Апрельский дождь. Избранное

Мир поэзии Визмы Белшевиц

Всегда, во все времена читатель ожидал от поэта метко сказанного слова: это было слово о неумолимом беге времени, и о смене времен года, и об окружающем человека мире с его семью чудесами. Это было слово о людских горестях в этом мире, и о славных и постыдных людских делах. Однако представление читателя о сути поэтического творчества и о задачах поэта или даже целого поэтического поколения претерпевало изменения, углублялось. Сегодня читатель ждет от поэта не. столько описания мира, сколько целостного его воссоздания. Поэт призван создавать свой собственный космос, и, лишь создав его, он может считаться настоящим художником. И поэтическое наследие прошедших столетий сегодня мы уже оцениваем под этим углом зрения, говоря «мир Мицкевича», «мир Донелайтиса».

Поэт — строитель собственного духовного мира, «градостроитель». Эта задача творения мира посредством стиха вполне сознается поэтами и часто высказывается открытым текстом в стихе. Однако построить собственный мир удается далеко не каждому.

Умозрительно мы все способны воспринять и ощутить и целостность мира, и наше единение со всей вселенной, и каждый способен выразить это словами. А почувствовать сердцем? Ощутить свою сопричастность мирозданию, жизни? У человека была всегда такая эмоциональная потребность, потому, например, наши доверчивые деды и бабки ходили послушать пастора. Мы тоже ощущаем необходимость, чтобы кто-то живущий рядом с памп, разумеется, но начетчик в черном облачении, а кто-нибудь из нас самих, свел в единый узел силовые линии мира, дал нам свою, собственным сердцем выстраданную, «модель» вселенной. Так становятся соучастниками миростроительного дела. Надо услышать мир на языке искусства — условном, многосложном, по наиболее доступном из всех языков.

Поэт всем своим творчеством пытается охватить мир целиком. Поэт «переводит вселенную» как одно слово, то есть моделирует как единое целое.

Наша задача состоит в том, чтобы помочь читателю увидеть и услышать мир, созданный латышской поэтессой Визмой Белшевиц.

Начнем с того, что попробуем отмежеваться от понятия «женская поэзия», понятия, которое, кажется, доживает свой век в кандалах кавычек. Ведь и перед женщиной-поэтом стоит все та же задача творения мира посредством стиха, целостного воссоздания вселенной. Любопытно, что некоторые молодые латышские поэтессы избегают в стихах грамматического женского рода, предпочитая «общечеловеческий» мужской род, они уклоняются от женского рода как грамматического признака «женской поэзии». Курьезы выявляют закономерности.

Женщина-поэт решает общепоэтическую и общехудожественную задачу постижения и целостного воссоздания мира, задачу определения места человека в нем. Однако она находится с миром, с жизнью в особых отношениях. Всякому человеку суждено родиться и умереть. Но не всякий способен родить.

Визма Белшевиц пишет о солнце:

Свет, словно сына, отправить навечно,

Зная, что в жажде миров пропадет,

Солнцу всегда тяжело бесконечно,

Все же светить оно не устает.

С каждым восходом оно убывает,

Меньше тепла в нем на каждый восход.

Но до последних лучей посылает

Свет. До последнего часа живет.

Как мать за дитя, лирическая героиня Визмы Белшевиц ответственна за мироздание, за жизнь. Потому приходится ей среди зимней стуши, бросившись грудью на снег, растопить его, чтобы, согрев землю хотя бы на вершок, спасти жизнь от зимнего небытия. А зима, улыбнувшись неразумию человека-ребенка и раздвинув снег в том месте, где осенью упал желудь, говорит: «Смотри!»

Никто не ведает, что дуб сначала

Бывает розой. Желудя бутон,

Взорвавшись, наливается багрянцем.

Под снегом зреет пламенный цветок,

Пока взметнутся над землей побеги.

Двойняшек эти розы рожают сплошь,

И нет меж них, кто бы боялся…

Погибнуть в пасти яростного вепря…

Жизнь — подвиг природы, а равно и человека. Раскрывшиеся, незащищенные желуди то и дело гибнут в зубах белки и кабана, или в клюве птицы, и все-таки дуб должен подняться над землей, опереться о нее и вознести к небу свою зеленую крону — извечный «знак» силы и торжества жизни.

Надо оговориться — мы выделяем одну сторону той совсем непростой модели отношений мира и человека, которую создает поэтесса. Мы выделяем мотивы ответственности лирического героя за жизнь в самых разнообразных ее видах: жизнь дерева, жизнь человека и — в наиболее обобщенной форме — жизнь как вселенскую категорию. В этом смысле жизнь оказывается синонимичной самому существованию вселенной. Солнце посылает сына-свет в космическую бездну; самая материя очеловечивается. У Белшевиц — море устало, надо «взбить подушку дюн песчаных» под его головой, у моря — седая прядь пены в синих волосах: «Такая молодая поседела» (по-латышски «море» женского рода — сестренка, дочь, женщина). Море плачет, нужно его убаюкать, успокоить, — говорит поэтесса. Однако материя у поэтессы не только очеловечивается, но ее существование воспринимается как великая драма борьбы бытия и небытия.

Человеческая любовь — часть этой драмы. Под таким углом зрения Визма Белшевиц отказывается от ибсеновского образа Сольвейг, образа, ставшего символом постоянства и верности в любви. Для чего миру «самодельная» бесплодная любовь?

Сольвейг,

скажи,

что ты после себя оставишь?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Мудрость ромашки — под солнцем горячим цвести,

Мудрость земли — животворную влагу нести,

Мудрость женщины настоящей

Та же, что у земли и ромашки,

И у почвы, зеленые всходы родящей.

Но поэзия Белшевиц — пе чисто философская, «концептуальная» поэзия, далекая от действительных забот и переживаний человека. В жизни человека любовь — наивысшая реализация человеческой личности и как таковая для этой личности самодельна.

Свою любовь несу я так,

Как лист каштана несет дитя,

Которое едва-едва ходить умеет.

Несет его малыш, зажав в кулак,

Пытаясь соразмерить

С огромной осенью коротенький свой шаг.

Мы воспринимаем мир опосредствованно, через наши представления о нем — а тут вдруг прикасаемся к миру, как ребенок к желтому листку каштана или клена, такому важному, существенному для ребенка — словно это не листок, а любовь.

Для Белшевиц вообще характерен драматизм ситуации, сопереживание подвигу — или жажда его. Эти черты творчества поэтессы наметились уже в первых двух сборниках: «Всю зиму — весна» (1953) и «Тепло земное» (1959). В третьем сборнике: «Море горит» (1966), и четвертом — «Годовые кольца» (1969) — эти особенности уже четко определены. Нарастание внутреннего драматизма стиха свидетельствует о высоком «пороге» вдохновения: стоит ли писать о чем-то другом, если существует — или должен существовать подвиг. Когда пет ощущения подвига — поэтесса замолкает. Об этом не раз писала критика, сумевшая увидеть в периодической «малопродуктивности» поэтессы высокую душевную и творческую дисциплину:

…Но песня ждет — такой глубокой чистоты волненья,

Что соловей, открыв сегодня мир,

Умрет на полуноте, задыхаясь!

Сборником «Море горит», в котором были напечатаны «Стихи о соловьином инфаркте», и началась настоящая поэтическая слава Визмы Белшевиц.

«Море горит» — это вовсе не метафора. Это — дразнилка. «Ма́ртынь, море горит!» — кричат рыбаки своему «сумасброду»-товарищу, который, погода не погода, спешит в море как на пожар, лишь бы не упустить косяк.

В лодку — мятежный огонь!

Из ладони — в ладонь!

Пусть в шутников летит

Сребротелая глыба.

Ведь не они, а ты

Добыл морской огонь.

Море зажгло для тебя

Холодный пожар рыбы.

Так поэтесса дописывает начатый в рамках сборника портрет человека труда. Теперь это «максималист», всей душой преданный подвигу-труду; он может показаться сумасбродом — пусть: он все-таки прав и заставляет с собой согласиться. Подвиг — жизнь, непрерывная битва бытия с небытием. Подвиг — само существование вселенной. Подвиг — родиться человеком и жить ради человека. И в любви лирическая героиня Визмы Белшевиц выбирает подвиг:

Не в чернозем я посею цветы,

А на бесплодном камне.

Буду цветения ждать. Назло.

Горестно и покорно.

Чтобы рассудку наперекор

Нежность пустила корни.

Горной тропою пойду к тебе —

Пусть она всех далече.

Там, куда ты не придешь вовек,

Назначу я место встречи.

Само слово «любовь» требует уточнения — есть в нем что-то завершенное, слишком осуществленное, не достаточно, может быть, интенсивное для накала чувств, о котором говорит лирическая героиня — она хочет сказать о чувстве неназванном, о подвиге:

Закрыв глаза, с открытыми глазами

Тебя лишь вижу я перед собою.

И мысли ни одной не возникает

Не о тебе, не связанной с тобою,

И все слова скользят к тебе — так капли

Стекают по ветвям, склоненным до земли…

Но ты не слышишь.

Ты не слышишь, словно

Я говорю с тобою о любви…

В стихотворении «Уход колодца» мы встречаем давно знакомую аллегорию: лирический герой подобен высохшему колодцу (источнику, ручью и тому подобное), не способному уже давать людям воду. И вдруг:

И вдруг вы цепенеете — колодец

Выходит из земли. Венцы гнилого сруба

Освобождает и хромает прочь,

Клюкою журавля сердито подпираясь.

Вам странно? За водой пошел колодец.

Быть человеком — или просто быть — возможно только постоянно преодолевая в себе небытие: если твое созвездие — Гончие Псы, зови их, когда спокойствие «сладкого бездумья» стискивает горло; пусть они, звезды-глаза, разбудят тебя и погонят высокой небесной тропой. Иначе — нет тебя.

У Марины Цветаевой в книге «Мой Пушкин» бытие — этот нелегкий долг самосознания человека, вступает в борьбу с убаюкивающим человеческую личность бытом, то есть с автоматизацией души, когда человек мыслит по привычке, по привычке поступает, а может, еще и по чужой указке, чтобы самому не нести ответственности за себя. Визма Белшевиц напоминает: «Жизнь была долга, час бдения короток». Ценность жизни измеряется не годами душевной дремоты и бездумного приспособления к быту, а часом, когда разбуженная душа (в других случаях — та же совесть) велит человеку осознать себя, свою сущность, свое место во вселенной.

Поэзия постоянно предлагает человеку самые «несподручные» решения занимающих его проблем. Несуразная, наверное, картина — шагающий колодец («Уход колодца»). Поэтесса как бы повторяет: не забудь, ради чего ты создан, для чего живешь. Ведь спокойнее было бы зарасти мхом, если уж из тебя ушла вода. По-житейски — это вполне понятно, люди, которые раньше пили твою воду, с легким сердцем протопчут тропинку к соседскому колодцу.

На то и поэзия, чтобы не дать колодцу зарасти.

Колодцы, в первую очередь, нуждаются в грунтовых водах, их питающих. Человек — в пароде, в пережитом и созданном этим народом. Белшевиц обращается к «продолговатым мордам» портовых кранов:

Здесь моя стая.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я снова в стае.

Ждет меня работа:

Углем поэзии грузить сердца…

Нельзя без «стаи» — без родных крыш, родных улиц, родных лиц, и нельзя без того, чтобы ты отвечал за них, чтобы они отвечали за тебя.

В мире Белшевиц самое важное — ответственность. Человек ответствен перед собой и перед людьми за себя, за подлинность своего бытия, ответствен за море-дитя, желудь-сестру; ответствен за историю народа и за судьбы человечества.

Муки, ниспосланные богами, не могут одолеть Прометея:

…Орел, орел, пока ты терзаешь меня,

им нас не сломить

вовеки.

Именно «нас». Потому что орел, терзающий титана, — его союзник; в страдании — и подвиг, и сила Прометея. Однако страшно другое: огонь, украденный героем у богов, стал в человеческих руках огнем уничтожения, огнем войны, и подвиг титана обернулся злом. Оттого он и кричит в ужасе, и от крика его сыплются с неба звезды.

Поэт — враг слов, и хотя он целую жизнь только со словами и «возится», именно поэта чаще, чем других людей, охватывает сомнение в состоятельности слова, в способности слова выразить суть предмета. Словацкий поэт Милан Руфус пишет:

…а ты идешь по ничьей земле

в поисках тишины,

в которой не гудит слово,

этот полый внутри посох человека.

Итак, тишина мудрее и скромнее слова? Да, слово как бы глупо, слово лжет; но ведь и тишина лишь на то пригодна, чтобы, заслушавшись слова, почувствовать в себе его рождение и поверить в это слово.

Визма Белшевиц сохранила веру в слово, в его способность выразить суть мысли и суть мира.

Может быть, слово оторвалось от своего могучего корня — смысла, от предмета или действия, им обозначаемого? Мы ведь не верим уже в магические формулы, в способность слова убивать и воскрешать. В стихах Белшевиц подчас слышна тоска по сказочному времени всевластия слова — когда дерево могло закричать:

«Не руби!», рука человека роняла топор, «и человек под деревом садился, и долго текла у них беседа о будничных заботах, о побегах…», когда озеро, носившееся в облаках, опускалось, услышав свое имя. Так человек, посредством слова, участвовал в творении мира.

Как строит дом строитель, где самому не жить,

Так складываю строки — слово к слову.

Из желтых лютиков хочу свой дом сложить,

Чтоб окна были — и в кукушкиных прозрачных слез.

что снова

Под елью празднуют покой…

Ты унес слово домой, и природа онемела. И ты уже не можешь понять посаженную тобой вишню — вот «с зеленого облака полил красный дождь», и деревце зажило своей таинственной жизнью, не подвластной словам… Вот что такое Поэзия: само слово ищет свой предмет, ищет свой корень. Это напоминает гадание на лепестках «любит — не любит», которое по-разному может разрешаться, но — прежде всего — не следует ставить под сомнение самую эту игру, самую способность слова-лепестка раскрыть перед человеком суть и смысл его существования.

По сердцу милому и по земле отцов,

По совершенству, затерявшемуся в детстве,

Тоскует стих, цепляясь усиками слов

За почву. С мыслями другими по соседству

Посей свою…

Определение «родной» немало поработало в различных контекстах и стало, кажется, совершенно «полым» для поэзии. Все же Визма Белшевиц не избегает его, слово даже подчеркнуто синтаксическим повтором, и мы не воспринимаем это слово как пустое, «полое». Полость заполнена чувством и мыслью: состоятельность слова в данном случае предопределяется контекстом, а контекст широкий: мир Белшевиц.

Есть поэзия, которая возникает прямо на белом листе бумаги (или часть ее возникает там — то, что мы называем поэтическим экспериментом). Не станем утверждать, что в подобном случае налицо подделка под переживание или же что переживаемое отсутствует.

Поэт, если оп настоящий художник, чувствует трепет и восторг перед происходящим на бумаге чудом. У Белшевиц это чудо происходит до бумаги, до текста, до букв — чудо совершается в душе. Этим обуславливается простота и ясность стиля поэтессы. Но в то же время напряженное строение фразы, строки, оригинальность словоупотребления, та «тонная неточность», которую иными словами не передать, — все это создает трудности при переводе.

В стихах Белшевиц многое идет от фольклора, от латышской дайны. «Мировоззрение дайны» — любовь ко всему сущему, интимная взаимосвязь человека и очеловеченной природы вообще чрезвычайно близки философии и поэтике Белшевиц. В ее стихах довольно-таки высока частота употребления названий цветов, трав, а также слов, обозначающих явления природы. Самим развитием нашей городской по преимуществу жизни эти слова в известной мере вытеснены из повседневного обихода. Такие слова приобретают дополнительное метафорическое «движение», не равномерное на разных языках, не переводимое без известных потерь. Переводимо — движение души.

Улдис Берзиньш

Стихи

«Еще в ногах томленье долгих поисков…»

Перевод Д. Самойлова

Еще в ногах томленье долгих поисков,

Но я пришла.

Во мне трепещет радость.

Так зверь отставший раздувает ноздри,

Когда вдали почует запах стаи.

Стою.

Продолговатой умной мордой

Меня встречают портовые краны.

Здесь моя стая.

Тяжесть гонит тяжесть.

Здесь пароходы разверзли чрева

И просят груза.

Им ведь дела нет,

Что и металл порою устает.

Но кран не ропщет.

Каждому свое.

А крану суждено ворочать грузы.

Я снова в стае.

Ждет меня работа:

Углем поэзии грузить сердца,

Чтобы мечта гнала

Людей в моря.

О, тяжесть зверская: поднять благоуханье

Цветка и дать кому-нибудь в дорогу.

Но это хорошо.

Еще есть вечер,

Когда утрешься пароходным дымом

И в яслях солнца

Будет теплым пойлом заря куриться.

Не могу без стаи,

И в этом — счастье.

1962

Цветок на снегу

Перевод А. Наймана

Ветви гнет березе белой белый снег,

На снегу — герани вспыхнувший побег,

Льнет к стволу седому аленький цветок,

Ноет каждый давний шрам, горит ожог.

Блещут в памяти — который год подряд —

Залп и кровь и ослепленный смертью взгляд.

В битве павшего во имя их мечты

Помнят люди и березы и цветы.

1955

Черный вечер

Перевод В. Тушновой

Мрак наполнен горечью пахучей,

Вздохи листьев… Увяданья грусть…

Знаешь что? Наверно, даже лучше,

Если губ твоих я не дождусь.

Может, лучше тропкой одинокой

В спящей роще не бродить вдвоем…

Вечер слишком черный и глубокий, —

Вдруг и ты со мной утонешь в нем.

1955

«Дай погладить ласковой рукой…»

Перевод В. Шацкова

Дай погладить ласковой рукой

Стужей лет прихваченные пряди —

Быть не может, чтобы снег любой

От тепла ладоней не растаял.

1955

Алые паруса

Перевод В. Тушновой

Памяти А. Грина

Каждый знает, что они когда-то

Выплывают из костра заката.

Не считала я одна часов

В ожиданье алых парусов.

Как-то в грустный одинокий вечер

Мачты брига вспыхнули далече.

Парусов алеющий цветок

В море света потонуть не мог.

Плыл ко мне он… Волны зеленели,

Как зеленые колокола звенели,

Только бриг свернул внезапно прочь

И ушел в синеющую ночь.

Паруса погасли. Боль застлала

Зренье мне. И мне понятно стало:

Оттого их поглотила мгла,

Что поверить в них я не смогла.

1956

В автобусе

Перевод Т. Глушковой

Взглядом робким, взглядом осторожным

Облик твой ловлю в стекле дорожном.

Пусть решишь, что вижу я в стекле

Небо в дождевой осенней мгле.

Пусть не знаешь: взгляд ласкает мой

Волосы каштановые с льдистой сединой,

Что целую робко, осторожно

Лоб твой в золотом стекле дорожном.

1956

«Взлетают искры…»

Перевод В. Тушновой

Взлетают искры, чтобы в высях темных

Стать звездами. Но ветер гонит их

К костру обратно, в белый куст черемух,

И гаснут искры на цветах земных.

1956

«О звезда моя, прости мне…»

Перевод В. Тушновой

О звезда моя, прости мне.

Видишь — по кустам черемух

Пробежал в рассветной стыни

Трепет почек пробужденных.

Скоро луг трава покроет,

Теплый пар над полем встанет,

Горький вкус земли и крови

На губах другой оставит.

Он не светит светом звездным.

Но меня в объятьях сильных

Над ручьями пронесет он,

Над твоим сияньем синим.

1956

«Откинувшись, ты плечи расправляешь…»

Перевод В. Тушновой

Откинувшись, ты плечи расправляешь,

Глаза в улыбке щуришь лучезарно,

Как будто лишний раз напоминаешь,

Как ты хорош… Такому ли я пара?

Не надо, ну! Давным-давно ведь знаю,

Как синий взгляд твой может загораться,

Как блещет серебром волна крутая

Волос, к которым мне не прикасаться.

Но не казалось ли тебе, что это —

Моей любви живое озаренье,

Что никогда таким ты не был светлым,

Как в горестных моих стихотвореньях?

1956

Болотный цветок

Перевод В. Тушновой

Уныло болото. Никогда

Здесь огоньки ночами не блуждают,

И лилий белизны не отражает

Болотная чернильная вода.

Столб мошкары над скрюченной березкой,

На рыжем мху — багульник тут и там,

И одинешенек стоит цветок-дурман,

Свой рыжий венчик пряча в листьях

жестких…

Прочь стрекоза летит, почуя дрожь

В своих стеклянных крыльях стрекозиных…

И горе, если мимо не пройдешь,

Остерегаясь запахов трясины.

Вблизи невольно приглядишься ты,

И вдруг внезапно в чашечке невзрачной

Заметишь роспись редкой красоты,

Увидишь капельки росы прозрачной,

Растроган одиночеством цветка,

Вдохнешь, склонясь, болотный запах

странный

И, опьянев от одного глотка,

Забудешь, что стоишь над бездной самой.

Не замечая, ты уходишь вглубь

По щиколотку, по́ пояс, по горло…

И вот уже твоих коснулся губ

Цветок дурмана жарко и покорно.

Не вырваться, на помощь не позвать,

Жадны болота властные объятья.

Но это суждено тебе понять,

Когда уже немыслимо разнять их.

Над гладью, неподвижною уже,

Дурман заплачет, грустен и застенчив…

Беда тому, кто с жалостью в душе

Засмотрится на рыжий нежный венчик.

1956

Волчья ягода

Перевод В. Шацкова

Волчья ягода на троне

Из листвы зеленой спит.

Золотистою короной

Венчик крохотный горит.

Пролетают птицы робко,

Зверь обходит стороной,

И не вытоптана тропка

Человеческой ногой.

Губы гордую не ловят —

Яд прольется на язык

И навечно остановит

Этот краткий горький миг.

Волчья ягода на троне

Из листвы зеленой спит.

Полюбуйся, но не трогай,

Черный сон не пробуди.

1956

Засохшая ель

Перевод В. Тушновой

Меж сестер своих золеных

Дремлет высохшая ель.

Руки веток обнаженных

Тускло высветил апрель.

Ель, зачем ты усомнилась,

Что зимы не вечна власть,

Лживым ветрам подчинилась,

Стуже каменной сдалась?

Не одна ведь ты встречала

Вьюги бешеный напор,

Над другими солнце встало,

Над тобой блеснет топор.

Руки веток обнаженных

Тускло высветил апрель.

Средь сестер своих зеленых

Дремлет высохшая ель.

1956

«Лба твоего хвоей коснулась…»

Перевод Т. Глушковой

Лба твоего

хвоей коснулась

заиндевелая ель.

Руку поднимешь — легко обломается ветка,

Вздох пробежит по стволу, и морозная вспыхнет метель,

Тотчас погаснув… И снова — ни звона, ни ветра…

1956

Зимняя сказка

Перевод В. Тушновой

Не тропа на мягкой пойме

Нам шаги с тобой считает,

Вслед нам таволга не сыплет

Мелких звездочек пахучих.

Мы по спящей Риге бродим,

И когда ты на морозе

Улыбаешься — я верю:

Лед сейчас побеги пустит,

Камни расцветут цветами.

Ты прислушайся — под снегом

Стук проворных молоточков.

То в корнях, как в темных кузнях,

Белоснежные из наста

Колокольчики куются…

Хочешь — выбросит земля нам

Сотни ландышевых стрелок?

Попросить мне только стоит,

Оттого что я ведь с детства

С языком корней знакома.

Хочешь — положу ладони

На кору продрогшей липы,

Я скажу всего два слова,

И тотчас с ветвей расцветших

Полетит пыльца, мерцая,

И на нас волною теплой

Запах сладостный прольется.

Липа голос мой узнает:

Ведь под небом Гризинькална

Мы как сестры вырастали.

Ну а если не поверишь,

Что любовь моя сумеет

Сделать зиму ночью майской

И раскрыть на ветках почки,

Чтобы листьев первых трепет

С поцелуями сливался,

Если ты на эти речи

Только криво усмехнешься,

Слушай — что с тобою будет:

Руки я свои тотчас же

Превращу в багульник белый,

Вместо глаз зелено-серых

Два цветка дурман раскроет,

Боль моя плакучей ивой

Станет плакать неутешно,

Волосы мои затянут

Тонкой блеклой паутиной

Все тропинки и дороги.

А любовь потоком темным

В чаще леса разольется,

Побежит по соснам шорох,

Как неясный жаркий шепот.

Уходи — но помни: сердцу

Твоему пути закрыты.

Из ручья ты пил, и, значит,

Вновь и вновь тебе придется

Возвращаться к веткам белым,

К серым венчикам дурмана.

1951

Старый лесник

Перевод В. Тушновой

Он был между сосен — сосною,

Так скромен и прям, что, бывало,

Брусника любовно весною

Под взором его зацветала.

Оленем он был меж оленей,

Был зорок душою и зреньем,

И знал он привычки растений,

И слышал, как дышат растенья.

Средь птиц был он птицей лесною,

И лес, будто книгу, читал он;

Когда проходил он тропою —

Росинки с листа не слетало.

Как дерево между деревьев,

По смерти оставил он всходы,

Затем что подобно деревьям

Процвел свои долгие годы.

1957

Облако

Перевод Д. Самойлова

Родившись однажды в озерном тумане,

Оно еще долго хранит очертанье

Знакомых заливов, родимой излуки.

Но вот его ветер-завистник подхватит,

И облако первый свой облик утратит

В тревоге и боли насильной разлуки.

И рвет его ветер, и гонит, и злится,

И облако в непостоянстве томится

И хочет к себе возвратиться, но тщетно.

И смотрит в озера блуждающий облак.

Напрасно он ищет утраченный облик,

Он к прихотям ветра привык неприметно.

1957

Далеко…

Перевод Л. Осиповой

Боже мой! Проснуться,

Выйти на поляну,

На речном песке разуться

Утречком туманным.

Ситник[1] мягкой лапкой

Щек моих коснется,

Лен кукушкин тихой лаской

В сердце отзовется.

Солнечную стала б

Жадно пить водицу,

Как Антей, к земле припала,

Чтобы возродиться.

Да, теперь я знаю,

Странниками где-то,

В дни разлуки с милым краем

Миф рожден был этот.

1957

У озера Шакарвы

Перевод В. Тушновой

Ты, значит, счастье потерял? Всего-то?

Ну, так послушай, где его найти —

Поселок есть в Литве: что ни ворота,

То волны пенной руты на пути.

Там взгляд сперва почти не отличает,

Что зеленей — озера иль леса.

Там солнце в воду босиком сбегает,

Осоки сонной смутны голоса.

Ты загляни — не в желтой ли кувшинке

Нашелся счастью твоему приют?

Не на сосне ли, вон на той вершинке,

Они орехи с белочкой грызут?

Ни тут, ни там? Ну что ж, берись за весла.

На маленьком зеленом островке,

Где ветви в воду уронили ветлы,

Сидит оно, с тростинкою в руке.

И всех обрадует твоя находка,

Такой добросердечный здесь народ…

Ты, значит, счастье потерял? Всего-то?

Так здесь оно само тебя найдет.

1957

Поезд

Перевод В. Тушновой

Когда проходят поезда,

Им дети машут и цветки,

Березы смирно ждут, когда

Дым бросит на плечи платки.

И даже кони, слыша гуд,

Порою целым табуном

Из самолюбия бегут

Вслед за Великим Скакуном.

Он в дали дальние летит,

Но он ничуть не горд, о нет!

Он всем вокзальчикам гудит,

Всем полустанкам шлет привет.

Он, может быть, хотел бы сам

У тихой речки отдохнуть,

Чтоб перегревшимся осям

Закатной свежести глотнуть.

Хотел бы он в густой камыш

Зарыться черной головой,

Послушать, как ночная тишь

Идет низиной луговой.

Но дали требуют, зовут,

И поезд мчится, рад не рад,

И ветер дым свивает в жгут,

И стыки рельс стучат, стучат…

1957

Сердце удивляется

Перевод В. Тушновой

Когда между стволов тропинка

На холм взбегала и береза,

Меня касаясь веткой гибкой,

Мне листья в волосы вплетала,

Я думала: на этом месте

Когда-нибудь мы будем рядом,

И обовьет береза эта

Обоих нас одною ветвью.

Когда краснел медовый клевер,

Гудел шмелями луг под солнцем

И летний полдень был наполнен

Томящим неподвижным зноем,

Мне представлялось: здесь однажды

Ты голову свою положишь

На ворох сохнущего сена,

И мы с тобою станем слушать,

Что шепнет нам медовый ветер,

А после я возьму ромашку,

Ту, что щеки твоей касалась,

И положу себе под щеку,

Когда в окно заглянет полночь.

Как малому ребенку, сердцу,

Чтобы не плакало от боли,

Должна была я постоянно

Выдумывать такие сказки.

Я верить им сама умела…

Так что ж сегодня я не верю,

Что на плечах моих живые

Твои, твои лежат ладони?

1957

Цветок Острова Смерти

Перевод А. Наймана

Скрыл Остров Смерти шрамы старых ран,

Лишь раз в году, под солнечным расплавом,

От искр гвоздик становится он рдян,

Как будто по́том изойдя кровавым.

Здесь многих жизней оборвалась нить,

Но для стрелков латышских протянулись

От дюн, которым боли не избыть,

Пути до шумных петроградских улиц.

И словцо в память их, спешат цветы

Над каждой каплей крови распуститься,

Чтоб перед тем, как путь продолжишь ты,

Мог хоть один сорвать и вдеть в петлицу.

Пускай исколет лепестковый луч

Тебя стрелою, если легкой тропкой

Решишь пуститься, испугавшись круч,—

Боль жгучая душе полезна робкой.

Коль слово правды на губах твоих

Замрет; коль ошибешься, но накатит

Страх и смолчишь — пусть пламя тех гвоздик

Сияньем давним грудь твою охватит.

Чтоб, если из земли поднять стрелков,

Твои глаза в их взор смотрели ясно

И души их не опаляла кровь,

За жизнь твою пролитая напрасно.

Кровь, над которой встав, звучат в тиши

Цветы, как отзвук пламенного зова.

Сорви любой и к сердцу приложи

Пред тем, как в путь отправишься ты снова.

1957

Птицы

Перевод В. Тушновой

Птицы, птицы! Издавна связали

Люди с вами сердца непокой.

Кто из нас в неведомые дали

Журавлей не провожал с тоской?

Птицы, птицы! Ветер бьется дрожью

В крыльях ваших… Ваша плоть легка.

Белые ворота в бездорожье

Вам распахивают облака.

Воспевали с завистью поэты

Вас в теченье многих тысяч лет.

Только я, — поймите, птицы, это,—

Я вам не завидую, о нет.

С детства я дороги полюбила,

Прихотливые пути земли,

Мостиков смолистые перила,

У обочин — лопухи в пыли.

Разогретую теплом привычным,

Рельс отполированную гладь…

И конца тем рельсам не видать,

Так же как и вашим тропам птичьим.

Для меня заманчив путь мой длинных!

Так же как для вас — воздушный плес.

Кажутся мне песней журавлиной

Зов гудков, призывный стук колес…

Птицы, птицы! Дети синевы,

Мы роднимся все же общим свойством:

Я томима вашим беспокойством,

На земле жилища вьете вы.

1958

Псков

Перевод В. Тушновой

Когда затоскуешь по теням былого,

Задумчивым, хрупким, как старческий вздох,

Пройди на закате по улочкам Пскова,

Где спят купола и на папертях — мох.

Здесь кровель чешуйчаты ржавые скаты,

Гудит с колоколен замшелая медь,

И отзвуки сеч, прогремевших когда-то,

В проходах сырых не хотят замереть.

А домики дремлют на травке прибрежной,

Окошками узкими смотрят вокруг.

И трудно помыслить, чтоб сон безмятежный

Шумливые будни нарушили вдруг.

И все же, когда, стариной околдован,

Ты не залюбуешься нынешним днем,—

Не стоит, не надо встречаться со Псковом,

Ты лишним приезжим окажешься в нем.

Со стен монастырских, из двориков старых,

Сквозь длинные ветви плакучих берез

Увидишь ты краны… Как много их стало!

Они облакам угрожают всерьез.

От лязга машин раздраженней объятый,

Ты скажешь — довольно, ни шагу сюда! —

Но как же тут быть? Города — не опята.

Как шумные дети растут города.

Забыв попрощаться, походкой небрежной,

Ты прочь зашагаешь, сердясь и скорбя,

И узкие окна домишек прибрежных

Усмешкою мудрой проводят тебя.

1958

«Лучи друг к другу две звезды простерли…»

Перевод В. Тушновой

Лучи друг к другу две звезды простерли,

словно руки. Но тщетно — дали холодны, вселенной бездны глухи.

С Земли посмотришь — две звезды слились почти

в одно,

Но только падая, в пути, им встретиться дано.

1958

«Тебя люблю я, как растет сосна…»

Перевод В. Тушновой

Тебя люблю я, как растет сосна:

Спокойно, тихо и неудержимо,

Подняв над мелкой порослью вершину,

К сиянью солнца тянется сосна.

Ты можешь ранить нежную кору,

Польется кровь древесная из раны.

Напрасный труд — смолы наплыв стеклянный

Затянет вскоре нежную кору.

Нет места мелкой горечи обид

В хмельном кипенье света, роста, жизни.

Едва сосне навстречу солнце брызнет,

Нет места мелкой горечи обид.

Меня не понимаешь ты? Так вот:

Когда щекою ты к сосне приникнешь,

Ты все поймешь, ты в душу к ней проникнешь…

Тебя люблю я, как сосна растет.

1958

Перелетные птицы над Украиной

Перевод В. Тушновой

В этот день, кто не рожден крылатым,

Ощущает боль несовершенства.

Вслед далекой стае перелетной

Ветви-руки простирают ветлы.

Хатки на Галичине как будто

Белые стада гусей домашних,

Трепеща в тоскливом ожиданье,

Для полета строятся рядами.

Полететь бы к диким серым братьям,

Чтоб хоть раз не горький дым очажный,

Чтобы на соломой крытых скатах

Заклубились волны туч закатных.

…Тают в поднебесье птичьи стаи,

Поникают рыжих кровель крылья,

С гряд, с борозд тяжелою волною

Вновь плывет дыхание земное.

Смутное томление порогов

Быстро женские шаги стирают,

Голоса детей, глаза любимых

Держат хаты в кандалах незримых.

А потом застелет окна сумрак,

Стихнет в сердце зов гусиной стаи,

И соломенные крылья кровель

Всех надежно и тепло укроют.

1958

Еще одно письмо к Сольвейг

Перевод В. Тушновой

Сольвейг —

сосна приморья, одинокая, гордая!

Как цвести тебе не наскучит шалопаю-ветру

в угоду,

В море пыльцу осыпая?

Золотая,

она оседает на соленых волнах,

Погибает во фьордах студеных она,

Оставляя только рыжие каймы

Там, где бьется пенный прибой о камни.

Сольвейг!

Самая величавая все равно упадет сосна.

Бурю шишек и хвои обрушит она

На сиреневый вереск.

Смертный вздох полетит над бором,

Но, сосной порожденный,

бор останется свежим и бодрым.

Оставит сосна

строй деревьев высоких, ровных,

Новой жизни побеги оставит

в пахучих кронах.

Сольвейг,

скажи,

что ты после себя оставишь?

Гордость.

Верно.

Гордость свойственна звездам.

Презрительно и надменно смотрят они из мрака.

Только там, на звезде,

не вырастет даже травка.

Нужен для жизни воздух

Даже божьей коровке обыкновенной.

Свет безжизненный падает в бездны вселенной.

Так какая же радость — звездою быть,

Такие лучи ледяные лить,

Сольвейг?

Может, скажешь, что так

говорить о любви не пристало,

О сердце, которое отдано безраздельно,

О глазах, которые нощно и денно

На дорогу глядят, дожидаясь

Его одного непрестанно.

О закушенном рте, глотающем стопы

Вместе с капелькой крови.

О нежности, гордой, никому не доступной,

кроме

Того

одного,

который к тебе возвратится.

Да, Пер Гюнт возвратится.

Никуда он не денется.

Что еще ему делать с дорожною грязью,

Если не принести на порог твоей комнатки белой?

Зря поникшие плечи его

горячо ты обнимешь,

Зря ты ласке притворной

отдашь доверчиво тело.

Ни любви,

ни тепла

нет в душе у Пер Гюнта.

Твой милый

Дал ветрам всего мира

Растаскать свое сердце.

Может, он на чужбине с драконом сражался

жестоким,

Чтоб от смерти детей уберечь

и женщин спасти от позора?

Или, может, мосты перекидывал через потоки?

Или хлебом засеял

Нетронутой степи просторы?

Нет,

как гость кратковременный,

Переступал он порог,

Ничего, кроме грязи дорог,

Он оставить не мог.

Сольвейг,

если не веришь,

пойди на лужайку,

Ромашкам поведай,

как ждешь ты бродягу обратно…

Цветок усмехнется,

ему тебя станет жалко,

Ему эта гордость твоя непонятна.

Мудрость ромашки — под солнцем горячим цвести,

Мудрость земли — животворную влагу нести,

Мудрость женщины настоящей

Та же, что у земли и ромашки,

И у почвы, зеленые всходы родящей.

Сольвейг,

видишь внизу человека, что ходит за плугом?

Он для вас для обоих бы выстроил дом,

Новый дом, только б ты поселилась в нем…

Ты ведь знаешь, как гордость твоя его ранит,

Половину силы у рук отнимает.

Когда он просить тебя снова станет,

Сольвейг! —

с ним уходи,

Чтоб в лицо ему, вместе с тобою,

Утро дня трудового

взглянуло сияющим взглядом.

Как сплетаются ветви двух яблонь, посаженных

рядом,

Как в полях борозда с бороздою проходит бок о бок,

Так и вы через жизнь прошагаете оба,

Наполняя цветами ее и плодами.

Сольвейг,

лгать не хочу —

иногда тебя жалом осиным

Больно в сердце кольнет далекого странника

имя.

Ничего…

Все пройдет.

Так бродяга порой на дороге

Круглый камешек прочь отшвырнет,

Мимоходом растопчет цветок,

Что попался под ноги,

Раскидает запасы шмеля-работяги.

Но проходит,

И вот уже через минуту

Все забыли его.

Сольвейг!

Племя бродяжье всегда таково.

Пусть уходит Пер Гюнт —

твой бродяга беспутный.

1958

Хитрец

Перевод В. Тушновой

Я вспоминаю старика на деревенской станции,

Морщинок солнечных следы у добрых старых глаз.

Когда спросили мы его — тропой лесной пробраться ли,

Он нам услужливо сказал, что сам проводит нас.

Да, он повсюду нас водил, лишь не дорогой нужною.

Мы вышли утром, а уже к закату день идет…

И было в голубых глазах лукавство добродушное,

Когда старик нас утешал, что мы дойдем вот-вот.

Уже потом, на месте, нам сказали с удивлением,

Что здесь ходьбы до станции от силы разве час,

Что нас автобус бы довез до самого селения,

А наш любезный проводник морочил просто нас.

Ох, проклинали ж мы его! Но кажется по правде мне,

Затем хитрюга нас водил так долго по кривой,

Чтоб показать речушку нам и щук в зеленой заводи,

Чтоб надышались вволю мы травою луговой.

Чтоб босиком сугробами ромашковыми лазали,

Чтоб сонно шелестела нам прибрежная лоза,

Чтоб нам в ладони сыпала смуглянка черноглазая

Смородину, похожую на девичьи глаза.

Чтобы стада на пастбищах нам вслед глядели

ласково,

Полями незнакомыми, у солнца на виду,

Старик нас вел с усмешкою, сквозь заросли

протаскивал,

Как молодых, растерянных коней на поводу.

Холмами вел горбатыми, зелеными долинами,

Над сонными озерами, над речкою рябой,

Чтоб доказать сумела я: путем-дорогой длинною

Твоей походкой крупною могу шагать с тобой.

Чтобы цветов дыхание, пыланье полдня пьяного,

Как в бронзовые чаши, влило́сь в ладони мне,

Чтоб из ладоней бронзовых ты солнце выпил

заново,

Когда звезда вечерняя затеплится в окне.

Когда перебираем мы с тобой воспоминания,

В сокровищнице памяти часов дороже нет…

Литвы тропинки белые, счастливые скитания,

Узлом дорог связавший нас голубоглазый дед.

1958

«Можно видеть на всем побережье…»

Перевод В. Тушновой

Можно видеть на всем побережье

С гребней дюн круторебрых и длинных

Покрывало туманное, нежное,

Переливы поблеклых былинок.

Не видны стебельки их блестящие,

Серебристое их колыхание,

Не слышны голоса, шелестящие

Сквозь прибоя глухое дыхание.

Но когда в их шуршание сонное

Ляжешь навзничь — своими глазами

Мир увидишь и небо бездонное,

Рассеченное их остриями.

1958

«Цветник мой храбрый…»

Перевод В. Тушновой

Цветник мой храбрый осени навстречу

Смыкает строй. Он рубежей не сдаст.

Бьют лилии в набаты, искры мечут

Ракеты белых и багряных астр.

Над огненными лисьими хвостами

Воинственные вьются бунчуки,

Взлетают бомбы георгин. Как пламя,

На львином зеве шлемики ярки.

Но заморозки подползают ближе,

Стремясь окрасить землю в седину,

И вот однажды я, проснувшись, вижу,

Что мой цветник воинственный в плену.

В траве лежат щиты красивых далий,

Ударом ветра выбитые прочь,

И гладиолусам смогли едва ли

Мечи великолепные помочь.

Под собственною пышностью богатой

Цветник мой никнет, заморозком смят.

Не так ли Карфаген погиб когда-то

И Рима грустный начался закат?

1958

Перстень Калева

Перевод В. Шацкова

В раздумье я смотрю на древний Таллин…

С вершины Тоомпеа он кажется оправой,

Массивной и седой, как старый перстень:

Вкрапленьями алмазов блещут окна,

Дубов изгибы смотрятся изломом

Глубоких изумрудов, янтарем

На солнце светятся громады новостроек,

А в самом центре — синий камень моря

Играет золотом мерцающих отсветов.

Знак вечности — кольцо в седых легендах:

Начало и конец в нем слиты воедино,

А что ж бессмертно, как не бесконечность?!

Таков и ты, бессмертный старый Таллин —

В твоем кольце слилась неторопливость

Минувшего с порывистым живущим.

И глядя, как балтийский ветер стелет

Над крепостной стеной дымы твоих заводов,

Я вспоминаю древнее сказанье:

…Давным-давно, когда из волн морских

Лишь круча Тоомпеа скалою выступала,

Красавица мечтательная, Линда,

Купая в пене косы золотые,

Скользила взглядом по дождливым тучам…

Ждала избранника? Бесстрашного героя?

И на орле спустился с неба Калев,

И золотые пряди водопадом

Кольцо его могучих рук омыли.

Их сыновья и дочери плугами

Разрезали камней тяжелый панцирь,

От сна глухого пробудили землю,

Из валунов дворец сложили Линде.

Когда ж над первой рожью заклубился

Седой туман, ушел из жизни Калев,

Оставив Линде свой зеленый перстень

Из старой меди. На его могилу

Под кручей Тоомпеа лег этот перстень древний.

Разросся перстень Калева — сначала

Стенами крепости, потом кольцом строений…

За веком век гранят заветный перстень,

Кладут в оправу новые каменья.

Не перестать расти ему вовеки:

С упорством Калева и нежной силой Линды

В кольцо старинное наследники положат,

Я верю, не один прекрасный камень!

Ты — перстень Калева, седой бессмертный Таллин.

1958

«Пусть нет любви…»

Перевод В. Шацкова

Пусть нет любви, но ты помедли все же

У окон, где тебя когда-то ждали.

Пусть нет цветов, но запах их — тревожит.

1958

«Ты был обломанный грозою ствол…»

Перевод М. Петровых

Ты был обломанный грозою ствол,

А я — вьюнок с цветами голубыми,

Он обвил ветви, он дышал и цвел,

И стали ветви мертвые — живыми.

И пчелы вкруг тебя кружат опять,

И птицы вновь поют в листве тенистой,

И загляделся ты в речную гладь,

Любуясь красотой зеленолистой.

Поверив, что зазеленел ты сам,

Ты рвешься из листвы, прильнувшей тесно,

И льются слезы по твоим ветвям

Из колокольчиков голубизны небесной.

Вьюнок лишь крепче обвил грубый ствол,

И колокольчики звенят нежнее:

Ты без моих цветений будешь гол,

Уйти, предать — не смею, не умею.

1959

Камни в море

Перевод Л. Мигдаловой

Неба нет, и моря нет.

Всё — под пеленой тумана.

В нем седые дремлют камни,

Над волнами поднимая

Плеч горбатые изломы.

Нет дорог, и нет желаний…

Влажное кольцо тумана

Мне оставило сухую

Камня щеку под ладонью

Да ленивый шепот моря,

А над морем утонувшим

Дальней чайки слабый голос…

Можно опустить на камень

Голову свою устало,

С тишиной тумана слиться,

С призрачным покоем моря,

Чтоб никто не догадался,

Человек ты или камень.

Но пройдет одно мгновенье

И — порвешь тенета дремы!

Камни тоже оставляют

Свой залив во мгле тумана,

Чтоб поднять на твердых гранях

Стены зданий и мосты,

Гордых памятников плечи,

Что выносят в даль столетий

Тяжесть вечного труда.

Только камню безразлично,

Что седым плечам судилось:

Подвиг — боль его и гордость, —

Ведь чужие руки камень

Вытолкнут на путь бессмертья.

Человек — не камень, знает,

Что за серой мглой тумана

Труд высокий ждет его,—

Он по нитке размотает

Ткань живую теплой жизни

И вплетет в узор веков.

Ожидает счастье с болью,

Что сжигает сладко сердце,

Боль, во тьме которой зреют

Золотые зерна счастья,

Ожидают беспокойство,

Вечная жестокость жизни,

Где Любовь. Желанья. Радость.

Человек все это знает.

Острому клинку подобный,

Разрывая мертвечину

Мглы, спокойствия и мрака,

Человек идет по дюнам,

Под ногами оставляя

Море. Камни. И туман.

На мгновенье усыпили

Человека ум голодный,

Жажду. Ненасытность сердца.

Человек идет.

1959

Малыши

Перевод Т. Глушковой

С котенком, щенками, ягненком

В коротенькой майской траве

Ребенок играл, кувыркался,

Их всех закружила весна,

С утра раздирая, при солнце,

И почки, и клювики птиц…

С котенком, щенками, ягненком

В коротенькой майской траве

Ребенок играл: то, подпрыгнув,

Щенок его в щеку лизнет,

То рот малыша погрузится

В ягненочью нежную шерсть.

Так радостно звери любили,

Как ровню себе — малыша!

Как эти пушистые братья,

Он так же пьянел от веселья,

От ветра и теплой земли…

Но только в глазах у ребенка,

Как будто из зерен весенних,

Людская тревога росла.

Всё, чем мы горды иль несчастны,

Мелькает во взоре ребенка,

Когда он с котенком, щенками,

С молочно-пушистым ягненком

На миг прекращает игру,—

И тычутся с недоуменьем

В ладонь его малые звери…

1959

«Я не знала, что в счастье…»

Перевод А. Наймана

Я не знала, что в счастье

может быть бесконечный покой,

Как в знающей силу своих глубин

безветренной глади морской.

Я не знала, что тишина

стоит самых прекрасных слов,

Как окно, за которым, услышав

стук сердца, снимают засов.

Я не знала, что любовь

богата тогда как раз,

Когда редки нежные встречи

рук и доверчивых глаз.

Я погружаюсь в свой покой,

прислушиваюсь к тишине,

И кажется, что счастье в любви

впервые пришло ко мне.

1960

«Кто из вас пил воду Салацгривы?…»

Перевод Д. Самойлова

Кто из вас пил воду Салацгривы?

…Воду?

От воды не много толка…

Я пила тяжелый запах рыбы

И осенних яблок близ поселка.

Когда дни жгутами пены скручены,

Я пила порывы штормовые,

И взлетали над морскими кручами

Лодки, словно кони вороные.

Щеки были чешуей заляпаны,

Море их взасос исцеловало.

И прохладу глубины с салакою

Прямо на ладонь мне подавало.

Помнят плечи, как ночами длинными

Тяжесть твердых рук была блаженна.

И усталый месяц над рябинами

Свешивался с тучки белопенной.

Нет, не пейте воду из залива,

Я уже пила ее однажды…

Испила я осень Салацгривы

И не знаю утоленья жажды.

1960

Я свищу на берегу моря…

Перевод В. Мальцевой

Раскрой ладонь, мальчишка мой,

раскрой ладонь, дружок…

Пусть сердце камешком морским

В руке твоей лежит,

Когда осенний горький дым,

Как лист, в душе дрожит.

Приходит поздно счастье к нам,

раскрой ладонь, дружок…

На солнце, камень, пламеней

И остывай в ночи,

В его глазах окаменей

Живым огнем свечи!

Раскрой горячую ладонь,

раскрой ладонь, дружок…

Был камень острым, но теперь

И поперек и вдоль —

Его стесала грусть потерь,

Отшлифовала боль.

Давно мне нечего терять,

раскрой ладонь, дружок…

Бери, не думай! И зачем

Отказывать себе

В игрушке? Хочешь, насовсем

Отдам ее тебе?

Не разучился ты играть,

раскрой ладонь, дружок…

А надоест — в морской песок

Бросай! Не доказать,

Что камень, круглый, как клубок,

Умеет горевать…

Пусть упадет, раскрой ладонь,

раскрой ладонь, дружок…

Уж копит осень в небесах

Холодную росу.

1960

Ма́ртынь, море горит!

Перевод Л. Мигдаловой

— Мартынь, море в огне! —

Шутка в лицо летит.

— Мартынь, море в огне! —

Смехом продуты сети.

Рокочет мотор, вода

Под винтом кипит.

От соленых брызг

Волосы — словно плети.

— Мартынь, море горит!

— Море горит? Не жаль!

Серебро рыбы горит,

С пламенем ярким споря.

Во тьме зеленых глубин

Серебряный пожар.

— Мартынь, море сгорит,

Если не выйдешь в море.

Корюшка роем искр

Мечется, как костер,

Вспыхнула в глубине,

Искры во мгле теряет.

Мышцы твои горят,

Сердце твое в огне.

— Мартынь, в море скорей!

— Мартынь, море сгорает!

Сети тяжестью жгут,

Врезались до кости.

Ноги в море огня,

Как тяжелые скалы.

— Мартынь, море в огне!

— Мартынь, море гаси!

Лодка идет на вас,

Словно таран, — зубоскалы!

В лодку — мятежный огонь!

Из ладони — в ладонь!

Пусть в шутников летит

Сребротелая глыба.

Ведь не они, а ты

Добыл морской огонь.

Море зажгло для тебя

Холодный пожар рыбы.

1960

Прощание

Перевод Л. Мигдаловой

Так птицы, уходя в полет бессонный,

Садились отдыхать на лодки,

Пока к ним долетали стрелы солнца

И звали их сквозь тучи в путь нелегкий.

Прости, но не покину я высот,

Уйду в рассвет путем своим просторным:

Ведь если птица прекратит полет,

Она погибнет осенью от шторма.

Я помолчу, пойми в моей печали,

В короткой ласке нашей, как ты дорог.

Ты в холод сердце одинокой чайки

В облипших чешуей согрел ладонях.

1960

«И боль и радость — все, что ты дарил…»

Перевод Н. Мальцевой

И боль и радость — все, что ты дарил,

Мой взгляд в березку с тучей превратил.

Я их люблю. Я им двоим верна:

Чем глубже тьма, тем ярче белизна!

1960

Пляска моря

Перевод А. Наймана

Синей юбки взмахи,

Белых швов зигзаги —

Море танцем манит нас:

Тут и надо быть мужчиной,

Чтобы с ним пуститься в пляс.

Мраком глубь клокочет,

Тьма раскрыла очи —

Вот и первый тур, танцор!

Тут и надо быть мужчиной,

Чтобы этот встретить взор.

Не владеть приданым

Рыбьим никогда нам —

Море лодку лупит в грудь.

Тут и надо быть мужчиной,

Чтоб, как прежде, сеть тянуть.

Только как ни бьется

Море, дань придется

Серебром живым отдать.

Шторм презревшие мужчины

Пляшущим валам под стать.

1960

Вопросы

Перевод Т. Глушковой

«Как яблоня среди лесных деревьев,

Так между юношей мой друг»,—

То сквозь столетий кольца

Песни Песней плещет звук…

Но ты, мой милый?

Яблоня?

Ты — полный солнца клен на родине моей,—

В дождливый день мне так светло в тени густых

ветвей.

1960

«Где строк и слов могущество былое…»

Перевод В. Шацкова

Где строк и слов могущество былое,

Способное любовь призвать или рассеять —

С улыбкой безмятежного покоя,

Как легкий пух, по ветру дней развеять?

Бросаюсь я в потоки строк и ритмов,

Чтоб смыть прикосновенье губ любимых,

Но, словно камень посреди стремнины,

Один твой поцелуй. И все стихи бессильны.

1960

«Как утаить от глаз чужих…»

Перевод В. Шацкого

Как утаить от глаз чужих,

Что скрыто и от нас самих,

Когда горит среди ресниц

Во взглядах непослушных глаз

Огнем распахнутых страниц

Любви неначатый рассказ?

1960

Говорит гора

Перевод М. Петровых

Что мне делать, коль я не могу разменять

на зеленую мелочь березовых листьев

серебро моих ледников?

Что мне делать,

когда в ликовании птичьем

не сказаться молчанью моих снегов?

Что мне делать,

когда я гора

и мое одиночество не знает слов?

Я так одинока,

что все ледяное блистанье

отдам за мгновенный след человеческого дыханья.

С начала времен

столь же нужен горе человек,

как человеку нужна гора.

В час, когда огненные острия заката

вонзаются в лед, сковавший сердце горы,

ты увидишь, приблизясь ко мне,

какую прекрасную радость победы,

морозное солнце и воздух открытых просторов

я берегу для тебя, человек.

Если решишься прийти, сознавая,

какие скользкие льды,

и темень пещер,

и коварство сыпучих камней

подстерегают в дороге.

Если решишься прийти, сознавая,

что можешь мгновенно сорваться в пропасть

и я буду молчать

над разбитой твоей головой,

потому что я — гора.

Горы не знают жалости к тем,

кто, срываясь, не может подняться.

Здесь нет могильных венков.

Добившегося победы

венчает не мертвая зелень лавра,

а торжественное круженье орлов

над простором, наполненным светом.

Приди!

Что ж отвернулся ты, человек?

Иль лучше тебе в долине,

где на теплых тропинках — узоры лесной листвы,

где мириады цветов к тебе просятся в руки,

где стоит лишь наклониться —

и все будет твоим?

Мириады цветов…

Их пестрая красота вспоена ледниками моими.

Мириады цветов…

Не приближайся ко мне.

Не заставь меня плакать.

Горы плачут лавиной камней,

в грохотании каменных слез погребая

рощи,

цветы

и долины.

Уйди, воротись, трус,

чтоб не застить дорогу тому,

кто придет непременно.

1961

Саломея

Перевод Л. Мигдаловой

Если б я не взяла твою голову,

Ты бы отнял мою.

Но топор занести у тебя не хватило бы сил.

Ведь сгорели б глаза мои

От огня твоих черных волос,—

И мертво тебе в лицо глядели!

Мои щеки,

От горя опавшие в ночи ожиданья и слез,

Камнем стали бы — мертвым,

В морщинах…

Поцелуи

Порвали бы ткань напряженную губ

И вылились кровью моей горячей

В холодную чашу

Равнодушья

Твоего,

Иоканаан…

1961

«Море, спаси меня, я тону!..»

Перевод Н. Мальцевой

Море, спаси меня, я тону!

Горечь былых поцелуев и ласк

Рот заливает, и волны ее

Плотно смыкаются над головой.

Руки застряли в сетях ожиданья,

Воспоминанья сквозь пальцы струятся

Легким и призрачным, белым песком.

Кто мне соломинку с берега кинет?..

Море, иду к тебе! Чтобы щека,

Если и будет опять солона —

Только от пены горячей твоей!

Если вскричу — значит, ветер в лицо

Больно ударил меня кулаком!

А затоскую под вечер с тобою —

Лишь оттого, что увижу закат,

Тяжкую смерть одинокого солнца…

Море, спаси меня! Ты одно —

Больше любви, необъятней тоски,

Пламенней ласки. К тебе я бегу,

С криком бросаюсь в зеленые волны —

Море, спаси меня, я тону!

Дай покачаться в твоей колыбели,

Чтобы, как прежде, стал твердой землей

Берег, изъеденный памятью сердца!..

1961

Баллада о трусе

Перевод Н. Мальцевой

В болоте двух солдат судьба сразит.

Их дымной крови травы отхлебнули,

Но выстрелом одним герой убит,

А в сердце труса — две смертельных пули.

Пусть будет тот, кому неведом страх,

Землей, дающей жизнь. Пусть возродится

В дыханье дня, в деревьях и цветах,

В лесу — зверьком и в синем небе — птицей!

С утра столпятся облака над ним

Торжественной и легкой пеной моря,

И можжевельник станет весь седым,

Пушица вышьет белый саван горя.

Герою солнце выстелит, как друг,

Могилу красным флагом на закате…

А трус — один оставлен. И вокруг

Немой пустыни мертвое объятье.

Его земля не хочет принимать,

Из возмущенной глубины вещает:

— Ты мне не сын, и я тебе не мать!

Прочь от меня! Смерть труса не прощает.

И вот мертвец испуганный встает

И, торопясь, бежит в пушице белой.

Стянулась рана. Память, словно лед,

В пустой его душе остекленела.

От пуль в груди — куда уйти ему?

Одну — навстречу враг послал. Другая —

Своими в спину всажена. Во тьму

Спешит он, встреч с живыми избегая,

И ждет суда. Он совестью распят,

Он дни свои считает, как сажени.

И минным полем стынет циферблат,

И дрожь шагов кидается в колени.

С мольбой протянет руку он к своим,

Но — вражья пуля в сердце повернется.

Предать решит, но — эхом огневым

Вторая пуля в горле отзовется…

Он ищет мглы — но отступает лес,

И ночь брезгливо убирает тени.

А днем, в какую б нору ни залез,

Укажет солнце в яблочко мишени

Перстом горящим! Чащей ли бежит,

Минует луг иль к лесу мчится снова —

Везде, везде трава под ним дрожит,

Он всюду слышит горестное слово

Земли родной: — Пусть грудь мою вовек

Не осквернит предателя рубаха!

Прочь от меня, трусливый человек!

Ты будешь вечно умирать от страха

И день-деньской по пустырям кружить!

Герой несет единой смерти бремя,

Две жалких смерти труса будут жить,

Преследовать и гнать его сквозь время!

1961

Разбитое зеркало

Перевод Л. Мигдаловой

Трудно, если в сердце скрыто

Зеркало, которое разбито.

Мир расколот и раскован —

Тысяча миров в его осколках.

Звезды — лезвия вселенной.

Даже взгляд ребенка — он из лезвий,

В стекла синие крошится

И в крови пульсирует, дымится.

Ты мазками красок лечишь

Раны от звенящих лезвий,

Чтобы эти лезвия и раны

Зарастали листьями каштана,

Верой, радостью, слезами,

Теплыми ладонями, губами,

Чтобы горе и улыбки

Люди увидали в стеклах зыбких.

Если те миры отъять живые,

Зеркало создаст миры другие.

Снова жизнь в осколках задрожала.

Точка крови.

Все опять сначала.

1961

Отречение

Перевод Л. Мигдаловой

Бегу я в кипенье ночи, горящей ацетиленом,

Где краны во чреве порта, суда — одеты пеной…

Спасенья ищу у сердца гудящего парохода:

«Не брошусь в ярость моря, в гнев синий,

в его свободу!

Он хочет, чтоб силу бури в его лишь глазах узнала!

Чтоб белая грива тучи,

сверкнув, на подушку пала!»

Я падаю в ноги крану, прошу у него союза:

«Не даст он мне стать

стрелой с летящей тяжестью груза!

Мне петь лишь в его объятьях

натянутой им струной,

Быть маленьким эхом ласки,

расставшейся с глубиной!»

Я к грузчикам обращаюсь: «Оденьте в свою одежду,

Укройте меня руками —

пусть не найдет поддержку!

Он властью любви заставит забыть горячее небо,

Пожатье братских ладоней,

вкус разделенного хлеба…»

Он всюду меня поймает, будто капкан лисицу,

Крепче того капкана рука на плечо ложится.

Боль обрывает сердце —

так бьются морей глубины.

Он все ожидает, что губы выдохнут: «Любимый…»

Но может лисица лапу отгрызть и уйти, отчаясь,

Сле́дом кровавым крикнуть:

«Любить — не люблю, спасаюсь!»

Трехлапой, сжимая зубы, ничьей не будучи пищей,

Уйти к своим братьям — людям,

всю землю сделав жилищем.

1961

Начало

Перевод Л. Мигдаловой

Что город наш знает?

Что он предчувствует?

Ничто не случилось.

Случиться здесь нечему.

Идут рядом двое.

Созвучье ладоней.

Созвучье шагов

по асфальту вечернему.

Идут рядом двое.

Но город волнуется.

Петляют слова

среди будничной мелочи.

Но город их ловит.

Привстали антенны.

Раскрыли глаза

подворотни чернеющие.

Каштаны торжественно провозгласили:

«Минуты любви у деревьев редки.

Цветы по весне — вот спасенье в судьбе.

Не распрямишь цветущие ветви,

Если ветки чужие мешают тебе».

Мост на реке.

Огни на реке кружатся,

Словно нагие желтые женщины.

То шея, то грудь мелькнет над водой.

Ресницы взлетают

над тихими лицами.

«Тьма ночи.

Глубь ночи

в душе бесстрашной.

Ты — Ева. Твой рай тебе дорог.

Пусть тонет,

хмелея,

тревожный город

В твоем дыхании тяжком!»

Куда мне деть

нежность,

жены безумия?

Но вот у забора зеленой окраины

Вся в завязи яблок легла на плечо мне

Стареющей яблони

рука узловатая.

Листва озабоченно шепчет: «Пойми же,

Как тяжко клониться все ниже и ниже

Под тяжестью яблок, забыв о пыльце,

О цвете, о пчелке на белом лице.

Ведь выдержать — значит отдать все любимым

И тяжесть растить в одинокие зимы».

Что яблоня чувствует?

Что она знает?

Ничто не случилось.

Случиться здесь нечему.

Растет тишина между нами глухая,

Но бьются шаги, словно пульс, по асфальту.

Глаза о спасении молят.

Но — за полночь.

Двери закрыты. И окна закрыты.

Рябину встречаем. Рябина обломана.

Что скажешь, малышка?

Что мне посоветуешь?

Рябина молчит. В золотом полумраке

Цветы, словно лица, в немом ожидании

Доверчиво подняты к счастью и к боли.

Под деревом, что ничего не потребует,

Я отдала тебе губы и плечи.

1961

Правда крови

Перевод В. Микушевича

Песня крови еще в разбуженных жилах.

Поцелуями в кровь разодраны губы.

Невыносимая нежность взрывает пространство и время.

Голые, мы лежим в темноте на щеке у планеты.

В море дробится луна осколками бронзы.

Поезд упругую тьму буравит огненным глазом.

Как фантастический гриб, дерево возникает…

Я никогда и нигде до сих пор не видала такого.

Милый, мне страшно!

Только объятья твои — укрытье мое и защита.

Ищет спасенья любовь в объятьях, только в объятьях.

Но даже сила теперь полыхает болью бессилья.

Даже любимый теперь не спасет от страха и смерти.

Пальцы твои на ресницах, влажных от счастья,

Пальцы другого, быть может, уже нажали на кнопку,

Атомы взвыли и ночь теперь добивают,

И в темноте лишь пепел целуется с пеплом!

Птицы на берегу застонали в муке блаженной.

Трепет горячих крыл — неистовство завтрашней жизни.

Женщина! Эта рука у тебя во власти ночами!

Ляг, сестра, на нее, пускай рука омертвеет.

Выпей силу из пальцев, пока не настало утро.

Пусть, пролагая себе красный путь сквозь облако смерти,

Наступающий день услышит наше дыханье,

Тихое, будто оно спугнуть боится под сердцем

Хрупкую жизнь, жизнь зачатую в сумраке смертном.

Правда крови кричит в глубинах нашего тела.

В этих страстных глубинах — отчаянье и неизвестность.

Так до сих пор никогда не страдали и не любили.

Ночь любви человеческой в битве с кошмаром всемирным!

1961

Северное сияние

Перевод Т. Глушковой

Сиянье северное — рой лазурных стрел…

Ты ночь полярную седыми остриями

Преследуешь, — и снег безмолвно бел

Меж синими и черными тенями.

Твой дивный льдистый свет не превозмочь

Всем черным тайнам океанской глуби.

Пока полярная царит над миром ночь,

Тобой изранена, она тебя же любит.

Глядит в лицо твое с надеждою немой,

Но скрытый ужас душу ночи гложет.

Не знает ночь, что взор твой голубой

Ни на одних глазах застыть не может.

Я — знаю.

Нож горит в руке моей,

Чтоб грудь рассечь стеклянного сиянья,

Чтоб кровь стекала вдоль слепых лучей,

Чтоб взор твой помутился от страданья.

Чтоб капли жаркие на снеговой покров

Сбегали, становясь багряными кострами,

И люди грели руки у костров,

И теплых зорь алел румянец над снегами…

1961

«Я зажгла над тобою любовь…»

Перевод Т. Глушковой

Я зажгла над тобою любовь

Небосводом, где звезды ликуют.

Всякий раз, причиняя мне боль,

Гасишь только одну лишь звезду.

Что ж печалиться?..

1961

«Мой капитан седой!…»

Перевод Т. Глушковой

Мой капитан седой!

Темно мое окно.

А за стеклом — огней далеких блеск тревожный.

Мне было б легче знать,

что, бездорожный,

вокруг тебя открытый океан

бушует; как мужчина пред мужчиной

стоит — и честную ведет с тобой борьбу…

Твой рейс пролег вдоль берегов лукавых,

и щерятся в кривой усмешке скалы,

лишь маяки

на страже у тебя

вдруг вспыхивают бдительным огнем.

Мой капитан седой!

Как сердце сжалось.

Не верю поймам теплого тумана:

они, ласкаясь, прячут за бортом

то отмели прибрежные, то рифы.

Мне кажется обычно,

что обмана

не видят строгие твои глаза.

Так прямодушен ты… Сквозь слов моих

уклончивость, лукавую небрежность

не различал ты: в них томится нежность,

не замечал веселую усмешку

чертенка, что ликует на цепи…

Оттенки,

полукраски,

полузвуки

тебе чужды, не слышны, не видны,

и потому — твои всесильны руки,

когда ударит в борт раскат волны

и пена ломится, шипя, в задраенные люки.

Мой капитан!

Я за тебя спокойна,

когда навстречу настоящей буре

ты распрямляешь плечи…

Может быть,

я ошибаюсь, и коварство скал

и берегов изрезанных оскал

тебе знакомы, вовсе неопасны,

и, может быть, тебя не знаю я?..

1961

Из записной книжки

Абстракция

Перевод М. Петровых

Что значит скорость? Напряженный гром,

Боль вдохновения в крыле аэроплана

Над загрунтованным внизу холстом,

Над рябью влажных красок средь тумана.

Там конусы и пирамиды гор,

Квадраты пашен и зигзаги речек.

Но это самолету не в укор,—

Он за абстракцию картины не ответчик.

Крест

Перевод Л. Мигдаловой

Верую. Но символ веры — крест.

Плоскостей перекресток

земной и небесной,—

между черным корнем, простертым в пыли,

и цветком, убегающим к солнцу.

Как вестник.

Это спор между правдой небес и земли.

Наслажденье и мука. Награда и боль,—

Мой крест.

Я прибита к кресту, Крест от крови намок.

Верую. Как еретик. Да простит меня бог!..

«Некто утверждает несмело…»

Перевод А. Наймана

Некто утверждает несмело:

«Углубляется поэзия».

Да, надоело летать над волной, посверкивая как лезвие.

Надоело над мелями развешивать радужные пузырьки.

Задержав дыхание, опускается слово на дно реки,

Где обитают хищные рыбы в засадах темных коряг.

Куда свет все скупей проникает сквозь темно-золеный мрак,

Где тяжесть вод причиняет боль, до конца изнуряя,

Чтобы погибнуть иль достигнуть ключей —

Где зарождается ширь речная.

«Большаки, даль пронзая…»

Перевод А. Наймана

Большаки, даль пронзая, как стрелы,

Прямизною гордятся привычно.

В чаще малые тропки несмело

По оврагам бегут ежевичным.

Скрывшись в папоротнике кудрявом,

Отдыхая во мху непримятом,

Вброд идут, не найдя переправы,

Чрез ручей, как янтарь, желтоватый.

Не мешают грибам и бруснике

Зреть; следят, чтоб от легкой пробежки

Гнезда не сотряслись, чтоб не сникли

Стебельки, — и петляют без спешки.

И росою омытые ноги

Обувая, вдруг видишь: бок о бок

Шли до места прямые дороги

И зигзаги робеющих тропок.

«Иду я светлой дорогой…»

Перевод М. Петровых

Иду я светлой дорогой, и тень от меня ни на шаг, —

Ощупывает каждый камень, любой придорожный сорняк.

Одна у нее забота, — чтоб солнечную белизну

Проверить своей чернотою хотя б на свою длину.

Иду я светлой дорогой. Сомненье рядом идет.

Ведь кто-то вдруг усомнился, что замкнут небесный свод.

Взращен веками сомнений, корабль космический взмыл

Туда, где в глубях вселенной бессильно светило светил.

Сомненье зовет все дальше, и дни под мглою сплошной

Любить не могу за то, что тени нет рядом со мной.

1962

Тишина

Перевод Л. Ждановой

Я женщина.

Я тишина.

А тишина не говорит: «Люблю».

Хоть желуди на барабанах улиц

Пока еще выстукивают осень,

Уже давно провидит тишина,

Что дуб в дороге белых одиночеств

Зимы, что в тишине заложена весна,

И будет в корчах разливаться половодьем,

И лед ломаться будет с долгим стоном.

То знает женщина.

И тишина.

Я сердце леса положила на ладонь и подала тебе,

И мелкая брусничка могла бы рассказать, какая глубина

У бескорыстия ее корней.

Не понял ты.

Тебе я протянула всю тишину и ожиданье леса

И верность — ветку синюю сосны,

Которая на самом злом морозе живой останется.

Но ты не понял.

Тогда гнездо я птичье отыскала, покинутое птицами гнездо.

В пушинке каждой — простота любви

И будничных забот былая близость.

Не понял ты.

Ты, может, видел, как горит торфяник?

Нет стона пламени и взлета искр —

Лишь горечь тишины и спазма в горле.

В молчанье опускается багульник

На звезды белые сплошь выжженного мха.

В молчании склоняются головки

Кукушкиного льна над серым пеплом.

И молодая ель руками хвои

Вцепилась в землю, чтоб с землей погибнуть.

Когда же ты, расслышав, осознаешь,

Зачем врубалась в шею тишина

жестоким топором,

То будет поздно.

Воронка черная в тиши полей

Могла бы тучей странствующей стать над озером

И рыб немых качать в ладонях волн.

И море тоже тихим может быть.

Об отмель даже каплю не расплещет —

Все ждет чего-то и дышать не смеет.

И я скажу ему на это:

«Море,

Ах, море, ты несчастное дитя,

Ты девочка моя, тебе сегодня тяжко,

Позволь мне взбить подушку дюн песчаных

И положить под голову тебе,

Чтоб на мгновенье ты могло забыться.

Я знаю, что порой тебе на плечи

Взвалить готовы тяжесть всего мира,

Не спрашивая, выдержишь ли, море,

И сильной женщиной зовут.

И грустно

Белеет в синих волосах твоих

Седая прядь. Ты рано поседело…

И слишком рано ты устало, море…»

Зарылось море головой мне в руки,

Из глаз янтарь горячих капель каплет.

Ну, выплачься… авось и полегчает…

Уже не слышит…

Такая тишь над всей землею…

Море плачет.

1962

Янтарь

Перевод А. Наймана

Сама от себя должна я уйти сегодня.

От губ, жаром рта твоего пламеневших,

От плеч, твои руки большие умевших

Как бремя счастья нести.

Но этот янтарь — ты дал на прощанье его мне,

Он нежен и желт, не бывает сиянья бездонней…

Бросить хотела — но не разжать ладоней.

Как же, янтарь сохранив, от себя мне уйти?

1962

Ответ

Перевод Т. Глушковой

Увидимся ли?

Что́ тебе — в ответе?

Так искры летят, коль скрестились стальные клинки.

Так звезды столкнутся

В каком-то безмерном столетье —

На длинных путях световых неисчисленных лет.

Пламя кричит —

Точно алые выкрики каинов.

Туго натянуты жадного солнца лучи.

Пожатье руки.

Лебяжьи смолистые шеи.

Тяжкий твой взгляд.

Заново не загореться Упавшей на землю звезде.

1962

Беатриче

Перевод В. Микушевича

Беатриче! Лжет надгробье —

Не жила ты на земле.

Это луч небесный дрогнул

В голубом стекле.

Витражи… Полоска света…

Ненасытный взгляд поэта,

И всего на миг

В полутемном храме где-то

Образ твой возник.

Беатриче — прихожанка,

Флорентийская мещанка.

Дант! Себе-то хоть не лги!

Только сердце верит в чудо.

Беатриче! Вот откуда

Адские круги.

Это даже не разлука.

Слишком быстро гаснет свет.

О, какая это мука!

Любишь ту, которой нет.

Ложью рай опутал тело,

Чтобы жить не надоело.

Каждый скажет: «Дантов ад!»

«Дантов рай» — не говорят.

1962

Листком подорожника

Перевод автора

Прощай, моя родная планета,

мой далекий Марс,

Где ветер — это ветер, песок — это песок

И каналы прямые.

Прости, моя грозная планета,

мой голый Марс,

Что любовь — это любовь, и сердце — это сердце,

Ослушаться его нельзя.

Земля… Кто слышал хоть раз

ее зеленый зов,

Горькой черемухой, весенней березой

Для того запахнет Вселенная,

И тогда — в ее лиственное лоно

звездою он падет,

Чтобы задохнуться в обманчиво прозрачном воздухе

И тощих облаках.

Прощай. Всё в ранах и ожогах,

еще кровоточит сердце,

Бросившее меня сквозь черные дали

В ее росистые поля.

Я умираю. На желанной Земле

жить может лишь тот,

Кто вырос у извилистых рек, у скрытых омутов

И в туманах.

Люди, любовь непрошеной гостьи

была открытой, как Марс,

Где песок — это песок, где ветер — это ветер

И каналы прямые.

Земля… В чем упрекнуть ее, если

я виновата,

Что не смогла понять, что не смогла привыкнуть

К изменчивым потокам?

И все же — моя родная планета,

не тебя,

Уже угасая, будут искать

Глаза и закушенные губы.

Она, моя единственная любовь,

Листком подорожника

Закроет мне соленые ресницы.

Земля…

1962

Клод Изерли

(Поэма)

Перевод В. Елизаровой

I

Ада не будет.

Будут руки.

Они взметнутся над мертвой землею,

Над черными стволами деревьев,

Стоящими с неумолимостью судий.

Раскроются раны озер

И хлынут дымящейся кровью,

Когда, вспарывая неживой воздух,

Руки промчатся поверх безлюдья.

Ада не будет.

Будут глаза

С коченеющими в муке зрачками.

Две усталые гончие,

Взявшие след преступления.

Не будет для глаз передышки,

Веки их не прикроют.

Слезы из обнаженных зрачков

Прольются в смятенье.

Ада не будет.

Будет сердце —

Человека гневная совесть,

Крови удар,

Который захлестывает глаза и руки,

Убитые горы не похоронят

Их, загнанных, под мертвым кровом,

Пещеры убитые не предложат

Прибежища в их последней муке.

II

Слава герою!

Слава!

Хрипнут фанфар сухие глотки.

Закипает жаркий воздух

Под сухим барабанным треском.

Награды и взоры женщин

Отыскивают грудь героя,

В урагане знамен метутся

И горят тяжелым блеском.

Изерли!

Восхищенье нации!

Бронзовое солнце на небосводе,

Молния синего взгляда,

Размах черных бровей.

Америка, торжествуй!

В приливах толпы беснуйся

И звездно-полосатым полотнищем

Правду прикрой скорей:

Пусть среди знамен не увидят

И за фанфарами не услышат,

Что за семью замками упрятан

Подвижник славы твоей.

III

Ада нет.

Есть сумасшедший дом.

Руки схвачены узлом смирительной

рубахи —

Два скрученных крыла,

А в них — еще трепещут просторы.

Сильные ладони уже не лягут

На сердце лазурного неба,

Умные пальцы не сосчитают

Пульс ветра

и пульс мотора.

IV

Как опрокинутые каньоны,

Впечатаны в тебя небоскребы:

Отвесные гиганты Нью-Йорка

В узоре стремительных магистралей.

Страна бензина и сумасбродства,

Америка — дом твоих пробуждений:

Черный день в испареньях газа,

Белая ночь в рекламном провале.

Здесь начиналась когда-то твоя земля.

Но, избегая безумья, зову пространства

Ты подчинился,

Как материнской улыбке.

И здесь ты небом проникся.

О, страсть молодой птицы,

Крылья которой тревожит

Простор зыбкий!

Здесь тебе выдали небо

И гордое ликованье моторов.

Однажды приказали: «Во имя родины».

И выдали честь солдата: «Родине предан».

Родина.

Приказ.

Старт.

Краткое сообщение в мирном неведении.

И обрушивается на твои плечи

Позор грязной победы.

V

Хиросима мертва.

Тень ее на стенах сердец,

Пепел ее стучит во чреве мира,

Руины боятся земли.

Нет Хиросимы.

Но — Америка есть.

Узлом пылающих улиц

Стянут Клод Изерли.

Едва опустятся веки,

Бомбы летят в рассвет.

Откроются с болью глаза,

Руки детей кричат.

Изерли!

Не пиши писем!

Оставь в покое японский народ!

Мертвые пе услышат,

Живые тебя пе простят.

VI

Твоя страна, Клод Изерли,

Радиомачтами провозглашает,

Трубит серыми губами газет,

Над трибунами возносит победный жест.

Но изворачиваются микрофоны…

Бегут с перебоем строки,

И заглушают резиновые стены

Твой протест.

Тогда ты швыряешь сердце

Во мрак оголтелой ночи:

Взрываясь искрами крови,

Звездою ему быть.

Тогда ты глаза отдаешь

Слепоте ближних

И руки отдаешь миру,

Рожденному жить.

VII

Ада нет.

Есть руки.

Они взметнулись над снами казармы.

Пальцы барабанят в стекла,

Кулаки сторожат:

не засыпай!

— Твой народ — человечество.

Земля — родина.

Приказом «во имя родины»,

Родину пе предай.

Ада нет.

Есть глаза.

Они мигают в сигнальных воронках:

Красные вспышки крови

На бронзовых офицерских лицах.

— Руку сбрось с рычага!

Если убьешь далекую Волгу,

Ее оплакивая, Миссисипи

Тебя погребет и в гарь обратится.

Ада нет.

Есть сердце.

Кроткая Ниагара боли,

Которая раздавливает грудь мира

И повелевает не умереть.

— Помни, Человек!

Человек, Хиросиму помни!

Не над головой соседа,

Над твоей головой

Нависла смерть.

1962

«Я сына вам несу…»

Перевод Т. Глушковой

Я сына вам несу.

Несу вам сына.

В лазурной пене облаков

Не проплыву по небосводу.

И папа римский предо мной

Не встанет на колени.

И светлых ангелов глаза

За грузной поступью моей

Следить не станут нежно.

Я сына вам несу.

Несу вам сына.

И в пепле лживой нонпарели

Больные ноги увязают.

Я сына вам несу —

Над волнами коварства,

Над горькой, огненной землей,

Над иглами телеантенн,

Прибоем злобы черной.

Я сына вам несу.

Не от святого духа —

В поту соленом он зачат,

Рожден в крови и страхе.

Я сына вам несу —

Несу свое бессмертье,

Цветок несу — ему землей

Мое служило тело.

Я сына вам несу.

А вы —

Его распнете

На том кресте,

Что виден мне

На туше бомбовоза,

Взлетевшего на высоту

Голгофы мира.

1962

Молитва маяку

Перевод Л. Мигдаловой

Надо мною — сердце маяка

Бьется стрелами лучей горячих.

В сумерках осенних и незрячих —

Добрый свет большого маяка.

Сердце у тебя, маяк, — твой глаз,

Ожиданием тревожным полный.

К ночи стынут дюн прибрежных волны,

Зорким будь в ночи, горящий глаз.

Мы впервые рядом с ним идем.

Говор трав слышней его походки.

Птичий крик… Хруст гальки…

Мы, как лодки,

На тебя из темноты идем.

Перелей в меня свой строгий свет.

Лодке должен «да» ответить берег.

Черным бурям я не буду верить.

«Да» — скажу. И в них направлю свет.

Маяком один раз навсегда

Можно стать, с ночною тьмою споря,

Стрелами пылающими в море

Сердце маяка горит всегда.

1962

Горные родники

Перевод Л. Мигдаловой

Знаешь ты, как возникают в горах родники?

Белой, влажной куделью

Из облаков, как мотыльки,

Падают в травы, в былинки.

Долго потом разбирают их корни и глина.

Звонкая нить родников землею прядется.

Если подставлю под корни ладонь —

Небо вольется.

С небом одной что поделать?

А ты далеко.

Небо в ладони нести нелегко.

Тяжела родника слеза.

Я донесу, если будут глаза

Твои надо мной светить.

Я сумею ни капли в пути не пролить,

1962

«Не ходите, женщины, к морю ждать ответа…»

Перевод Н. Мальцевой

Не ходите, женщины, к морю ждать ответа,

Черпать узкой туфелькой сонные пески…

Здесь, где липы стройные ночью в кольца света

Продевают пальчики золотой руки,—

Здесь слова потеряны в шуме листопада,

Можно сердце вышколить, губы закусить!

А в просторах берега вам не спрятать взгляда,

За немыми дюнами сердца не укрыть.

И ответ единственный в голом разговоре

В воду, словно камешек, бросить я могла…

Берегитесь, женщины! Я ходила к морю,

Та, что возвратилась — уж не я была…

1962

Колыбельная большому ребенку

Перевод Д. Самойлова

Когда ты не спишь, летучая мышь,

Когда ты, летучий мышонок, не спишь,

Когда ты в зигзагах изломанных крыльев

Тревожно мелькаешь, летучая мышь,

В его ли окошко ты прянешь,

К его ли постели присядешь?

Или ты знаешь, что это нельзя,

Летучая мышь, некрасивая мышь?

Когда ты не спишь, осиновый лист,

Не можешь заснуть, осиновый лист,

Когда ты дрожишь, и срываешься с ветки,

И, с ветки сорвавшись, летишь на ветру,

К его ли губам ты приникнешь,

К его ли щеке ты прижмешься?

Или ты знаешь, что это нельзя,

Лист одинокий, осиновый лист?

Когда мы не можем заснуть по ночам,

Когда мы ночами никак не заснем,

Камыш ворошим и бродим по травам,

Чтоб лучшие сны отыскать для него,—

И сыплем их в щели ставней,

Впускаем в тихую спальню,

Их можно под голову положить, —

Ведь эти сны не о нас.

Когда отблагоухает сон,

Последний сон в бессонном цветке,

Проснется спящий и след увидит

В росистом саду под его окном.

Но яблони не расскажут ему

И далии не нашепчут ему,

Что была у женщины мышь на плечо,

А в руках осиновый чист.

1962

Человек на улице

Перевод Т. Глушковой

Ты усмехаешься: он говорит с собою.

Ты вслед глядишь: по улице идет…

И машет, машет в пустоте рукою,

И так смешно качает головою,

И улыбается, бормочет и поет.

Не смейся: он не говорит с собою,

Когда насмешлив, удивлен твой взгляд, —

Он говорит с безмерною бедою,

И с одиночеством, и с чуждою толпою

Насмешливой… Так с другом говорят.

Остановись — заговорит с тобою.

Молчанья золото уста его томит,

Он весь бы город наделил с лихвою

Своей тоской, улыбкой голубою,

Но слово падает — и мертвое лежит.

1962

Антынь[2]

Перевод А. Наймана

Сквозь холм стеклянный, сквозь холодный блеск

теней

Взываешь тщетно ты, Саулцерите,

У Антыней нет золотых коней

И теплых нет домов, не жди защиты.

Но в сапогах смазных из бездны ледяной

Взберется тот…

Избавь меня от муки

И небеса очей своих закрой

В тот миг, как он к тебе протянет руки.

Я — Антынь, щедро взысканный судьбой,

Благодарю за все, что пережито,

За то, что черной я не шел тропой,

Рук черных не тянул к тебе, Саулцерите.

1962

Стихи о соловьином инфаркте

Перевод Н. Мальцевой

Как тихо надо мной твои глаза плывут.

Голубовато-серый свет. Непрочность паутины.

Не странно ль, жизнь прожив до середины,

Не знать, как утро над землей восходит?..

В просторах неба облака встают.

Голубовато-серый свет. Молчанье ждущей глины.

Как тихо надо мной твои глаза плывут.

Над миром утро первое восходит.

Не странно ли, впервые старый мир

Открыть в животворящий час, в минуту

пробужденья,

Когда земля свершает омовенье

И травка каждая блестит, в росе купаясь?

Вмещает птичье горло весь клавир,

Но песня ждет — такой глубокой чистоты

волненья,

Что соловей, открыв сегодня мир,

Умрет на полуноте, задыхаясь!

Я смерти не боюсь. Что суета минут?

Мне так нужны рассвет, роса, молчанье ждущей

глины.

Пусть жизнь моя дошла до середины,

Пусть я не все скажу, пусть кровь остыла —

Но самой чистой песни люди ждут.

Я открываю мир и рву непрочность паутины.

Как солнце, надо мной твои глаза встают,

Огромней и светлей небесного светила.

1962

Учебная тревога

Перевод Т. Глушковой

Тот, кто хочет знать, красив ли его город,

Пусть выходит ночью,

Пусть выходит с любимой в сияющую темноту улиц

И пусть целует ее всякий раз,

Когда поразит его красота города,

Пусть целует ее губы, и запрокинутую шею,

И вздрагивающие ресницы.

Поцелуй меня, — ведь у этого старого дома,

Похожего на другие, как похожи солдаты в походной форме,

Единственное украшенье — раны обломанных кирпичей.

Дом сражался с годами,

Охраняя покой, и любовь, и печали людей

От ветров, от чужих глаз…

Поцелуй меня в губы в теплой тени этого прекрасного дома,

В тени, протянутой с нежной заботой каждому прохожему.

Поцелуй меня — в сквозных облаках дыма;

Мостовой кран над блестящими рельсами товарной станции

Врезался белым огненным контуром

В черно-желтые сумерки улиц,

Где тени и свет сплетаются вместе,

Как твои темные — с моими светлыми волосами…

Поцелуй меня в губы, — невозможно не остановиться:

Так прекрасен подъемный кран.

Поцелуй меня у этих огромных бетонных колец,

Которые завтра скроются под мостовою,

Пронося к латунным горлам водопроводных кранов

Жаркое кипенье теплоцентрали.

Поцелуй меня в губы у самых прекрасных венчальных колец

Не беда, что они так огромны:

Ведь огромнее наша тоска по несбыточной близости,—

Болью она отзывается в сомкнутых наших руках.

Что ни шаг, — поцелуй:

Остановимся хоть бы вот здесь —

У прекрасного гаража пожарной охраны,

Где, за дубовыми воротами, алые машины

Ни на миг не смыкают бдительных глаз — фар,

А смешной грибок, что на крыше, — сирена.

Не целуй меня…

Только не здесь!

Это — сирена!

Раздирающий крик

Над городом тою ночью…

Ты ведь слышишь, что он не затих?

Старый дом еще полон отвратительной длинной дрожи.

Стонет в адских усильях Сизифа

подъемный кран.

Наши кольца — провалы глазниц в белом черепе,

И над ними — красные, стиснутые в отчаяньи

кулачки липовых почек

Которым никогда уж не вспыхнуть

зеленым прибоем листвы.

Зачем я вышла в ночь?

Зачем я вышла в сияющую тьму улиц с любимым?

Мой кошмарный город…

Горькая любовь моя…

1962

«Так ливень бушевал…»

Перевод Т. Глушковой

Так ливень бушевал, что смял, сорвал и волоком

Он небо потащил — и пригвоздил к земле.

А лес — наоборот — уже парил над облаком

И подо мной шумел, качался в полумгле.

Так сердце в высоте зайдется и закру́жится,

И выкрик в синеве, и облака — в горсти;

Кто по небу бежал, босой — по синим лужицам, —

Того не возвратить на трезвые пути!

1963

«Я горе выкричать могу корявой сливе…»

Перевод Л. Осиповой

Я горе выкричать могу корявой сливе,

К ее стволу, что в ранах весь, припав.

И ветви склонятся в слезах тяжелых, синих,

Пока я выплачусь, замрут, меня обняв.

Могу зарыться с головой в седые травы,

Иль в рожь зеленую, что зреет на ветру,

И маки добрые спасительной отравой

Поделятся, и я забвенье обрету.

Но против взгляда твоего нет слез, нет стона.

Пчеле, что бьется о стекло, — как быть?

А мне как быть? Я улыбаюсь непреклонно,

Ну трудно ли, скажи, тебя любить?

1963

«Для чего на сотни «почему»…»

Перевод А. Черевченко

Для чего на сотни «почему»

Капля разбивается о камень?

Чтобы он, изъеденный веками,

Улыбнулся сердцу твоему?

Чтобы, расплескав чужую боль,

Крохотное солнышко навеки

Закатилось вдруг?

Моя любовь —

Капелька, повисшая на ветке.

1963

«Где-то в деревне единственный мой огород…»

Перевод Н. Мальцевой

Где-то в деревне единственный мой огород,

Там между грядками детское горе живет.

На поросят черно-белых похожи бобы,

В них отцветают глаза моей детской судьбы.

Слезы в груди, еще можно заплакать — спаси!

В доброе царство на сильных руках унеси!

Знаешь, как больно ходить по осенним лугам

Слабым моим, расцарапанным, в цыпках,

ногам…

Мне и сейчас еще больно ходить по росе!

Время идет, только я не взрослею, как все,

Там, где жестокость черных выводит

птенцов,—

Я полководец сурового войска певцов!

Взрослые, в вашей стране справедливости нет!

Помню на все ваш единственный, трезвый

ответ —

Грозные розги! А что против них я могу?

Или, как в детстве, опять в лопухи убегу?

Добрые листья, зеленых ладоней семья!

Нет лопухов, где от горестей пряталась я.

Маленький колокол в горле кукушки звонит,

Дятел из щепочек маленький крест мастерит…

В тот огород, где мои умирают глаза,

Сквозь расстоянья и годы, моря и леса

Верю и знаю — ты вовремя все же придешь,

Руку протянешь и детство от смерти спасешь.

1963

Адам и Ева

Перевод Л. Мигдаловой

Лишь тот услышит небесный глас,

Кто сам пожнет вековые посевы.

На коже собственной вырезав сказ,

Библейский сказ об Адаме и Еве…

Бог тоже не учится. Привычка — оплот, —

Он всюду сажает запретное древо.

И новый Адам, и новая Ева

Теряются, глядя на райский плод.

Как странна тоска! От греха не уйти,

Боль губ и двух взглядов сухая услада…

И яблоня рядом, как страж на пути,

Но жажду уймет только яблок прохлада.

Тот страх целомудрия — наша цель.

Преступим зеленую заповедь рая!

…Но ангел земной, одетый в шинель,

Прогнал нас из сада, свистком оглушая…

Пустыня асфальта. Исайя, ликуй!

Здесь нет оазиса, сочного яблока.

Лишь камень и зноя нависшего облако.

Спасение изгнанных — поцелуй.

Мы парк любви разобьем на камнях

И в центре посадим библейское древо

Для наших детей, пусть и жажда и страх

Влекут их сюда, как Адама и Еву.

1963

Римский мотив: раб

Перевод Т. Глушковой

Раб — с тупыми глазами,

С узловатостью каменных рук, —

Стена циклопической кладки

Вырастает из мук — и для мук.

Это — тюрьма.

Тюрьма.

Это — раба работа.

Корни решеток вонзаются в глубь

Почвы

и в ширь небосвода,

Чтоб миновать застенка не мог

Вольный и ясный разум,

Чтоб в каждом сердце на веки веков

Жил, не видимый глазом,

Раб — с тупыми глазами,

С мозолями на руках,

Шипы вплетающий в проволоку

За страх. За совесть. За страх.

1963

«Врастает туча в землю…»

Перевод Д. Самойлова

Врастает туча в землю цепкими струями.

Не выкорчевать их, пока не изольет

Себя по капле всю… Потом умрет в тумане.

И не заметит туча, как умрет.

Так умирают все, кто одарен уменьем

Для жизни пробудить хотя б одно зерно.

Иначе нам нельзя. Пусть корню сквозь каменья

К земле пробиться и пе суждено.

Пусть корни сломятся на камне гололобом.

Пусть капли высохнут на каменной стене.

не возлагайте радугу над гробом.

Бесплодность славы нас убьет вдвойне.

1963

Белый олень.

Перевод Н. Мальцевой

Спасая жизнь гнезда, хромает перепелка.

Извечно зайцы лгут, петляя на снегу.

И жаворонок нем — он, певший без умолку,

Молчит, завидя тень чужую на лугу.

Неписаный закон зверью повелевает

Скрыть рыжие бока за ржавчиной куста,—

По жилкам троп, дрожа, олени пробегают,

Уходит в глухомань живая красота.

Но — что это? Лучом скользит в лесу сиянье!

Идет олень. Он чист, как первый день зимы.

От белизны его — срывается дыханье,

Восторг слепит глаза среди зловещей тьмы.

Он одинок. Вожак изгнал его из стада,—

Ведь белизна не лжет. Но в сумраке ночей

Как гордо он идет, не опуская взгляда!..

Беги, олень! Беги, уж за спиной твоей

На волчьих злых зубах скрежещет зимний голод!..

Но поздно. Пал олень, как белая стрела.

Сердца озябших птиц сковал смертельный холод,

И красной, как у всех, кровь белого была…

Но снежной ночью выть но перестанут волки,

И тлеют их глаза, узнав немую тень —

Клык месяца в крови и облаков осколки…

Там, в небесах, идет бессмертный мой олень!

1963

«Отлив житейский отступает в пене…»

Перевод Д. Самойлова

Отлив житейский отступает в пене,

Цепляясь за песок корявыми корнями.

На берегу — остатки отступленья,

Обычный сор, оставленный волнами.

В осколках чешуи и в пряже рыжей пены,

Как солнце в облаках — без блеска

и без зноя,

Кусочек янтаря лежит — один, бесценный.

Кусочек янтаря — сокровище морское.

О, детство!.. Ты, смола, застывшая в узоре

Еловых игл… Какими долгими веками

Должно было тебя давить и мучить море,

Чтоб нежность леса превратилась в камень.

Сомкнулся круг. Волнами свет струится:

В песке тоска нетронутости стынет.

И берег ждет того, кто должен появиться.

И ждет янтарь того, кто вновь его подымет.

1963

Молитва пролитой крови

Перевод Т. Глушковой

Кровь, которой вовеки не высохнуть, не почернеть,

Кровь, судить и казнить получившая гордое право,

Так ли строго должна я безжалостно нынче глядеть,

Кровь моя? Так ли праведно я непреклонна, строга, величава?

Не вели, чтобы руки воздела я к небу во гневе святом,

Если сын не согласен с моей вековой правотою,

Пощади, — чтобы я не корила его этим хлебным ломтем,

И любовью моей, и моею заботой крутою.

Не ропщи под землей, если вспыхнет, как острая сталь,

Взор дочерний, и в голосе — дерзкая твердость металла…

Кровью вызнанная, нашей правды сухая печаль

Никого на земле, кроме нас, может быть, не спасала.

И когда убедятся глаза, сколь она нелегка,

Непокорных детей — через собственный опыт — дорога,

Не допустишь сама, чтоб слетали, как встарь, с языка

Осужденья слова, хоть за ними — и боль, и тревога…

1963

«…волна и как чайка…»

Перевод В. Шацкого

волна

и как чайка

на камне морском

тоска по тебе

волна

и печаль

хрупкая

как намокшее крыло мотылька

в песке у прибрежной кромки

волна

и соленый привкус слезы

одинокой в бесконечности моря

волна

неотличимая от других

смывает крыло

мотылька

с песка

волна

1963

Надпись к картине Гойя,

«Сатурн пожирает своих детей»

Перевод В. Шацкого

Отец несчастный с кровью сыновей,

корой покрывшей губы,

И хищным голодом, не спящим никогда,

Что ощущаешь ты, когда вонзаешь зубы

В родную плоть?

Что чувствуешь, когда

Сердца детей дымятся в пальцах грубых?

В мертвеющих зрачках ты жалости следа —

К твоей беде! — не видишь?

Мы ходили

За плугом, скот пасли, плодовые кусты

На склонах скал сажали, чтоб ломились

Твои столы, подвалы, чтобы ты

Мог жажду утолить…

С такими сыновьями

Ты голод бы забыл.

Но вымя у коров

От молока вспухает. И степями

Скитаются быки без пастухов.

И падают колосья. И мертва

Некошеная, желтая трава.

Отец несчастный! Что ты будешь делать,

без нас оставшись, бедный сирота?

1963

Крик Прометея

(Поэма)

Перевод Т. Глушковой

I

Все боги своих Прометеев к скале приковать норовят…

Стальными цепями, тем звоном кандальным звенит

Ночей чернота… Языками несытых костров

Дни тусклые озарены

В удушливом сумраке храмов.

Живая мишень —

Прометеево гордое сердце —

К магнитам стволов слишком близко притянута:

красный

Кулак против силы всесильных богов —

Столь яростный, что от него отскочил бы свинец

Всевышними посланной пули…

Столь бережный, что не смахнул бы пыльцы

На пестиках липы медовой…

Как сердце одно бесконечно мало.

И так велико это сердце

Что новую кровь бы способно погнать

По высохшим жилам Земли,

Что ритму его подчиняется пульс

Далеких, невидимых звезд…

Прометея бессмертное сердце.

II

Может быть, это проклятье —

стать богом всевышним?

Отчаяньем страха пронизана каждая жилка.

Кишат у подножия трона согбенные спины.

Затылки здесь выше, чем лица. Под каждым затылком

Припрятана мысль. И глаза…

Заглянуть?

Невозможно!

Трон — выше поднять!

Плеч трусливых на это достанет!

Податлив цемент, что замешен на золоте липком.

Все выше стена ослепляющей лжи.

Бог есть бог.

…Но когда бы не страшные, звонкие, тяжкие ночи!..

Приковывать, ногти сдирая, приковывать и проклинать

Его, кто — единственный — смотрит отважно в глаза.

Не лжет.

И не льстит.

И не просит у бога пощады…

В глазах отраженный его,

так ничтожен

И гол вечный бог.

Потому-то и до́лжно ковать…

И ярость орла ненасытно вонзать

в Прометееву печень.

Скулит по ночам в тяжком звоне цепей страх богов.

От пота богов

Тьма ночная туманом клубится,

И хрипом богов

Раздираемы ночи Земли…

Над ночью летит Прометея несломленный голос.

III

Орел!

Ты давно уже им не подвластен.

Что ни день, ты пьешь мою кровь.

Что ни день, ты терзаешь мое тело.

Когти мочишь в крови моего сердца.

Орел, ты — мой:

от горящих, яростных глаз

до нежного пуха под крыльями.

Орел,

они думают,

что стальной твой клюв

вместе с печенью

выклюет совесть.

Но ты знаешь не хуже меня:

вовеки тому не бывать!

В мои разверстые очи

льется грозовым ливнем

Соль, отчаянье, мука, несправедливости мира.

Ты пе даешь мне блаженно смежить глаза.

Орел,

спасибо, что вижу всё,

что страданья бессонною ночью мне позволяют расслышать

шепот влюбленных,

дрожь детских губ, припавших к молочной груди,

разговор мускулистых рук с молотом и землей.

Орел, орел, пока ты терзаешь меня,

им нас не сломить

вовеки…

IV

Вовеки, — ты нам говоришь?

Никогда, никогда не увидеть,

Как твоя гордость валяется в наших ногах?

Вовеки не знать нам покоя,

Покуда стенает твой рот,

искаженный звериною болью?

Вовеки, — ты нам говоришь?

И однако — смотри,

Прометей!

Из лона морского встают и клубятся грибы дымовые.

Тянет полною сетью погибель свою горемычный рыбак.

Ядовитые слезы сочатся на землю сухую

из всех дождевых облаков.

Как ласково дождик идет…

И под стронцием теплым,

Что каплями ярко блестит в темных прядях деви́чьих волос,

Целуются нежно влюбленные…

Видишь: она,—

Лицо серебрится сиянием счастья средь ночи,—

Она — отдается ему,

и тело свое понесет,

Как будто священный сосуд нежной боли и ласковой тайны,

Чтоб гордость ее, вырастая из мук материнских, — дитя,

Как дивная тяжесть любви, легло на отцовские руки.

Урода родит, — ты увидишь его, Прометей!

А впрочем, не важно…

Ты видишь: дрожит напряженно

Рука, что легла на рычаг

И не в силах уже — не нажать…

И ото — конец!..

Ты смотри, ты смотри, Прометеи!

То дым твоего

огня!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Теперь он кричит.

Слышен крик Прометея.

Столетья кандальные рвутся.

И голос его — словно меч над судьбою проклятых богов.

И в ужасе падают звезды.

А крик Прометея — все громче.

V

Всех стран Прометеи,

всех стран Прометеи,

восстаньте!

Ваш солнечный день задыхается в черных руках.

Святой ваш огонь

отдан в рабство безумью и смерти.

Страдания пот — на челе изможденной Земли.

Всех стран Прометеи,

вам нечего, кроме цепей,

И скал, и страданий, терять…

В зеленой весенней надежде

к вам тянутся руки деревьев,

И реки, в мольбе, припадают,

набухшие,

к вашим ногам.

Всех стран Прометеи мятежные,

соединяйтесь!

Скликайте товарищей, братьев на этой кровавой Земле.

Всю Землю обнять — рук на это

с лихвою

достанет,

Когда вы сомкнете их дружно,

когда вы сомкнете ряды…

Пусть женщины Землю поднимут к груди

и прикроют

Волною волос.

Пусть глаза малышей зацветут

Лазурным огнем

на седых континентах планеты.

Всех стран Прометеи,

Земля хочет жить.

Ваши скалы

Мечтают о рощах масличных. Железные цени

Мечтают пушисто сиять

ожерельем цветочным

На де́вичьих смуглых плечах, позлащенных нежнейшей

Пыльцой одуванчиков.

Неугасимый огонь

Для счастья людей обретен.

И орлиный доносится клекот,

И реет от моря до моря призыв:

Прометеи Земли.

Вставайте!

1963

Осень в Михайловском

Перевод Д. Самойлова

Александр Сергеич, простите, пожалуйста,

Понимаю, что я вам совсем не чета.

Но хоть яблоко снять бы в осеннем Михайловском!

Для поэта простительна эта мечта.

В жизни раз с себя сбросить заносчивость летнюю,

Где сама наливаешься соком зари,

И узнать, что за плод напоен моей веткою.

Это нужно. Он горек, мой плод, до поры.

Я не знала, что нежность умеет быть мудрою.

Я узнала. Овраги жует листопад.

В исступленном раскаянье белыми утрами

Эта осень ветрами раздета до пят.

Нет, не будет покоя и тихого золота.

Пусть же завязь окрепнет — близки холода.

Научиться любить! На ветвях среди холода

Дозревает зеленая правда плода.

Это только начало. Поэзия — яблоня,

Вышла, чтобы в начале осеннего дня

Отыскать это солнце, что тучей ограблено.

Александр Сергеевич, не покидайте меня!

1964

«Светляки?..»

Перевод Д. Самойлова

Светляки?

Чудак, затаи дыханье,

Приглядись!

Ведь не каждую полночь, поверь,

Звезды пасутся у нас на елани,

Повесив Стожары на конский щавель.

1964

Приморская сосна

Перевод М. Петровых

Не сама ли сосна виновата,

Что под ней осыпается почва?

Мало радости в кроне богатой,

Если корни не цепко, не прочно

Укрепились и в муках позора,

Засыхая, висят над обрывом…

Не найти им надежной опоры,

Не начаться началом счастливым.

Ну, а если — чего нет страшнее —

Приживешься над той пустотою,

Лишь томясь о земле все больнее,

Над обрывом на цыпочках стоя?..

Лишь бы в землю врасти!..

В час заката

От стыда ты становишься красной…

Только впрямь ли сосна виновата?

Так бесстрашна, стройна и прекрасна.

1964

«Можешь меня не любить…»

Перевод Л. Мигдаловой

Можешь меня не любить.

Можешь ненавидеть…

Ты мучаешься, как птица, которая не

понимает,

что за плечами боль —

крылья.

Можешь меня не любить.

Можешь ненавидеть…

Я буду звать тебя,

вокруг и над тобой синью небес кружиться.

А по ночам —

можешь меня не любить,

можешь ненавидеть,—

буду

звезды вонзать

в твой сон.

Ветер, как паруса, крылья птицы надует,

и она — полетит.

Ей невдомек,

что в крыльях ее шумит

мое дыханье.

Шелест перьев — как шепот губ.

Можешь меня не любить.

Можешь ненавидеть.

Травинкой пригнусь к ногам твоим,

чтоб видел,

какой ты большой.

Черемухой хрупкой сломаюсь

в ладонях твоих,

чтоб видел,

какой ты сильный.

Пусть тебя эти крылья

поднимут

над облаками —

ты никогда не узнаешь,

что серая точка

внизу —

любовь.

Можешь меня но любить.

Можешь ненавидеть…

1964

«Любимый, что мне делать с собой?..»

Перевод Л. Мигдаловой

Любимый, что мне делать с собой?

Разорвать

Одиночества оболочку?

Так лист, чтобы вылезть на солнце весной,

Рвет свою почку.

Лист не знает, что дереву он

Осенью чужд.

Любовь потухает.

В желтом листе — желтый сон

Воспоминаний летает.

Воспоминанья — съеденный хлеб.

Бывший ветер.

Бывшее солнце.

Воспоминанья — без воздуха склеп.

Тонем в них, как в колодце.

Щели пробив в оболочке любой,

Жизнь всегда

Наружу выходит.

Передышка от одиночества — любовь.

Почка в незнании — силу находит.

Осень — в весеннем троянском коне.

Памятью жить но сумею.

В Трою.

Пока ворота судьба нам откроет,

Любимый, что делать мне?

1964

«Нас родители в детстве спасают…»

Перевод Т. Глушковой

Нас родители в детстве спасают

От опасностей, смерти, болезни.

В нашей юности — снова спасают

От сирен, от волшебной их песни.

От безумства, от счастья спасают,

От святых вдохновения мук,

От звезды, что взлетает к зениту,

Чтоб коснуться земных наших рук.

1964

«Равно ненадежны…»

Перевод т. Глушковой

Равно ненадежны — в огнях фонарей мостовая

И лунного света тропа над ночною водой.

Пройдет человек, и корабль поманит, уплывая,—

Равно не догонишь, равно не коснешься рукой.

В глубинах кварталов, как в лунном, полуночном море,

Затонет отвага: как сердце свое подарить?..

Намного разумней — на отмели комнаты — горе

С любовью своей одинокой, безмолвной таить.

1964

Монологи Яна Паулюка[3]

Солнце

Перевод Л. Мигдаловой

Каждый колос светом наполнит,

В каждом ручье разломает лед…

Солнце устанет, приляжет, но вспомнит:

Край непочатый труда. И встает…

Свет, словно сына, отправить навечно,

Зная, что в жажде миров пропадет,

Солнцу всегда тяжело бесконечно,

Все же светить оно не устает.

С каждым восходом оно убывает,

Меньше тепла в нем на каждый восход,

Но до последних лучей посылает

Свет. До последнего часа живет.

1964

Каштан

Перевод Д. Самойлова

По городу ходит каштан в цвету…

Толкнется в окошко — и стекла летят,

И в комнате буйные пчелы гудят.

По городу ходит каштан в цвету.

И где белоснежные ветки встают,

Там кажется серым привычный уют.

По городу ходит каштан в цвету.

Что с ним поделать — с ним просто беда, —

Ведь тот, кто ничтожен, — ничтожней, когда

По городу ходит каштан в цвету.

Он тянется чокнуться с каждым окном,

Он снова напился весенним вином.

По городу ходит каштан в цвету —

И так он прекрасен, такая в нем стать,

Опасно на улицы выпускать.

1964

«Не надо денег…»

Перевод Л. Мигдаловой

Не надо денег. Работаю даром.

Я — сам эти деньги. Я — рубль, что сброшен

С высокого неба в кипенье базара.

Разбит на копейки. На хлеб раскрошен.

Я нищих спас. А себя не спас.

Будь сытен, рубль, на гроши расколотый!

Художник не раз умирал, как Мидас:

К чему прикасался — все делалось золотом.

«Я девушку люблю…»

Перевод Т. Глушковой

Я девушку люблю, что не имеет тени…

Когда пройдет она по молодой траве,

Грудь юного зеленого побега

От страха не сожмется, не дыша.

Я девушку люблю, что не имеет тени…

Но ей не верится, что я ее люблю:

Ведь ни на миг при ней не потемнеют

Мои — от солнца ясные — глаза.

Не знает эта девушка без тени,

Что все мои картины — лишь ростки,

Которых не лишает ни луча

Ее приход, неслышный, осторожный.

Когда она совсем уж мне не верит,

Я говорю: глупышка, погляди —

Ведь даже венчик белого цветка

Тень черную отбросил… Ты — без тени.

1964

Глаза художника

Перевод В. Шацкого

Есть девичьи глаза. В них можно заблудиться,

Как в девственных лесах, манящих и бескрайних.

Глаза детей. В них ясный свет струится

И острова неведенья и тайны

Плывут в безбрежном ласковом сиянье.

(Мои глаза — мои враги. Не понимаю,

почему Ван-Гог отрезал себе ухо?

Уж если я подниму нож — то на глаза,

чтобы покончить со всем разом…)

Глаза глубоких старцев — отраженье

Заката лет за дальней горной кручей,

Глаза мужчин — подъема напряженье,

Глаза зверей — колоколов беззвучье.

(Мои глаза — мое отчаяние. Все, что создано

головой и руками, они с ядовитой радостью

подвергают хуле и сомнению,

и рушится мой труд…)

Глазеющая публика. Течение

И пена лести, и камней мелькание…

— Художник! Как он видел! Просто гений!

Но у меня в руке нож поднятый сверкает.

О жизнь моя, глаза — знак и проклятье Каина!..

1967

Спектакль за чашкой кофе

Перевод Н. Мальцевой

Гул голосов то явственней, то тише,

Но вот последний дребезжит звонок,

И — гаснет свет. Актер под рампу вышел

И произносит первый монолог.

Герой велик. Он шествует по сцене

И впереди себя, сдавив живот,

Как вырванный из грядки куст сирени,

Вопящее величие несет.

Торчат под веткой розово-мускатной

Уродливые корни, слышен хруст, —

Герой, скорее посади обратно

Свою сирень, не то погибнет куст!

А героиня мямлит: «Я уеду…»

В кофейной чашке тискает лимон…

И знаю я — она, прервав беседу,

Действительно погрузится в вагон.

Так на задворках курица-простушка,

Снеся яйцо, кудахчет наобум,—

Но даже и на перья для подушки

Ее куриный не годится ум!

Шум за кулисой, чья-то перебранка,

Статистов хор угодливо жужжит…

Что больше — хлеба белого буханка

Иль девочка, что в магазин бежит?

Отвечу — бег. Извечное движенье!

С его концом — всему конец придет.

Не знает сытость спешки и волненья,

И петь нельзя, набив едою рот!

Мы за столом. У каждого актера

В глазах кусочек колбасы дрожит.

Спектакль окончен. Пусто в коридорах,

И как убитый занавес лежит.

1965

Грустная шутка

Перевод Л. Мигдаловой

Русалки на белых руках,

Подняв хвосты, застыли.

Иначе морских детей

В них не признать земным.

Треснули облака

В сполохах автомобилей.

Слепо глаза скоростей

Проносятся по мостовым.

В скорость, измяв цветы,

Проваливаются рощи,

В глазах у русалок слезы, —

Руки болят у них.

Покачиваются хвосты,

Русалкам чудится лошадь…

Простите же мне, березы,

Этот бессмысленный стих…

1965

«Молчание повисло между нами…»

Перевод Н. Мальцевой

Молчание повисло между нами.

Сдержи слова. Прошу тебя, молчи!

Взгляни, моя тетрадка со стихами

Колеблет воздух, как огонь свечи.

Дрожит рука, и пальцы горячи.

С годами сердце в ослабевшем теле

Комком смолы застыло, — о, молчи! —

Комком смолы в сухой уютной щели…

Сдержи слова. Поверь, я в самом деле

Боюсь, что вспыхну и сгорю дотла!

Озноб, как гром, грохочет. Неужели

Не наблюдал ты, как горит смола?

Дрожу всей кожей старого ствола,

Щекочет горло грозовая влага…

О, если б эта молния могла,

Как летний дождь по пыльному оврагу,

Минуя сердце, хлынуть на бумагу!

Пусть вспыхнет, пусть зальет до дна

Души моей пустующую флягу,

Пусть опалит мне руки дочерна,

Но кто мне поручится, что она

Не тронет сердца?.. Нет, оставь меня!

Сдержи в груди безумных слов отвагу,

Молчи! Ты сам, еще не сделав шагу,

Боишься, что не выйдешь из огня!..

1965

«О да, ты из пены морской…»

Перевод М. Петровых

О да, ты из пены морской, из пучины бездонной,

Из блеска волны, что лучистее хризолита,

Из розовых отсветов раковины расщепленной,

Из отражений облачных, Афродита.

А я — из земли, которая камня тяже́ле,

Но в тяжести этой — радость побегов сокрыта.

Шуршащей легкостью нежных головок хмеля

До забытья опьяняются, Афродита.

Где омут, что глубже черемухового снегоцвета?

В душистой свежей копне морская глубь позабыта.

Пока живое зерно ждет лишь земли прогретой,

Я тебя не боюсь, Афродита.

Пусть в жертву тебе он голубку принес, и на нежной

Ее белизне — капля крови, сердцем пролитой…

Кто вышел из женского лона, тот неизбежно

Вернется к женщине, Афродита.

1965

Еще раз о глубинах

Перевод Л. Мигдаловой

Небо безумно — в изломанных звездах.

Море безумно — бездны нашествие.

Благоразумье долины лепрозной

Вылечить можно лишь сумасшествием.

В гнилость протухших прудов и газонов

Кровью ударит молния сердца,

Чтобы корнями звезд и озона

Дерн прорастал у глубин по соседству.

Мель. Глубина. Враждебные станы.

Мысли глубокие к мелким не лепятся.

Нет перевода на гул океана.

Речи ручья, его легкого лепета.

Пусть осуждают ручьи «по колено»

Море за чудищ его некрасивых,

Трупы утопших, грязную пену

И за цветы, что уносят отливы.

Светом пронизано каждое донце

Мелких ручьев, что не знают турбин.

Шепотом робким они славят солнце.

Стонут от тяжести спины глубин.

Шрамы от грузов путей корабельных.

Рыбы повисли на волнах, как гроздья.

Море стоит пред судом мелководья,

Мелких упорств и сплетен бесцельных.

Что океану ручьев назиданье?

Что ему малых соседей война?

Труд не умеет искать оправданье.

Знает, что людям нужна глубина.

1965

Волк

Перевод Л. Осиповой

Как волка ни кормят, рвется на волю,

Живет с несгибаемой, дикой спиной.

Пусть будка тепла и длинная цепь не неволит,

Спасибо не скажет за то, что живой.

Волк рвется на волю, ей предан навечно,

За мяса кусок не отдаст свою степь,

Не трогают волка льстивые речи,

А может, не слышит, гремит его цепь?

Хозяйскою лаской собака довольна

И бьющую руку с охотой лизнет.

А к волку не суйся — хоть он и в неволе,

Ласкать не пытайся — не то разорвет.

И коль не понять волчий норов бродячий,

Уж лучше убей — не сживется с людьми.

Собака свыкается с будкой собачьей,

Волк рвется на волю — корми не корми.

1965

«Вокруг тебя — мои слова…»

Перевод Л. Мигдаловой

Вокруг тебя — мои слова.

В лесу не заблудись словесном!

Здесь слов цветы, здесь слов трава

И ветви слов моих древесных.

Где мед? Ведь вся в цветах земля.

Плоды земные не созрели.

Без земляники здесь поля.

Без шишек сгорбленные ели.

Здесь яблони пуста листва,

Ни кислоты плодов, ни сласти.

Но здесь растут, цветут слова.

И пахнут. Здесь в моей ты власти.

К моим словам ты не привык —

Могу прогнать тебя с дорожки

Колючей плетью ежевик,

Обвить побегами горошка.

Пока не оплела трава

Тебя тончайшей лести сетью,

Беги! Здесь есть одни слова,

И ты умрешь голодной смертью.

1965

«Что за войско в тебе похоронено…»

Перевод В. Шацкого

Что за войско в тебе похоронено,

Куст сирени? —

Ты, как кладбище, в белых крестах.

1965

«Несчастье в дом мой вошло…»

Перевод А. Наймана

Несчастье в дом мой вошло и покраснело,

Мне стало жалко его,

Я сказала: не надо стыдиться, несчастье.

Нового в этом нет ничего.

Тебе суждено прийти — ты пришло. Служба.

Или судьба — словом любым окрести.

Присядь к столу, и мы коньяку с тобой выпьем,

Много могу я перенести.

Постель я тебе постелю, ибо предвижу —

Визит твой надолго, когда еще снова в путь.

Всласть отдохни. Тебе месяцами придется

Нерв за нервом тянуть.

Наркоза не надо. Сердцу вредно. К тому же

Можно навек погрузиться во тьму.

Если, как говорится, умру на столе я,

Весь твой труд ни к чему.

Не плачь, несчастье, — зла тебе не желаю.

Каждому тяжело.

И поверь — из петли показать язык тебе

В голову мне не пришло.

1966

Медведь

Перевод А. Наймана

Медведю полагается медведица.

Таков лесной закон. Подругу хочет

Найти медведь, тоска во взгляде светится

Багровая, как клюква между кочек.

Всю ярость он обрушит на соперника.

Таков лесной закон. Здесь бьются насмерть.

Ждет сильного медведица средь ельника,

Сминая снега клюквистую скатерть.

Кто слаб — гляди, чтобы врагу не встретиться.

Таков лесной закон. Здесь ждут победы.

Не слабому бороться за медведицу,

Когда, визжа, несутся псы по следу.

…Не то — закон людей. О древнем мужестве

Забыто: слава — к слабому приходит.

Медведицу — единственную — дружески

Здесь сильный на дом к слабому приводит.

И, при прощанье кланяясь по-кроличьи,

Чтоб пальцев не сдавить пожатьем грубым,

Уходит на болото клюквой хрупать,

Покуда скулы не сведет от горечи.

1966

«Если счастья ты мне не сулишь…»

Перевод Т. Глушковой

Если счастья ты мне не сулишь,

Одари хоть несчастьем и болью.

Мне дышать уж невмочь —

Как от засухи хлебному полю.

Мне не больно уже то, что корни торчат

Между черствых, обугленных трещин,

Если не улыбаешься мне, — хоть бы плач

Одиночеством был мне обещан.

Если поздно уже, если боль — даже ту

Подарить ты мне больше не в силах,—

Это сердце иссохшее слезы б спасли —

Если б сердце слезами омыла…

1966

Слова о словах

Перевод Т. Глушковой

Слова мои, мои слова, когда судить вас будут снова,

Не нужно вешать головы! Я ко всему готова.

И только стершийся порог — скамья для подсудимых,

А дальше — тысячи дорог для мыслей нелюдимых!

Проклюнуться из скорлупы, на белый свет явиться

Должны однажды мы: листва, слова, поэты, птицы.

И самый гневный приговор за звонкую работу

Сулит, быть может, гибель нам, а все-таки — свободу,

Которой больше не отнять… Овеянного волей

Уже не заманить назад — не сыщешь ветра в поле!

И хоть бы смерть к поэту в дом пришла — убить, как птицу,

Не вырубить и топором легчайшую страницу.

Как ласточки, звенят слова в зеленом поднебесье —

И не догнать, и не разъять, не обезглавить песни.

И не жалейте вы, слова, меня, мой слабый голос,

Зерну не следует щадить поля, где всходит колос.

Без лемехов земля черства. Для новых крыльев строкам

Черней казните вы меня отчаяньем глубоким.

Хулима иль хвалима я — не ваша боль-забота:

Стихи закончены — за мной захлопнулись ворота.

Лететь вам дальше без меня. Коль вымолвила слово,

Я не страшусь, мои слова, я ко всему готова.

1966

«Нужен хлеб человеку…»

Перевод В. Микушевича

Нужен хлеб человеку. А нужен ли стих?

Стих — одно лишь мгновение в душах людских.

Строки — детские санки. Живут и без них.

Могут вырасти дети без санок таких,

Могут — вроде березок болотных кривых.

1967

«Как строит дом строитель…»

Перевод Л. Осиповой

Как строит дом строитель, где самому не жить,

Так складываю строки — слово к слову.

Из желтых лютиков хочу свой дом сложить,

Чтоб окна были — из кукушкиных прозрачных слез,

что снова

Под елью празднуют покой…

Железо устает быстрей, чем люди,

Но люди тоже устают порой,

А у меня есть таволга, она мне будет

Над головой пушистым белым потолком —

Из лепестков,—

Моя усталость вместе с ними

При первом ветре улетит в окно.

Жмут туфли уличного шума? Снимем…

Осудит кто? Ведь с четырех сторон — стена —

Цветущие побеги. И, дыша покоем,

На листьях, будто на ступеньках — тишина.

Нет никого. Ушел строитель. Дом построен.

1967

«Ру́ена — лестницы, лестницы…»

Перевод В. Микушевича

Ру́ена[4] — лестницы, лестницы, лестницы,

лестницы на тот свет.

Вихрь подметает ступени пустынные.

Стен и дверей нет.

Не затанцуешь в залах разрушенных.

На сквозняке — сирень.

Хоть бы руины остались от Руены!

Лишь за ступенью

ступень —

Лестницы. Только мадонна гранитная

все еще молится тут,

Руки воздела над этими лестницами,

что никуда не ведут.

Души покойных домов неприкаянно

ходят по ним сейчас.

Тихо вокруг, и мадонна гранитная

не открывает глаз.

Руена в нимбе закатного пламени.

Лестницы в никуда.

Ноги чужие лестницу мертвую

не осквернят никогда.

1967

«Когда весна и осень так похожи…»

Перевод Н. Мальцевой

Когда весна и осень так похожи,

Какой услады ищешь ты во мне?

Я, как осина, плачу горькой кожей,

К твоим губам прижавшись в тишине.

Когда дыханье осени глубокой

Весь день над майской зеленью сквозит

И отраженье солнца одиноко

В разливе вод тускнеющих скользит,

Когда приходит утро, как сегодня,

В усталой дымке долгих вечеров,

Под яблоней в цвету — из прошлогодней

Листвы моей — горит огонь костров…

Когда весна и осень так похожи,

Не спрашивай, вернусь ли в зимний плен.

Твоя улыбка держит здесь, — о, боже! —

Мне даже руки не поднять с колен…

1967

«Сначала было озеро у ног…»

Перевод Н. Мальцевой

Сначала было озеро у ног, и дерева

торжественно шумели над головами

нашими.

Потом — мы видели, как доверял нам лес.

Малиновка ходила по песку

и молча нас следами окружала.

Был птичий путь из звездочек-следов.

Потом была граната. Оказалось,

покоится одна моя рука

у ржавой смерти на боку,

пока тебя другая обнимает.

Но согрелась смерть под пальцами моими

и, не желая зла, дремала на песке.

Потом пришли слова. И тишину

торжественности мы перечеркнули,

спугнув малиновку и опечалив смерть.

Потом был стыд, раскаянье и боль,

которую под деревом немым

тебе я отдала.

Но было поздно — лес чернел,

как вздох. Внизу

чуть приглушенно всхлипывали волны.

И до сих пор не знаем мы о том,

простили нас иль нет — деревья, озеро,

малиновка и старая граната…

1967

«Светят аисты над Све́тэ…»

Перевод Л. Мигдаловой

Светят аисты над Све́тэ,

крылья белые блестят,

отсвет крыльев в синем свете

воды Светэ отразят.

Синею водой пыля,

лед в Земгалии ломается.

Будь спокоен,

Верь,

останется

отчая

твоя земля.

Корни

в ней — твои.

Следы

в ней — твои.

Там — Светэ,

дом святой в тени воды,

аист — сенью светлой.

1961

«Конечно, должен Принц к тебе прийти…»

Перевод Л. Осиповой

Конечно, должен Принц к тебе прийти,

И не заметит он шипов колючих,

Ведь знает Принц, как трудно зацвести,

И станет нежен, словно солнца лучик.

А закричишь от мук цветенья ты,

И криком этим будет сад разбужен,

Он не заметит и твоей неправоты —

Принц Маленький великодушен.

Не видят золотистые глаза,

Какая боль садовника терзает,

И по шипам, как по ступенькам — в небеса

Стрекозкой алою твоя краса взлетает.

Судьба дала тебе капризный нрав

И счастье знать, как ты неповторима.

Но никогда не скажет Принц — и будет прав,

Что рядом столько роз —

долина их необозрима.

1967

«Визма, тезка, ночью лунной…»

Перевод Л. Мигдаловой

Визма[5], тезка, ночью лунной

Хорошо ль тебе быть светом

На хребте волны бурунной

Отраженным, несогретым?

Рассекают кили лодок…

Весла тело рвут живое…

А тебя ведь травке легкой

Ранить ничего не стоит.

Лишь на миг искристым блеском

Вспыхнет боль твоя — и тут же

Опадают капли с плеском —

Тихо ты сияешь, чуждо.

Всем ты отдаешь свой свет,

Но — ничья. Твое свеченье,

Не подвластное теченью, —

Одинокий белый след.

1967

«Соловьи обронили песню…»

Перевод Л. Мигдаловой

Соловьи обронили песню —

Подхватила ее, запела,—

Слаще, слаще их петь умела

Фиалка ночей.

Виолончель.

И замолкли запахи, шелесты,

И наполнило это пение

Тьму седую, лесов забвение…

Фиалка ночей.

Виолончель.

Цвету белому — семь цветов,

Ликованию — семь печалей

Вдруг бутоны, заплакав, отдали.

Фиалка ночей.

Виолончель.

Днем — ни капли в цветах дурманных.

Днем — ты станешь струною рваной,

Фиалка ночей.

Виолончель.

1967

«Всегда к тебе на полпути…»

Перевод Л. Мигдаловой

Всегда к тебе на полпути, — к свиданью,

Как Даука Чудной, по льду идущий,

Туда, где высоты немой сиянье

Становится сухой и твердой сушей.

К твоим глазам на полпути, — в просторе,

Где зелень моря влита в неба просинь.

И что с того, что лед меня уносит?

Ведь выбор сделан — я в открытом море.

К твоим губам на полпути, — где встретят

Сближенье наше дали горизонта.

И лед на полпути к весне заметит:

Ростками стали поцелуи солнца.

К душе твоей на полпути, — на этом

Я полпути всегда с тех пор, как вышла.

Нет в долгой близости с тобой мне передышки.

Конец любви далек, а путь неведом.

1967

«Ни чащи, ни кущей…»

Перевод Л. Мигдаловой

Ни чащи, ни кущей, лишь кустики редкие!

Цветы, земляника у солнца во власти.

Рассеяны звездочки подмаренника…

Входи сюда, солнце! Входи сюда, счастье!

Здесь пней не найдешь ты. Где радость?

Где горе?

С корнями всё прошлое повырывали.

Трава шелестит, как широкое море.

Так что ж не идешь? Или зря корчевали?

1967

«А руки думали что-то…»

Перевод Л. Мигдаловой

А руки думали что-то,

Пока окалиной рыжей

Закат проливался на крыши —

Обманчиво-ржавым болотом.

И, в женских словах коробясь,

Ненавидяще билась о сердце,

Как мотылек о лампу,

Наболевшая робость.

А пальцы думали что-то —

И в этих пальцах случайно

Лепились могучие крылья,

Простертые в небо печально…

Какие огромные дали

Нужны, чтобы близость настала,

Чтоб сердце мое, как птица,

Рук твоих не бежало?

Прости, я сжигаю слепо

Мосты, что возводит нежность…

Тепло любви или пепел

Останется мне от надежды?

1967

Еж

Перевод Н. Мальцевой

Листву увядшей памяти в черных иголках храня,

Как ежик, на зимнюю долгую спячку пойду.

Пусть лето хоронит свою суету без меня,—

В лесу я глубокую, тихую пору найду.

Сочувствие шумных друзей я оставлю на том берегу

И боли моей переплавиться в слезы не дам.

Укрой меня, тьма, в своем черном бесшумном снегу,

На выходах встань, чтоб никто не пришел по следам!

И пусть на могиле твоей расцветает июньский жасмин,

Твой гроб я на черных иголках с собой унесу.

Пора для июня закрыта. До белых седин,

Январских — уснула я в сумрачном старом лесу…

1967

Песня астрам и нам

Перевод Н. Мальцевой

…И никогда еще, как в этот год,

Так обнаженно, ярко, нарочито

Глазами астр не хвастал огород,

Всей радугой цветного алфавита —

Сиреневые, алые, как кровь,

И белые, в прозрачном хороводе!

О астра! Молодая, как любовь,

И старая, как осень на исходе…

Везде, везде твой золотистый взгляд —

Сквозь проволоку — вслед смотрел лукаво!

То был наш первый год… Блаженный ад,

Немое и отчаянное право —

Любить глазами! Надо мной плыла,

Как меч судьи, на слабой паутинке

Разлука наша… Жизнь и смерти мгла

Любовь и зло схватились в поединке.

Еще вьюнки и маки расцветут,

Пройдут года, но с этого порога —

О астра! — лишь твои глаза нас поведут

Осеннею, упрямою дорогой!

И даже если станет зло сильней,

И завтра смерть закроет жизни веки,

Ты все равно цветок любви моей,

Ты — наш цветок! Отныне и вовеки…

1967

«Вкруг лип Лие́паи…»

Перевод А. Наймана

Вкруг лип Лие́паи, у стен Лиепаи

Сугробов смыкается плен.

Груз моих с Лиепаей невстреч налипает

Снегами вкруг лип и у стен.

Ну, заснежься совсем, не зови, пожалей,

Пусть другой кто-то вытопчет снег.

В грезу вмерзла душа, как в янтарь муравей;

Тот, кто грезил — запомнил навек.

Боишься коснуться — желанье тая,

Прочь бежишь — убегая от чувств.

И, запретной тоской отпугнув муравья,

Спит янтарь мой, безжизнен и пуст.

Сном — в грезу вплываем знакомую, судном —

В знакомую синюю даль.

Под снегом бессонниц мы праздновать будем

Нетронутых далей печаль.

1967

«Так я в слово иду…»

Перевод Т. Глушковой

Так я в слово иду — как идут в полуночные улицы пары,

На любовь обреченные, тихо, в молчаньи, идут

Перекрестьем теней, — но врываются белые фары…

Что я в нем обрету?

Что сокрыто, что ведомо тут?

1967

Польский мотив: «Пепел» Анджея Вайды

Перевод Т. Глушковой

И латунная бляха луны на лазурных небесных воротах

Так близка, что могу позвонить, чтобы Господу Богу

сказать:

Ты так мудр, ты но стал разбираться в мирских неизбывных

заботах,—

И святому неведенью нынче во взоре господнем сиять.

Ты, конечно, в раю: безмятежен, улыбчив, блажен ты,

Пусть дерутся, насилуют, грабят — махнул ты на Землю

рукой.

Ты умеешь себя оградить от мучений осмеянной жертвы —

И курится в церквах фимиам, и клянут и клянутся — тобой…

Так послушай, Господь, — я ведь знаю: святая безгрешность,

Рай — не сто́ят морозного звона февральских кленовых ветвей

И объятья не стоят… Бессмертна запретная нежность

Рук, в которых — птенцом под стрехою — укроюсь от кары твоей

И неведомым ангелу счастьем согреюсь, умчав от погони,—

Разве ангелы — могут обнять?.. Но взгляни: у людской мелюзги

Нет престола, откуда он весь на ладони — парад беззаконий,—

И она эту Землю казнит, и не видит в потемках ни зги…

Да пребудет нетронутой вечером нынче латунная бляха

Луны…

1968

«По сердцу милому и по земле отцов…»

Перевод Т. Глушковой

По сердцу милому и по земле отцов,

По совершенству, затерявшемуся в детстве,

Тоскует стих, цепляясь усиками слов

За почву. С мыслями другими по соседству

Посей свою. Пусть длинный боб, от снежных пут

Освободясь, боль одиночества на суд

Небес отдаст — тогда слова тебя спасут.

На миг, конечно…

1968

«Чем ближе и грозней той неизбежности ворота…»

Перевод Л. Осиповой

Чем ближе и грозней той неизбежности ворота,

В которые мне суждено уйти из сада

Людей, тем я люблю нежней его щедроты,

И даже сорняки меж роз, пролезшие в ограду.

О глупость семицветная! О трескотня пустая —

Летящая шумиха над стройными рядами

Деревьев разума! Жестокосердья вязь густая

На фоне милосердья яблони с ее цветами!

О подлость мелкая! Запутанный и странный

Рисунок у тебя, он японически изящен.

Враждебность — ты что петушиный крик гортанный

Средь ласковости скользкой, лживостью томящей.

Ты, сердце, вслушивайся в сад людей, стремясь понять.

Просты и человечны все пять чувств, подвластных мне.

Но только об одном прошу, не дай мне бог узнать,

Какая музыка подчас звенит в предательства струне.

1968

«Я далей измеряю глубину…»

Перевод Т. Глушковой

Я далей измеряю глубину

По огонькам, что теплятся в домах.

Что искорками вотканы во тьму

Ночей, в которых вздрагивает страх.

Я сердца измеряю глубину

По взгляду, немоте, полусловам,

Между которых, словно бы тропа,

Моя любовь —

о ней ты знаешь сам.

1968

«Знакомый, прости меня…»

Перевод Л. Осиповой

Знакомый,

Прости меня,

если не подаю тебе руку.

Моя ладонь лежит

На пугливой шее оленя,

Лаская, хочет унять его дрожь,

Ведь оленю в городе страшно.

Не обижайся,

Если обхожу тебя на улице:

Твои ноги могут нечаянно растоптать

Желтое племя лисичек —

Грибы ходят за мной,

Как нанизанный на веревочку детский сад.

Не сердись,

Если не слышу твоих слов,

Это голубые колокольчики

Назвонили мне полные уши

Радостями и горестями рощ.

А круглые щеки хлопушки лопнут,

Если она не выболтает

Всех сплетен соснового бора…

Хлопушка в бору — важная особа.

Не смотри на меня удивленно, знакомый,

И еще раз прости —

Я слишком часто забываю,

Что все, кто ходит за мной следом,

Не видны глазам города,

И ты меня вовсе не знаешь,

Знакомый…

1968

«Утраченных слов чуть заметные тают следы…»

Перевод Т. Глушковой

Утраченных слов чуть заметные тают следы

И душу томят, как предчувствие близкой беды.

Найдешь — и спасешься,

Светло улыбнешься…

Всего-то: пылинку в луче — положить на ладонь,

Искринку поймать, коли ветр задувает огонь,

Волну удержать, разостлав для нее невода,

Круги от цветка, что на зеркало брошен пруда…

Но только лицо побледневшее

Вновь отражает вода.

1968

«Валы подмаренника — выше угрюмого дзота…»

Перевод Т. Глушковой

Валы подмаренника — выше угрюмого дзота.

И раны траншей заросли. Только шмель пролетает, жужжа.

А вот у мальчонки — опять боевая забота:

Ружьем деревянным пугает в кустах малыша…

1968

Испанский мотив: вечные донкихоты

Перевод Т. Глушковой

Мелют ветер ветряки,

Мелют до седьмого пота.

Прорастают, как ростки,

К солнцу — кости Дон-Кихота.

Мелют мельницы вранье,

Ложью землю насыщают.

Кости слабы. Но копье

Так же правду защищает.

Так же помыслы чисты.

Если ж гибнут донкихоты —

Из костей встают мосты

Веры, доблести, свободы.

Сломит крылья ветрякам

Бескорыстная победа

Донкихотов. Хлынет к нам

Солнце разума и света.

Так мятежен был посев

Светлой рыцарской печали…

Не истлели, почернев,

Донкихотовы скрижали.

1968

«День ото дня все больше руки стонут…»

Перевод В. Шацкого

День ото дня все больше руки стонут,

Тоскуя по земле. И сердце жгут больное

Костры в садах напоминаньем скорбным

О пламени цветов, не разожженном мною.

И непосаженное дерево, как будто

Ребенок нерожденный, плоть терзает.

И на песке, так и не ставшем клумбой,

Репей с упреком головой качает.

В мой сон вплетают призрачные стебли

Чужих садов зеленые побеги,

Но силы нет, чтоб жаждущую землю

Собою напоить, как щедрой влагой снега.

И лишь одно на сердце утешенье —

Уйду под землю саженцем печали,

И превратится в буйное цветенье

Поэзии святая неслучайность.

1968

«Птицей иволгой…»

Перевод Т. Глушковой

Птицей иволгой, иволгой — называю праматерь свою…

Разболелись к дождю и душа, и крылатое тело.

В малой капле росы жадно тучу далекую пью.

Долгим криком кричу — краше петь никогда не умела.

Вместе с птицами рек

Я не рыла в безлюдности пятого дня[6],

Даугава иссохла во мне, и гортань утоленья не знает.

Не ударит о берег волна, серебристо звеня,

Голос иволги, грудь разрывая, стенает.

Не кричать не могу: так велела предвечная мать.

Черно-желтая мать — поля в засуху, гари, соломы…

Только грозы привыкла, рыдая на крик, призывать,

К Даугаве скликать поднебесные тяжкие громы.

1968

«Зря ты…»

Перевод Т. Глушковой

Зря ты… Взгляни: на каштанах стоят

Белые матушки счастья[7].

Вновь — и опять — на каштанах стоят

Белые матушки счастья.

Горестей много, и много людей,—

Чтобы утешить в беде и недугах,

Матушки гонят зеленых коней,

Пчел бубенцы — на поводьях и дугах.

Пенится пеньем цветочная мякоть,

Рой бубенцов так речист и медов, —

Чтоб от цветов, как от музыки, плакать,

Плакать от музыки, как от цветов.

Матушки мчатся — спадет шелухою

Горе: с бутона спадет шелуха.

Если один хоть цветок под рукою,

Не оскудеет в даренье рука.

1968

«И дальше — не хочу…»

Перевод Т. Глушковой

И дальше — не хочу… Пускай встает камыш

Над головой. И на воде — зеленые кровинки

Нагретой ряски. В травах — гладь да тишь,

И нет конца цветенью… Вдоль былинки

Коровка божья, точно по мосту, бредет.

Я здесь останусь, я дождусь наверно:

Дитя зашевелится — и начнет

Тот вечный путь, что матерью был прерван…

1968

«В страхе перед мгновеньем…»

Перевод Л. Осиповой

В страхе перед мгновеньем,

когда правду уже нельзя будет не видеть,

я прикрою глаза цветком каштана,

который ты мне подарил когда-то.

В страхе перед мгновеньем,

когда правду уже нельзя будет не слышать,

я заткну уши мелкими птахами,

которые вились над нами — когда-то.

Я заслоню сердце теми нежными вечерами

у сиренево-синего моря, помнишь?

Я ухвачусь за полоску угасающего заката

на краю неба

в страхе перед мгновеньем,

когда правду уже нельзя будет не знать.

1968

Песенка зуйку[8]

Перевод Л. Осиповой

Зуёк мой, дуда́рик, божок водяной,

Дождик надуй.

Серебряной песенкой, дымкой седой

Даль околдуй.

Веселыми всплесками берег омой,

Дюны смети,

Под синим болотным цветком — моя боль,

Ее унеси.

Дуда́рь мой, дударик, ты легкость пера

Горю придай,

Взмахами крыльев на легких ветрах

Его укачай.

Твое отраженье мелькнет над волной

И пропадет,

Так же, мой милый, серенький мой,

Горе уйдет.

1969

«Медвяный дом твой не разрушу никогда…»

Перевод Л. Осиповой

Медвяный дом твой не разрушу никогда,

Мой мотылек, и не смахну стол золотой.

Пускай живет цветок. Сгорает ведь звезда, —

Я видела, — за миг блаженный и святой,

О чем звезде жалеть — сияет в пустоте.

Но луг корнями привязать умеет

Все прихоти твои к земле и красоте,

И даже твоей судьбою он владеет.

Да, падает звезда… Пусть тянется рука,

Пройду я мимо твоего владенья

И не смахну, мой мотылек, пыльцы с цветка.

1969

«Руки женщин и яблонь — узловаты…»

Перевод Т. Глушковой

Руки женщин и яблонь — узловаты, морщинисты в старости.

Корни — в жестких мозолях.

И соки

Иссыхают по капле в их теле, корявом и ветхом.

Отседеет цветами усталыми, наконец, и последняя ветка.

Лепестки, осыпаясь на поздний побег,

По́лны ласки и жалости.

К самому младшему.

Любимому самому.

1969

«Нет горше горестей, чем те, которых нет…»

Перевод В. Шацкого

Нет горше горестей, чем те, которых нет…

Гнездо пустое ветер бьет с разбегу,

По кочкам носит… Вот и улетели

Те, что теснились, как внутри ковчега,

И оглушали криками… Покой,

Цена которому как стаявшему снегу.

1969

«Жаворонок на тишайшем рассвете…»

Перевод Т. Глушковой

Жаворонок на тишайшем рассвете,

Рано-ранехонько встал.

Свой колокольчик на солнечных нитях

Первых лучей

привязал.

Звонко звенели горячие трели

Вплоть до вечерней зари.

Стих колокольчик, когда заалели —

Вспыхнул закат! — янтари…

Где ночевали звонкие трели,

Ведает море одно:

Взяв колокольчик, солнце скользнуло

Прямо на синее дно.

Спал колокольчик в морской колыбели

Ласковых воли — до утра.

Только вода, чуть звеня, отливала

Белым огнем серебра…

1969

Памятник Юлию Диевкоциню. 1906

Перевод Т. Глушковой

Эту местность звать: За́лве. А то был — ружейный залп.

А это — колышется красный шалфей на могиле.

Юношу с именем нежным — Юлийс Диевкоциньш[9] —

После этого залпа в Залве похоронили.

Божье дерево — это зеленый кружащийся пух.

Если только вдохнешь, в пальцах листья его растирая,

Ты услышишь прохладный, нежнейший, невиннейший дух —

Сквозь мерцанье июльской жары

и дыханье медовое зреющего урожая…

Этот юноша пел и июль, и цветы, и глаза,

Запах божьего дерева на деви́чьих на алых устах,

Заблудившийся в травах, в стрекозьем шуршании Залвите[10].

— Мальчик, разве не знал ты о смерти, витая в своих облаках?

И была так суха немота материнского крика,

Так пронзительна, что содрогнулись на миг палачи.

Назначалась тебе лишь одна только пуля.

А матери —

Залп за залпом. Как небо над Залве кричит!

Умер ты только раз.

Мать — бессчетно… Лишь выплывет в памяти

Эта мука: младенческий рот… Эти звуки: не Юлийс,

а звонкий Июль…

Первый зуб прореза́лся — затем, чтобы небо березовое

Ниц валилось под свистом безжалостных пуль.

Первый шаг — и все глубже уходит, темнея,

В дула черных винтовок пушисто-льняная головка.

Пули — к матери, вспять, возвращаются. Тысячекратно

В материнскую грудь разряжается эта винтовка.

— Мальчик, разве не знал ты, что будет, что станется

с матерью?

Дети в галстуках красных

взрастили тут красный шалфей.

Сам едва не дитя, малышей в этой школе казенной

Он учил, как прекрасен язык молчаливой отчизны моей.

Точно желуди, пересыпа́л он слова,

точно спелые зерна,

И из них прорастала — огромней, чем маленький нищий

народ,—

Жажда воли…

— Ах, мальчик, кто сеет до времени слово,

тот безвременно, — разве не знал ты об этом? — умрет

А после — писали о цветах, растоптанных

Черной сотней, о размозженных подковами

Маргаритках и ночных фиалках. Нет!

Когда цветы увидали этих чудовищных лошадей

С горбоносыми хищными мордами, вислыми

Крупами и эти еще более зверские морды — на

Лошадях, — они хрупкою грудью цветов бросились

Защищать родной луг. Разве они не знали,

Что их растопчут? Ах, это знала и самая маленькая,

Самая глупая, лишь вчера раскрывшаяся незабудка.

Просто это была извечная красоты и жестокости

Несовместимость…

— Мальчик, мать простила тебе

свой каждодневный расстрел.

Спи спокойно.

Спи с миром.

1969

«Там, в этом черном омуте…»

Перевод А. Наймана

Там, в этом черном омуте,

Наверно, утонула ива —

Лишь пальцы, чуть теченьем тронуты,

Вращаются неторопливо.

Русалкою под осень станет

И в волны листьев нас поманит,

И потому на месяц духов[11]

Нас от воды в сады потянет.

Но осени, зиме навстречу

Уйдем мы, ничего не слушая,

Еще ища, еще не веря,

Что всех прекрасней утонувшая…

1970

Созвездие гончих псов

Перевод Л. Осиповой

Душная слабость, тяжелое тело безвольно.

Вижу сквозь веки отблеск ушедшей грозы.

Гончие Псы, созвездье мое роковое,

Слышите мой молчаливый далекий призыв?

Стиснуто горло, мне сладко бездумье немое.

Сон пересилил, устала я звать и звать.

Гончие Псы, не давайте мне сна и покоя —

Кровь мою будет ленивую скоро земля лакать.

В теплую землю вросла, оторвите скорее!

Вместе наш путь — через ночь на рассвет.

Веки открыла, гляжу— высота пламенеет,

Гончие Псы, это ваш милосердный и яростный свет.

1970

Триединство черемухи

Перевод А. Наймана

I

Остры когти у черемухи,

Тронешь — раздерет,

Тронешь — горечью цветенья

Рану обожжет.

Прям прицел когтей зеленых,

Угрожающ взлет.—

Слезь с корней, она готова

Прянуть в небосвод.

Почки вспухшие торопят

Сумерек приход.

Ждать черемуха не может,

Дрожь все ветки бьет.

Уходи быстрей — нескоро

Рана заживет.

Когти выпустив, черемуха —

Раздерет.

II

Пусть пронзит меня холод цветущих черемух,

Враждебный и белый — не тронь.

Ветви хрупки: рванешь — и охапка

Не вместится в ладонь.

Но черемуха, боль вызывая в висках,

Презреньем окатит.

Сколько хочешь ломай — удержать, что сломал,

Сил не хватит.

Край цветущих черемух. Даже в вянущей ветви

Нет ни нежности, ни бессилья.

Гладьте лицо мне, цветущей черемухи ветры,

Когда к северу, как лебедей, уносят вас крылья.

III

Соловей глухую тьму хлестал,

Насмерть сек и тотчас погибал.

Ночь клубилась в ожидании рассвета.

Целовал и тотчас прогонял,

Боль лелеял и восторг ковал

На наковальне ви́шневого цвета.

Все, что из груди его рвалось,

Яд черемух пропитал насквозь.

Но где-то рыхло ворохнулась почва.

Пламя в темной клетке занялось,

Вкруг стеблей горчащих обвилось,

Внизу расцвел сердечник кровоточа.

1970

Вечная жизнь

Перевод А. Наймана

Рейнису Масенсу[12]

Латвийские ели, латвийские клены,

Латвийский янтарь и лен

Сегодня музыку празднуют

В пении высей, земли и волн.

Можно лежать как камень

В плену вековой темноты,

И все же под пальцами мастера

Восстать из пучин немоты.

Душа переплавит сон янтаря,

В нем древний звук задрожит.

Потрет муравьишка лапками

И строить дом убежит.

Душа вольет весенние соки

В давно засохшую ель.

Слышишь, пускает побеги песен,

Масенская виолончель.

Душа семенам заболевшим льна,

Которым в полях не взойти,

Волнами музыки плыть велит,

В звуках ветра цвести.

Еще не гибнем, не гибнем, не гибнем:

К жизни восстав, поют в унисон

Латвийские ели, латвийские клены,

Латвийский янтарь и лен.

1971

Ноготок в небе

Перевод А. Наймана

В берег каменный бьет Даугава

Все мощнее и глуше…

Месяцок-ноготок посеян

Кем-то в дымной бороздке суши.

Расцветет через две недели

Желто-круглое что-то —

Усмехнется: — А ты все чахнешь?

Иль цвести неохота?

Даугава, хоть ноет и стонет,

Но из камня рвется на волю.

Распуститься не можешь в Риге?

Отыщи себе поле!

Рви из берега хилые корни,

Как из сердца кручину!

— Ноготок, разве ты не видишь?

Я ведь камень наполовину.

Дышит грудь и сознание живо,

Слух и зренье на славу,

Но вросли мои ноги в стену,

В которую бьет Даугава.

Сам спасайся, пробей в небе дырку,

В бездну синюю прыгай!

Я не первая и не последняя

Превращенная в камень Ригой.

1971

«Я к тебе стучаться в дверь не стану…»

Перевод Л. Осиповой

Я к тебе стучаться в дверь не стану

И на свет в окне не брошу взгляда.

Коромысло подыму устало,

Глубь колодца вдруг обдаст прохладой,

Зачерпну я плещущую полночь

И домой пойду неторопливо.

Отдохнуть с ведром присяду полным,

Позабыв, зачем сюда ходила.

Ведь не ноши поманила тяжесть,

Не воды напиться захотела,

Не тебя. Нет…

Слышишь, ветер тяжко

Припадает к дюне присмирелой…

Мне осталась немота и нежность

Странная — что ничего не просит.

Так молчит в ночи росточек нежный,

Выпадают молча на траву росы.

1971

Талсы[13]

Перевод А. Наймана

Несколько лет тому назад в озеро Талсы вошел музыкант. Труп вытащили и схоронили, а трубу не нашли.

Кажется, факт

Звук трубы раздался —

Ко мне взывают Талсы:

Подо льдом на ней играет сом,

И горбатый Ламекин в музыку ввязался —

Жалящий боярышником холм.

Тот музыкант безумный мне не дает покоя —

Что же, что же гнало в озеро его?

Но пройдет, качаясь пьяно, предо мною

Призрак — усмехнется и не скажет ничего.

*

Сама я остаюсь, а мысли уходят

и возвращаются странные и усталые, будто, в стране

призраков побывав, вернулись сообщить, что

сирень пахнет вовсе не робким поцелуем

где-то у губ и не застывшими от полночной росы

пальцами, как казалось в юности, но что

сирень пахнет кладбищем.

*

А может быть, мысли ушли к тому музыканту?

Сказать, что можно, конечно,

трубу подарить и сому, но такая

труба стоит жизни?

Коль у маленького города есть озеро — в озере,

Коль у маленького города есть холм — внутри холма

Стоит дворец света,

Потонувший навеки,

Под охраной сома

Иль медведки.

*

А у медведки детская погремушка, которую часто-часто

трясут ночами, когда боятся темноты и

высокого земляного холма, когда огромная красная

луна угрюмо карабкается по зубчатой

стене елового леса.

Лес тот — доходит до моря. Там скрылись под землю

черноголовые дети, и была у самого маленького

погремушка, а куклы, ведерки и мишки

остальных остались на земле

средь брусники и ржавого вереска.

*

Так что ж случилось с музыкантом? Рана ли

Открылась там, где лес сквозь грудь отцову

Стрелял? Иль матери могильную обнову,

Ища рубашку, пальцы тронули?

Не знаю. И пока я тешусь жалкими

Речами о чертоге, ставшем тенью,

Холм вспыхнет бледной по весне сиренью,

Зимою вспыхнет снегирями яркими.

Цветами куст с кустом перекликается…

В коробочках семян сияет иней…

Тишь в Талсах… Но приходит вечер синий,

И, закричав трубой, лед озера ломается.

1971

«Не бойся старости…»

Перевод Л. Осиповой

Не бойся старости.

Нырни — как в омут.

(Тонуть лишь трудно за соломинку иль круг держась.)

Склонись без страха к отраженью своему седому,

Нырни в него и слейся.

Всей грудью, глубоко,

Стремясь вдохнуть ту боль, когда проходит тело

Грань между зноем берега

И свежестью воды.

На берегу терзания, любовь — тебе какое дело,—

Как бабочка свой кокон, пыл сердца оставляешь ты.

Нырни.

Не бойся.

Долгим будет сумрак мирный

Забот и снов о близких, оставленных на берегу.

Потом и дети начнут седеть.

И станет твоим миром

Простор немой и влажный, тишина на призрачном лугу.

И над тобою тени сосен.

И солнце прощально светит…

А если вдруг… а если — боль — она как тень листа хрупка.

И даже паутинка — последний твой порог на свете —

Прервется незаметно — так будет поступь… в никуда…

легка

1971

«Росы жемчужины на тонком серебре…»

Перевод Т. Глушковой

Росы жемчужины на тонком серебре —

На паутинках, бабьим летом, свежим утром, —

Как слезы счастья,

Если сердце стало мудрым

И просит только одного:

Мгновенья белого —

Пока не скатится роса

По лезвию луча

несмелого.

И снова сухо заблестит

Поляна можжевеловая,

Чья зелень плещет позади

И гаснет, обгорелая…

1971

Черное время

Перевод А. Наймана

Не зелень еще, но пронизан предчувствием воздух,

Что веткам берез по избегнуть зеленоватой напасти.

У тихих березовых весен — робость северной страсти.

Ждать. Задержать дыханье. Дать сердцу для нежности

роздых.

Не видеть, не слышать, как почки лопаются на березах.

Пока еще тишь между писком синиц и совиным стоном.

Пока еще черное время — меж белым рубеж и зеленым.

Не зелень еще, но пронизан предчувствием воздух.

1971

«Будто собака на свежей могиле…»

Перевод Т. Глушковой

Будто собака на свежей могиле — роза в крапиве лежит.

Будто собака — лижет росу, дом, чуть живой, сторожит.

Не шевелится, верно, цветет. И, приподняв лепестки

на рассвете,

Слушает чутко: там ходят еще мысли хозяйки. А может быть,

ветер…

Точно от боли, в заглохшем саду лопаются перезрелые вишни.

Капли кровавые на седине знойной полыни тяжко повисли.

Птицы притихли, клевать им невмочь алую сочную мякоть.

Рвется берёста — горестный вздох сада, готового плакать.

Словно бы старческая ладонь, плоская крыша худеет.

На чердаке, под попонами, гроб, тяжкою глыбой темнеет.

Нет, не несут. Покуда — жива. Еще ничего не случилось…

Дом свой обходит в мыслях она. Это — последняя милость…

Миг приближается — точно ресниц взмах или вскрик ветерка:

Сын, что приедет, взойдет на чердак, гроб он снесет

с чердака,

Вишни с ветвей заструятся, когда гроб на руках поплывет.

Словцо собака у свежей могилы,

Роза умрет.

1971

Завещание ребенку

Перевод Т. Глушковой

Чтоб сладко вызрело в тебе зерно покоя золотого,

Мы сядем средь солнечных зайчиков, в светло-зеленой тени,

Подле белых кудрявых вьюнков или болиголова,—

На языке ароматов земных к нам обратятся они.

Чтобы покоя ядро в глубине повседневных колец затаенно

сверкало,

Бором прибрежным пройдем, пущами, полными лиственной

мглы,—

Чтобы в глаза твои синь по древесным стволам с высоты натекала,

А на пытливый твой палец падали капли смолы.

Чтоб сохранилась в тебе мудрая нежность покоя,

В сад мы — из сада — пройдем влажным приморским песком,

В пору цветенья вдоль волн набегающих молча пройдем мы

с тобою,

Полднем капелей, утрами туманов медленно, тихо пройдем.

След от коляски таволги снег заметет или слижет волна,—

В сердце останется радость прозрачная, плещущая тишина…

1971

Слова любви к Видземе[14]

Перевод Т. Глушковой

О Видземе, ты вся — недостижимость!

За синей далью — снова синева

И снова даль. И белоствольных рощ

Сверканье — меж стволов прозрачной рощи,

Недостижима эта даль, покоя

В тех рощах не найти — синея, таешь.

В твоем огне лазурном не сгореть

И не спастись. Курляндским вязким взором

Я на тебя гляжу. Зачем ты терпишь

И не велишь уйти мне? Я ведь знаю,

Сколь неуместна я в твоем сияньи

С душою, полной тьмы лесов еловых,

Где корни вздыблены кабаньими клыками,

Где скользкие коряги в мутных реках,

Трубят олени ночью, а цыгане —

Жемчужиною черной и горячей

В венке лесов… И ливский отголосок

Горчит поныне в речи у меня…

Нам не понять

Друг друга! Несказанность —

Ты, Видземе. Как скрипка, ты пари́шь

Над колокольным громом — и безмерна

Скрипичная сквозная высота.

От мглистых куп ольшаника — березы,

Как души белые, взлетают в небо.

Ты вся взлетаешь над землей, земля!

Взмываешь ты на синих крыльях далей,

И, как весенняя метель над черноводьем,

Над темной мукою моей — твой белый парус.

О Видземе, ты — неприкосновенность!

В воде тяжелой — смерть снежинки легкой.

И чибисы от взгляда моего

Льнут к борозде, камнями притворяясь.

Иду. К чему — идти не озираясь? —

А ты, как безнадежная любовь,

Жжешь сердце, Видземе…

1972

Экзотическая песенка

Перевод А. Наймана

Та-цум-ба, смертный час настал, сыграна игра,

Та-цум-ба, вот и на кладбище, слониха, пора.

Сама пойдешь, все всегда приходилось брать на себя,

Та-цум-ба, твой последний слоненок мчится трубя.

Та-цум-ба, это тропка умирающих, детка, стой,

Та-цум-ба, слышишь пение гиен, дальний вой.

Жертвы ждут, придется самой все сделать мне, сын,

Та-цум-ба, джунгли большие, слоненок один.

Сам пойдешь…

1972

Дубы

Перевод Л. Осиповой

I

Глядела я на голый куст сирени,

На почки беззащитные его,

И сердце разрывала боль и жалость,

Как разрывает яблоню мороз.

Я грудью броситься на снег хотела —

Согреть, оттаять, уберечь, спасти

Хоть часть корней от зимней стужи лютой.

Но улыбнулась мне зима, как мать

Поступкам неразумного ребенка,

И пробежали искры по земле,

Снега раскрылись, и зима сказала:

— Смотри!

II

Никто не ведает, что дуб сначала

Бывает розой. Желудя бутон,

Взорвавшись, наливается багрянцем.

Под снегом зреет пламенный цветок,

Пока взметнутся над землей побеги.

Двойняшек эти розы рожают сплошь,

И нет меж них, кто бы боялся…

III

Погибнуть в пасти яростного вепря.

Да. Смерть от вепря дикого принять —

Не от свиньи домашней и слюнявой,

Которую, по своему подобью,

Такой же дряблой, создал человек.

Или пропасть у жадной сойки в клюве,

Пурпурно отразившись в синеве крыла,

Иль в зубках белки юркой

Все ж зацветут.

Да. Зацветут под теплым снегом розы.

И если в этот год погибнут все,

Он все-таки на будущий родится —

Дуб.

Снега сомкнулись — снова белизна.

1972

«Я боль терплю, как хмель, повисший в пустоте…»

Перевод А. Наймана

Я боль терплю, как хмель, повисший в пустоте,

За воздух, за ничто держаться больно мне,

Нельзя, не знаю почему, припасть к земле,

Плетьми усталыми раскинуться в траве.

Пронзает призрачная ось под стать ножу,

Я петли вкруг нее день изо дня вяжу.

— Ну, — спросят, — как живешь?

— А ничего, — скажу.

1972

Весна

Перевод А. Наймана

Весть подает певунья нам:

Ты — здесь — ты — там! Ты — здесь — ты — там!

Тростник устроил тарарам:

Ты — здесь — ты — там! Ты — здесь — ты — там!

Уныл иль весел птичий гам?

Ты — здесь — ты — там! Ты — здесь — ты — там!

Успокоенья нет сердцам:

Ты — здесь — ты — там! Ты — здесь — ты — там!

1972

Ода Земгалии

Перевод Т. Глушковой

Земгалия, ты — божий каравай,

Круглящийся под самый небосвод,

Столь пышный, и душистый, и крутой,

Что сердце веселит и нежит рот.

Названия селений, городков —

Как будто месят тесто — круто, густо:

Шлепок — и Штибе; Слампе — будто всхлип

Квашни; из теста — руку резче! — это Джуксте.

А ветер — где еще такой простор? —

Хоть мчись во весь опор, гони коня! —

До Аугшземе так он устает,

Что лишь посапывает тихо у плетня.

Он в Селии совсем уже без сил —

Так надышался душным запахом зерна,

Что замертво упал… Шуметь иль нет —

Как хочет — может без него сосна…

А вертопрахам, непоседам, всем,

Кто носит ветер и тоску в груди,

Ты шепчешь — через Даугаву: «Ах,

В Земгалию, в Земгалию приди!»

Приходит непоседа, ветрогон:

Ни гор, ни круч и ни обрывов здесь…

Лишь тишина. И разве вдалеке

Мурлыка-трактор, поворчав, заводит песнь.

И смотрит непоседа, вертопрах

На твой степенный, безмятежный лик

И чувствует: в груди растет покой,

Как сахарная свекла, он велик.

И в Ригу так задумчиво бредет,

С плюмажем из разлапистой ботвы

(Я думаю, на шляпах у вельмож

Роскошней перьев не видали вы!).

И вдруг спохватится: — Но мы-то поглядим,

Как буйствует весенний твой разлив!

Ты усмехнешься: — Невидаль!.. Глоток —

Взбодриться чтобы, горло промочив.

Чтоб синие глаза полей промыть,

Чтоб сполоснуть корявый зимний лед…

Но приходи: поспеет к той поре

Земгальских верб горчащий терпкий мед.

1972

В семечке клена

Перевод В. Шацкова

Как семечко кленовое в кармане

Ты носишь на груди, не замечая —

Среди соринок каждодневных мыслей

Меня ты носишь, сам того не зная.

От влажности слезы иль поцелуя

Из семечка пробьется ствол весенний —

Такой неистовый, что сердце разорвет

Корнями жадными и муками цветенья.

1972

Мысли о тебе

Перевод В. Шацкова

Как снежинки ночью вьюжной

Тают возле фонаря,

Мысли вьются, превращаясь

В слезы около тебя.

И от горьких капель этих

Ярко тлеют почки лип,

Но нежданного цветенья

Разглядеть не в силах ты.

1972

Апрельский дождь

Перевод В. Шацкова

Повсюду ты со мною и во мне…

Но почему так жду тебя тогда я,

От не-свиданья И до не-свиданья

Минуты и шаги бесцельные считая?

Закрыв глаза, с открытыми глазами

Тебя лишь вижу я перед собою,

И мысли ни одной не возникает

Не о тебе, не связанной с тобою,

И все слова скользят к тебе — так капли

Стекают по ветвям, склоненным до земли…

Но ты не слышишь.

Ты не слышишь, словно

Я говорю с тобою о любви…

1972

«Лист последний горит, как слеза…»

Перевод В. Шацкова

Лист последний горит, как слеза,

На ресницах осины.

А затем упадет и она.

Лес остынет.

Все затихнет — и всхлипы, и дрожь

Мокрых веток.

Лес к зиме будет скорбен и строг,

Как просохшие веки.

Ну, а те семена, что в земле

Рвутся к лету и в осени —

Это, как ни печально, к тебе

Не относится вовсе.

1972

Уход колодца

Перевод В. Шацкова

И вот, однажды утром, просыпаюсь

Опустошенная, как высохший колодец.

Зовущий запах влаги не вдыхает

Осевший сруб. От тяжести ведра

Журавль не гнется. Все, что дарит людям

Пустой колодец — это горсть песка.

О не глядите, детские глаза,

В пустую глубину! (Нет, вовсе не тогда,

Когда уходят дети, вырастая,

Начало одиночества — оно

В исчерпанности.) Милый, не гляди!

Позором оголенного уродства

Зияет пустота…

Где ты, прохлада капель,

Что падали из полного ведра

Тяжелыми шлепками — пейте, травы!

Вы, птицы, пейте, запрокинув клювы,

В зоб набирайте сладость вод подземных.

И вы, любимые, вы, близкие, берите,

Черпайте пригоршней и погружайте губы,

И относите влагу тем, кто жаждет!

Но дно ведра скребет о мокрый гравий…

И вдруг вы цепенеете — колодец

Выходит из земли. Венцы гнилого сруба

Освобождает и хромает прочь,

Клюкою журавля сердито подпираясь.

Вам странно? За водой пошел колодец.

Ты, липа старая, чего разводишь ветви?

Луну пришпилив к кроне набекрень,

Не ты ли, как девчонка молодая,

В меня гляделась? Ну так я иду

За зеркалом твоим — за влагою, за жизнью…

И либо я вернусь, в траву роняя капли,

Либо навеки сгину. Старый сруб

Укроет мох и муравьи источат,

И яма во дворе бурьяном зарастет —

Никто и знать не будет, что когда-то

Здесь был колодец. Разве только липа

Вздохнет по зеркалу…

1972

«Свою любовь несу я так…»

Перевод Л. Осиповой

Свою любовь несу я так,

Как лист каштана несет дитя,

Которое едва-едва ходить умеет.

Несет его малыш, зажав в кулак,

Пытаясь соразмерить

С огромной осенью коротенький свой шаг.

А листопад шумит.

И не уймется,

И шепчет золотые тайны,

И робкий путает шажок.

Идет малыш, не поскользнется.

В руке он вытянутой держит лист

И держится за лист.

Торжественно уходит в осень, в желтизну,

Которая ему вослед мятется.

1972

В подмареннике

Перевод Т. Глушковой

I

Я нынче в подмареннике была,

Вблизи корней, там, где земля сырая

Не знает солнца, где безмолвно дышат

На буром стебле меленькие листья.

Нигде земля не пахнет так землею,

Нигде так тесно не переплелись

Хмельное счастье: жить — и сладостное: в землю

Зарыться, умереть… Глаза смежила —

И слышу: по моим струится жилам

Не кровь, а — слезы, нет, совсем не горя,

Не счастья даже — самоотреченья,

Себя даренья… Так они глубоки,

Что им нельзя катиться по щекам…

II

Кто я? — так неразумна в жизни,

Так счастлива и так несчастна я,

Такая не- и не-, сплошное не- и н_е_т…

Да — светлое, как утренний цветок,

Как детская ладошка.

Черно-красным

Клокочет н_е_т: как рев быка, что кочку

Взрывает — в жажде тело распороть.

Промолвить д_а мои не в силах губы.

III

Озера нынче уж летать не могут, люди —

Их имена припомнить. А когда-то,

Звеня, озера в небесах летали,

Как тучи; молнией слепила рыба;

Зелеными извивами огня струились водоросли;

Над лесами — зарницы-волны ярко полыхали;

Сквозь плеск пучин глядело солнца око

На землю, — и была тогда у слова

Такая сила: лишь произнеси —

И озеро на землю упадет.

IV

А ясень мог промолвить: — не руби! —

И человек под деревом садился,

И долгая текла у них беседа

О будничных заботах, о побегах…

V

Я, кажется, была в ту пору маком,

И танцевала с травами, и сладко

При ветре гнулась, посылала взоры

Седым очам иссохших васильков.

Сны чадные от макового сока,

А от семян моих они легки,

Как будто теплое прикосновенье

Колосьев спелых… Я не замечала,

Кто — человек иль зверь, — вдохнув, хмелел:

Та пеночка в пуху летучем? сойка —

На веточке ольхи? иль человек?..

Безумье сонное весь век у мака,

Подобное любовному безумью

Кукушки, что без совести, без чести,

Порхая, семя круглое кладет

В чужие гнезда — то яйцо, откуда

Проклюнется цветок, а может — песня.

VI

И вот — бессонница постигла сонный мак.

От почвы оторвавшись, по асфальту

Скитается, и некуда корням

Врасти, вцепиться не во что. Я в небо

Гляжу: быть может, озеро взлетело —

Как избавленье — в воздух…

VII

Спросят: — Где ты была? — И я отвечу:

— Там, в подмареннике, на глубине корней.

Весь день я в подмареннике была.

Мне не поверят.

Я тогда добавлю:

— Прислушивалась к шелесту осин.

1972

«Разве ты за мечтой…»

Перевод А. Наймана

Разве ты за мечтой, исчезавшей в неясной

Дали, гнался всерьез?

Никогда исполненье не будет прекрасней

Неисполненных грез.

Помнишь, пальцы снежинку шутя приласкали:

Вместо звездочки — влажная тень?

Кто велит в белизне раствориться печали,

Снегом выбелив серый твой день?

Чем заняться, когда капитал уже нажит

И тебе надоест наводить красоту?

Кто так сладко, так сладко оплакать прикажет

Неисполнившуюся мечту?

1973

«То был лист каштана…»

Перевод А. Наймана

То был лист каштана — его положила

Осень летним дням на могилу.

А может, то крик «на помощь» раздался?

Но ты не слышал.

Не отозвался.

Потом подморозило.

Смерть была легкой?

Или тяжелой?

Золото обезголосело.

Тлен — в тишине этой желтой.

1973

Выданье жоржины[15]

Перевод А. Наймана

Ну, погляди, как хорошо:

Вид сытый,

Вместо стебля — колышек вбитый,

Жоржина, привязанная к нему,

В безопасности и под защитой.

Не сломана, не заляпана грязью,

Сияет этаким алым солнышком.

Ведь счастлив — не правда ли? —

И на века

Брак цветка

С колышком.

1973

Предательство

Перевод В. Шацкова

И вдруг я замерла.

Из-под зеленых век

За мной следил глазок соцветья липы.

Один-единственный,

Тревожный, напряженный:

Сорвет или не тронет?

Промолчит

Или поднимет на ноги весь город?

Цветок-разведчик, маленький, бесстрашный,

Один среди врагов,

Готовый умереть.

Но лезвия листвы уже над головой.

И вот я отвожу глаза, пугливо, полускрытно,

Как людям свойственно:

Что толку враждовать с бессчетными войсками?

Все хорошо, на что глаза закрыты.

Так Ригу я трусливо предаю.

Тьмы запахов хмельных теперь ворвутся в город

И будут в нем хозяйничать три дня,

Лишая сна и сил, и вламываясь в окна.

Ждать неоткуда помощи —

Не счесть их,

А Рига одинока.

Поверженная, в липовом цветенье

Она до слез, как никогда, любима.

И мы, как никогда, в мучительном разладе:

И любим, и хотим укрыться бегством.

Возможно, даже этим летом пыльным

Ее мы бросим.

Бросим эти башни,

И камни, и следы: людей, надежд, столетий…

Взметнутся вверх неистовые кроны

И скроют все.

Нет! Я должна кричать!

Но поздно… Кончено.

На каждом перекрестке

Желтеют лип победные знамена.

Медвяной каплею мой лоб цветок венчает —

Знак Каина

И орден за молчанье.

1973

Водяные лилии

Перевод В. Шацкова

Ночь напролет летая при луне,

Наутро чутким сном забылась стая лилии,

И чайки тихих волн касаются пугливей,

Чем клочья пены —

Сны боясь спугнуть.

Полетов лунных сладостное чудо

Знакомо чайкам

И ночному ветру.

Еще хранят его прикосновенья,

Вздымаясь, крылья лилий белогрудых…

Когда из моря грез прохладой колдовской

Повеет, знай —

Как птица, лилия летит над головой.

1973

Сомнамбула

Перевод В. Шацкова

К улыбке чьей-то по карнизу взгляда

Шагает женщина-сомнамбула… Не надо

Ее тревожить окликом — она

На землю падает, очнувшись ото сна.

С трудом приподнимается. Разбито

Бредет домой. Становится к корыту.

Замешивает тесто для блинов…

Все тело ноет. И в груди одно

Желание: вновь на отвес стены

Забраться ночью. Не из-за луны —

Из-за того, что реже окликают.

1973

«От одного цветенья георгинов…»

Перевод В. Шацкова

От одного цветенья георгинов

До нового — промчался год любви…

Но красота цветка, поверь мне,

Умершее не оживит —

Пусть над могилою склонившись,

В слезах росы он облетит.

От одного цветенья георгинов

До нового — умчался год любви.

1973

«Ночью ведьмой полечу…»

Перевод В. Шацкова

Ночью ведьмой полечу

В снежные метели

Над крестами у дорог,

Над зубцами елей.

Как дыхание тиха,

В изголовье встану.

Час провидиц, час совы,

Час прозрений тайных…

Пальцы сон перебирать

Станут словно пряжу,

Алой вспышкой узелки

Скрытое расскажут.

Пряжа тонким серебром

Обмотает руки…

Буду я всю ночь читать

Мысли о разлуке.

Все… и незачем спешить

Мне в сугробах синих…

Утро — белая полынь

На губах любимых.

1973

«Скорблю, ненастна и печальна…»

Перевод В. Шацкова

Скорблю, ненастна и печальна,

Свой вспоминая крестный путь,

И плачет, как дитя, отчаянье,

Тесня и наполняя грудь.

Его я не устану нежить

(Хочу ли, чтобы унялось?)…

Как осиянно и безбрежно

Сверкает мир сквозь капли слез…

1973

Тоже любовь

Перевод В. Шацкова

Речушка мелкая и узкая,

За что же так в тебя влюблен

Печальный берег, заглядевшийся

Глазами бледных анемон?

И неотрывно, днем и вечером,

Все смотрит, смотрит, не дыша,

Как твои воды светло-бурые

К далекой Гауе[16] спешат.

Как ты в водоворотах пляшешь,

Смотреть, склонившись, будет он,

Пока на солнце не ослепнут

Зрачки отцветших анемон.

А ты утраты не заметишь

И будешь тем удивлена,

Что с каждым днем все утомленней

Вздыхает сонная волна.

Что с каждым днем теченье медленней

И ближе дно, а впереди

Тот миг, когда морщиной старческой

Застынет ниточка воды.

1973

«Желтый мир, желтый мир…»

Перевод В. Шацкова

Желтый мир, желтый мир,

Краски желтых крон.

На свечах берез дрожит

Пламя похорон.

Сумрак скроет через миг

Лета мертвый прах.

Догорает желтый день

На пустых полях.

На поминках тучи пьют

Призрачный дурман.

Тени бледных дней идут

Сквозь седой туман.

1973

Куст познания

Перевод В. Шацкова

Сирень, как замок, в кружеве зубцов…

Мосты опустит вешняя пора,

И бесконечность синяя цветов

В мечтательные выйдет вечера —

Узнать, поют ли нынче соловьи,

Влюбленные гуляют ли опять

И снова ли сопутствует любви

Волшебно-голубая немота?

Да, все как прежде. Так же, как всегда.

Но горек дым познанья — за спиной

Горят мосты. И башни. Никогда

Цветам сирени не попасть домой

В те почки…

1973

Трилистник

Перевод В. Шацкова

Не хотите ко мне наклониться, каштаны?

Что ж — пойду к вашим маленьким братьям,

У которых в трилистом подсвечнике так же,

Как у вас на ветвях, тихо теплятся свечи…

Как у вас…

Но от этого разве трилистник,

Возгордившись как вы,

Так же их возжигает В облаках?

1973

Венец творенья

Перевод В. Шацкова

Не будь я венцом творенья,

Пошла бы к тебе сквозь топи,

Когда на безлистых осинах

Едва раскрываются почки

И только стволы зеленеют…

Пошла бы к тебе по снегу,

Изрытому талой водою,

По мертвой траве пошла бы…

Не будь я венцом творенья,

Будь я бессловесной тварью,

Меня бы осыпал ольшаник

Дождем золотых сережек,

Когда бы я вышла из чащи,

Уткнулась в твой теплый загривок,

И мы, прикасаясь боками,

Исчезли бы в сумраке леса…

Но нет — я венец творенья.

— До Риги. Один.

Пропустите…

Позвольте… Подвиньтесь же (ч-черти!),

Не вам одним надо уехать.

1973

Замок Эдоле

Перевод В. Шацкова

Я — прошлое. Кровавое пятно,

Что проступает в комнате, где брат

Убил родного брата. Тщетно ночью

Дрожащая рука закрашивает стену.

Займется день, я снова проступаю.

Я — прошлое. Пусть белые надгробья

Хоронят преступленья, говоря:

«Спокойно спи». Тебе не обелиться!

Зрачком кровавым я в тебя смотрю.

Бельмом белил мой страшный взгляд не скроешь.

Лишь настоящее возможно изменить,

Но не прошедшее.

Я — прошлое. Я — тот засохший дуб,

С которым жизнь твою связало предсказанье:

«Засохнет вместе с ним и твой проклятый род!»

Крик этот канул в прошлое. Но взгляд твой

Тлел день и ночь, следя за пышной кроной:

«…вон в парк крадется кто-то из фон Беров

С ведром, чтобы полить…» Но тщетно. Пятый год

Пришел грозой, и дуб твой начал чахнуть.

В семнадцатом — засох. И сгинули фон Беры.

Я — прошлое. Полуживая ветвь

Ствола трухлявого, изрытого ветрами, —

Один фон Бер в живых. Гуляет в Ганновере,

Но взгляд ко мне стремится — кто испил

Мед Курсы, тот его навеки не забудет.

Я — прошлое. От жутких уст моих

Не отворачивайся. Прошлое не лжет,

Лишь — настоящее…

Я — прошлое.

1973

«О, краткий миг твоей любимой быть…»

Перевод Т. Глушковой

О, краткий миг твоей любимой быть —

Пока над елями прощальный свет заката

Прольется, чтобы хвою просквозить;

Столь краткий миг твоей любимой быть —

Пока щека щеки коснется виновато,

Пока слезу, что просыхает, ощутить

Успеешь… Краткий миг твоей любимой быть

И скрыться…

1973

Пидрик и Катрина[17]

Перевод Т. Глушковой

Пидрик любит Доротею,

Дорогую Доротею…[18]

I

Пидрик не носит белые брюки,

Пидрик ольшаником серым убрался,

Носит пиджак свилеватый дубовый,

Галстуком ивы, гордясь, повязался.

Пидрик не хочет любить Доротею,

Пидрик далекую любит Катрину.

Из-за нее на ветру он вздыхает,

Желуди-слезы роняет в долину.

Из-за нее трутовик золотистый

В галстук пушистый воткнул спозаранку,

Ради нее изумрудный лишайник

Крыш изукрасил смолистую дранку.

Ящик почтовый висит на березе.

Хоть бы однажды с печатью «Катрина»

В ящике этом письмо пробелело,

Самая краткая хоть бы открытка!

А — над горами — басит Радзиньталцис:[19]

— Пидрик, а Пидрик, ждешь ты напрасно!

Браунинг лучше к виску бы приставил:

Слишком Катрина горда и прекрасна!

Только и знаешь вздыхать или охать.

Ну, посуди: разве это годится —

Девушке бегать к влюбленному парню?

Сам бы отправился в гости к девице!

II

Ах, пошел бы Пидрик, разогнал кручину,

Ах, пошел бы сватать милую Катрину!

Как пойти, однако?..

Сдвинешь ли ольшаник — луг потянешь следом,

А тряхнешь дубами — ель заманишь следом.

Как тут не заплакать?..

Облысеют чащи, опустеют долы,

Лишь песок взовьется Черного помола!

Амату и Гаую[20] одолеть нетрудно.

Но поля — так пышны, а дворы — так людны, —

Как же их разрушить?

Тужит, Пидрик, тужит

Взял ведь их однажды

На крутые плечи.

Бережно несет их

Столько уж столетий…

Что любовь — дороже,—

Скажут ветрогоны.

Нет таких законов

Для мужчин влюбленных!

III

Горько Катрине, грустно Катрине:

Вянут в садах, опадают цветы.

В зеркале Мелтне[21] — косы седые

Видит Катрина, горя следы.

Есть у Катрины почта, сберкасса,

Столько добра — надоело копить.

Что старой деве в пышном богатстве,

Ежели не с кем его разделить?

В парке Катрины парочки бродят.

Только Катрина — одна и одна.

Шаль распушила из белых туманов,

Брошью на шали сверкает луна.

К Пидрику, в путь!.. Пусть развалятся, рухнут

Парочек этих дворы и дома.

Нет больше мочи!.. Кто это молвил,

Будто бы женщина сходит с ума?

Будто — не гоже?.. То ли бывало

В девятьсот пятом жарком году?

Пламя, ломясь в закрома, бушевало,

Лошади мчались — в крови и в поту!

До поднебесья пылала Катрина,

Что ж ей — иссохнуть в любовной тоске?

Полно! Опомнись! Косы седые…

Юность твоя — вдалеке, вдалеке!

Угомонилась. Шали тумана,

Скомкав, швырнула, с луной, за леса.

Парочки бродят в парке полночном,

Еле слышны голоса.

IV

Пидрик встречает холодные ветры

И согревает их на груди,

Чтобы добрее были с Катриной,

Передохнув к ней на пути…

В кудри дубов собирает из тучи

Градин колючих белый горох,

Нянчит в ладонях дождинки грибные,

Чтоб отослать на Катринин порог.

И в дуновеньи каждого ветра —

Цвет подмаренника, зной лепестков.

Пидрика нежность плывет над Катриной,

Запахи реют медовых лугов.

Белых приветов цветочную россыпь

Кружит и топит Мелтне вода.

В зеркало, под лепестковой метелью,

Смотрит Катрина и шепчет: — Седа!..

1973

Квартет Бартока

Перевод Т. Глушковой

Андрею Сенаколу[22]

Как скрипки мчатся!

Как они кричат!

Виолончель — все ближе, настигает…

В сторонке

Сам с собой

Бормочет альт,

Брюзжит и сетует, ворчит и напевает —

Как старость: некуда уж ей спешить,

Куда уж там — за кем-то ей угнаться…

Но, может быть, я неправа?

И кони,

Все в пене, скачут, молодые, на восток

И притворяются, что ужасом гонимы,—

Так жажда страха жжет и ужаса восторг…

От табуна

Один отстал, ступил в ночную ре́ку,

Губами чуть касается воды,

И морда конская нежна, тепла — как будто бы любовь

До страсти, что позднее заклокочет…

Лишь капля водяная

об осоку

ударится

И, как жучок серебряный,

отскочит.

1973

Жимолость[23]

Перевод Т. Глушковой

Ты знакома мне, жимолость — сладкая сладость — любовь,

Эта пляска вуалей семи иль дурманных семи ароматов,

И затем — на тарелки — на блюда — зеленые эти твои — Ах…

Не ахнув!..

Ты немногого просишь, горчайшая сладость — любовь:

Только чтоб, до единого, запахи жизни заглохли

Близ корней твоих, жимолость, листьев, железных стволов,

Только б руки и ноги в той пляске —

Как в сладостный обморок…

Только б голову — на тарелку твою,

Эту глупую голову…

Чепуха.

Это — жимолость — жалость — любовь.

Сердце сохнет.

1973

Глаза Латгалии[24]

Перевод Т. Глушковой

Латгалия, если глаза твои — это озера твои,

Что́ видишь вдали?

Точно мысли бегучая тень,

Так легкая рябь, серебрясь, по твоей пробегает воде.

Ресницы зеленые — ситники —

Под ветром прищуришь на миг —

И вновь неотрывно глядишь,

Озер не сводя, в вышину, где горячее солнце

Или звездные бродят круги.

Ты глядишь,

Как высокою стать?

Как в сухую лазурь воспарить?

Латгалия, если озера твои — голубые легенды твои,

То синее пекло поверий и призрачных воспоминаний,

Куда мастер Шмулан[25] ходил, чтоб чертей поглядеть,

Покуда в пучине бесовской навек не исчез,—

Так сколько еще темноводных и дивных чудес

Таишь в неизведанных недрах?

Прекрасное — жажда твоя. Освежаешься песней

И влажной глазурью податливой глины своей.

Но жажда, прекрасная жажда твоя

От этого лишь горячей.

Быть может, озера твои — скрытой силы печати,

Невидимой силы березовых мелких семян,

Где буйство и мощь неразбуженной терпкой листвы,

Подобно спирали тугой, до времени сплющены, сжаты,

Чтоб взвиться весною в прохладную ширь синевы

И впиться развильем корней в земляные глубины.

Озера твои

Напряженно глядят,

Как уже утопает

В грядущем

Твой пройденный день.

Весь покуда — в грядущем.

1973

Оттепель в Лудзе

Перевод Т. Глушковой

Люди оставили церковь без кровли,

Разумом скоры, сердцем легки.

Вот и столпились в церкви деревья,

Чтоб замолить человечьи грехи.

Просят у солнца, у лунного света

И у пречистого духа воды:

— Синь, ты прости их! Где же им ведать,

Что сотворили? Не чуют беды!..

К небу воздеты кленовые ветви,

Гнется в поклонах спина бузины.

Видно, молитва деревьев угодна:

В Лудзе — серебряный клекот весны!

Словно озерный отблеск, спокойно

Тихие улицы в небо глядят.

Галка на крыше не сводит с прохожих

Взгляда — и синь этот галочий взгляд.

Чуть скособочившись, думает, скоро ль

Зазеленеют свечки сосны…

Лудзе, должно быть, вовсе не горек

Этот веселый холод весны?

1974

«Я знаю, где ты…»

Перевод Т. Глушковой

Я знаю, где ты, знаю, где ты,

Но там я искать не стану.

Не в чернозем я посею цветы,

А на бесплодном камне.

Буду цветения ждать. Назло.

Горестно и покорно.

Чтобы рассудку наперекор

Нежность пустила корни.

Горной тропою пойду к тебе —

Пусть она всех далече.

Там, куда ты не придешь вовек,

Назначу я место встречи.

Может быть, алый цветок прорастет

На сером, горючем камне…

Я знаю, где встретить твои глаза,

Но там я искать не стану.

1974

«Звездочки инея на бурых дубовых листьях…»

перевод Л. Осиповой

Звездочки инея на бурых дубовых листьях,

В льдистых звенящих звёздах земля,

И поганки маленькие, золотистые,

На ножках слабых, словно надежда на неожиданную встречу,

Плывут на отсыревших корабликах из щепок,

Плывут по созвездиям хрупким и льдистым —

Поганки маленькие, золотистые.

Героические звездные путешественницы,

Куда гонит вас больная бесснежностью зима?

На что вы надеетесь?

На что надеюсь я?

Зачем недвижно стою под черными сетями ветвей?

Почему не ухожу?

Наклониться, что ли,

Смахнуть иней с золотистой шляпки гриба…

Но ладонь тепла — ой — как тепла ладонь,

Она опасна

Для маленькой звездной путешественницы

На такой слабой, ненадежной ножке, как надежда

На неожиданную встречу

Зимой, заболевшей бесснежностью.

1974

Ожидание песни

Перевод Т. Глушковой

ибо весна начинается если

сидят по канавам коричневые лягушки

и ожидают чего-то

и позлащенная солнцем вода

старник[26] янтарный

позванивая

полощет

и сквозь старник видна уже яркая зелень

новых ростков

и лягушки ждут

этого великого часа

пенья

когда забурлит в ликованьи вода

и канавы запенятся

вспучатся

от лягушачьих песен

но еще далеко

от икринок

до нежных

младенчески

нежных хрящей

и коричневые лягушки в молчаньи сидят по канавам

приоткрывают порой свои золотые глаза

взглядывают на золотое солнце

и ждут песни

1974

«Я — дома?.. Милые… О, да!..»

Перевод Т. Глушковой

Я — дома?.. Милые… О, да!

Но сердце-то — не дома,

По мартовским, по синим льдам

Ушло оно из дома:

С сорокой бело-черною,—

А вовсе уж не с вами, —

Беседует на камне.

С последним снегом тающим

Уйду, сольюсь с землей,

И слезы расставанья —

То слезы встречи новой

С корнями ранних трав.

Так хочется зазеленеть

Росткам белесым в старнике,

Что горло пересохло —

От жажды стебельков.

Ушла ли я? Ушла. О, да!

Но сердце, сердце — дома.

Глядит не в мартовские льды,

А в темную голубизну

Любимых, милых глаз.

И, верба белая, не ты,

А детская ручонка

Моей ладони пьет тепло,

И сердце, сердце — дома.

Останусь ли?.. Конечно, да,

И к детскому дыханью

Сквозь чуткий материнский сон

Прислушиваться стану.

Но вот сквозь прелую листву

Проклюнется подснежник

Взглянуть — иду иль не иду…

И, милые, ни слова

Не спрашивайте уж тогда:

Не будет сердце дома…

1974

В сумерки

Перевод Т. Глушковой

Это бледно-лиловое, розоватое нежное зарево,

Что румянит с рассветом туманную кромку небес,

Ты возьми, чтобы в сумерки пересадить

Меж темнеющих яблонь, похожих на поздние свечи,—

Это будет: цветущий люпин.

(Лишь в вечерние сумерки ты сажай нежность утренних зорь

невозможных.)

Это свечи не свадебные. Наша свадьба уже позади,

Что не нашей была. Это — не похоронные свечи.

Это свечи священные

отреченья торжеств.

Это вся безнадежность — в незыблемом, медленном пламени,

Одинокость твоя, одинокость моя,

Что стоят, не коснувшись друг друга,

Словно эти цветы, словно дивная гордость твоя.

А моя? Я не знаю.

Люпин занимается заревом,

В полночь — утренняя заря. (Мой любимый, любимый…)

Счастья горькие слезы под веками.

1974

«Легко напомнить мог бы ты…»

Перевод А. Наймана

Легко напомнить мог бы ты помятой

Крапиве — то цветенье, то когда-то,

Когда она была нежнее шелка.

Вся нежность вштопана в твои носки иголкой.

Страсть — встирана в белье, пыл — вшит в крючки

пальто,

Надежды — выстояны мной в мясном отделе.

Блеск глаз — не лезет ли без очереди кто.

Твой взор меня тревожит, торопя

Не в сердце, а в виске биенье крови…

Уже не думаю, люблю ли я тебя.

Я думаю, что на обед готовить.

1974

«На весну заведены будильники-подснежники…»

Перевод А. Наймана

На весну заведены будильники-подснежники,

Звонят: — Высуньте головы!

Просыпайтесь, неженки!

В снег кулак, ревень, не кутай, не проси подачки

Лучше покажи его зимней спячке!

Попроворней, примулы!

Кто так копается?

Вон какой крокус шустрый — уже умывается.

Первым он бросится в зной небосвода,

Золотая гирька —

На точных весах года

Взвесив, легким найдут наст обледенелый.

Хватит спать!

Подснежник сыплет смех зелено-белый.

1974

Моему милому

Перевод А. Наймана

Ты — добрый и, где я бродила, не спросишь о том.

Взгляни, наш ребенок рисует,

И человек его больше, чем дом.

Ты знаешь, что я ходила к цветку.

И то, чем связана я с цветком.

Взгляни, наш ребенок рисует,

Цветок его больше, чем дом.

Возвращаюсь домой, и навстречу мне — ты,

Ты — больше, чем дом.

И поставлены мне на стол цветы.

Которые больше, чем дом.

1974

«Когда судьба и тем уж не согреет…»

Перевод В. Шацкова

Когда судьба и тем уж не согреет,

Чтоб розовые заросли кипрея,

Который все на свете покрывает,

Меня, как гарь спаленную, скрывал —

Я, словно тьмы полуночный провал,

Как черное пустое изваянье,

На пепле встану в ярком свете дня.

Зрачок звезды холодной сквозь меня

Зеленых трав увидит колыханье

И не поймет: зачем всю жизнь по ним

Я тосковала… Солнца светлый нимб

Погас навечно. Мертвое мерцанье

Бесстрастных звезд. И только гул пчелы,

Как дальняя струна, доносится из мглы.

1974

«Улитка под тент сыроежки…»

Перевод А. Наймана

Улитка под тент сыроежки,

Шмель в маке укрыться спешит —

Милый, здесь дождь — почему же

Твой взор для меня закрыт?

Под ало-полосыми крышами

Уютно рыльцам вьюнков —

Милый, здесь ночь — почему же

Не для меня твой кров?

Серая ночь дождливая,

И синий издали свет —

Это гнилушка старая,

А не рассвет.

1974

«Сердце вымерзло мое…»

Перевод А. Наймана

Сердце вымерзло мое. Речью льдистой

Я приветствую тебя — как рассвет.

Лишь в заре морозца след серебристый,

Только луг кой-где от заморозков сед.

Коль румянец — то как в чашечке цветочной

Отраженный лик. Коль зелень — приглушить

Нужно инеем. Во влаге проточной

Еле движимая водоросли нить.

Сердце стихло. Скрыл ледок речные волны.

Проблеск утра между туч дневных потух.

Воздух давит. Дали сумрачно безмолвны:

Горизонт снежинкой первою набух.

1974

Покой

Перевод А. Наймана

Я говорю — ну вот, мне наконец хорошо.

Но роза слезами кровавыми плачет.

Алый поток лепестков — что он унес? Что он значит?

Не знаю. Мне хорошо.

Я говорю — ну вот, у меня наконец покой.

Остался лишь стебель от розы И пепел.

Да были ль когда-нибудь слезы?

Не знаю. Вокруг покой.

Я говорю — ничего я больше не жду.

Как эта серость нежна и неспешна!

Немые часы. Время спит безмятежно.

Ничего я больше не жду.

Покой мой стад истлевать, на убыль пошел,

Я улыбаюсь тихо — как сделал бы каждый…

Ты сквозь меня пройдешь однажды

И не заметишь.

Будет так хорошо.

1974

«Обречено все было с самого начала…»

Перевод А. Наймана

Обречено все было с самого начала,

Как ствол, что в сердцевине тронут гнилью.

Меж свалок пустошь нам принадлежала,

Покрытая отбросами и пылью.

И чибисы, о вытоптанных кочках,

Где нет их гнезд, кричавшие с надрывом,

И проржавевшие посулы счастья

С четырехлистым клевером стыдливым.

Лгало то счастье.

Мы за ним не наклонялись —

Мы были стары, чтобы жить самообманом

И верой, — зная, что оно погибнет

Между копрами и подъемным краном.

И будут здесь дома — кров для не наших жизней,

И для других любвей — уютный уголочек,

И зелено солгать уже не сможет клевер

Меж рваных голенищ и обручей от бочек.

1974

«Вербы сбросили туфельки узкие…»

Перевод В. Шацкова

Вербы сбросили туфельки узкие

И танцевали под звуки капели,

И ручейки, как регистры органов,

В тающем снеге звенели и пели.

Поползень вторил им нежной свирелью

День напролет. И серебряным смехом

Льдинки смеялись, лучились, играли

И рассыпались осколками эха.

Вечер пришел. И застыла мелодия

В белых решетках морозного плена.

Тихо под спящие вербы прокрались

В сумерках синих пугливые серны.

Туфельки верб осторожно примерили

И убежали в холодный рассвет.

Только остались следы остроносые —

Парами связаны все.

1974

«Не будь уверен в вишне потому…»

Перевод В. Шацкова

Не будь уверен в вишне потому,

Что сам ее в саду своем сажал.

Взгляни, как ветви рвутся в вышину

И ягоды пронзительно дрожат,

И, словно стая птиц, листва кричит,

И ствол под ветром выгибает грудь —

Не говори, что вишня не взлетит:

Не Вишенный, а Млечный в небе путь,

Ну, а земля… Земля молчит и ждет.

Кто знает, для кого крапива пустырей?

Из туч зеленых красный дождь идет.

Есть вишня у тебя? Не будь уверен в ней.

1974

Чабрец

Перевод Т. Глушковой

И сказал мне чабрец: — Я, ты это запомни, дерево,

а не какой-то там мелкий цветочек, и прошу должным образом

ко мне относиться.

И сказала я: — Ты прости, я не знала, что ты — не какой-то там

мелкий цветочек, а — дерево, и теперь должным образом

стану к тебе относиться.

В бор и пущи теперь не пойду. Стану бродить в чабрецовых

чащобах, и о дубравах, ты сам понимаешь, больше не может

быть речи; над моей головой ало-фиолетовая твоя цветва будет

шуметь, печали мои и бессонницу прочь уведет (знаешь, бессон-

ница — это: всего черного, что́ миновало, всего черного, что́ на-

зревает, зычное накликиванье), и

Буду гулять одна. Его не возьму я с собою: он не ведает,

что ты — дерево, а не какой-то там мелкий цветочек, и не сумеет

должным образом к тебе относиться (он не ведает и того, что

в другие места я таскаю его с собой, точно боль, что гнездится

в костях и которую, право, так редко не слышу).

И вообще я надеюсь — сине-алый твой дым выкурит его из меня,

чтобы мне за себя не стыдиться: сам понимаешь, чабрец, в мои

годы, в мои-то годы, чабрец, —

и если ты тут не справишься, —

И сказала я чабрецу: — Это, чабрец, между нами: однажды

настанет, я думаю, час, когда я буду искать сук покрепче, и

вспомни тогда, будь так добр, что ты — дерево, а не какой-то там

мелкий цветочек, и постарайся тогда — должным образом —

выдержать…

И сказал мне чабрец: — Можешь вешаться на волчеягоднике!

Он — дерево смерти.

Я — жизни. Сама понимаешь. И не тяжести я твоей испугался:

я ведь выдержу самого толстого, точно бочка, шмеля со всем

его медом, а не то что тебя, пустомелю. Ведь это лишь кажется,

будто есть у тебя какой-то там вес,—

мне ответил чабрец.

1974

Пегасик

Перевод Т. Глушковой

I

Белые крылья забыли приделать Пегасу.

Стал он простой лошаденкой, понурой, худой и кудлатой.

Только губу оттопырим мы, если услышим:

— Песне — возвышенной быть надлежит и крылатой!

Шею склоненную глажу коню, и в ложбину

Прочь, по дороге лесной, мы спешим от сверкающей трассы,

Где пролетают над звездами и облаками,

Крыльями машут и в облаке тонут Пегасы.

II

Ольха блестит, как ствол винтовки влажный.

Пегасик в желтых камышах пасется терпеливо.

Янтарным глазом светит лед болотный.

Ко мне поближе, зашептав, склонилась ива.

Нежно-зеленых лозняков и медно-красных

Струится речь, струится песнь почти беззвучно.

Ко мне приходят голубика и багульник,

Всегда вдвоем, сплетая стебли неразлучно.

III

Милые, речи людей иногда мне уже недоступны,

Трав и деревьев язык — мне неведом от века.

Стала бы вам переводчицей, но одарите

Речью меня — языком лепестка и побега.

Некогда ждать, кто-то должен скрепить перемирье

Меж тракторами и тем перелеском ольховым.

Если умру, то корням вашим нежным для корма

Тело свое я отдать добровольно готова.

Это хотя бы…

IV

Ибо — людям, одним только людям Бетховен оглохший

Дарит музыку, дивную музыку дарит свою…

Ольхоглухая,

Ивонемая,—

что́ вам поведать смогу?

Я — между вами и солнца лучами

Камнем чернею на вешнем лугу.

Пегасик щиплет прошлогоднюю траву,

Чтоб ничего живого не обидеть.

Довольно ли: всего-то — не обидеть,

Когда росток немую просьбу крикнул в синеву?

О чем он просит?..

V

Лишь вербы звездочка — в зрачке Пегаса черном.

Какая бедность: и не вспомним звезд иных!

Но этой, бархатной, искристой, белоснежность

Подобна облику неузнанной любви.

Прикосновенья — на лету — скупая нежность…

Всю жизнь немотствовать, не понятой быть другом,

Кого сильнее всех страшусь я и люблю.

Слова — единственное, чем еще владела,

Бегут — и тщетно их губами я ловлю.

VI

Брат багульник, когда зацветешь, у людей заболит голова.

Миновала та слава, когда меж венчальной одежды,

Средь беленого льна и невестиных тканых платков

Ты лежал, как залог чистоты и сладчайшей надежды.

Моль бежала тебя, а бессмертные ветки твой,

Сберегая тепло, были смуглы, душисты и тонки.

Может быть, и теперь не погас твой притихший огонь,

Как в ольхе, что сурово блестит, точно ствол у винтовки?

VII

Не мудра ли земля, что во впадинах бережно носит,

Как за пазухой, лужицы, топи, болотца?

Час не ровен — замшелая эта трясина

Синим облачком вдруг — над землей — обернется.

Уплывет в небосвод: может, кто-нибудь жаждет…

Ах, ненадобно дальних искать берегов!

Вы видали февральские муки березы

В желтом пекле промерзших песков?

И дороги, как в полдень июльский, клубятся.

И канавы разинули горькие рты,

Полдлины бы отдали за горстку снежинок,

За сугробное облачко, снежную горстку воды…

VIII

Постой, Пегас: усы клюковника провисли.

Да не бубни: — Пойдем далёко-далеко…

Из-за клюковника как раз

и мхов пушистых

Ты не подкован — чтоб ступать по ним легко.

Без острой стали будет слаще, если корни

Пускать мы станем в эту ягодную падь.

Прости, что больно. Я снимаю недоуздок.

Мы здесь останемся.

Чтоб что-нибудь понять…

1974

Будни

Перевод В. Шацкова

Дни стали горше? Нет, как будто…

Рассвет туманный сер и чахл.

Лесной ковыль бредет по лугу

С коровкой божьей на плечах.

Шар солнца медлит слишком долго

В тумане сердце не согреть,

И плечи давит тяжесть долга,

Который сам бы рад взлететь.

Не снять его и не отбросить…

И, видно, в жизни не дойти

До той поляны среди сосен,

Где ноша упадет в цветы.

1975

Стихотворение о птицах

Перевод А. Наймана

Ты будешь любовь воспевать,

Сама любви но узнав.

Бежит болотная курочка

По стрелам осок и трав.

Ты будешь счастье дарить,

А жизнь пойдет под откос.

Луг — в кукушкиных туфельках,

А кукушонок бос.

Ты будешь мечту воспламенять,

Но руки скует мороз.

В бору отголосок разыскивает —

Где голос? А сам безголос.

Тот голос, что переживет тебя,

Когда будут уста мертвы

И закрыты глаза, чтоб не видела,

Как ярок хвост у совы.

1975

Эпитафия пером чайки

Перевод В. Шацкова

Взлетая спиралями раковин,

Ввысь просятся души улиток,

Влача по земле за собою

Уродство телесности липкой.

Но миг избавленья настанет!

Душа оторвется от плоти

И светлые крылья расправит

В мечте о высоком полете —

Несмело, как будто не веря,

Что в ней суждено отразиться

И белому трепету пены,

И белому прочерку птицы,

И белому облаку в небе,

Чтоб благовест всех просветлений

Собрать, как в ладони ребенка,

Глядящего в мир в изумленье,

И с этим мгновением взлета

Как с новой телесностью слитой

Остаться…

Помедли, прохожий —

Ты ходишь по душам улиток.

1975

Белые прятки

Перевод В. Шацкова

Что тут такого — мы в прятки, как в детстве, играем.

Что тут такого — мы белоголовые дети.

Гляну в глаза твои — вижу, где ты притаился.

Глянешь в глаза мои — видишь, я в угол забилась.

Что тут такого — забыли условиться дети,

Кто из них прячется, кто из них водит и ищет.

Крадучись, тянутся дни — как ты прячешься ловко!

Ночь тихо дышит — застыла в своем уголке я.

В сладком испуге дрожат, подгибаясь, колени…

Вечность… Еще один миг — и меня ты отыщешь.

1975

Болдерайские[27] картинки

Перевод А. Наймана

I

А на улице Адама один

На окне цветет амариллис,

И в скворечниках и на березах

Воробьишки раздухарились.

И точно — каким-то бродягам-скворцам

Такая жилплощадь дадена,

Тогда как у здешнего воробья,

У болдерайского уроженца,

Столько метров квадратных украдено!

Эти отправятся в апартаменты

В свадебных фраках ослепительных —

На все готовое! Тут есть пара слов

У воробьев и весьма выразительных!

И на улице Адама один

Перья летят из-под фраков рваных.

И крадется вдоль стены господин

Кот — приструнить хулиганов.

И сквозь очки-окно, покраснев,

Эту низость страстей не заметить силясь,

Как кисло-сладкая старая дева,

Поглядывает амариллис.

II

Зато по улице Адмиральской

(Чтоб это название было оправдано)

Едет на велосипеде в полной форме

Один капитан второго ранга.

Да. Не на «Волге», не на «Жигулях»,

Собой и своим успехом занят,—

Один против превосходящих сил,

Он дутый престиж велосипедом таранит.

Чтоб, провоняв, как пугливый хорек,

Расступилась машин орава.

И прикалывает верба в цвету

Ему золотистый орден славы.

Солнце адмиральские погоны на плечи

Накладывает и следит, чтоб блестели.

И реют, как крылья морского орла,

Над старым велосипедом полы шинели.

Еще долго волнует тихую улицу

Порыв возмущенного ими ветра.

И у почек головы пухнут от дум

О величии моря и человека.

1976

Двойник мечты

Перевод В. Шацкова

От встречи глаз твоих со взглядами моими,

От встречи глаз моих со взглядами твоими,

От голубого с серым он родился

В тот миг святой — близнец, двойник мечты.

От встречи с днями, полными заботы,

От встречи с временем… Нет, он не постареет!

Пусть веки у тебя в серебряной пыльце,

Что оседает на моих ладонях.

Повсюду ходит он по городу за мною,

Он ходит неотступно за тобою,

Седой ребенок наш, наученный годами,

Что нечего терять. И некуда спешить.

Не станет взрослым он. В зерно не выйдет колос —

Пока мы живы, длится его лето,

Ему не суждены ни мачеха, ни отчим —

Рожденный в миг святой, он быть без нас не сможет.

В развилке стебля скрыты две разлуки,

В двух разветвлениях одна таится близость…

Когда мечта уйдет в могилу с нами,

Куда пойдешь, близнец, седой ребенок?

1976

«Круговращение вокруг своей оси…»

Перевод В. Шацкова

Круговращение вокруг своей оси,

Медлительно-весеннее круженье

Под бормотанье нудного дождя

И искривленные гримасы верб, скрипящих:

Опять весь день болтает, пустомеля!

Когда ж цвести? Когда же заклубятся

В пыльце душистой золотые пчелы?

Круговращение вокруг своей оси

Под изморось бессильно-бледных мыслей

На пустыре, который был тобою

И оживет ли снова? Знаешь, осень

Не может так медлительно кружиться,

Лишь у весны все лето впереди —

Зачем спешить? Раскружатся раздумья

Вокруг оси, и смотришь, ось сгорела…

Круговращение вокруг седого пепла,

Холодного и горького, как вербы,

Скривленные от горечи своей…

Когда девятое в цепи твоих рождений

Закончится, любовь, вокруг лампады солнца

Я закружусь опять, как все живое.

Девятое… Синеет кромка неба

За тучами. И верба в золотых

Веснушках многоточий… Неужели

и это не конец?

1976

Восточные города

Перевод Т. Глушковой

В землю уперся верблюд и как будто промолвил: довольно.

Хрустнули палки погонщиков — плоти верблюжьей не больно.

Так под бичами, в пустыне, в ее огнедышащем горне

В камень верблюд обратился. Пустил каменистые корни.

В трещины почвы врастал. И дрожала земля непрестанно.

Ноги и брюхо его изогнулись дугою айвана.

По позвонкам его шейным, под каменный горб минарета

Втиснулся крик азанчи — и людей разбудил до рассвета.

В благоговенье священном глаза азанчи прикрывает:

Купола горб, золотясь, бирюзой изразцовой сверкает.

Всем узорочьем ковров, на верблюжью навьюченных спину,

Густо покрыта мечеть, не распутать резьбы паутину.

Зелень, тоска по которой томила в пустыне верблюда,

В озере жажды верблюжьей цветет зеленей изумруда.

Но минарет глядит в пустыню,

В свою родимую пустыню,

На верблюжьи колючки —

Туда,

Где пасутся восточные города.

1976

Сон

Перевод В. Шацкова

Это было мгновенье.

Я резко отпрянула

От примятого стебля в зеленых прожилках.

Боль цветка отдалась в ослабевших коленях

Опаляющим жаром,

Как у матери в сердце

Боль ребенка.

Под ногами миры неприметных существ,

Травяные народы погибали в мученьях.

И я слышала крик их,

И ступни онемели,

Понимая преступность любого движенья.

Я молила о чуде,

И чудо свершилось:

Над землей я повисла прохладною тучей —

Чтобы даже пыльцы на цветке не коснуться,

Чтобы даже роса с лепестка не скатилась.

И какая же туча так жадно искала

Пересохшие рты? И на зов их летела?

И о каждой случайно потерянной капле

Так отчаянно, так безутешно скорбела?

И дождем проливаясь, чтобы так сострадала

Жажде каждой былинки,

Любому томленью,

Что от счастья совсем, наконец, растворилась,

И цветы вновь увидели синее небо

Сквозь нее…

Я проснулась в слезах.

1973

Примечания

1

Ситник — растение с метельчатым, кистеобразным соцветием.

2

Антынь и Саулцерите — персонажи пьесы Райниса «Золотой конь».

3

Ян Паулюк — современный латышский художник.

4

Руена — городок в Латвии, разрушенный фашистами.

5

Визмa — по-латышски: лунная дорожка на воде.

6

По легенде, в дни сотворения мира птицы должны были рыть реки, а иволги отказались.

7

Матушки счастья — образ из латышского фольклора, где матушки покровительствуют и лесу (матушка леса), и ветру, и земле, и т. д.

8

Общее название куликов всех пород.

9

Юлийс — июль. Диевкоциньш — божье дерево.

10

Речка в Залве,

11

Месяц духов (умерших предков) — октябрь.

12

Рейнис Масенс — виолончельный мастер.

13

Талсы — город в Курземе, так же называется и городское озеро.

14

Видземе — центральная часть Латвии.

15

Жоржина — одно из названий георгинов.

16

Гауя — река в средней части Латвии.

17

Пидрикис — городок под Валмиерой, в центральной части Латвии. Катрина — село под Эргли (город в центральной части Латвии).

18

Из старой рижской песенки, пародирующей жестокие романсы. «Пидрик» — преобразование от «Фридрих» на основе старой латышской фонетики.

19

Радзиньталцис — место под Руеной (город в центральной части Латвии).

20

Реки в центральной части Латвии.

21

Речка в селе Катрина.

22

Андрей Сенакол — известный латышский артист (альт).

23

Жимолость — по-латышски: «сауссэрдыс», что в буквальном переводе значит: «сухая сердцевина»; кроме того, в народе распространено еще одно название: «салда милэстыба» — «сладкая любовь».

24

Латгалия — восточная часть Латвии.

25

Шмулан — народный мастер по художественной керамике; особенно славятся его комические фигурки чертей. Шмулан погиб, утонув в озере.

26

Старник — растение с желтыми соцветиями.

27

Болдерай — один из окраинных районов Риги.

Content

Апрельский дождь. Избранное

Мир поэзии Визмы Белшевиц

Стихи

«Еще в ногах томленье долгих поисков…» Перевод Д. Самойлова

Цветок на снегу Перевод А. Наймана

Черный вечер Перевод В. Тушновой

«Дай погладить ласковой рукой…» Перевод В. Шацкова

Алые паруса Перевод В. Тушновой

В автобусе Перевод Т. Глушковой

«Взлетают искры…» Перевод В. Тушновой

«О звезда моя, прости мне…» Перевод В. Тушновой

«Откинувшись, ты плечи расправляешь…» Перевод В. Тушновой

Болотный цветок Перевод В. Тушновой

Волчья ягода Перевод В. Шацкова

Засохшая ель Перевод В. Тушновой

«Лба твоего хвоей коснулась…» Перевод Т. Глушковой

Зимняя сказка Перевод В. Тушновой

Старый лесник Перевод В. Тушновой

Облако Перевод Д. Самойлова

Далеко… Перевод Л. Осиповой

У озера Шакарвы Перевод В. Тушновой

Поезд Перевод В. Тушновой

Сердце удивляется Перевод В. Тушновой

Цветок Острова Смерти Перевод А. Наймана

Птицы Перевод В. Тушновой

Псков Перевод В. Тушновой

«Лучи друг к другу две звезды простерли…» Перевод В. Тушновой

«Тебя люблю я, как растет сосна…» Перевод В. Тушновой

Перелетные птицы над Украиной Перевод В. Тушновой

Еще одно письмо к Сольвейг Перевод В. Тушновой

Хитрец Перевод В. Тушновой

«Можно видеть на всем побережье…» Перевод В. Тушновой

«Цветник мой храбрый…» Перевод В. Тушновой

Перстень Калева Перевод В. Шацкова

«Пусть нет любви…» Перевод В. Шацкова

«Ты был обломанный грозою ствол…» Перевод М. Петровых

Камни в море Перевод Л. Мигдаловой

Малыши Перевод Т. Глушковой

«Я не знала, что в счастье…» Перевод А. Наймана

«Кто из вас пил воду Салацгривы?…» Перевод Д. Самойлова

Я свищу на берегу моря… Перевод В. Мальцевой

Ма́ртынь, море горит! Перевод Л. Мигдаловой

Прощание Перевод Л. Мигдаловой

«И боль и радость — все, что ты дарил…» Перевод Н. Мальцевой

Пляска моря Перевод А. Наймана

Вопросы Перевод Т. Глушковой

«Где строк и слов могущество былое…» Перевод В. Шацкова

«Как утаить от глаз чужих…» Перевод В. Шацкого

Говорит гора Перевод М. Петровых

Саломея Перевод Л. Мигдаловой

«Море, спаси меня, я тону!..» Перевод Н. Мальцевой

Баллада о трусе Перевод Н. Мальцевой

Разбитое зеркало Перевод Л. Мигдаловой

Отречение Перевод Л. Мигдаловой

Начало Перевод Л. Мигдаловой

Правда крови Перевод В. Микушевича

Северное сияние Перевод Т. Глушковой

«Я зажгла над тобою любовь…» Перевод Т. Глушковой

«Мой капитан седой!…» Перевод Т. Глушковой

Из записной книжки

Абстракция Перевод М. Петровых

Крест Перевод Л. Мигдаловой

«Некто утверждает несмело…» Перевод А. Наймана

«Большаки, даль пронзая…» Перевод А. Наймана

«Иду я светлой дорогой…» Перевод М. Петровых

Тишина Перевод Л. Ждановой

Янтарь Перевод А. Наймана

Ответ Перевод Т. Глушковой

Беатриче Перевод В. Микушевича

Листком подорожника Перевод автора

Клод Изерли (Поэма) Перевод В. Елизаровой

I

II

III

IV

V

VI

VII

«Я сына вам несу…» Перевод Т. Глушковой

Молитва маяку Перевод Л. Мигдаловой

Горные родники Перевод Л. Мигдаловой

«Не ходите, женщины, к морю ждать ответа…» Перевод Н. Мальцевой

Колыбельная большому ребенку Перевод Д. Самойлова

Человек на улице Перевод Т. Глушковой

Антынь Перевод А. Наймана

Стихи о соловьином инфаркте Перевод Н. Мальцевой

Учебная тревога Перевод Т. Глушковой

«Так ливень бушевал…» Перевод Т. Глушковой

«Я горе выкричать могу корявой сливе…» Перевод Л. Осиповой

«Для чего на сотни «почему»…» Перевод А. Черевченко

«Где-то в деревне единственный мой огород…» Перевод Н. Мальцевой

Адам и Ева Перевод Л. Мигдаловой

Римский мотив: раб Перевод Т. Глушковой

«Врастает туча в землю…» Перевод Д. Самойлова

Белый олень. Перевод Н. Мальцевой

«Отлив житейский отступает в пене…» Перевод Д. Самойлова

Молитва пролитой крови Перевод Т. Глушковой

«…волна и как чайка…» Перевод В. Шацкого

Надпись к картине Гойя, «Сатурн пожирает своих детей» Перевод В. Шацкого

Крик Прометея (Поэма) Перевод Т. Глушковой

I

II

III

IV

V

Осень в Михайловском Перевод Д. Самойлова

«Светляки?..» Перевод Д. Самойлова

Приморская сосна Перевод М. Петровых

«Можешь меня не любить…» Перевод Л. Мигдаловой

«Любимый, что мне делать с собой?..» Перевод Л. Мигдаловой

«Нас родители в детстве спасают…» Перевод Т. Глушковой

«Равно ненадежны…» Перевод т. Глушковой

Монологи Яна Паулюка

Солнце Перевод Л. Мигдаловой

Каштан Перевод Д. Самойлова

«Не надо денег…» Перевод Л. Мигдаловой

«Я девушку люблю…» Перевод Т. Глушковой

Глаза художника Перевод В. Шацкого

Спектакль за чашкой кофе Перевод Н. Мальцевой

Грустная шутка Перевод Л. Мигдаловой

«Молчание повисло между нами…» Перевод Н. Мальцевой

«О да, ты из пены морской…» Перевод М. Петровых

Еще раз о глубинах Перевод Л. Мигдаловой

Волк Перевод Л. Осиповой

«Вокруг тебя — мои слова…» Перевод Л. Мигдаловой

«Что за войско в тебе похоронено…» Перевод В. Шацкого

«Несчастье в дом мой вошло…» Перевод А. Наймана

Медведь Перевод А. Наймана

«Если счастья ты мне не сулишь…» Перевод Т. Глушковой

Слова о словах Перевод Т. Глушковой

«Нужен хлеб человеку…» Перевод В. Микушевича

«Как строит дом строитель…» Перевод Л. Осиповой

«Ру́ена — лестницы, лестницы…» Перевод В. Микушевича

«Когда весна и осень так похожи…» Перевод Н. Мальцевой

«Сначала было озеро у ног…» Перевод Н. Мальцевой

«Светят аисты над Све́тэ…» Перевод Л. Мигдаловой

«Конечно, должен Принц к тебе прийти…» Перевод Л. Осиповой

«Визма, тезка, ночью лунной…» Перевод Л. Мигдаловой

«Соловьи обронили песню…» Перевод Л. Мигдаловой

«Всегда к тебе на полпути…» Перевод Л. Мигдаловой

«Ни чащи, ни кущей…» Перевод Л. Мигдаловой

«А руки думали что-то…» Перевод Л. Мигдаловой

Еж Перевод Н. Мальцевой

Песня астрам и нам Перевод Н. Мальцевой

«Вкруг лип Лие́паи…» Перевод А. Наймана

«Так я в слово иду…» Перевод Т. Глушковой

Польский мотив: «Пепел» Анджея Вайды Перевод Т. Глушковой

«По сердцу милому и по земле отцов…» Перевод Т. Глушковой

«Чем ближе и грозней той неизбежности ворота…» Перевод Л. Осиповой

«Я далей измеряю глубину…» Перевод Т. Глушковой

«Знакомый, прости меня…» Перевод Л. Осиповой

«Утраченных слов чуть заметные тают следы…» Перевод Т. Глушковой

«Валы подмаренника — выше угрюмого дзота…» Перевод Т. Глушковой

Испанский мотив: вечные донкихоты Перевод Т. Глушковой

«День ото дня все больше руки стонут…» Перевод В. Шацкого

«Птицей иволгой…» Перевод Т. Глушковой

«Зря ты…» Перевод Т. Глушковой

«И дальше — не хочу…» Перевод Т. Глушковой

«В страхе перед мгновеньем…» Перевод Л. Осиповой

Песенка зуйку Перевод Л. Осиповой

«Медвяный дом твой не разрушу никогда…» Перевод Л. Осиповой

«Руки женщин и яблонь — узловаты…» Перевод Т. Глушковой

«Нет горше горестей, чем те, которых нет…» Перевод В. Шацкого

«Жаворонок на тишайшем рассвете…» Перевод Т. Глушковой

Памятник Юлию Диевкоциню. 1906 Перевод Т. Глушковой

«Там, в этом черном омуте…» Перевод А. Наймана

Созвездие гончих псов Перевод Л. Осиповой

Триединство черемухи Перевод А. Наймана

I

II

III

Вечная жизнь Перевод А. Наймана

Ноготок в небе Перевод А. Наймана

«Я к тебе стучаться в дверь не стану…» Перевод Л. Осиповой

Талсы Перевод А. Наймана

«Не бойся старости…» Перевод Л. Осиповой

«Росы жемчужины на тонком серебре…» Перевод Т. Глушковой

Черное время Перевод А. Наймана

«Будто собака на свежей могиле…» Перевод Т. Глушковой

Завещание ребенку Перевод Т. Глушковой

Слова любви к Видземе Перевод Т. Глушковой

Экзотическая песенка Перевод А. Наймана

Дубы Перевод Л. Осиповой

I

II

III

«Я боль терплю, как хмель, повисший в пустоте…» Перевод А. Наймана

Весна Перевод А. Наймана

Ода Земгалии Перевод Т. Глушковой

В семечке клена Перевод В. Шацкова

Мысли о тебе Перевод В. Шацкова

Апрельский дождь Перевод В. Шацкова

«Лист последний горит, как слеза…» Перевод В. Шацкова

Уход колодца Перевод В. Шацкова

«Свою любовь несу я так…» Перевод Л. Осиповой

В подмареннике Перевод Т. Глушковой

I

II

III

IV

V

VI

VII

«Разве ты за мечтой…» Перевод А. Наймана

«То был лист каштана…» Перевод А. Наймана

Выданье жоржины Перевод А. Наймана

Предательство Перевод В. Шацкова

Водяные лилии Перевод В. Шацкова

Сомнамбула Перевод В. Шацкова

«От одного цветенья георгинов…» Перевод В. Шацкова

«Ночью ведьмой полечу…» Перевод В. Шацкова

«Скорблю, ненастна и печальна…» Перевод В. Шацкова

Тоже любовь Перевод В. Шацкова

«Желтый мир, желтый мир…» Перевод В. Шацкова

Куст познания Перевод В. Шацкова

Трилистник Перевод В. Шацкова

Венец творенья Перевод В. Шацкова

Замок Эдоле Перевод В. Шацкова

«О, краткий миг твоей любимой быть…» Перевод Т. Глушковой

Пидрик и Катрина Перевод Т. Глушковой

I

II

III

IV

Квартет Бартока Перевод Т. Глушковой

Жимолость Перевод Т. Глушковой

Глаза Латгалии Перевод Т. Глушковой

Оттепель в Лудзе Перевод Т. Глушковой

«Я знаю, где ты…» Перевод Т. Глушковой

«Звездочки инея на бурых дубовых листьях…» перевод Л. Осиповой

Ожидание песни Перевод Т. Глушковой

«Я — дома?.. Милые… О, да!..» Перевод Т. Глушковой

В сумерки Перевод Т. Глушковой

«Легко напомнить мог бы ты…» Перевод А. Наймана

«На весну заведены будильники-подснежники…» Перевод А. Наймана

Моему милому Перевод А. Наймана

«Когда судьба и тем уж не согреет…» Перевод В. Шацкова

«Улитка под тент сыроежки…» Перевод А. Наймана

«Сердце вымерзло мое…» Перевод А. Наймана

Покой Перевод А. Наймана

«Обречено все было с самого начала…» Перевод А. Наймана

«Вербы сбросили туфельки узкие…» Перевод В. Шацкова

«Не будь уверен в вишне потому…» Перевод В. Шацкова

Чабрец Перевод Т. Глушковой

Пегасик Перевод Т. Глушковой

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Будни Перевод В. Шацкова

Стихотворение о птицах Перевод А. Наймана

Эпитафия пером чайки Перевод В. Шацкова

Белые прятки Перевод В. Шацкова

Болдерайские картинки Перевод А. Наймана

I

II

Двойник мечты Перевод В. Шацкова

«Круговращение вокруг своей оси…» Перевод В. Шацкова

Восточные города Перевод Т. Глушковой

Сон Перевод В. Шацкова

Примечания