядевшее чужеродным посреди тихого жилого района с нарядными домами. Оно чем-то напоминало купальни, в которые меня водили в детстве. Какой-то растрепанный человек докуривал на крыльце сигарету. Я подумала, что он может быть родственником покойного. Кивнув, я прошла мимо него в высокие черные двери.

Беленый коридор кишел людьми. Повсюду толпились адвокаты; все выглядели очень серьезными и официальными, держали в руках папки или стопки документов. У дверей зала номер один стояла небольшая группа элегантно одетых людей, говоривших приглушенным тоном. Интересно, кто они такие? Может, семья? А может, что гораздо хуже, журналисты.

Я поискала в толпе знакомые лица и вдруг услышала возглас:

– Аманда!

Моя начальница, Карен, махала рукой.

– Заседание отложили на пятнадцать минут.

Она обратила внимание на мое тревожное состояние.

– Тебе, похоже, не помешает чашка кофе. Ты в порядке?

– Все нормально, – ответила я, – случайно упала по дороге сюда. Так боялась заседания, что почти не спала, все думала и думала.

– Уверена, тебе не о чем волноваться, – успокоила меня Карен.

Мне предстояло давать показания в суде по делу о смерти мужчины, произошедшей в Уормвуд-Скрабс около 18 месяцев назад. Он скончался в Центре первой ночевки, и я была единственным врачом, который его осматривал.

Внезапно двери зала распахнулись – наша очередь заходить.

– Это будет недолго, – сказала Карен, пока все толпились у порога.

– Очень надеюсь, – ответила я, – мне так не по себе, что даже думать тяжко.

В поведении Дэниела Крейвена не было ничего примечательного, когда он в тот вечер вошел в приемник, таща за собой мешок с пожитками. Он держался вежливо и любезно, но больше всего, помимо общего растрепанного вида, мне запомнился его элегантный дизайнерский пиджак. Очень уж одно не вязалось с другим.

Дэниел не в первый раз оказался в тюрьме. Один из охранников, Билл, его узнал. Они болтали, словно старые приятели, пока я заканчивала делать записи в компьютере. Потом присоединилась к их беседе, обратив внимание Билла на красивый пиджак Дэниела, что тому явно польстило – лицо его растянулось в широкой улыбке, и он с гордостью объявил, что купил пиджак на благотворительной распродаже неделю назад. Потом сказал, что никаких болезней у него нет, наркотики он не принимает и лекарства тоже. Временами от него было сложновато добиться прямого ответа, так как он постоянно отвлекался и заговаривал о посторонних вещах, однако вел он себя совершенно нормально и поводов для тревоги не давал.

Так что вы можете представить себе мое удивление, когда в девять часов на следующее утро, делая обход карцера, я услышала сирену и крики охранников, бегущих по коридору: «Синий код!»

Дэниела обнаружили мертвым, лежащим в углу камеры возле унитаза.

Судя по отчетам персонала, работавшего в Центре первой ночевки, ближе к ночи он вдруг стал вести себя странно и сильно беспокоиться, что указывало на употребление наркотиков. Однако токсикологическая экспертиза не обнаружила никаких наркотических веществ у него в организме. Я предполагала инсульт или сердечный приступ, но и они не подтвердились. Несколько месяцев мы ждали отчета вскрытия, но когда он поступил, то ничего не прояснил: там было написано, что причину смерти установить не удалось. Это выглядело полнейшей загадкой; впервые за все время работы в медицине я столкнулась со смертью, причина которой так и осталась неизвестной.

* * *

Я села на деревянную скамью, скрестив ноги и положив руки на колени, в ожидании, когда назовут мое имя. Зал суда с деревянными панелями на стенах и высокими потолками заливал яркий свет. Передо мной находилось место свидетеля, на которое садились по очереди все, кого вызвали, чтобы выслушать рассказ о событиях той ночи.

Напротив свидетельского места располагались присяжные, а слева стояли скамьи, предназначенные для родных и друзей покойного. Далее начинались ряды для зрителей. Участники процесса занимали первые два ряда. За свидетельским местом, на возвышении, стоял стол коронера, выполнявшего роль судьи. При его появлении все встали. Он оказался коренастым мужчиной в очках, с темными волосами с проседью, морщинистым непроницаемым лицом. Задача судьи заключалась в том, чтобы расследовать обстоятельства смерти и убедиться, что она не стала результатом халатности или злого умысла. Проследить, чтобы все ошибки были учтены: после слушания он мог сделать особые замечания, например, относительно некоторых тюремных процедур, чтобы в дальнейшем избежать подобных случаев.

Я кинула взгляд на скамьи для родственников, но они были пусты, и сердце мое упало. Я гадала, была ли у Дэниела семья или хоть кто-нибудь, кто мог прийти ему на помощь; при виде пустых скамеек стало ужасно грустно.

– Доктор Браун.

Мое имя эхом отдалось от высоких потолков. Я медленно поднялась на ноги, сжимая свои заметки в руке, и заняла место свидетеля. Посмотрела на Карен, и она ободряюще мне улыбнулась. Сердце колотилось, руки тряслись, во рту пересохло, и я боялась, что не смогу говорить.

Все началось неплохо. Меня допросил адвокат, представлявший Скрабс. Он находился в суде, чтобы меня защищать, а не стараться поймать на слове. Я рассказала суду все, что знала о Дэниеле Крейвене.

– По сути, добавить мне больше нечего, – завершила я свое выступление.

– Спасибо, доктор Браун, – сказал адвокат, кивком давая коронеру понять, что закончил.

За ним поднялась представительница прокурорской службы. Это была женщина чуть за тридцать, безупречно одетая, со светлыми волосами, стянутыми в аккуратный узел. Она поглядела на меня холодными, стальными глазами. Прокашлявшись, она спросила:

– Доктор Браун, не могли бы вы нам рассказать о первом впечатлении от мистера Крейвена в тот вечер?

Я поглядела в свои заметки, весьма неустойчиво лежавшие на деревянном поручне передо мной.

– Конечно, – вежливо ответила я, хотя внутренне возмутилась тем, что вынуждена повторять историю, в которой практически не принимала участия. На мой взгляд сосредоточиться надо было на остатке вечера – тех часах, которые Дэниел находился в Центре первой ночевки и пребывал в возбужденном состоянии.

Как выяснилось, до этого дня я понятия не имела о том, что такое в действительности перекрестный допрос. Через полтора часа я все еще сидела на свидетельском месте, раз за разом отвечая на вопросы о мельчайших деталях тех 15 минут, что провела с Дэниелом в приемнике.

Ближе к концу в голове у меня все начало путаться. Я чувствовала себя так, словно нахожусь под обстрелом, словно меня подозревают. Больше всего я злилась на то, что мне как будто внушают чувство вины, безосновательно, да еще в присутствии целого зала людей.

Один вопрос мне запомнился особо, потому что сильно меня задел. Коронер перебил адвоката, чтобы спросить самому:

– Зачем вам понадобилось повторно загружать его данные, доктор Браун?

Он глядел на меня поверх очков, все с тем же ледяным выражением. Речь шла о том, что я загрузила данные Дэниела еще раз после того, как закончила осмотр. Я делала так почти всегда, чтобы убедиться, что записала все правильно и не сделала никаких ошибок. Охрана вечно давила на докторов, чтобы те быстрей осматривали заключенных, так что я обычно проверяла свои записи и исправляла ошибки, допущенные в спешке.

Однако вопрос коронера сбил меня с толку. Он словно подозревал, что я пыталась что-то скрыть. Может, я принимала ситуацию слишком близко к сердцу, и ему просто хотелось разобраться, почему я проверила записи после осмотра, однако из-за общего напряжения мне тяжело было мыслить ясно.

В воздухе повисло молчание, все ждали моего ответа. Я застыла на месте. Слова застряли у меня в горле, и я не могла говорить. С каждой секундой уверенность убывала, мне казалось, что все в зале думают, будто я совершила какое-то преступление. Было ужасно обидно оттого, что я изо всех сил старалась всегда поступать правильно, а теперь мои намерения оказались под сомнением.

Мысли стремительно проносились одна за другой у меня в голове, но я по-прежнему ничего не могла сказать. В душе я знала, что в тот вечер все сделала в точности как следовало. Казалось, что я вот-вот могу лишиться чувств. Наконец, я заставила себя ответить и сумела продержаться до конца, когда судья объявил, что вопросов больше нет.

Стараясь держать спину прямо, я встала со свидетельского места. С каждым шагом ноги все больше превращались в желе. Карен жестом показала, что ждет меня у дверей. В молчании я прошла через зал, чувствуя на себе осуждающие взгляды присутствующих. В действительности же, скорее всего, они смотрели на следующего свидетеля, которого начали приводить к присяге.

Выйдя в шумный коридор, я с облегчением вздохнула. Наконец-то я снова могла дышать!

– Ты отлично справилась, – мягко сказала Карен, – молодец!

Я слабо улыбнулась, внезапно осознав, до чего измучена. Карен меня обняла, и тут я сдалась: обхватила ее руками и расплакалась.

– Это было ужасно! – прошептала я, когда смогла, наконец, говорить.

Она ласково погладила меня по спине.

– Все хорошо. Все уже позади.

Однако для меня тот суд не прошел даром. Я так и не смогла его забыть, как и многие другие тюремные драмы. Он стал ударом по моей уверенности, зародил сомнения, от которых я вновь стала чувствовать, что меня недооценивают, что я не приношу людям реальной пользы.

Глава двадцать первая

За все предыдущие годы медицинской практики, до перехода в тюрьму, мне ни разу не приходилось бывать в Коронерском суде. Но за 7 лет, проведенных в Скрабс, я побывала там целых четыре раза. Почему-то вместо того, чтобы привыкнуть и относиться к этой процедуре спокойнее, я с каждым разом испытывала от нее все больший стресс.

Работа в Скрабс лишилась своего романтического флера. Я боялась опять угодить в Коронерский суд и стала с настойчивостью параноика записывать все подробности осмотров, которые проводила. Страх что-то упустить не давал покоя. Я боялась, что рано или поздно вину возложат на меня. Мне говорили, что в тюрьме надо держаться уверенно, но теперь я чувствовала себя так, будто всякий раз ступаю по битому стеклу.

Вскоре после вышеописанного судебного заседания ситуация еще ухудшилась, потому что по тюрьме стал распространяться какой-то новый наркотик. Эффект он оказывал оглушительный: те, кто его принимал, либо превращались в зомби, либо становились крайне агрессивными. У некоторых начинались припадки, оканчивающиеся потерей сознания.

Обеспокоенная безопасностью заключенных, я уже предчувствовала, что рано или поздно от этой дряни кто-нибудь умрет.

Дошло до того, что в тюрьме раз за разом гремели сигналы тревоги, а я бегала из крыла в крыло, осматривая заключенных, которые либо оправлялись от действия наркотика, либо вырывались из рук охранников, вынужденных их держать.

Как врач я ничего не могла сделать. Иногда мы отправляли их в госпиталь, но оттуда они сразу же возвращались в тюрьму, поскольку организму просто требовалось время, чтобы вывести наркотик.

Страх, что вот-вот появятся жертвы, заставил меня возненавидеть работу, которую я раньше любила. Последней каплей стал случай, произошедший вечером в крыле С. Сестры уже сопроводили заключенного в медицинский кабинет; за пару минут до этого он упал в обморок на галерее. Его уложили на кушетку, и там-то я его и нашла. Парень был совсем бледный, худой, весь в прыщах и с огромной язвой от герпеса на нижней губе. Он выглядел истощенным и замученным, словно не спал уже несколько недель.

Сильвия тоже пришла и ждала, пока я дам распоряжения.

– Слава Богу, ты тут, – сказала она, – сегодня просто ужас что творится. Один за другим. Что такое с этим местом?

Она устало покачала головой.

– У Алекса начался припадок прямо на галерее. Я уже загрузила его карту в компьютер.

Пробежав карту глазами, я обнаружила, что пациент – не новичок в тюрьме. Он регулярно оказывался в заключении, начиная с 15 лет, и страдал несколькими серьезными заболеваниями. Поначалу я заподозрила у него эпилепсию, но в карте о ней не говорилось ни слова.

– Похоже, дело в этом самом… – Сильвия, раздраженная, закатила глаза. Я поняла, что она намекает на наркотик.

– Никогда больше его не приму, док, – пробормотал парень, трясясь всем телом, – до чего ж мне плохо!

Руками он держался за живот; струйка слюны стекала изо рта на кушетку. Волосы у него были ярко-рыжие, а кожа такой белизны, что он походил на труп. Даже губы казались бесцветными.

В безжалостном мире тюремного оборота наркотиков страдают в первую очередь самые слабые. Иногда дилеры хотят испытать на них свой товар и проверить, какой эффект он окажет. Бывает, они предлагают «бесплатный образец», бывает, просто заставляют кого-то принять наркотик, а потом смотрят, что будет дальше. Вполне возможно, этого паренька использовали как подопытную свинку.

Встревоженный, он принялся объяснять:

– Я как-то ночью не мог заснуть. Мне предложили косячок, и от этого я вырубился. На следующую ночь подумал, что неплохо будет повторить, ну и подсел.

Он посмотрел на меня с отчаянием, моля о сочувствии.

– Когда не можешь заснуть, кажется, будто сидишь двойной срок.

Выражение «двойной срок» я за прошедшие несколько лет слышала уже неоднократно, обычно от заключенных, умолявших меня выписать им снотворное. Представляю себе, что это такое – сидеть вдвое дольше, когда ночи тянутся так же, как дни. Наверное, это еще трудней, чем быть запертым в карцере.

– Когда я принимаю наркотики, то ничего не чувствую. Ничего не вижу. Вот почему они мне нужны: чтобы забыть, что я в тюрьме. Они убивают все чувства. Я закрываю глаза и расслабляюсь. Даже двигаться не могу. А время летит, прямо летит, – сказал Алекс, по-прежнему весь трясясь. –  Но эту гадость я раньше никогда не принимал и никогда больше не буду. Никогда!

Я ничего не могла для него сделать. Я не знала, какое действие произвел наркотик, и не собиралась давать ему лекарства, от которых его состояние могло еще ухудшиться. Оставалось лишь ждать, пока организм сам выведет вредоносное вещество.

Я оценила его честность: за признание в употреблении наркотика ему грозило дополнительное наказание. Однако, сказав правду, он сэкономил массу времени, которое я потратила бы на поиск других причин его приступа, а ведь я могла бы даже отправить его в больницу для дальнейших обследований и наблюдения.

В тот день я поняла, что оборот наркотиков в тюрьме быстро выходит из-под контроля, и я просто не могу там больше работать. Мое время вышло.

* * *

Мне нравилось работать в Скрабс. Нравилось постоянное движение, шум, адреналин. Нравилось ощущать себя частью коллектива. Нравилось, что меня знает охрана и большинство заключенных. Я стала в тюрьме привычным зрелищем: как решетки и замки. Решение далось нелегко, но я знала, что поступаю правильно. После семи лет работы в знаменитой викторианской тюрьме пришло время увольняться.

Я не люблю пышные проводы, потому что могу сильно расчувствоваться. Так что я не стала всем сообщать, что ухожу. Только мои ближайшие друзья в Скрабс знали, что после августовских праздников 2016 года на работу я не вернусь.

Как обычно, Дэвид поддержал мое увольнение, равно как и решение продолжать работать в тюремной системе. Я собиралась лицом к лицу встретиться со своим самым большим страхом – поступить в женскую тюрьму. Многие охранники и медсестры уговаривали меня этого не делать: работать с заключенными-женщинами куда тяжелее, и они чаще сами причиняют себе увечья. Суровой правдой поделилась со мной и начальница Фрейк, прослужившая в печально знаменитой тюрьме Холлоуэй целых 16 лет. Она говорила, что предпочитает иметь дело с мужчинами и что такая работа не для меня.

Однако настал момент попробовать что-то новое. Именно поэтому я подписала контракт на дежурства в женской тюрьме Бронзфилд, находившейся в Эшфорде. Сейчас, после закрытия Холлоуэй, она считается самой большой в Европе женской тюрьмой строгого режима.

Женским тюрьмам не присваивают категорий, как мужским; вместо этого они подразделяются на закрытые и открытые.

Построенное в 2004 году, современное здание этой тюрьмы являло разительный контраст со Скрабс. Оно состояло из четырех блоков, в каждом из которых содержалось до 135 женщин. Также там имелось отделение матери и ребенка, где находились дети до полутора лет. В отличие от Скрабс, глава тюрьмы назывался директором, заключенные – резидентами, а карцер – отделением наблюдения и ухода.

* * *

В последний раз уходя после дежурства из Скрабс, я ощущала глубокую грусть. Наступал конец большому этапу в моей жизни, но я уже приняла решение и с нетерпением ждала начала новой главы.

Я спустилась по истертым металлическим ступеням на нижний этаж крыла В. Сумка оттягивала плечо, ноги ныли после долгого рабочего дня, но тут внезапно холл заполнили громкие крики и свист. Можно было подумать, что в тюрьме начался бунт.

– Вот это залепил! – донеслось справа.

– Классно, чувак! – слева.

– Анг-ли-я!!! – сверху.

К таким взрывам я привыкла, они означали, что по телевизору шел футбольный матч. Стоило нашим забить, как по всей тюрьме прокатывалась волна ликования, и шум был оглушительный. Я в такие мгновения всегда улыбалась. Похоже, сейчас в Скрабс масса счастливых людей.

Подойдя к проходной, я увидела, что охранник мне широко улыбается.

– Англия только что забила, – сообщил он, – самое худшее на дежурстве, что не можешь посмотреть игру.

– Да, очень жаль, – ответила я и потянулась за ключами, но он любезно достал свои.

– Позвольте-ка мне.

Ключ проскрежетал в старом замке. Я слышала этот звук в последний раз.

– Спокойной ночи, док, – пожелал мне охранник, – счастливо добраться домой.

Я улыбнулась ему в ответ, но улыбка получилась неискренней.

– Спокойной ночи!

Я уходила из тюрьмы навсегда. Не знаю, оставила я в ней свой след или нет, но надеюсь, что, хотя бы немного, облегчила жизнь этих людей.

Я знала, что буду скучать. Очень сильно.

Часть третья

Женская тюрьма Бронзфилд

2016 – по настоящий момент

Глава двадцать вторая

Был канун Нового года, и я, отпирая последние бронированные двери, ведущие в медицинский блок, испытала прилив надежды, что может быть – ведь может, правда? – хотя бы некоторые из женщин, раз за разом возвращавшихся в тюрьму, больше не окажутся тут. Что хоть кому-то удастся разорвать порочный круг наркотиков, преступлений и бродяжничества, в котором они годами пребывали.

Утренний прием оказался расписан, и надежда моя угасла, когда первым в списке я увидела имя Джейн. Я очень тепло относилась к Джейн и искренне ей сочувствовала. Ей был 21 год – высокая, привлекательная, умная. К сожалению, у нее имелись серьезные проблемы с психикой, и она регулярно наносила себе увечья: резала руки, обжигалась кипятком, глотала острые предметы.

За свою короткую еще жизнь она проглотила столько всего постороннего, что двадцать раз подвергалась гастроскопии. В последний раз ей сказали, что каждая новая операция становится все опаснее, так что ей лучше постараться больше ничего не глотать. Но как только она оказалась у меня в кабинете, я поняла по ее равнодушному лицу и пустым глазам, что она опять что-то сделала с собой. На этот раз Джейн проглотила пластиковый нож и вилку. Говорила она мало, но я уже привыкла ее понимать и не задавала лишних вопросов, что она очень ценила. До чего печальная и трагическая жизнь, – думала я, договариваясь об отправке Джейн в госпиталь.

После обеда я пошла в приемник, чтобы осмотреть новичков, поступивших из судов, и наткнулась на Хелен.

– С наступающим вас, док! – поздравила она меня с широкой улыбкой.

Ее вскоре должны были освободить после 2 лет отсидки за мошенничество, и она, вместе с еще несколькими заключенными, работала в приемнике, получая от 2,40 до 3,20 фунтов за смену. Работа Хелен состояла в раздаче новичкам «приветственных пакетов». В них лежали пластмассовый нож, вилка, тарелка и кружка; шампунь, зубная паста и щетка, мыло, кондиционер для волос и расческа – без обозначений производителя; шесть новых трусиков, шесть пар носков, две футболки, два тюремных комбинезона, два свитера и ночная рубашка; упаковка чая и сахар. Все, что было у заключенных на этом свете, помещалось в белый сетчатый мешок.

У меня оставалось около 10 минут, чтобы разместиться в небольшом кабинетике без окон, прежде чем ко мне начнут приводить новых арестованных, поступивших из зала суда. Многие из них наверняка будут в состоянии алкогольной и наркотической абстиненции.

Я обвела глазами знакомый коридор, залитый ярким светом дневных ламп. Подошвы моих туфель скрипели по изношенному голубому линолеуму пола. Беленые стены покрывали глубокие темные царапины. В воздухе витали тошнотворные ароматы готовых обедов, разогретых в микроволновке, и растворимого кофе. Готовые обеды новички получали потому, что не успевали оказаться в камере, когда заключенным развозили еду.

Слева висел большой щит с картинками, иллюстрировавшими систему трудовой занятости в тюрьме.

Справа находилась комната, в которой новоприбывшие дожидались осмотра, а слева нечто вроде прилавка, на котором досматривали их пожитки. Хаджун и Дженни, две симпатичных охранницы, улыбнулись мне и приветствовали радостным «привет, док!»

– Много народу сегодня? – спросила я их. Хотелось надеяться, что в Новый год к нам поступит поменьше.

– Не очень, док, – ответила Хаджун, – всего 10 человек.

В государственные праздники работали только суды магистратов, а королевские были закрыты. В обычный день к нам могло поступить до 30 новых резидентов, так что 10 показалось мне совсем небольшим числом.

Проходя мимо стеклянной перегородки комнаты ожидания, я услышала другой голос – нетерпеливый и со звучным эссекским акцентом.

– Элло, доктор Браун!

Голос был таким знакомым, что я узнала его, не оборачиваясь. Сердце упало. Прошло всего пять дней с тех пор, как я в последний раз видела Паулу, когда выписывала ей рецепт перед освобождением из тюрьмы. Тогда она была накрашена, густые каштановые волосы вымыты и заплетены в аккуратную косу, а глаза ясны и полны надежды. Она уже предвкушала, как будет наслаждаться свободой.

Сейчас она выглядела совсем по-другому, снова одетая в тюремный комбинезон. Глаза были красные и опухшие, длинные волосы, грязные и спутанные, наполовину закрывали лицо. Я не видела ее рук, но предполагала, что на них опять следы уколов.

Сестра из приемника ее уже опросила, так что Паула стояла в списке первой. Я вызвала ее в кабинет.

– Рада вас видеть, док, – сквозь слезы сказала она.

Я поглядела ей на лоб и обрадовалась, не увидев на нем новых порезов. Однако она вполне могла их себе нанести, если быстро не выписать ей нужные лекарства. Обычно Паула именно так причиняла себе увечья – резала лоб. Навязчивое действие возвращалось, когда она не могла справиться с эмоциями, а также, конечно, в отсутствие наркотиков и алкоголя.

После освобождения она должна была оставаться на метадоновом протоколе, но, похоже, так и не зашла в аптеку за лекарством: может, просто поленилась, а может, что более вероятно, вернулась к героину, как только опять оказалась на улице.

Большинство женщин, которых я лечила в тюрьме от алкогольной и наркотической зависимости, были бездомными, и я уже давно поняла, что именно бездомность зачастую лежит в основе замкнутого круга наркотиков, преступлений и тюрьмы. Одна женщина как-то мне сказала, что, окажись она вновь бездомной, освободившись из тюрьмы, то точно вернулась бы к наркотикам, ведь единственным местом, где ее ждали, стал бы притон, а чтобы туда попасть, пришлось бы дать содержателю препарат и принять его самой. Многие говорили, что сразу хотели вернуться в тюрьму, чтобы опять спать в постели.

Паула не отличалась крепким здоровьем; в свои 38 она уже 20 лет страдала зависимостью от алкоголя, кокаина и героина. В 2010 году у нее диагностировали гепатит С, но она никогда не лечилась, в основном из-за беспорядочного образа жизни. С 18 лет она то и дело попадала за решетку. Самый долгий приговор Паула получила в 21 год – на шесть лет, из которых отсидела четыре года и десять месяцев. Ее обычным преступлением было воровство: так она добывала деньги на препараты. Паула воровала в магазинах, супермаркетах, хватала все, что попадалось под руку, чтобы как-то выжить и купить себе дозу.

В отличие от большинства женщин, с которыми мне здесь приходилось встречаться, у нее было счастливое детство: она даже ходила в отдельную школу для девочек. Паула жила просто отлично, пока в 15 лет жизнь ее не покатилась под откос, когда отец ушел из семьи к другой женщине. С тех пор и началось ее падение. Она попала в плохую компанию, к ребятам постарше, которых считала своими друзьями, и они приохотили ее к наркотикам. Сначала она попробовала марихуану, но вскоре начала курить и колоть героин и крэк, от которых стала зависимой.

Помню, она в слезах рассказывала мне, как ее накачали наркотиками, изнасиловали, и в какое отчаяние она пришла, когда действие препаратов закончилось и Паула осознала весь ужас случившегося.

– Они просто ушли и бросили меня в парке, – всхлипывала она, вспоминая, как очнулась от холода, лежа на земле в разодранной рубашке. Бюстгальтер сполз, выставив грудь на обозрение прохожим. –  Я то приходила в себя, то снова куда-то уплывала, но все время чувствовала, как болит внутри, потому что меня изнасиловали. Болело сильно, но я не могла пошевелиться.

Какой-то незнакомый человек отвез ее в госпиталь, но никакие лекарства не могли залечить душевные раны. Паула лишилась самоуважения и быстро покатилась по наклонной.

– Мой настоящий демон – это крэк, док.

Она рассказывала, как могла потратить двести фунтов в день на кокаин.

– Он убивает воспоминания. Избавляет от боли. Вы же понимаете, правда, док?

К сожалению, я и правда понимала причины ее саморазрушающего поведения, потому что слышала подобные рассказы от многих женщин. Паула была доброй, умной, обаятельной, с тонким чувством юмора, и много раз обсуждала со мной то, как ей хочется зажить по-новому. Она искренне стремилась начать новую жизнь, но, как только оказывалась на свободе, возвращалась к прежним привычкам, потому что они были единственным, что она знала.

Я была с ней в плохие и хорошие моменты и со временем по-настоящему к ней прониклась. Мне хотелось, чтобы она встала на ноги, и каждый раз, когда Паула выходила из моего кабинета, я желала ей набраться сил, чтобы измениться. Сейчас мне предстояло выслушать новую главу ее печальной истории.

Она выглядела изможденной. Дневной свет вообще никого не красит, но Паула казалась особенно потрепанной, а глубокие морщины добавляли ей с добрый десяток лет.

– Док, я просто не знаю, как буду жить, когда опять выйду!

Паула разразилась слезами, и я обвела глазами кабинет в поисках бумажных салфеток. К сожалению, коробки нигде не было. Я оторвала полоску голубой бумажной простыни, покрывавшей кушетку, и протянула ей.

– Вот, дорогая, держите-ка.

Она громко высморкалась, а потом криво мне улыбнулась. Я обняла ее за плечи, пытаясь приободрить.

Надо было пройти с ней по вопросам из компьютерного бланка: почему она в тюрьме?.. Ждет приговора или уже знает срок?.. Если знает, то какой он?.. И так далее. Но Паула оказывалась у меня в приемнике уже в девятый раз за последние полтора года, и я могла сама заполнить практически все графы, даже не спрашивая у нее подробности.

Она зарылась лицом в ладони, повторяя:

– Я не знаю, как мне жить. Просто не знаю.

Было совершенно ясно, что она хочет изменить свою жизнь, но не представляет как, искала ответов, но их у меня не было. За прошедшие годы я поняла, что зачастую лучшее, что я могу сделать – это выслушать, позволить человеку рассказать о своих проблемах.

– Что же вы натворили в этот раз? – мягко поинтересовалась я.

Паула перевела взгляд в пол. Она явно чувствовала себя пристыженной. Вжавшись в спинку коричневого пластикового стула, она теребила спутанные волосы. Но все-таки постепенно рассказала мне о том, что произошло, когда ее выпустили из тюрьмы.

– Я собиралась пожить у матери, но ничего не получилось, так что я опять оказалась на улице, а холод стоял просто страшный. Решила спать на мусорной свалке в Эшфорде, поближе к тюрьме.

Ужасно было представлять ее себе, спустя два дня после Рождества, одинокую и бездомную. Она так привыкла находиться в тюрьме, что рядом с ней чувствовала себя в большей безопасности, чем в родном городе.

Как я и подозревала, Паула не обратилась в аптеку, чтобы остаться на метадоне, а вернулась к героину. В тюрьму ее отправили за кражу еды и спиртного из местного супермаркета.

– Я думала, у меня нервный срыв, мерещились люди, которые меня преследуют, но на самом деле никого не было. У меня паранойя. Как вы считаете, паранойя? – торопливо бормотала она.

В карте никаких записей о психических расстройствах не было, но я наблюдала схожие симптомы при воздержании от алкоголя и наркотиков. Паранойя среди них присутствовала тоже.

На руках у нее были следы глубоких ножевых ран там, где она сама себя порезала. Кожу пересекали тонкие полоски. Раны на лбу были поверхностными, но, к сожалению, более заметными, словно печать страшной судьбы.

Практически наверняка, не рассорься она с матерью и будь у нее где жить, она сумела бы удержаться от наркотиков и не попасть снова в тюрьму. Однако, как Паула поведала мне некоторое время назад, жить с матерью, хоть она ее и обожала, было невозможно – из-за ее партнера.

– Он приставал ко мне, когда мама отправлялась по магазинам. Я говорила, чтобы он убрал свои руки, что он грязный ублюдок, если, живя с моей матерью, лезет ко мне. Один раз он вышел из себя и заехал мне по лицу. Я упала и разбила голову об угол кровати. Он схватил меня за волосы и попытался пригнуть голову, а сам навалился сзади, но я ему не позволила ничего сделать, начала лягаться и укусила за руку. Кое-как вырвалась и скорей убежала из дома.

Это была не первая история о том, как мужчина пытался воспользоваться женской уязвимостью, которую мне приходилось слышать. По-моему, та ситуация задела ее сильнее, чем все насилие, которому она до того подвергалась, еще из-за того, что так могли разрушиться их и без того хрупкие отношения с матерью. Паулу едва не изнасиловали, но пожаловаться маме она не могла.

– Она все равно мне не поверит, док, она на все готова, лишь бы его удержать.

Однако не только из-за бойфренда Паула не могла навещать мать. Во многом это обусловливалось еще и чувством стыда. Ей не хотелось, чтобы та видела, до чего она дошла, физически и эмоционально. Она стыдилась того, какой стала, поэтому пряталась среди людей, которым не было до нее дела и которые подогревали ее зависимость.

Я не стала расспрашивать о подробностях очередного правонарушения. Она, как обычно, украла алкоголь. Паула сильно пила, чтобы уменьшить боль от пережитого. А еду воровала, чтобы не умереть с голоду.

Она провела две ночи в участке, потом предстала перед судом, и ее, с учетом прошлых проступков, приговорили к 6 неделям тюрьмы. Было совершено очевидно, что ей стыдно оказаться опять под стражей после того, как она заверила меня, что в этот раз все будет по-другому. Но ведь она и правда так думала!

Как только я заговорила о том, что она предпочитала игнорировать – о ее гепатите С, – Паула снова уставилась в пол. Она не смотрела мне в глаза, потому что знала, что нуждается в лечении, и стеснялась того, что не занимается собой. Гепатитом С можно заразиться, если использовать один шприц, так что у наркоманов он встречается довольно часто. К счастью, печень Паулы до сих пор функционировала нормально: это подтвердил анализ крови, который у нее взяли, когда она в последний раз была в тюрьме. Не было у нее и симптомов печеночной недостаточности, и, хотя в редких случаях гепатит С проходит сам собой, Паула боялась, что рано или поздно он ее убьет. К сожалению, вместо того, чтобы начать лечиться, она прятала голову в песок и ничего не предпринимала.

Вне тюрьмы она постоянно употребляла алкоголь, чтобы согреться и избавиться от тревоги и тяжелых воспоминаний, – это, конечно, оказывало негативное действие на ее печень, и потому особенно удивительно, что та продолжала нормально работать. Единственным для Паулы способом получить лечение было продержаться на одном месте несколько месяцев, но она никогда не находилась достаточно ни в тюрьме, ни вне ее. Шесть недель за решеткой кому-то могут показаться вечностью, но для полноценного курса лечения их мало. К концу ее пребывания в Бронзфилде я, в лучшем случае, вернула бы ее на метадоновый протокол. Только она сама могла принять решение и изменить свою жизнь.

Я выписала ей необходимые лекарства, и Паула, перед тем как уйти, заключила меня в объятия, вновь залившись слезами.

– Бог благословит вас, док! – сказала она.

На лице у нее читалось облегчение; выходя за двери, Паула добавила:

– Здесь я себя чувствую дома.

И тут я осознала, что наркотики – не единственная ее зависимость. Она стала зависимой от ощущения безопасности, которое давала ей тюрьма. И это было невероятно грустно.

Глава двадцать третья

В основном работать в Бронзфилде приходилось только в медицинском блоке: вести терапевтический прием и осматривать новоприбывших. На срочные вызовы в жилые блоки меня срывали в самых крайних случаях: обычно с этим справлялись медсестры. Дежурство по будням продолжалось с 9:30 до 16:30 (хотя я никогда не успевала все закончить к этому времени) либо до 21:00, если включало в себя вечерний осмотр новичков. Работа была разнообразная, временами утомительная и эмоционально тяжелая, но, вне всякого сомнения, по-настоящему благодарная. Со мной вместе трудились еще пять врачей, и дежурила я в среднем три раза в неделю.

Первым делом в начале смены я осматривала резидентов в отделении наблюдения и ухода или в медицинском блоке, меняя порядок обхода через день. После этого начинала прием тех, кто записался к врачу, а также заключенных, прибывших накануне поздно вечером, когда обычный прием уже был закончен. Если новички поступали с абстинентным синдромом, к ним даже после девяти вечера вызывали врача, но лишь для того, чтобы выписать необходимое лекарство, а подробный осмотр откладывался до следующего дня.

Вторая половина дня в основном была посвящена рутинной работе – внесению информации в компьютер, оформлению медицинских карт и повторных рецептов.

Несмотря на загруженность, было приятно, что женщины охотно общаются со мной. Их истории казались мне завораживающими, иногда трагическими и почти всегда слишком шокирующими, чтобы по-настоящему их осознать. Для многих я стала «жилеткой», в которую они могли поплакаться, но нисколько не сожалела об этом. Напротив, мне было интересно их слушать, и я всегда жалела своих пациенток. Временами мы от души смеялись вместе, особенно когда они использовали выражения (обычно крайне грубые), которых я ни разу не слышала раньше.

Страх относительно работы в женской тюрьме оказался необоснованным. Женщины приняли меня с первого дня, и мне льстило их доверие. Самое приятное, что мне доводилось услышать после консультации, было: «Спасибо, что не осуждаете».

Некоторые были очень одиноки и напуганы, но большинство тех, кто оказывался в тюрьме часто, охотно болтали и шутили со мной. Поразительно, сколько женщин говорили, что в тюрьме они чувствуют себя спокойнее, чем дома. Одна такая заключенная, 7 лет прожившая с мужчиной, контролировавшим каждый ее шаг, сказала, что в первую ночь в тюрьме испытала давно забытые ощущения безопасности в собственной постели! Еще одна утверждала, что в тюрьме к ней вернулось чувство свободы, ведь там не было мужчины, державшего ее под неусыпным контролем целых 20 лет.

Ужасно, невозможно! Вскоре я поняла, что значительное число женщин в тюрьме – сами жертвы, и это особенно потрясло. Их истории о жестокости, насилии, избиениях, физическом и психологическом контроле были поистине страшными.

Перед тем, как приступить к работе, я беспокоилась, что женщины могут решить, будто я из привилегированных слоев, не их поля ягода, подумают, что мне не понять их обстоятельств. Факт их доверия очень воодушевлял.

Преступления, за которые они сидели, зачастую были прямым результатом домашнего насилия. Я неоднократно слышала рассказы о том, как они убили своего партнера после многих лет издевательств с его стороны, чтобы защититься самим и спасти детей. Бесчисленные женщины, подобно Пауле, описывали, как попали в замкнутый круг наркозависимости и преступлений, начавшийся с того, что их изнасиловали. Воспоминания об этом так их терзали, буквально заставляя прибегать к наркотикам в попытке заглушить боль, убить время, стереть память. Другая крайность – они наносили себе увечья. Или хуже: пытались покончить с собой – очень многие заключенные имели на своем счету одну или несколько попыток суицида.

В апреле 2017 года мне предложили вести прием в кабинете по лечению зависимостей в первом жилом блоке. Это означало столкнуться лицом к лицу с последним из моих внутренних демонов, и, хотя я обладала достаточной квалификацией, совсем не хотелось взваливать на себя этот груз. Дело в том, что раньше я сталкивалась с зависимыми пациентами только в приемнике, в тот момент, когда они чувствовали себя совсем плохо из-за симптомов абстиненции. Некоторые старались вести себя вежливо и адекватно, но многие держались очень грубо, озлобленно, раздраженно и желали только одного – скорее получить лекарство, от которого им станет легче. Я понимала это и сочувствовала им, но, честно говоря, не очень-то стремилась работать с распоясавшимися и озлобленными заключенными.

Я удивилась, когда поняла, что эта работа мне нравится: очень быстро стало ясно – большинство женщин, оказывавшихся на приеме, чудесно держатся, когда не мучаются от абстиненции. Их истории были жуткими и печальными, но в то же время очень трогательными и поучительными. С каждым днем я узнавала все больше о физической и эмоциональной зависимости от наркотиков.

Одна очаровательная дама по имени Андреа объяснила, что героин для нее – нечто вроде теплого одеяла, благодаря которому она чувствует себя в безопасности, под защитой.

– Как будто ешь «Реди-Брек».

– «Реди-Брек»? Кукурузные хлопья? – переспросила я.

– Ну да. В рекламе говорится, что от них все светится внутри. Помните: там люди их едят и начинают светиться? Это чувство тебя убаюкивает, обнимает, успокаивает. Никакие демоны не страшны, если принять героин. Он придает сил. Становится твоим лучшим другом. Он и мать, и отец – все члены семьи в одном, и все рядом с тобой. Вот что такое героин. Все проблемы, депрессия, тревожность словно убраны в долгий ящик. Можно спокойно посматривать на них издалека и думать, что они как-нибудь сами разрешатся, – так действует героин. Он меняет отношение к жизни. Все становится другим, не таким, как есть.

Она поглядела на меня своими запавшими глазами.

– Дает жизнь, которой у тебя никогда не было.

Слова ее повисли в воздухе, полные трагизма. Она явно умалчивала о чем-то, о причине, по которой стала принимать наркотики. С Андреа наверняка произошло нечто ужасное. Она была совсем худая, с испуганным взглядом. Сидя напротив меня, казалась настолько изможденной, словно из нее высосали все жизненные соки.

Я ободряюще ей улыбнулась.

– Сколько лет вы употребляете наркотики?

Андреа заложила за ухо прядь спутанных светлых волос: корни были грязные, кончики – сухие и посекшиеся, да и вообще волос осталось совсем немного.

– Двадцать пять лет, – тихо сказала она, – хотя бывали периоды, когда я держалась.

Заключенные мне не раз говорили, что поначалу стеснялись рассказывать о своих привычках и образе жизни, боясь осуждения с моей стороны.

– Все в порядке, – успокоила я ее.

Она немного расслабилась. Закатала рукава свитера и показала мне свои бесцветные, все в шрамах руки.

– Сюда колоть я больше не могу. Исколола все вены на руках и на ногах.

Стараясь не расплакаться от стыда, она медленно подняла палец и показала на крошечные венки под глазами.

– Поэтому колю сюда. Единственное место, куда еще можно.

Я ужаснулась:

– Боже, Андреа!

Она потрясла головой, чтобы сдержать слезы, и сглотнула в попытке успокоиться. Моим пациенткам в Бронзфилде трудно было кому-то открыть душу. Раньше их доверие неоднократно обманывали, творя с ними ужасные вещи.

Моя работа заключалась в том, чтобы подобрать для Андреа подходящую дозу метадона для подавления симптомов героиновой абстиненции, от которой ей было плохо. Но ничуть не меньше мне хотелось узнать, почему она когда-то начала принимать наркотики. Я спросила об этом.

– Я подсела в двадцать семь лет, – ответила она, – после того, как на меня напали с молотком.

Шокированная, я широко распахнула глаза.

– Я читала лекцию по компьютерному программированию, и компания, пригласившая меня, сняла номер в отеле в Лондоне. Вечером, когда я туда возвращалась, двое мужчин попытались вырвать мою сумку. Но я не дала. Хоть в ней ничего особенного и не было, я все равно не хотела уступать.

Голос ее внезапно сорвался.

– У вас есть платок, доктор Браун?

Я уже привыкла носить с собой несколько упаковок. Покопалась в сумке и протянула ей платок. Она промокнула слезы, стоявшие в уголках глаз, едва выдавливая слова, пробормотала:

– Сейчас я жалею, что ее не отдала.

Я сочувственно кивнула. Что еще мне оставалось делать?

– Я стала сопротивляться, и тогда один из них выхватил молоток. Все произошло так быстро: он сунул руку за спину, и тут же мне на голову обрушился удар.

Я сморгнула, представив себе эту кошмарную сцену.

Андреа медленно наклонилась и раздвинула волосы, показав отчетливо проступающую впадину на макушке.

– О Господи! – прошептала я.

– Сначала стало ужасно больно, а потом я перестала чувствовать. Помню, как кровь закапала на лицо, она была такая теплая!

Я попыталась встать, но не могла пошевелить ногами. Они никак не слушались. Подумала, что те мужчины сбежали с моей сумкой и бросили меня, но потом увидела их ботинки – они стояли надо мной. Я хотела закричать, но не могла открыть рот. Тело перестало мне подчиняться.

Руки у Андреа дрожали; она нервно крутила платок между пальцев.

– Один схватил меня под мышки, и они поволокли меня по улице. Я не могла держать голову и почти теряла сознание. Пыталась кричать, но мне зажимали рот.

Слезы текли у Андреа по лицу, и я почувствовала, что мои глаза тоже увлажнились.

– Наверное, я все-таки лишилась чувств, потому что не помню, как меня затащили в дом. Когда я открыла глаза, то поняла, что нахожусь в спальне. Там был коричневый ковер, и кровать без белья; один матрас в пятнах. Дверца шкафа была приоткрыта, кажется, там висела чья-то одежда. Я попыталась пошевелить ногами, но они по-прежнему не работали. Пошевелила руками, и тут оказалось, что меня привязали к батарее.

Они услышали, что я очнулась, и заглянули в дверь: двое мужчин, говоривших на иностранном языке. Один громко расхохотался. У него была борода и коротко стриженные волосы. Когда он подошел ближе, я почувствовала запах спиртного. Он расстегнул на мне джинсы, спустил их до щиколоток, а я ничего не могла сделать.

Андреа, всхлипывая, потрясла головой, сминая платок в комочек.

– Я ничего не могла сделать, чтобы его остановить. Из-за того удара по голове у меня парализовало половину тела. Я видела, что происходит, но не могла ни закричать, ни пошевелиться. Просто лежала там, и все.

Он расстегнул ремень и молнию на штанах, и я поняла, что сейчас будет. Глаза меня слушались, и поэтому я крепко их закрыла, а потом стала молиться, чтобы все закончилось поскорее.

Слезы текли у нас обеих по щекам: у Андреа и у меня.

– Три дня они держали меня там и постоянно насиловали.

Голова ее упала, и раздались громкие рыдания. От ее слов я ощущала физическую тошноту. Казалось, я никогда еще не слышала ничего до такой степени шокирующего. По какой бы причине Андреа ни оказалась в тюрьме, это не умаляло тяжести кошмара, который она пережила.

Я протянула ей всю пачку носовых платков.

– Спасибо!

Она высморкалась и вытерла слезы с лица. Минуту мы сидели в молчании: Андреа пыталась успокоиться, а я – переварить то, что она мне рассказала. Вновь заговорив, она закончила свою историю: когда похитителям наскучило ее насиловать, они выбросили девушку в переулке рядом с грудой мусора. Она очнулась в госпитале, терзаемая невыносимой болью.

– Хирургам пришлось вскрыть мне череп. Я перенесла тяжелую операцию. Одна сторона тела была полностью парализована, я много месяцев пролежала в госпитале, заново училась ходить и говорить.

– Просто представить себе не могу! – ответила на это я. – А тех мужчин поймали?

– Нет, полиция их так и не нашла, хотя на улице были камеры наблюдения. Даже свидетели были.

Я потрясла головой от разочарования. Андреа поглядела мне прямо в глаза.

– Наверное, мне повезло, что я выжила. Они ведь могли меня убить.

А потом добавила:

– Но иногда я жалею, что они этого не сделали.

Слышать такое было страшно, но я ее понимала. Не требовалось объяснять, почему Андреа начала принимать наркотики – чтобы заглушить душевные и физические страдания.

– На сколько вы здесь? – спросила я.

– Меня приговорили к полутора годам, – ответила она.

– Вы совершили преступление, чтобы раздобыть деньги на наркотики?

Она кивнула.

– Когда в последний раз сидели в тюрьме?

– Пятнадцать лет назад, в Холлоуэй.

– Вам долго удавалось ее избежать!

– Да, я старалась. Даже находила работу.

Она тяжело вздохнула.

– Но потом всегда возвращалась к героину, и меня увольняли. Самое худшее – это сон. Мне до сих пор тяжело засыпать, постоянно мучают кошмары. А когда не можешь уснуть, жизнь кажется еще страшнее, вот и принимаешь наркотик, чтобы как-то справиться. Я ненавижу клянчить деньги, поэтому одно время ходила на свидания с людьми, с которыми знакомилась по интернету, меня приглашали в качестве эскорта на обед или на ужин. Платили 110 фунтов в час, – пристыженно добавила она.

– За секс?

– Обычно и секса-то никакого не было, только один раз. Но все лучше, чем заполучить проблемы с полицией.

Многие женщины рассказывали мне, что начинали заниматься проституцией, чтобы как-то выжить. Одна такая, проработавшая проституткой много лет, как-то призналась:

– Я словно машина: ничего больше не чувствую.

Другая говорила, что проституткой в 14 лет ее сделала мать, потому что семья нуждалась в деньгах. Еще одна выросла в борделе, где работала ее мать.

Это объясняло, каким образом Андреа удавалось так долго не попадать в тюрьму, несмотря на отсутствие работы.

– Но у меня была зависимость, и, как только денег стало не хватать, я начала совершать преступления.

Андреа находилась в тюрьме две недели; 30 граммов метадона ей не хватало. Ее мучила тошнота, боли во всем теле, обильное потоотделение, диарея и спазмы в животе.

– Вообще я собираюсь слезать с метадона, – сказала она. – Хочу вообще не употреблять, потому что это замена одной зависимости на другую, но мне очень страшно. Наверное, лучше всего будет увеличить дозу метадона, а потом, когда станет полегче, начать детоксикацию.

Я не впервые выслушивала подобные рассуждения и давно, еще только начиная работать с наркоманами, поняла, что у каждого есть свой способ борьбы с зависимостью. Некоторые говорили, что не представляют себе жизни без наркотиков, другие – что устали от них и хотят жить нормально. Также я поняла, что только они сами могут решать, готовы ли к полному отказу.

Очень часто бывало, что тюремного срока не хватало на очищение организма, нередко приходилось увеличивать дозу метадона – это называлось «титрированием», – чтобы после освобождения они не погибли от передозировки героина.

Я согласилась повысить Андреа дозу и записала ее на повторный прием через 3 недели. Она слабо улыбнулась:

– Спасибо, док!

Метадон – зеленая жидкость, очень похожая на «Фейри», и, как мне говорили, с отвратительным вкусом. Медсестры раздают заключенным назначенный препарат около девяти часов утра, и если дозы не хватает, то продержаться на ней сутки они не могут – именно так произошло с Андреа.

В прошлом все заключенные должны были проходить детоксикацию от метадона, если находились под стражей три и более месяца, но потом это правило отменили.

– Спасибо, док!

Андреа поднялась со стула, платок, который она смяла в комочек, упал на пол. Она наклонилась, чтобы его поднять, и я снова увидела жуткую отметину у нее на голове.

– Еще раз благодарю, – повторила она, и ее болезненно хрупкая фигурка исчезла за дверью.

У меня было 18 месяцев, чтобы поставить ее на ноги. Важно, что в ее случае, по крайней мере, было с чем работать, в отличие от многих женщин, порхавших из тюрьмы и в тюрьму.

Раз за разом я спрашивала себя, справедливо ли, что такие, как Андреа или Паула, оказались в тюрьме? Они совершали мелкие преступления, потому что их толкала на это наркотическая зависимость. Если бы существовала эффективная система поддержки после выхода из тюрьмы, они, возможно, не вернулись бы к препаратам, оказавшись на свободе.

Теперь я смотрела на мир по обе стороны тюремных стен совсем другими глазами.

Глава двадцать четвертая

Сьюзан ставила меня в очень сложное положение.

– Я не могу без него справиться, док, пожалуйста, назначьте его мне, – умоляла она.

Меня предупреждали, что «наркотический» блок в женской тюрьме – самое тяжелое место работы, так как большинство его обитательниц эмоционально нестабильны из-за своей зависимости. Они готовы на все, чтобы добиться наркотика, к которому привыкли. Теперь я поняла, что все это правда: они давили на мои самые чувствительные струны, лишь бы вынудить прописать им необходимое.

Лечение героиновой зависимости было несложным, так как для него существовал метадоновый протокол. Гораздо больше хлопот было с вызывающими сильное привыкание диазепамом и прегабалином – из-за очень суровых правил, которых следовало придерживаться. В тюрьме всем зависимым от них полагалась детоксикация, если не было доказательств, что пациент находился под наблюдением специалиста и получил соответствующие назначения в течение полугода до задержания.

Прегабалин используется для лечения эпилепсии, генерализованного тревожного расстройства и нейропатических болей. К сожалению, он вызывает сильную зависимость; многие заключенные говорили, что симптомы отмены, сопровождающие внезапное прекращение приема, были куда хуже, чем при отказе от героина. Некоторым препарат действительно выписал доктор еще на свободе, однако большинство покупало его на улицах или по интернету, принимая в огромных дозах.

В тюрьмах его тоже можно было купить, но, если поставщика внезапно выпускали, переводили в другую тюрьму или сажали в карцер, распространение лекарства прекращалось. У заключенных начинались острые симптомы отмены, и они бросались ко мне за помощью.

Сюзанна покупала наркотик в своем крыле, пока ее поставщицу не освободили, и теперь она мучилась от абстиненции: в частности, от всепоглощающей, изматывающей тревоги.

– Умоляю вас, доктор Браун, умоляю! – повторяла она в отчаянии. – Я знаю, не надо мне было с ним связываться, но теперь вы просто обязаны мне помочь!

Я бессильно покачала головой. Очень тяжело было смотреть на ее страдания, но правила нарушать я не могла. Судя по состоянию пациентки, она совершенно точно не симулировала: ее била дрожь, пот тек ручьем, а из глаз лились слезы. Я знала, что ее тревожность спровоцирована страхом выйти из тюрьмы; будучи бездомной, она подверглась бы на улицах изнасилованиям и побоям, как уже случалось раньше. От других женщин я слышала в точности такие же истории, так что не сомневалась в правдивости ее слов.

Она чувствовала себя беззащитной, и я оценила откровенность, когда она сообщила, что нелегально покупала наркотик. Именно поэтому мы заключили сделку: я выписываю ей лекарство при условии начала детоксикации, и, если она снова купит препарат нелегально, никакого рецепта больше не будет. Она согласилась и от души поблагодарила меня.

– Только, прошу, не прячьте таблетки и не продавайте, – сказала я.

Я могла дать ей только один шанс. Она согласно кивнула.

– Берегите себя, Сюзанна, – вздохнула я.

– Бог вас благословит, доктор, – ответила она.

* * *

Я подняла жалюзи, прикрывающие маленькое квадратное окошко в двери, и выглянула наружу. Больше дюжины женщин столпились перед моим кабинетом в первом блоке, требуя их принять. И ни одного охранника или медсестры.

Обычно со мной дежурила сестра, отвечавшая за порядок приема, чтобы в кабинет попадали только те, кто был записан.

– Доктор Браун! – выкрикнула одна из женщин, завидев в окошке мое лицо. К ней тут же присоединились остальные.

– Док, док, мне обязательно надо сегодня к вам попасть!

Я сделала глубокий вдох и открыла дверь.

– Вы все записаны? – спросила я, хотя была уверена, что большинство явилось просто так.

– Мне очень жаль, если вас нет в списке, сегодня я вас принять не смогу.

Но это были не те дамочки, готовые смириться с отказом; они собирались стоять до конца, чтобы добиться приема. Я чертыхнулась себе под нос.

Бекки, охранница, заметила, в каком положении я оказалась.

– А ну-ка, девочки, расходимся, – закричала она, торопясь мне на помощь.

Бекки была крепким орешком и отлично подходила для своей работы. Хоть ей и было всего 22 года, она умела напустить на себя суровый вид и с легкостью могла сойти за вышибалу из ночного клуба. Она ходила с короткой стрижкой и выбритым затылком, с пирсингом в ухе и в языке. Лицо у нее при этом было прямо-таки ангельским – огромные, как у олененка, глаза и крошечный кукольный носик.

Она встала у меня перед дверью, скрестив руки на груди и широко расставив ноги.

– Если вам не назначено, можете идти, – рявкнула она.

– Спасибо, Бекки! – поблагодарила я, юркнув в свой кабинет. Прислонилась спиной к двери и тяжело вздохнула: прием еще не начался, а у меня уже не осталось сил.

Я загрузила компьютер; перепалка в коридоре тем временем продолжалась.

– Никуда я отсюда не уйду, пока доктор Браун меня не примет, – визжала какая-то женщина.

–  Доктор Браун!

– Если не отойдешь, я лишу тебя всех послаблений!

– Не смей так со мной говорить, ты, гадина!

– Ах так! Ну ладно…

До меня донеслись приглушенные вскрики, скрип подошв по линолеуму и шипение:

– Да отцепись от меня!

Жалюзи ударились о дверь – кто-то стучался в кабинет. Пришлось ответить.

– Кто там?

– Это Рианна. Рианна Джеймс, мисс.

Я поглядела в список и увидела, что она действительно там.

– Хорошо, входите, – пригласила я.

– Там настоящий бунт, мисс.

Рианна поспешно захлопнула дверь.

Она была крупная женщина с мясистыми руками, которой с виду – сам черт не брат. Прихрамывая, Рианна подошла к моему столу, откинув со лба безжизненную спутанную гриву волос. Медленно опустилась на стул, стараясь не опираться на одну ногу.

– Как ваши дела, Рианна? – спросила я.

– Да так себе, док, 30 миллиграммов метадона для меня совсем мало.

В карте ее значилось, что она поступила в Бронзфилд 3 дня назад и до этого постоянно циркулировала из тюрьмы и обратно. По ее словам, до ареста она была на 70-граммовом протоколе, так что дозу ей необходимо было повысить.

Однако больше ее беспокоила болезненная язва на правой ноге, источавшая резкий неприятный запах, которого Рианна очень стеснялась. Она помахала рукой, чтобы немного его развеять, и щеки у нее покраснели. Я попросила ее спустить одну штанину. Пациентка до того засмущалась, что не смела на меня взглянуть. Потом очень медленно закатала штанину серого тюремного комбинезона, под которой оказались куски туалетной бумаги, прилипшие к ноге. Вонь немедленно заполнила тесный непроветриваемый кабинет.

– Больше ее залепить нечем, – объяснила она, – потому что я бездомная, и у меня нет врача. Бумага впитывает гной, и пахнет не так кошмарно.

Кабинет затопил гнилостный запах, и мне пришлось приложить усилие, чтобы не отвернуть голову и не наморщиться.

– Извините!

– Ничего страшного, Рианна.

Сестра, которая к этому моменту уже явилась, протянула мне хирургические перчатки и стерильные салфетки. Я начала осторожно, слой за слоем, снимать с ноги пациентки туалетную бумагу. При этом пришлось задержать дыхание; под бумагой оказалась глубокая воспаленная язва, начинавшаяся сразу над щиколоткой и расползавшаяся вверх по голени.

В ране был гной и водянистая желтоватая жидкость. Запах был просто невыносимый.

– Рианна, почему же вы не обратились за помощью? – спросила я.

В ее глазах появились слезы.

– Слишком стеснялась. Из-за запаха.

Стыд помешал ей пойти к врачу. Кровоснабжение в ногах было нарушено из-за постоянных уколов наркотика в область паха; к коже поступало недостаточно кислорода, та начинала трескаться, отчего и возникали язвы. Рианна понимала, что с уколами пора кончать, ведь в противном случае ей грозит ампутация.

Она была не единственной моей пациенткой, опасавшейся осуждения за внешний вид, запах, за то, что она бездомная и принимает наркотики. Многие женщины говорили мне, что стесняются того, какими стали, и в результате не хотят привлекать к себе внимания. Они скорее предпочтут страдать в одиночестве и даже умереть, чем обратиться за помощью. Я до глубины души жалела и Рианну, и других бездомных, с которыми мне приходилось сталкиваться.

С улыбкой я сказала:

– Не беспокойтесь, мы вам поможем. Сколько вы уже употребляете наркотики?

Рианна подняла глаза, занятая подсчетом.

– Наверное, лет пятнадцать.

Мы сошлись на том, что сначала стабилизируем ее на метадоне; пока же я отправила ее прямиком в медицинский блок, где обработают рану и наложат стерильную повязку.

– Большое вам спасибо, – сказала она, ковыляя к двери.

Мысль о том, как Рианна спала где-то на голой земле со своей огромной воспаленной язвой, преследовала меня еще долго после ее ухода. К сожалению, и запах тоже. Решив, что долго не выдержу в такой вони, я скинула туфли, забралась на стул и вытащила с верхней полки стеллажа пыльный вентилятор. Пришлось включить его на полную мощность, чтобы хоть немного разогнать воздух, прежде чем войдет следующий пациент.

Я взялась было за кружку, чтобы глотнуть кофе, но от сочетания запахов меня едва не вывернуло наизнанку. Пришлось быстро поставить кружку обратно на стол. Следующая пациентка уже стучала в дверь.

Глава двадцать пятая

Многие в тюрьме считают, что арестованы незаслуженно, но есть и такие, кто вполне согласен с приговором. Одной из них была Эмбер.

Недавно она получила работу в приемнике, где помогала освоиться новичкам, поступавшим из судов. Это была славная, добродушная, симпатичная молодая леди, осужденная на целых 17 лет, и я никак не могла поверить в то, что она действительно совершила то, за что оказалась в тюрьме. Она казалась такой милой, невинной, просто невозможно было представить, что она в самом деле хранила оружие и распространяла тяжелые наркотики, находясь в связях с мафией. Однако больше всего меня удивляло то, насколько спокойно она принимала тот беспощадный факт, что почти два десятилетия проведет за решеткой. Что ей будет уже за сорок, когда она выйдет на свободу.

– Я заслужила быть здесь, – говорила она без тени жалости к себе.

Ее дело широко освещалось в газетах, в основном из-за суровости приговора. Подумать только: воспитательница детского сада хранит автоматический пистолет в ящике с нижним бельем! Она нисколько не смущалась, когда люди давали понять, что знают о ее преступлениях, и была целиком сосредоточена на том, чтобы помогать другим, отбывая срок в тюрьме.

Эмбер проходила обучение на консультанта по психологическим травмам, чтобы поддерживать резидентов Бронзфилда, ставших жертвами физического и эмоционального насилия. Она заглянула в кабинет переброситься парой слов в ожидании очередного пациента. Я была рада ее видеть, так как Эмбер всегда пребывала в хорошем настроении, без всякого самобичевания. Приятно было поболтать как подруги, не придерживаясь официальных ролей.

У нее были густые, темные, блестящие волосы ниже плеч, огромные карие глаза и очаровательная улыбка.

– Если кто-то спрашивает, что я такого натворила, я советую посмотреть в Google. Я не против, если они узнают.

Она беззаботно пожала плечами.

– Принятие – мой главный секрет. Хочешь выжить в тюрьме – прими тот факт, что совершил преступление, и смирись с приговором, – напрямую заявляла она.

Я была с ней согласна. Совершенно очевидно, те, кто не был согласен с наказанием, переживали тюремное заключение куда тяжелей. Они обращались ко мне за лекарствами от тревожности, стресса, бессонницы, потому что не могли смириться с тем, что находятся в тюрьме. Как Азар в Скрабс, который не принимал ситуации, в которой оказался. Заключенные, исходившие из принципа «сделал дело – отсиди», справлялись куда лучше.

Я также поражалась тому факту, что Эмбер прекрасно сознавала, во что впутывается, когда познакомилась с мужем – его приговорили к 18 годам за их совместные преступления. Она выросла в богатой семье в пригороде Лондона и с детства имела все, чего могла пожелать. Роскошная жизнь продолжилась, когда она вышла за мужчину, оказавшегося мафиози. Размышляя о последних десяти годах, она говорила:

– Я вела мафиозный образ жизни – ну, что касается дома и машин.

Как-то я поинтересовалась, каким образом она оказалась впутанной в дела мафии. Она улыбнулась, в глазах вспыхнули огоньки при воспоминании о мужчине, за которого она вышла замуж и которого, вне всяких сомнений, до сих пор любила.

– Я как раз заканчивала учебу в педагогическом колледже, когда познакомилась с ним. Это было свидание вслепую, по приглашению друзей, с которыми мы сошлись на курсе. Мы влюбились с первого взгляда.

Она залилась румянцем. Я предложила ей печенье, которое обычно носила в сумке, чтобы угощать коллег.

– Спасибо, – сказала она, откусывая покрытый шоколадом краешек.

– Мы без конца писали друг другу сообщения. А через полтора года начали жить вместе.

– Так вы знали, кто ваш муж на самом деле? – спросила я.

– К тому времени уже представляла, чем он занимается, – ответила она, смахивая крошку с губ кончиком пальца. – Но не сознавала, что это семейный бизнес. А вот когда познакомилась с семьей, быстро связала концы с концами. Да и друзья меня просветили.

– И это вам не помешало?

– Нет, – она покачала головой.

Предполагая, что ответ может меня шокировать, Эмбер объяснила:

– Я была очень независимая, его деньги меня не интересовали. Я полюбила его таким, каким он был со мной. Я не влюблялась в мафиози, которым мне его пытались изобразить. В общем, что тут говорить: любовь, и все тут.

Почему-то мне приятно было ее слушать. Я спросила, старше он ее или моложе.

– Старше на 6 лет, – ответила она.

Думаю, многим молоденьким девушкам мужчина постарше и с большими деньгами, да еще и занимающийся чем-то опасным, мог показаться привлекательным.

– Но я, – тут же добавила она, – не была какой-то там наивной простушкой. Я знала, за кого выхожу.

– По-вашему, вы заслужили оказаться в тюрьме?

Без колебаний Эмбер ответила:

– Да, на 100 %. Хоть я сама не продавала и не принимала наркотики, я знала, что они у нас в доме. Знала, что есть и оружие. Всегда понимала, что происходит вокруг. Я была сообщницей, потому и оказалась здесь.

Она выглядела молодо, но рассуждала как человек гораздо старше своих 28 лет. Из-за большого срока ее содержали в четвертом блоке, где жили те, кто отбывал наказание за убийства, преступления на сексуальной почве, грабежи, разбой и терроризм.

– А вам не кажется несправедливо долгим срок? – поинтересовалась я.

– Огнестрельное оружие очень опасно, особенно с учетом того, что творится в мире…

Она сделала паузу, чтобы обдумать свой ответ.

– Да, мой приговор справедливый. Надо было показать обществу, чем подобное чревато.

Удивительно, что она это признавала. Я подумала, что Эмбер решила стать консультантом именно для того, чтобы выплатить обществу свои долги за совершенные преступления. Она часто говорила об учебе и о своем стремлении помогать другим. Словно для того, чтобы развеять мои сомнения, она заметила:

– Я делаю это не для того, чтобы оправдаться перед собой. Я помогаю другим потому, что хочу сделать их жизнь лучше, и знаю, что способна на это.

Я узнала, что Эмбер также работает «слушателем» – кем-то наподобие доброго самаритянина: 24 часа в сутки она была готова выслушать любого, кому требовалось поговорить. Это означало, что ее могут вызвать в камеру к другой заключенной посреди ночи. Я легко могла представить ее в этой роли: Эмбер обладала редким спокойствием, добротой и прагматическим подходом к жизни.

– Я, слава Богу, никогда не подвергалась домашнему насилию, как многие эти бедняжки здесь, – говорила она. – Но своими глазами видела, как это разрушает жизнь. У моей близкой подруги как раз такие сложные отношения с мужем. Тем не менее, она вечно его покрывает, как будто ей мозги промыли, честное слово. Я советовала бросить его, подумать о себе и о детях. Надо было мне почаще давать ей возможность выговориться, когда она в этом нуждалась. А я не всегда относилась к ней с пониманием. Сейчас вот вспоминаю об этом, работая с другими. Работать слушателем, учиться на консультанта – это для меня возможность выплатить свои долги.

Если Эмбер была абсолютно уверена, что заслуживает сидеть в тюрьме, я ровно в той же степени была убеждена в ее искреннем стремлении помогать другим людям. Я восхищалась тем, что она не жалуется на несправедливость приговора или отлучение от роскошной жизни. Наоборот, Эмбер говорила, что только здесь поняла, что в действительности не нуждалась в большинстве вещей, которыми обладала на свободе.

– Конечно, я испытала настоящий шок, не буду врать. Но быстро поняла, как мало надо человеку, чтобы жить.

Она пожала плечами.

– Я очень скоро адаптировалась. Даже не плакала. Я вообще ни разу не плакала с тех пор, как оказалась здесь. Слезы ничем не помогут. Надо идти вперед, учиться как-то справляться.

– А что у вас с мужем? Вы останетесь с ним?

Эмбер хитро улыбнулась.

– Забавно, все здесь задают мне этот вопрос. Я вышла за него, сознавая, кто он такой, и мои чувства к нему не изменятся от того, что мы оказались в тюрьме. Я верная жена и очень серьезно отношусь к браку. –  Потом, я ведь тоже в тюрьме, – добавила она, – в том же положении, что и он. Я могу его навещать каждые полгода. Нам разрешили созваниваться: раз в месяц мы разговариваем по телефону. И, конечно, можно писать письма. У нас все хорошо.

Она снова улыбнулась.

Конечно, это не были обычные отношения. Но какое это имело значение, если они любили друг друга.

Внезапно Амбер поднялась со стула. Она выговорилась, я видела, что ей стало легче от того, что нашелся человек, с которым можно побеседовать по душам. Я испытывала те же чувства, понимала, что она открывается далеко не каждому; наверное, держа чувства в себе, было легче справляться с тюремной жизнью.

На пороге Эмбер одарила меня своей ласковой улыбкой.

– А можно мне еще печенья? – спросила она.

– Ну конечно!

Я протянула всю пачку, чтобы она угостила остальных.

– У вас доброе сердце, доктор Браун, – сказала она и исчезла за дверью кабинета.

Глава двадцать шестая

Большинство женщин, с которыми мне приходилось встречаться в кабинете по лечению зависимостей, были поистине необыкновенными. И Труди не составляла исключения.

Долгие годы ей удавалось удерживаться на полноценной работе помощницы по хозяйству, несмотря на тяжелую героиновую зависимость. Она ухаживала за роскошным домом очень богатой семьи с Ближнего Востока и несколько десятилетий не попадала ни в какие неприятности: трудилась с утра до вечера, делала вид, что с ней все в порядке, хотя на самом деле жизнь ее катилась под откос.

Она впервые оказалась в тюрьме, и когда вошла в мой кабинет и села, я увидела облегчение на ее лице. Изможденная, исхудавшая, Труди, чувствуя себя, наконец, свободной, рухнула на стул передо мной, но глаза ее были сухими и безжизненными, словно все слезы она выплакала много лет назад.

В свои сорок с небольшим она выглядела гораздо старше. Сморщенная кожа шелушилась на носу, в темных спутанных волосах просвечивала седина. Голос охрип от сигарет, и время от времени она разражалась кашлем.

– Ну вот, теперь можно расслабиться, – едва заметно улыбнувшись, сказала Труди.

Мне до сих пор казалось странным, что кому-то в тюрьме лучше, чем на свободе, но я слышала это уже столько раз, что попросту привыкла. Думаю, зависимость от наркотиков и так воспринималась ею как пожизненный приговор.

А потом она произнесла нечто, оставившее глубокий след в моей душе. В кабинете не было окна, но Труди посмотрела куда-то вдаль с таким счастливым видом, словно вглядывалась в прекраснейший пейзаж.

– Больше всего на свете мне хочется жить за границей, на лодке. Только это, больше ничего.

Ее слова напомнили мне картину, висевшую в кабинете, когда я занималась частной практикой: там была изображена пара, греющаяся на солнышке, на берегу бирюзового моря. В моменты особенной усталости я глядела на эту картину и мечтала о том, как шагну внутрь, как Мэри Поппинс в фильме.

– Наверное, все этого хотят, – улыбнулась я ей в ответ.

Она сказала, что начала принимать наркотики, чтобы забыть о насилии, которому подвергалась.

– Сначала меня избивал собственный парень, причем бил туда, где не видно синяков. Обычно кулаком в живот, по ребрам. Одно время я работала с тремя сломанными ребрами. Бил по спине всем, что под руку попадалось, бывало, даже сковородой. Но чем дольше это тянулось, тем меньше он беспокоился о том, что подумают люди, и стал бить меня по лицу.

– О Боже! – вздохнула я.

– Я наловчилась замазывать синяки. Побольше тонального крема, особенно вокруг глаз. Потом перестала особенно стараться, но никто ничего мне не говорил. Да и зачем, правда? Большую часть времени люди, у которых я работала, не жили в том доме; они сидели за границей, а я присматривала за их поместьем.

Она замолчала, словно осознав, в чем только что призналась. Тут же нахмурилась и скрестила на груди руки.

– Но я ничего у них не крала, если вы об этом думаете. Ни разу. Никогда бы не украла. Я работала круглые сутки, чтобы самой себя содержать.

Я тут же перебила ее:

– Я ничего такого и не думаю, Труди. И я вас не осуждаю.

Она немного смягчилась.

– Знаю, док. Вы кажетесь хорошим человеком. Просто не хочу, чтобы вы были плохого мнения обо мне.

– Я и не думаю так, – улыбнулась я.

Удивительно, насколько женщинам в Бронзфилде гораздо важнее, чем мужчинам в Скрабс, было то, как я к ним отношусь. Порой казалось, что это объясняется их большей потребностью во мне с психологической точки зрения.

– Почему же вы продолжали жить с таким ужасным партнером? Вы пробовали уйти от него?

– Столько раз, что со счета сбилась! – резко бросила она. – Но он угрожал меня убить, если я уйду, и я его боялась. В конце концов, я просто сдалась, не могла с ним больше бороться. Да и потом, я привыкла считать, что никого лучше мне не найти. За эти годы я совсем перестала себя ценить, глядя в зеркало, я себя ненавидела.

Голос Труди дрогнул, лицо исказилось.

– Я ненавидела свои волосы, свое лицо, свое тело. Я выглядела старой и измученной, ходила в синяках. Кто захотел бы встречаться с такой, как я?

Она поглядела мне прямо в глаза и повторила:

– Кто захотел бы?

Мое сердце разрывалось от сочувствия к ней. Она была не первой, кто боялся остаться одной. Просматривая карту Труди, я поняла, что она и до этого подвергалась насилию, с самого детства. Даже спрашивать не пришлось: Труди оказалась сообразительней и сама поведала мне, почему предпочитала мириться с побоями.

– Я ведь и не знала другой жизни. Отец был алкоголиком. Он так избивал мою мать, просто до неузнаваемости. Топил, лупил кочергой – это было ужасно. А когда он ее не бил, то насиловал на глазах у нас с сестрами. Он четыре раза пытался ее убить, прежде чем она от него ушла.

Что можно ответить на подобный рассказ? Ее история была невероятно далека от той счастливой семейной жизни, к которой привыкла я. Страшно было думать, что, пока тебя обнимают мама с папой, другие дети смотрят, как их мать избивают до полусмерти. Но такова жизнь. Благодаря работе в тюрьмах у меня, наконец, открылись глаза на то, в каком мире мы в действительности живем.

– Но этим все не кончилось, – продолжила Труди. – Мама недолго оставалась одна. Встретила Карла, думала, что он хороший человек, но он оказался в точности как мой отец. Мне было четыре, когда он начал ко мне приставать.

– О, Труди! – потрясенная, я покачала головой.

– Да, настоящий кошмар, но, понимаете, я же ничего другого и не видела! А моя мать считала, что все в порядке, раз я, ложась по ночам в кровать, говорю «спокойной ночи, папа», словно родному отцу. Раз делаю вид, что счастлива. Я сама виновата, что ничего ей не сказала.

Я тут же вмешалась:

– Вы ни в чем не виноваты! Вы же были ребенком!

Труди стала нервными движениями тянуть вниз рукава свитера.

– Надо было ей сказать, но я же считала, что это нормально. Думала, что насилие и побои – это и есть семейная жизнь. Потом он перешел от приставаний к настоящему сексу. Я просила, чтобы он перестал, что мне больно. Но тогда он выходил из себя, бил меня и угрожал. Говорил, за каждый раз, что я сопротивляюсь, будет избивать мою мать.

Голос ее сорвался.

– Что я могла поделать? Приходилось ему уступать.

Она снова поглядела на свои руки и подергала за рукава, хотя ткань больше не хотела тянуться. А потом, с горечью в глазах, произнесла:

– Когда я ему наскучила, он стал приводить к нам своих дружков.

В ужасе я закрыла рот рукой.

– Не отправлял меня в школу, чтобы они могли со мной развлекаться, пока матери не было дома. Она работала на трех работах, чтобы нас всех содержать. И меня пускали по кругу.

Еле слышным голосом Труди добавила:

– Делали это по очереди.

Она всхлипнула.

– Ну, что нас не убивает, то делает сильнее.

Пожав плечами, Труди уставилась в пол.

– Вы когда-нибудь посещали психотерапевта? – спросила я.

– Не-а.

– Рассказывали кому-нибудь, что с вами случилось?

– Ну да, – язвительно ответила она. – Сказала как-то моему бывшему, тому, что избивал меня все эти годы. Как-то вечером расклеилась, начала себя жалеть, ну и выложила ему все. Думала, он мне посочувствует.

– И что?

– Да ничего подобного! Наоборот, стал использовать это против меня. Каждый раз, когда я сбегала после его побоев, угрожал, что, если не вернусь, он расскажет моей сестре, что ее отец был педофилом. Я не хотела, чтобы сестра страдала, потому что ее Карл никогда не трогал. Я боялась, она не захочет со мной знаться, а ведь она единственная, кто остался из моей семьи. И знаете, что самое страшное, док? – спросила Труди. –  Не побои и не насилие. А то, что потом мать вернулась к моему настоящему отцу. Получалось, я терпела все эти побои и изнасилования зря! Совершенно зря, понимаете! – выкрикнула она.

Мгновение мы сидели в молчании. Я видела, что внутри у Труди по-прежнему бушуют боль и гнев.

– Вы с вашим партнером до сих пор вместе? – поинтересовалась я.

– Нет, я от него все-таки ушла. И набралась храбрости обо всем рассказать матери.

– И что она ответила?

– Ну, теперь она чувствует себя виноватой. Говорит, что ничего не знала, но, по-моему, ей просто не хотелось знать. Не могу сказать, что возненавидела ее за это. Я понимаю, ей тоже приходилось несладко.

Она сделала паузу, глядя вбок и о чем-то размышляя. А потом произошло нечто совершенно неожиданное: ее лицо расцвело широкой улыбкой.

– Самое чудесное, что я наконец-то нашла любовь. Настоящую любовь. У меня появилось будущее. Я рада, что попала в тюрьму. Теперь смогу слезть с наркотиков. Вы не поверите, док, но я счастлива, что здесь очутилась. Можно больше не притворяться. Все закончилось.

Она покачала головой и повторила:

– Все закончилось.

То же чувство облегчения, с которым она вошла в кабинет, снова охватило ее. Труди перестала натягивать вниз рукава, перестала ерзать на стуле – тело ее расслабилось.

– Это мой шанс бросить наркоту. Вернуть свою жизнь обратно. Вы поможете мне, док?

Ее слова прозвучали музыкой для моих ушей.

– Ну конечно помогу! Какой у вас срок?

– Полтора года. Я столько принимала, что влезла в долги, и пришлось самой торговать. Альтернативу я даже не рассматривала.

Было понятно, о чем она говорит.

– Я снимаю шляпу перед девушками, которые торгуют собой, но я просто не могла после всего, что пережила в детстве. Просто не могла.

Я понимающе кивнула. Эта история была мне хорошо известна.

– Да, я снимаю перед ними шляпу, но это не для меня.

Я начала стучать по клавиатуре.

– Так как мы поступим с метадоном?

До того, как Труди попала в тюрьму, она была на 70-миллилитровом протоколе и помимо этого принимала героин. Совершенно очевидно, что у нее была тяжелая зависимость. Мы сошлись на плане медленной детоксикации, так как времени впереди имелось достаточно. Я успокоила ее, сказав, что, если станет трудно, мы сможем еще немного притормозить. Труди поблагодарила меня вежливым кивком.

– Я очень надеялась, что вы так скажете. Не хочу торопиться. У меня больше года, чтобы слезть.

Она поднялась, собираясь уходить, но тут вдруг остановилась.

– Чуть не забыла! – воскликнула она. – Я ходила к психиатру, и мне поставили диагноз, посттравматический стресс. Теперь по пятницам я посещаю группу психологической поддержки. Это очень здорово, там есть другие женщины, которые пережили то же, что и я.

– Очень рада за вас, Труди, – улыбнулась я.

– Раньше люди всегда приходили ко мне со своими проблемами, потому что я общительная. Всегда готова выслушать. А теперь, наконец-то, кто-то слушает и меня!

Внезапно она сделала шаг вперед и заключила меня в объятия. На короткий момент я ощутила, что счастье так и брызжет из нее. Грустно, что Труди рассматривала тюрьму как последнее прибежище, но в ее глазах была решимость, которой она совершенно точно не набралась бы, не окажись в Бронзфилде.

– Вы очень хороший человек, – сказала я. – Ужасно, что вам пришлось пройти через все это. Мысль о том, что со временем вы и правда будете жить где-нибудь на лодке, искренне радует меня.

Труди рассмеялась.

– Так и вижу, как ныряю за раковинами. А на корме сидит маленькая собачка.

Улыбнувшись, Труди добавила:

– И мой здоровяк на пляже, чинит что-нибудь.

Не прекращая улыбаться, она вышла за дверь, и я ощутила прилив надежды. У нас с Труди было впереди полтора года, чтобы провести детоксикацию от метадона; в сочетании с психотерапией имелись все шансы до освобождения из Бронзфилда избавить ее от наркотической зависимости и от желания вернуться к препаратам, вновь оказавшись на свободе. Я должна была сделать ее мечту реальностью.

В этот момент, в ту самую секунду, я поняла, что нахожусь на своем месте. Никогда в жизни работа не приносила мне такого удовлетворения. Мой путь к ней был извилистым, но большего и желать было нельзя. Я чувствовала и надеялась, что действительно помогаю этим женщинам, радовалась этому и гордилась собой. И пока во мне нуждаются, пока я могу помочь, я буду продолжать работать врачом и по-дружески поддерживать моих пациенток.

В дверь постучали. Медсестра просунула голову в кабинет, и из коридора до меня донеслись разговоры, крики и ругань заключенных.

– Ваша следующая пациентка здесь, док, – сказала она.

Я улыбнулась.

– Тогда пусть заходит.

Благодарности

Мне скоро исполнится 65 лет, и друзья часто спрашивают, когда я планирую уйти с работы. Но ответ неизменен: когда она мне надоест. Проблема в том, что этого, кажется, не произойдет никогда!

Однако когда я дойду до конца своего карьерного пути и оглянусь назад, вспоминая, как помогала сотням прекрасных, необыкновенных людей из всех социальных слоев и с самыми разными судьбами, я буду уверена в том, что этот путь был по-настоящему удивительным.

Я благодарна Труди и множеству других восхитительных женщин, с которыми имела счастье познакомиться в Бронзфилде за последние несколько лет. Труди зашла попрощаться со мной перед переводом в тюрьму открытого типа, после успешного завершения детоксикации, превратившись в красивую и уверенную в себе женщину. Мы расставались навсегда и потому тепло с ней обнялись. Труди прошептала:

– Вы были так добры! Без вас я никогда бы не справилась.

Я очень надеюсь, что изменила жизнь хотя бы некоторых своих пациентов к лучшему. И очень признательна им за то, что они мне это позволили.

Я также благодарю моего замечательного мужа Дэвида за неисчерпаемую любовь, поддержку и веру в меня. Моих сыновей Роба и Чарли за радость, любовь и смысл, который они придали моей жизни, а мою дражайшую сестру Лори за общие воспоминания и нежность друг к другу.

Огромное спасибо Сьюзан Смит и Рейчел Кенни за их поддержку и веру в этот проект. Также хочу поблагодарить Рут Келли и Гая Адамса за помощь в изложении моей истории, Кейт Фокс и Бена Макконела, моих издателей, за их ободрение и руководство.

В процессе работы я познакомилась со множеством замечательных людей, значительно обогативших мой опыт. Особого упоминания заслуживают Пола и Шобхан, благодаря которым работа в Хантеркомбе была такой увлекательной. Джаз и Дениз я признательна за то, что делили со мной и хорошее, и плохое в период моей работы в Скрабс. Гарриет и Дэйну из Бронзфилда[1] благодарю за то, что, сжалившись надо мной, они перепечатывали главы книги, когда у меня уставали руки.

Наконец, спасибо моей любимой подруге Ванессе, терпеливо выслушивавшей мои истории все последние 22 года, – именно она подала мне идею написать эту книгу.

И спасибо вам за то, что вы ее прочитали.

Примечания

1

С момента написания книги медицинская политика тюрьмы Бронзфилд изменилась: врачам теперь запрещается выписывать прегабалин в процессе отучения от него пациента, если тот получал препарат нелегально. Система жетонов при получении ключей заменена на систему TRAKA.

Content

Аманда Браун
При участии Рут Келли
Тюремный доктор
Истории о любви, вере и сострадании

Пролог

Часть первая Начало 2004–2009

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть вторая Скрабс 2009–2016

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Часть третья Женская тюрьма Бронзфилд 2016 – по настоящий момент

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Благодарности

Примечания