Громов: Хозяин теней — 4

Глава 1

Глава 1

«…аз рех: Не сотвори себе Кумира ни всякого подобия, елико на небеси горе, елико на земли низу, елико в водах и под землею, да не послужиши, да не поклонишася им. Народ же Российстий сотворих себе кумира в царе своем нечестивом Павле Гольштинском, иже вошед на престол Мономахов путем беззакония, уморив братьев своих и тем уподобихся окаянному Каину. И многие скверны сей царь бе соделатель во мнози лета своего царения. При восшествии на престол повесил он Муравьева Апостола, иже бе за народ и правду. Во Молитвословиях приказует нечестивец-царь имя свое печатать буквами крупными, Мое же имя возле его изображено печатаю мелкою. Судьи его лихоимцы, чиновники грабители, народ отдан им и содержится им, царем, противно закону моему, в крепости у дворян. Он же сам, яко Фараон, потешается токмо наборами рекрутскими, да поборами денежными, да потешными полчищами своими, именуемыми Гвардия.»

Видение старца Кондратия [1]

Протяжный вой фабричного гудка пробился сквозь стену, отогнав остатки сна. Я разлепил глаза. Гудок длинный. Стало быть, пять часов[2]. Самое оно — выползать, умываться, перехватить какой еды и вперёд, крепить мир трудом.

— Падла, — выдохнул Метелька, переворачиваясь на другой бок. Тощую подушку он прижал к уху, но это зря. Не поможет. Стены тут тонкие, едва ли не картонные, а гудит так, что до костей пробирает.

Захочешь — не проспишь.

— Вылезай, — я нашарил ботинки.

Пол, само собою, леденющий. Стены не лучше. Стёкла вон изморозью покрылись, причём изнутри. Стало быть, хозяйка опять на дровах экономит. Или это высквозило так? Весна на дворе, а за окном — снега лежат, серые, грязные, поизносившиеся. И днём, когда солнышко выкатывается, снега начинают таять. Ручейки воды пробивают себе путь к ржавым кирпичным стенам окрестных домов, и питают этот самый кирпич, и без того рыхлый, пористый, будто из ваты сделанный. Оттого внутри домов становится ещё более сыро, хотя недавно мне казалось, что это невозможно.

Ещё как возможно.

— Давай, давай, — я дёрнул Метельку за ногу, содравши носок. — А то потом опять пожрать не успеешь и всю смену ныть будешь, что голодный.

Вода в ведре подёрнулась хрустящей корочкой.

Чтоб…

Ледяное прикосновение пробудило и заставило отряхнуться. Рядом, фырча и матерясь, умывался Метелька. А рядом, грохоча и охая, вздыхая и пришёптывая молитву, копошилась старуха. Я слышал и шаги её, и хлопанье двери.

И ворчание.

Надеюсь, самовар поставила, а не как обычно.

Съеду. Вот как пить дать съеду. И работу эту на хрен пошлю. И революцию. Изобрету чего-нибудь этакого, время опережающего, продам и, позабывши обо всём, буду жить-поживать, добра наживать. За окном ещё муть. Солнце и не проклюнулось даже, а ещё вон туманы. То ли сами по себе, то ли дым от заводских труб снова упёрся в небесную твердь да с неё уже потёк наземь. Тут хрен поймёшь. Но сегодня туман хоть не жёлтый, всё хлеб. Нет, уходить отсюда надо бы. Ещё месяц-другой и убираться, а то никакого здоровья не хватит, чтоб…

Самовар был едва тёплым, и старуха, на мой вопрос, только недовольно поджала узкие губы. В глазах её читалось глухое раздражение: ишь, какие переборчивые. Другие бы радовались, что чаем поют. А мы вон жалуемся. Зато хлеб напластала тоненько-тоненько. Куски вон аж светятся. Маслом едва ль по краю мазнула.

— И всё? — я нахмурился.

Квартиру точно менять придётся.

Хотя на что ты её поменяешь.

— Продукты нынче дороги стали, — старуха поджимает тонкие губёнки и глаза её, едва различимые впотьмах — свечи она тоже экономит, обходясь лучиною — стали особенно злые. — Не накупишься.

Ну да. А то, что в доме по вечерам копчёным пахнет, это так, совпадение? Или вон не знаю, что она в своём закутке, отгороженном ширмою, колбасы прячет да банки с вареньями? Может, я бы и стерпел, но холод. И нам двенадцать часов пахать, что характерно, без перекуров и прочих глупостей. А потому я молча поднялся и, одёрнув ширму, наклонился.

— Что творишь! Что творишь! — заверещала старуха, замахала руками, засуетилась, впрочем, не рискуя ударить. Так, грозила сухонькими кулаками и повизгивала. — Поставь! Не твое!

— Моё, — я вытащил и колбасу, и варенье. И Метелька, хмыкнув, принялся пластать высохшую до деревянной твёрдости палку на ломти. — Я тебе платил? Платил. За комнату. и за стол. Ты обещала, что будет тепло.

— Мне тепло! — старуха выпятила губу.

Ну да.

Она ж пять юбок напялила, три кофты и ноги тряпками обернула. А спит под пуховым одеялом, которое раза в два толще наших с Метелькой вместе взятых.

— А мне нет, — рявкнул я. И пригрозил: — Съедем.

— И куда?

Не испугалась. Подошла бочком так и, высунув ручонку из складок кофт да шалей, цапнула сразу три куска. Один в рот, остальные — в рукава. В рукавах этих, как я успел понять, много чего хранилось: сушки и сухари, окаменевшие пряники, анисовые карамельки и мятые, раскрошенные почти сигареты.

Курила старуха много и дым дешевого табака пропитал, что её одежды, что её саму.

— Куда-нибудь.

— Ага, кто вам, оглоедам, комнату сдаст, — она налила себе чаю, разбавив не единожды запаренную заварку тёплою водой. — Это я жалостливая.

Как же. Жалостливая.

— … пустила, не побоялась. Комнату дала.

Скорее угол. Комната у старухи у самой была одна, хоть и довольно большая по местным меркам. И особо важно — крайняя. Расположенная в дальнем конце узкого кирпичного дома, подозреваю, в прежние времена служившего конюшней, комната эта имела отдельный вход, а тот, что в общий коридор выводил, ещё супруг старухи, когда живой был, заложил кирпичом. А старуха и шкаф придвинула, развернула так, что образовался закуток, куда влезли две кровати. Между шкафом и стеной протянула веревку, на которой повисло старое покрывало. Себе старуха оставила место у единственного окна.

Добрая.

Как же. Скорее уж боязливая. А ещё экономная. Вот и теперь из трёх лучинок одну оставила, мол, и без того хватит. Как она сказала? Свой рот и в темноте не потеряешь, а остальное — от лукавого.

Стол вытянули на середину комнаты. Массивный, он возрастом, верно, мог поспорить с хозяйкой этой комнатушки, впрочем, как и остальная мебель. Нам с Метелькой дозволено было использовать целых две полки в шкафу, а ещё ящики под кроватями. Но и полки, и ящики старухой периодически обследовались, причём факт сей она нисколько не скрывала:

— Ещё сховаете чего не того, — сказала она, когда я в первый раз претензии предъявил. — Революсьёнеры.

Это слово она произнесла с немалым удовольствием.

Чай мы допивали в тишине. Старуха спешно жевала или прятала колбасу, поглядывая на нас с Метелькой недобро. Но ругаться не ругалась. Знала, что и ей с нами повезло. Другой бы кто за такие шутки в ухо дал бы, не поглядевши на возраст. А мы вот старость уважаем.

И пить не пьём. И во хмелю не буяним. Золото, а не квартиранты.

Я поднял воротник старого тулупа, который затянул куском веревки. Метелька подавил зевок.

— Рано ещё…

Небо бледнело.

Улицы пока оставались пустынны. До завода всего ничего, вот оттягивают до последнего.

— Пошли. А то опять в толпе маяться.

Сапог проломил тонкую слюдяную корку. По ночам ещё прилично подмораживало, но к обеду распогодится. А там уже и до лета рукой подать. Воздух вонял серой и гнилью, тухлой водой, что собиралась в канавах. Со снегом сходили и нечистоты, которых тут было во множестве.

Петербург, мать вашу.

Культурная столица. В мире здешнем в принципе столица, куда мы ехали, ехали и вот, приехали. Встречай, родимая.

Добирались долго.

Сперва Еремей полз какими-то просёлочными дорогами, петляя, что заяц. Где-то там, близ села, название которого в памяти моей не сохранилось, мы заприметили стоявшую в отдалении церквушку, где и выгрузили иконы. Ну и спящую девицу тоже. В самую церковь занесли и одеялом укрыли. Оно-то, может, до заутренней всего ничего оставалось, но с одеялом надёжней. Мишка ещё порывался сказать, что так неможно, что это опасно и надобно передать несчастную в заботливые руки родителей, но на вопрос, как этот сделать, чтоб самим не засветиться, ответить не сумел.

— Как-нибудь выживет, — сказал я ему. — Мы и так её спасли.

Потом были другие дороги.

И другие деревни.

И чем дальше от границы, тем больше их становилось. Где-то там, близ очередной, бросили машину, добравшись до станции пешком. И уже в поезде, в тряском вагоне третьего класса, я поверил: вырвались.

Нет, что искать будут, это, конечно, факт, но потом.

И пусть ищут.

Пусть хоть обыщутся, но передышку мы получили.

Трястись пришлось долго.

Несколько пересадок.

Вагоны, отличавшиеся друг от друга разве что степенью изношенности. Люди, которые тоже казались одинаковыми. И мы в своей разношёрстности как-то легко вписались в общий хаос.

А потом вот Петербург.

Почему-то я ждал, что город будет похож на тот, оставленный в прошлой моей жизни. Зря. Двухэтажное, какое-то странное на мой взгляд строение Приморского вокзала поднималось над окрестными одноэтажными домами, половину из которых и домами назвать было сложно. Потемневшие доски, какая-то бесконечная змея крыш, перетекавших из одной в другую. Рёв скотины.

Ругань.

Вонь.

Редкая чистая публика спешила удалиться, мимо сновали грузчики и пассажиры из тех, кто попроще. Тащили тюки и целые тележки, гружёные доверху. И по-над этим бедламом висел туман из дыма, смога и сизого рыхлого тумана.

— Там он, — Еремей огляделся. — Фабрики. Если на них идти, то и жильё надобно искать поблизу.

Вот и нашли.

Я похлопал себя по плечам, разгоняя заледеневшую кровь.

Ничего. Смена начнётся и взбодримся. Меж тем на улице прибавлялось народу. Спешили мастера, которым положено было являться раньше. И те, кто, как и мы, не хотел попасть в толпу. Там-то потом поди-ка докажи, что не опоздал, а на проходной вновь затор случился.

— Эй, — нам помахали с другой стороны улицы. — Доброго утра!

Филимон радостно ощерился и сплюнул через свежую дыру.

— Зуб выдрал? — поинтересовался я.

— Ага! Сам, — с гордостью произнёс он.

Зубов у Филимона оставалась едва ли половина от положенных природой, да и те жёлтые, покрытые плотной коркой то ли налёта, то ли зубного камня.

— Чистить начни.

— Скажешь тоже, — Филимон сунул руки в карманы и произнёс с убеждённостью: — Не поможет. А порошок в лавке дорогущий.

— В лавке всё дорогущее, — Метелька подавил зевок. — А у нас старуха опять на дровах экономит. И чай еле тёплый. Колбасу спрятала.

Филимон пожал плечами:

— Жадная она. Я тебе сразу говорил, давай к нам.

Это в комнату, в которой жили четырнадцать человек? Причём комната была мало больше старухиной. И кровати стояли тесно, рядами. Меж ними натянули веревки, а на них повесили старые простыни.

— И деньгу сбережёшь. Вон, с Шушером перекинуться. Он и ещё Шило во вторую работают. А вы в первую. Посменно можно спать. И сколько вы старухе платите? А тут за кровать рубль в месяц выйдет![3]

Ну да. С его точки зрения изряднейшая экономия.

— Ещё пару в артель кинешь.[4] У нас ничего мужики, честные…

На проходной собиралась толпа.

В нос шибануло ядрёной смесью запахов: кислой капусты, немытых тел, дымов, сажи и химии.

— … а по постным дням, так…

Филимон продолжал расхваливать экономность и выгоды артельной жизни, но я уже не слушал. Во внутреннем дворе было людно и суетно. Здесь уже запах химикалий, земли и силы почти перебивал вонь дерьма, доносившуюся от ретирадников.[5] Небось, опять того и гляди переполнятся.

— А, явилися, оглоеды, мать вашу… — мастер вывалился наружу, придерживая одной рукой портки, другой — фляжку, которую, верно, пытался в портки скрыть, а она вон не давалась. — Чего вылупились?

Он был уже пьян.

Или скорее следовало сказать, что пребывал в обычном своём состоянии. За всё время работы трезвым мы его не видели. Но так-то по общему признанию Митрич был мужиком справным. Меру в питии знал. Матюкаться матюкался, однако рук без повода не распускал. Ну и штрафы выписывал исключительно по делу, закрывая глаза на огрехи мелкие и в целом работе фабрики не мешающие.

В общем, золото, а не человек.

— Идите, — он подтянул портки и закашлялся.

А я…

Я уловил тонкий аромат лилий, который стал уже настолько привычным, что я к нему даже и притерпелся. Да и то, запах появился и исчез. Что до красных пятен на руке, то ладонь Митрич поспешно вытер о штаны и махнул. А мы… мы пошли. Чахоткой тут никого не удивишь.

И не только ею.

Лишь Тьма, крутанувшись, подхватила пару чернильных пятен, что выползли на запах крови, и заурчала довольно.

— Охота? — раздался в голове шелестящий голос.

И я кивнул, подумавши, что хоть кто-то ходит сюда с удовольствием.

[1] В 1854 году Вольная русская типография Герцена напечатал прокламацию Владимира Энгельсона «Видение старца Кондратия», в котором через религиозные «откровения» пыталась настроить народ против государя и власти, подвигнув широкие массы к революции.

[2] Большинство рабочих часов не имели, поэтому на многих фабриках существовала особая система звуковых сигналов. Для этого использовались паровые гудки, аналогичные паровозным, но значительно большего размера, которые устанавливались на крышах заводских котельных. Например, на Донецком металлургическом заводе (ДМЗ) в начале 1900-х годов гудок подавался в 5 и 6 часов утра и вечером — в 17 и 18 часов. Рабочая смена продолжалась 12 часов, завод работал в две смены. Продолжительность длинного гудка была около 5 минут.

[3] Вполне себе рабочие реалии. Часто для экономии кровать и снимали одну на двоих. Спали посменно. Личные вещи держали при себе. Отдельная кровать стоила вдвое дороже. Случалось, что рабочие спали прямо на фабриках, порой на станках или в цеху. В Британии вовсе существовал «двухпенсовый подвес» — по сути веревка, протянутая в комнате. Всего за два пенса можно было сесть и поспать, повиснув на этой веревке. За один пенс предоставлялось просто сидячее место на лавке.

[4] Рабочие могли питаться отдельно, а могли ради экономии сбрасываться артелью, на общий котёл.

[5] Уборная, представлявшая деревянный домик с дырой в полу. Кстати, имелись далеко не на всех фабриках.

Глава 2

Глава 2

«На Петербургском тракте квартиры для рабочих устраиваются таким образом. Какая-нибудь женщина снимает у хозяина квартиру, уставит кругом стен дощатые кровати, сколько уместится, и приглашает к себе жильцов, беря с каждого из них по 5 коп. в день или 1 ₽ 50 коп. в месяц. За это рабочий пользуется половиной кровати, водою и даровой стиркой» [1]

Из отчёта ревизинной комиссии о бытии рабочих, представленного князю Н.

— Сдохну я тут, — Метелька забился в наш закуток у дальней стены и, сев, вытянул ноги. — Савка, вот… вот скажи, на кой оно тебе?

Сказал бы, да сам уже не уверен.

Смену мы отстояли. Работа тут несложная: стой при машине и подсыпай сырьё, которое мальчишки подвозят. Детей на фабрике много. Одинаково тощие, большеглазые и вечно голодные. Вон и теперь вьются, приглядывая, не поделится ли кто куском хлеба. Сперва мы делились. Жалко их было. Метелька разве что ворчал, что на всех не напасёшься. Прав оказался. Теперь вон прячемся в уголок и жуём всухомятку хлеб с отбитою у хозяйки колбасой. Стена тёплая. В ней трубы, по которым раствор бежит, они и греют. Не оттого, что хозяин добрый, а технология требует, чтоб вода горячею была, так раствор более насыщенным получается и выход лучше. Вот котельная и старается.

В котельную я как-то заглянул интереса ради и понял, что вот он, ад воплощённый. Огонь. Жар и черти чумазые с лопатами, подкидывают уголь в топки, матерясь на чём свет.

Неблагодарная работа.

Хотя благодарной тут и нет. Мастера и те, пусть и получают в разы против обычных рабочих, но и спросу с них куда больше.

— Анчеев вон едва на ногах стоит, — Метелька этими самыми ногами пошевелил. — То и дело в кашле заходится. Выгонит его Митрич.

И вздохнул.

Жалко, стало быть. И мне жалко. Вот… только и жалости на всех не хватит. Как не хватает целителей или хотя бы лекарств. Да ладно лекарства, те же фильтры бы поставить, очистку, а то ведь чахотка, она не только из-за заразы, она от дыма этого, который в безветренные дни прямо на фабрику и ложится.

Смога.

От духоты и тесноты.

От голода вечного. И ещё от тварей. Последних тут было едва ли не больше, чем людей. Они давно уж обжили это местечко и поначалу нагло шмыгали под ногами, цеплялись за людей, присасывались к таким вот, как Анчеев, уже обречённым, но пока ещё стоящим на ногах. Тени тянули из них, и без того ослабевших, остатки жизни, погружая людей в престранное состояние отупения. И тусклые пятна икон, развешенные по стенам и по-над окнами вряд ли как-то могли исправить ситуацию.

Теперь-то, конечно, количество тварей поубавилась, да и оставшиеся благоразумно держатся в стороне. И хочется думать, что чего-то тут мы да и изменили к лучшему.

— Ешь, давай, — ворчу.

Перерыв тут короткий. Смена длится шесть часов. Отработать надобно две. А между ними — передышка. Поговаривали, что при прежнем хозяине на перерыв даже воду привозили, горячую, но новый этакие глупости пресёк.

Мол, тяжкие времена настали. Надобно экономить.

— Митрич злой, как чёрт, — Метелька, даже уставший — лицо его покрывали пот и пыль — категорически не имел сил молчать. — Вроде как Прокофьева теперь точно погонят.

— Вроде как.

Слухи о скором увольнении нынешнего управляющего ходили давно, пожалуй, если не с первого дня нашего тут пребывания, то со второго точно. А потому я не особо верил.

— Не, теперь точнёхонько. Сення должен новый приехать. Управляющий. И чего от него ждать, так не понятно.

Ничего хорошего.

Странно это было. В прошлой жизни мне не случалось работать, чтоб на нормальной работе или там заводе. А теперь то ли карма настигла, то ли собственная дурь. Вот и киваю. Икаю и подбираю крошки хлеба. Жрать хочется дико. Жрать вообще хочется почти всегда. Расту, чтоб вас.

И так, стремительно.

То ли тело, наконец, избавившись от проклятья, переборов болезнь, вдруг решило себя укрепить. То ли просто возраст такой, но за прошедшие пару месяцев я вдруг как-то совсем уж неправдоподобно вытянулся, сделавшись и выше Метельки, и шире его в плечах.

И Тени подросли.

— Сидите, — Филимон отыскал нас и в этом тёмном углу. — Там это, новый управляющий прибыл.

— И?

— Такой весь из себя, мордатый… на Прокофьева материться. И на мастеров. И на Митрича тоже. Выгонит, как пить дать.

— И кого возьмёт?

— А кто его знает. Важный. Харя — во, — Филимон развёл руки. — И в костюмчике белом.

Это он зря. Фабрика у нас, пусть и не совсем грязная, но производство — оно производство и есть. Вон, пыль в воздухе до сих пор кружится.

— А при нём ещё четверо. Один писарчук, ещё вроде как барин, молодший, из Ярославля приехал.

— Сам? — а вот это интересно. Я мысленно дотянулся до Тьмы.

И та откликнулась, поспешно заглатывая отловленную где-то в сплетениях труб тварь.

— Ага, — Филимон протянул руку и стащил полупрозрачный ломтик сала, который спешно засунул за щёку. — А… хорошее. Где брали? Старуха делала?

— Грабки попридержи… так выходит, что он теперь не просто так барчук, а наследничек? Или этот не старший?

Я вцепился зубами в горбушку.

И прикрыл глаза.

В первые дни тени не отходили далеко, явно не желая оставлять меня без присмотра, но постепенно освоились, а там и увлеклись охотою. Благо мелких тварей на фабрике обретало приличное количество.

Раньше.

— … воняет, — я услышал раздражённый нервный голос. И увидел лицо человека, прижимавшего к носу платок.

Их и вправду четверо.

А встречать вышла целая делегация. Оно и понятно. Это для Филимона Митрич начальство и авторитет, а вот в общерабочей иерархии место его где-то ближе к основанию пирамиды.

На вершине держится Прокофьев.

Про него Мишка рассказывал, что весьма толковый человек. Мишка его, собственно, на это место и посадил. Фабрика-то Воротынцевская. Одна из многих. Только эта из числа недавно купленных, а потому и стоит наособицу, и попасть сюда проще. В старые-то чужаков не возьмут. Там и платят хорошо, и условия такие, что по нынешним временам почти люкс, а значит, реально желающих поработать хватает.

— … признаюсь, разочарован.

Мишкиного родственничка я сразу узнал. Не по сходству с Мишкой, конечно, но потому как печатали его фотографию в газетах.

И с похорон.

И с награждения. Награждали, конечно, не его и даже не его папеньку, но старика Воротынцева и посмертно. А поелику покойник сам за наградой явиться не способный, то и передали оную в руки любящей родни.

На фотографиях Клим Воротынцев был мордат и серьёзен. В жизни, впрочем, отличался не сильно.

Разве что мордатости чуть больше.

И взгляд этот надменный снимки не передали. Стоит чуть в стороночке, с тросточкою в руке и взирает на происходящее пренедоуменно, будто до сих пор не осознал, что произошло.

Всё он осознал.

Или, точнее, папенька его. Вон, и место старика в Думе занял, а никто-то и не воспротивился. Как воспротивишься, когда Государь-батюшка заявил, что подвиг отца проложил дорогу детям?

Все и согласились.

И ни одна падла не задумалась, что детьми они не являются. Родня? Родня. Государь желает видеть Воротынцевых в Думе? Пускай себе.

Пару статей выпустили, в которых народу живописали, какой наследник у Воротынцевых замечательный. И послужить он успел. И медалек за службу получил. И в Дворянском собрании местечковом отмечен был за мудрость великую… в общем, такой клад только закопать.

Этим и займусь, но чутка попозже.

— … никакого порядку… — это говорит не сам Воротынцев, но типчик в светлом костюме, который из-под распахнутой шубы виднеется. При нём ещё двое. Один с пухлым портфелем, видать, нужные бумаги припёр. Второй при блокнотике, куда что-то черкает. Никак речь конспектирует, для потомков.

Злой я что-то сегодня.

Но это с недокорму, не иначе.

Или от усталости?

— … выработка упала на десять процентов! Доходы за последний месяц и вовсе на треть снизились, — голос этого, в шубе, был визгливым.

— Так не сезон, — попытался возразить Прокофьев, но как-то без особой страсти.

Он держался спокойно, как человек, всецело осознающий, что участь его решена, а потому тратить силы на бесполезную суету смысла нет.

— Почему-то остальные фабрики вполне справлялись с планом!

— Возможно, остальным фабрикам его и не повышали. К тому же были проблемы с поставками сырья.

Были. Подтверждаю.

Вон, аккурат после Рождества пару недель вовсе в одну смену работали по причине того, что сырья этого как раз недовоз случился.

— Но вы даже не попытались снизить расходы!

— Куда уж ниже, — Прокофьев поморщился, а Тьма, спрятавшаяся за его спиной, поглядывала на гостей с интересом. Правда, интерес у моих теней большей частью гастрономический, поэтому я мысленно погрозил пальцем.

Не здесь.

Не при свидетелях.

Тьма вздохнула.

— Куда? Оплата рабочих у вас едва ли не выше…

— Савка, — Филимон толкнул в бок. — Чегой это с ним?

— Спит.

— Не припадочный, часом?

Припадочных тут боятся. Тоже интересный выверт сознания. Чахоточных, которых вокруг полно, никто не опасается. А вот не приведи боже припадку эпилептическому случится, мигом в юродивые запишут.

— В жопу иди, — отозвался я, не открывая глаз.

— … непомерное расходование…

— А чего спишь? Ночью не выспался?

— … премии, доплаты…

— Филька, отвянь, — это уже Метелька. — Тебе чего, заняться нечем? Сейчас вона, займут.

— … почему не открыли заводскую лавку? Вы разве не получали письмо с рекомендациями…

Я вздохнул и открыл глаза.

Всё понятно. Эффективный, мать его, менеджмент пришёл на помощь частному капиталу. Главное, мир другой, эпоха другая, магия вокруг, а тут всё по-прежнему. Разве что в моё время это всё было похитрей. Системы премирования и депремирования, косвенная стимуляция и мозговтирательство, когда вместо денег людям пытались впарить идею единства, общей цели, на которую надо положить здоровье, и всякой прочей лабуды.

В какой-то момент это, конечно, работает.

Урезание расходов логичным образом позитивно сказывается на росте доходов. Вот только рост этот кратковременный. Нет, если менеджер реально грамотный, он сумеет обойти острые углы, и урежет там, где можно, и работу перераспределит толково. Но проблема-то, что грамотных единицы.

А эффективных — много.

Вот и режут они зарплаты с премиями. Места сокращают.

Разрывают контакты с надёжными поставщиками, проталкивая тех, кто даст аналогичный продукт дешевле. Правда, поначалу аналогичный, а потом начинаются то задержки, то качество резко падает, то пересорты с кривою логистикой. С техникой тоже. Если забивать на обслуживание, которое почему-то в большинстве своём лишним считают, то рано или поздно придётся платить за ремонт.

А это опять же вылетает совсем в другие суммы.

Ну и с людьми.

Грамотный мастер тянуть лямку за троих не станет, особенно, когда за это платят большим человеческим спасибом. Плюнет и уйдёт искать новое место. А найдя, ещё и приятелей своих сманит. Кем дыры затыкать? А тем, кому особо выбирать не приходится.

Их ещё обучи.

Вложись.

И надейся, что эти тоже не сбегут, на ноги вставши. А те, которые не бегут, так лучше бы наоборот. И начнётся. То процент брака запредельный, то простои, то откровенный саботаж, причём не со зла, а с кривых рук и пьяных глаз.

Что-то я прямо распереживался по старой памяти, будто это моя фабрика и мои проблемы. Нет, то что будут мои, это как пить дать, потому как любая экономия в глазах таких вот идиотов начинается с урезания зарплат и повышения нормы выработки. А они тут и без того немалые.

Ладно, как-нибудь выдюжим.

В конце концов, мы с Метелькой не на одну зарплату живём.

Раздался короткий гудок, намекая, что перерыв подходит к концу. И Метелька поспешно облизал пальцы, поднимаясь. За опоздание к станку могли и штрафа выписать.

И будут выписывать.

Работа у нас не так, чтобы сложная. Стой себе да вытряхивай содержимое мешков в широкий зев машины. Заодно уж следи за давлением, которое надо то прибавлять, заслонку открывая, то убавлять, чтоб не сорвало чего. Порой и спускать приходится, и тогда над машиной вырывается тонкая струя пара. Но это редко. Машины старые, трубы тоже, и давление держат не особо.

Мешки подвозят на тележках. Метелька срывает бляхи с пломбами, которые надобно складывать в отдельную коробку — по ней потом выработку и посчитают. Потом вдвоём подхватываем мешок и высыпаем, стараясь, чтоб ничего-то мимо не просыпалось. Ну и чтоб мешок не затянуло. Тот, кто проектировал здешние машины, о технике безопасности имел весьма своеобразное представление. Вон, если наклониться, видно, как вращаются, поскрипывают стальные валы. Широкие лопасти лезвий, на них закреплённых, переминают и куски древесины, и какие-то корни, кости, порой выплёвывая в лицо облака мелкой трухи. И всё бы ничего, да труха эта напрочь пропитана силой. И мне-то оно лишь в радость — тени готовы по каплям собирать, а вот Метелька чихает и к концу дня обрастает этой вот силой, что камень мхом. Призрак и Тьма, конечно, соберут, вылижут, да…

В общем, вредное тут производство.

Дрянь эту, в мешках, доставляют с той стороны. Как я понял, единственная виденная мною полынья, была мелкой, а встречаются такие, что и побольше, в которые и людей нагнать можно изрядно, и даже технику какую-никакую протащить. Техника и снимает верхний слой почвы, пакуя его в мешки. А уж тут, на фабрике, идёт дальнейшая обработка.

— Не зевай, — раздался крик слева. И тут же — глухой грохот и мат. Что там случилось, не знаю, но кровью не завоняло, уже хорошо.

— Савка! — рявкнул Метелька, пихая в бок. — Глянь, ща станет…

В мешках попадалась не только земля с корнями. Её наша машина вполне себе пережёвывала, а вот камни — дело другое. Мелкие-то разминались и уходили по кишке конвейера дальше, а вот крупные навроде того, который бахнулся у нас, могли и машину сломать.

Здоровущий. Точно меж валами не пройдёт.

И я спешно потянулся к рычагу.

Поддавался тот туго, и камень успел пару раз бахнуться о широкие боковины ножей. Но машина пыхнула паром и остановилась. Так, теперь второй ступор.

— Савка, не глуши, я сейчас, он близенько лежит.

Метельку, уже готового нырнуть в пасть машины, хватаю за шкирку. Вот сколько раз ему говорено! И не только ему. Инструкция есть, а…

— Питание.

По правилам я должен закрыть заслонку и дождаться, пока давление внутри машины снизится. И, клянусь, это очень и очень правильные правила.

— Она потом раскочегариваться будет вечность, — ворчит Метелька, а я окончательно отрезаю машину от потока. И стравливаю пар. Резкий свист бьёт по ушам. Само собой, пар выносит и труху, и сила изнанки повисает под потолком. Это тут же привлекает теней. И Призрак, отталкиваясь от пола, взмахивает крылами.

А я вгоняю меж валов пару железных штырей.

Этого уже в инструкции нет, но бережёного, как говорится…

— Что тут происходит? — голос уже знакомый.

А тип без шубы.

Ну да, в цеху жарко. И трубы греют. И машины. И так-то работёнка физическая согревает.

— Камень, ваше благородие, — Метелька спешно сгибается в поклоне. — Попался вон. Если не достать, то поломит…

Я тоже спешу согнуться, но взгляд сам цепляется не за этого, нового управляющего, а за Воротынцева. Надо же, как близко.

Руку протяни…

Или вот не руку. Убивать можно по-разному.

[1] Вполне реальные данные.

Глава 3

Глава 3

Молодому купеческому товариществу требуются крепкие мужчины в возрасте от 16 лет для вольного артельного промысла. Умение владеть оружием приветствуется. Заработок — от 100 рублей в месяц. Медицинское обслуживание. Страхование жизни и здоровья.

Сплетникъ

— Камень? — переспрашивает он. — Могу я взглянуть?

И не дожидаясь ответа, отодвигает, что этого управляющего, что Прокофьева. Сам же легко запрыгивает ко мне. От Воротынцева воняет кёльнской водой. И весь он такой вот…

Такой.

Как Мишка при первом нашем знакомстве.

Сразу видно — аристократ. Рубашечка беленькая, костюмчик по фигуре шит, посадки идеальной. Обувь, правда, уже не блестит, а волосы — вполне. На пробор разобраны, смазаны бриллиантином и уложены по моде, лёгкой волной.

Над губой усики, реденькие, но есть.

— И откуда вообще этот камень взялся? — в глубины машины Воротынцев глядит с немалым интересом и слегка морщится, то ли от пыли, то ли силу, которой от механизма фонит конкретно так, чувствует.

— Да ясно же, сами бросили, чтоб не работать, — управляющий морщится, но тоже лезет. Ему, в отличие от Воротынцева, костюмчика жаль. Но и отстать от хозяина он не может. Вот прётся, при том нас с Метелькой взглядом прожигает и явно запомнит.

— Мы получаем сырьё без предварительной очистки, — Прокофьев лезть не стал. И места мало, и смысла коленца выписывать никакого. Вот и стоит в стороночке, но пояснения даёт. — Хотя камни встречаются не так и часто.

— И что нужно делать?

Надо же, какое искреннее любопытство. Хотя вот платочек достаёт и к лицу прижимает. Пахнет от станка своеобразно.

— Достать, само собой. Эй ты, лезь, — тросточка нового управляющего толкнула меня в плечо. И вот немалых сил стоило удержаться, не перехватить её.

Спокойно.

Всё одно ведь собирался камень доставать. Вот и поднимаюсь, переваливаюсь через край, находя махонькую приступочку, которую оставили изнутри как раз для таких случаев. Ну и ещё когда машину моют, тоже пригождается. Но это по словам Филимона происходит редко. Сама приступка не сказать, чтоб надёжная, даже под моим весом скрипит, и ноги на ней едва вмещаются, а Метелька уже подаёт крюк. Машина разогрета и металл ручки, за которую по задумке конструктора надо придерживаться, обжигает ладони. Терплю. Камень получается зацепить на сразу. Он, поганец, крепко застрял между валов, и крюк то и дело соскальзывает.

— Вот о чём я вам говорил, — новый управляющий снова тычет в спину. — Это просто наглядная демонстрация того, как бездарно…

Камень грохочет, перебивая вдохновленную речь.

А я подхватываю его и выбираюсь. С облегчением.

— … время. Вместо того, чтобы просто поставить машину на временную паузу, они полностью отключают её от питающих систем, стравливают давление внутри системы. И теперь на восстановление необходимого для работы…

Я кидаю камень в ящик, который стоит тут же. Булыжники тоже пойдут в переработку, но машины для них нужны другие.

— Это не прихоть. Это вопрос безопасности, — Прокофьев всё же не выдержал. — К сожалению, практика показывает, что обычного ступора недостаточно. Иногда он просто не срабатывает, и машина начинает работу. Если в это время внутри находится человек, то…

Он выразительно замолчал, позволяя самим додумать.

А Мишка рассказывал ведь.

Он вообще был против, чтобы мы сюда устраивались. Мол, неполезное это место для детского здоровья. Хотя как раз с точки зрения местных мы детьми уже не были. По документам четырнадцать исполнилось? Стало быть, работаем по взрослому разряду.

Правда, с урезанною платой[1].

— Просто нужно внимательней быть. И расторопней, — эффективный менеджер скривился. — Такие простои резко снижают производительность. При высокой степени неоднородности сырья некоторые машины простаивают половину срока. А временами работники действительно подкидывают камни, устраивая себе таким образом отдых…

А по Воротынцеву и не понять, чего он думает. Он вообще кажется несколько растерянным.

Я же отпускаю рычаги, и машина, вздохнув, свистнув — что-то не ладилось в магическо-паровых внутренностях её — снова выплёвывает облачко пыли. Огромные валы начинают движение, пусть медленное, сонное, но ножи-зубья перемалывают огромную кость, торчавшую изнутри. И мы с Метелькой, подхвативши очередной мешок, вытряхиваем содержимое его.

— Выглядит очень… опасно, — Воротынцев поёжился. — И я понимаю ваши резоны, однако мы должны быть готовы, что новоучреждённое Министерство Труда…

Ага, про эту инициативу на фабрике тоже наслышаны. Только как-то не особо в неё верят. Вот в батюшку-царя, который не знает, как проклятые эксплуататоры-капиталисты рабочих притесняют, верят. А в новое министерство и регламенты всякие — не особо.

— … и привлекать внимание излишним травматизомом…

К нам все резко теряют интерес. На фабрике много иных занятных механизмов, которые надо показать новому хозяину. И процессия удаляется.

— Фух, — Метелька смахнул пот и, прижав ладонь к боковине, заметил. — Надо бы в охладители воды долить, а то выпарило.

Это тоже наша работа.

— Сколько осталось?

— Ведра два, — он заглянул в бочку. — Не хватит. Придётся водовозов кликать. Митрич опять ругаться станет. Может, того… погодить?

Машина явно требовала ремонта или хотя бы регулировки, потому как положенной на смену бочки воды нам давно уже не хватало. Но и оставлять так, как есть, это нарываться. В лучшем случае — встанет, а нас обвинят в поломке, навесивши штрафы. В худшем вовсе рванёт. И тут до штрафов можно не дожить.

Нет, и это меня называли капиталистом?

Да я по сравнению со здешними дельцами был заботлив, аки отец родной.

— Иди, — я поднял очередной мешок. Плечи уже ныли, мышцы опять к вечеру задеревенеют. — Сегодня, глядишь, и не будет.

Нет, надо что-то делать.

Это в теории выглядело просто. Устроиться на завод. Отыскать революционеров. Выйти через них на других, которые с артефактами завязаны, а там уже по ситуации. Вот только оказалось, что тут, на заводе, революционеры, если и есть, то о себе заявить не спешат. На лбу-то у них партийная принадлежность не проставлена. А разговоры… ну, начальство везде ругают. И правительство. И на жизнь жалуются. Стоило ж самим про революцию заикнуться, так мигом с нами вовсе говорить перестали.

На всякий случай.

После того взрыва в Зимнем Третье отделение крепко взялось изводить не то, что революцию, но и всякое инакомыслие. Вот и изводили.

По сей день.

К Митричу Метелька сходил.

И воды доставили. И в целом остаток смены прошёл обыкновенно. Разве что с каждым выброшенным в зев машины мешком крепло желание сбежать.

Знать бы куда.

Из проходной мы вывалились и хотелось бы сказать, что глотнули свежего воздуха, так ведь ни хрена подобного. Воздух за день настоялся, напитался, подкормился фабричными дымами. И потому ночь здешняя уже отливала желтизною, впрочем, как и остатки снега.

— Сав, а Сав, — Метелька сунул руки в карманы. — Как-то оно всё… не так. Может, пошли пожрём куда?

— Пошли, — согласился я.

Проблема ведь даже не в сменах этих. И не в том, что на нас, молодых и рьяных, идеально подходящих под портрет потенциального революционера, эти самые революционеры выходить не торопились. Проблема в том, что с этой отупляющей работой ни на что другое сил не остаётся.

Завод.

Отдых.

Война с бабкой, которая всё норовит сэкономить. И снова завод. А в единственный выходной хочется сдохнуть. Но вместо этого приходится причёсываться и идти в церковь, ибо за моральным обликом трудящихся если не следят, то всяко приглядывают. Митрич вон на входе стоит, почти как на проходной. И раз-другой глаза на неявку закроет, а на третий штраф влепит.[2]

Или паче того объявит безбожником.

Почти клеймо.

Потом же собираться и в гости, ибо если не явишься, Танька в волнение придёт. С неё станется самолично заявиться, проверять, что ж этакого приключилось.

В общем, как-то оно всё не по плану.

И не хотелось не то, что мести, ничего не хотелось, просто упасть и выспаться, наконец.

В корчме было темно и душно. Под низкою крышей дым висел тёмным облаком. Столы стояли тесно и все-то почти заняты были, хотя, вроде, не зарплатный день.

— Савка! — Филимон вскочил и руками замахал. — Ходь сюды! Да двигайтесь, кому говорю… во, с ребятками познакомлю. Хорошие ребятки.

Хорошие.

Только чужие напрочь.

Кажется, зря я на планы грешил, потому что рабоче-пролетарского в Филимоновых знакомцах было мало больше, чем в моей дорогой сестрице.

— Это вот Савелий. Да садись, садись… товарищи, двигайтесь, — про «товарищей» он сказал шёпотом, но с выражением. И на меня зыркнул, мол, понял ли намёк. — В тесноте, как говорится… а это Метелька. На него не глядите, ещё тот пустобрёх…

Товарищей было трое.

Девица скучающего вида, совсем юный парнишка, чьи светлые волосы поднимались над головой этаким одуванчиком и хмурый усатый мужик, которого, кажется, больше интересовало содержимое его кружки, чем то, что происходит вокруг.

Вот только взглядом он нас одарил быстрым и цепким. И парня, вскочившего было, осадил.

— Доброго вечера, — сказал я, втискиваясь меж пареньком и Филимоном. А вот Метельке досталось место подле девицы.

— Доброго! — этакой оказии Метелька очень даже обрадовался. — Теперь уж точно доброго!

— А это Светлана, Симеон и Светлый.

Они нарочно так подбирали, на одну букву? Скорее всего. Имена наверняка не настоящие.

Как и костюмы.

Да, с виду дешёвые, вот только платье у девицы по фигуре скроено. А на ногах Симеона сапожки яловые, почти новые. И пиджачишко, пусть и простенький, да из шерстяного сукна.

В этом я уж разбираться начал.

Из кармана вон цепочка часов выглядывает. Не золотая, но тут и часы сами по себе экзотика, а уж чтоб карманные и на цепочки — и вовсе редкостная редкость.

— Пива? — Филимон снова подскакивает, и вот его как раз усатый не пытается удержать.

— Квасу, — говорю. И Метелька, подавивши вздох, присоединяется.

— И мне.

— И пожрать бы чего, — поддерживаю, потому как жрать хочется снова. Я вытаскиваю рубль. — Себе тоже возьми…

— Отрадно видеть, — голос у юноши ломкий. — Что хоть кто-то не поддаётся искушению и осознанно предпочитает сохранять ясный ум. Алкоголь губит народ…

И замолчал.

Я тоже заговаривать не спешил. Принюхивался. Пахло от юноши хорошо, чистотой.

Руки у него тоже белые.

А девица вовсе в перчатках. Сидит, потупившись, но нас с Метелькою разглядывает с интересом.

— Щи с потрошками! И пироги ныне, — Филимошка вернулся с тремя кружками. Себе он, видно не проникнувшись речами о вреде алкоголя, взял пива, которое отпил спешно, точно опасаясь, что заберут. — Ух… разбавил, скотина этакая!

Воды и в квас плеснули, и потому хлебный вкус его отдавал кислотой.

— Филимон рассказывал, что вы недавно устроились на фабрику? — подал голос Светлый.

— Ага, — ответил Метелька, квасу пригубив. — Второй месяц как… теперь, небось, погонят.

— Чего?

— А… начальство ныне приезжало.

— Большое?

— Больше некуда, — вклиниваюсь в разговор. — Сам хозяин. В смысле, Воротынцев. Младший. С ним управляющий новый.

— Вот по роже видать — ещё та паскудина, — Метелька ткнул Филимона в бок. — А пироги где? Сказал, чтоб принесли? А то у меня кишки на хребет налипли уже.

И в животе его заурчало.

— У нас аккурат машину остановить пришлось. Камень, — я говорю неспешно, стараясь не слишком глазеть на товарищей. Интересно, натуральные идейники или провокаторы полицейские? Вторых нынешним временем едва ли не больше, чем реальных революционеров. — Этот и придрался.

— Ага, мол, мотору заглушили, отчего простой.

— А зачем глушили?

— Покладено так, — Метелька снова квасу хлебанул. — Потому как если просто ступор поставить, рычажком, тогда сорвать может.

— В системе давление нестабильно. Если прыгнет, то аварийный клапан не выдержит, — продолжаю я. — И выдаст поток в основное русло. Валы крутанёт, тогда и всё, поминай, как звали. А отключение заслонку на входящем рукаве ставит. Её уже выбросом не подвинуть.

— Вы неплохо соображаете.

— Приходится.

— И речь правильная, — товарищ Светлый щурится. — А управляющий, стало быть, не согласен? Отчего же?

— Так если машину отключать, то давление внутри падает. И потом, чтоб его нагнать, нужно время. Машина работает медленно. И есть риск не выполнить норму.

Мы с Метелькой сегодня едва-едва добрали. А Митрич ничего не сказал. Вчера б ещё прошёлся, обозвав безрукими захребетниками, а сегодня только вздохнул и взгляд отвёл.

— Если так-то многие просто стопорят, чтоб потом недоработки не случилось. Прыгает-то в системе не так и часто…

— Однако для вашего управляющего важнее получить прибыль, чем сохранить здоровье рабочим? — поинтересовалась девица.

— Я… вправду за пирогами, а то чегой-то долго, — Филимон вылез.

— Для любого управляющего, — пожимаю плечами. — Собственная прибыль важнее чужого здоровья. И не только для управляющего. Вот даже для вас пять рублей в кошельке будут ближе и роднее, чем вон…

Я окинул корчму взглядом.

— Здоровье того алкаша…

Мужик ещё держался. Он сидел, покачиваясь, взглядом упёршись в опустевший штоф, явно не способный сообразить, куда подевалось его содержимое и надо ли добавлять.

— Цинично.

— Правдиво.

Я допил квас.

— А не обидно? — товарищ Светлый щурился совершенно по-кошачьи и усы его топорщились, и в глазах, янтарно-жёлтых, мне виделся интерес. — Вы трудитесь. Производите… что вы, к слову, производите?

— Сырьё для дальнейшей переработки, как я понимаю.

— Вот… а выгоду с этого имеет фабрикант. Разве справедливо? Вы вкладываетесь своим трудом и здоровьем. А он?

— А он уже вложился. Деньгами. Фабрикой.

И про здоровье он зря. Нормальное производство организовать — тут никакого здоровья мало не будет.

— Не стану спорить. Но если и так, он вложился ведь не по собственной доброте, но из желания заработать.

— А рабочие ходят исключительно потому, что больше заняться нечем?

Метелька на меня косится.

Нет, он и сам сообразил, что за товарищи у Филимона, но во взгляде мне видится недоумение. Я ж вроде как хотел в революцию.

Хотел.

И хочу.

Не столько в революцию, сколько связи их нужны и в целом понимание внутренней кухни.

— Вы правы, — Светлый позволяет себе улыбку и лёгким незаметным вроде бы жестом успокаивает Симеона. Тот аж покраснел то ли от обиды, то ли от распирающего его желания доказать, сколь сильно я ошибаюсь.

Зацепил, стало быть.

— Но ведь в таком случае мотивы и фабрикантами, и теми, кто работает на фабриках, движут одни. Но почему тогда львиную долю прибыли получает владелец фабрики, а не те, кто производит продукт? Почему доходы эти нельзя перераспределить иначе?

— В артелях и распределяют, — пожимаю плечами.

— Именно! — воскликнула девица. — Трудовая артель — это наглядный пример способности народа к самоорганизации! И существование её ясно говорит о том, что при должных условиях простой человек вполне способен выступать как мощная производительная сила! Ему не нужны ни фабрики, ни фабриканты…

Она реально такая дура?

А Светлый уже прямо откровенно улыбается и на меня глядит, чем, мол, отвечу.

Отвечу.

Почему бы и нет:

— Артели редко бывают большими. Чаще всего это дюжина человек. И таких, которые знают друг друга. Выходцы из одной деревни. Или родня. Или и то, и другое сразу. И работают они, как работается. Сегодня так. А завтра этак. А после завтра сорвались и запили. Или не поделили друг с другом черед убираться. Или кто-то у кого-то кусок мяса из щей спёр. Или в делёжке заработку не сошлись… там много чего есть. И производят… скажем, артель за день стачает двадцать пар сапог. А фабрика средней руки — пару тысяч. Артель будет тачать руками, как это делали их отцы и деды. А фабрикант закажет новые станки. И будет вместо одной модели выдавать дюжину. И продавать их не с плеч, на рынке, вопя, что есть сапоги яловые, но откроет магазинчик приличный, в который вы, барышня, заглянете с куда большею охотой.

Девица открыла ротик и густо покраснела.

— А ещё фабрикант заплатит газетчикам, которые напишут, какого чудесного качества он производит обувь. И газетки разлетятся по всему Петербургу. Это ещё сильнее увеличит продажи.

— Вы широко мыслите, — сказал Светлый.

— Как есть. Артель — это хорошо. Но артели не заменить фабрику. И даже если сделать её большой, в сотню человек, то скорее проблем добавится, чем выгоды.

— Вы не похожи на рабочего.

— А я и не рабочий. Мамка была из мещан. Отец — дворянского рода.

В любой лжи главное не врать больше, чем нужно.

— Я незаконный ребенок. Но образование мне давали неплохое. Нанимали учителей.

— А потом?

— А потом сначала отец умер. За ним и матушка. И я оказался в детском доме.

Светлый косится.

И я чувствую легчайшее колебание силы. Ну да, проверяют.

— Там вон с Метелькой познакомился…

— Собрат по несчастью?

— Вроде того. Он из деревенских. У него вся семья в мор ушла.

Метелька кивает.

— С тех пор вот вместе.

А я артефакт заметил: перстенек, такой неприметненький, на мизинчике у Светлого.

— И вас детский дом на фабрику продал? — в огромных очах Светланы бездна сочувствия.

— Да нет. Сами пошли. Из детдома нас забрали. Нашёлся… добрый человек.

Родичем Еремея не назову. Не когда проверяют. Мало ли, чего покажет. Легенду нашу мы давно уж подправили, хотя рассказывать её особо некому.

— Он при семье одной. Служит. Взял вот в помощь. Там хозяин тоже в разорение вошёл. А на руках — сестра да братец, головою скорбный. Вот и пригодились.

— Это… это ужасно.

Молчать про Таньку с Мишкой не вариант. Если уж в этом разговоре артефактом засвечивают, то и на них выйдут. Поэтому скармливаем старую добрую историю. Вдовица, у которой Мишка флигель снял, если что всё-то подтвердит и от себя сочинит самую малость.

А там пусть разбираются в этом ворохе информации, где правда, а где не особо.

— Да не. Нормально. Сперва при них, а так-то хозяин в лавку устроился. Тоже работает. Мы ж на завод решили.

— Ага, — подтверждает Метелька.

— Сперва вот тут. Опыта набраться. Там, глядишь, на мастера выучимся. Тогда и зарплата другою будет.

— Хороший план, — согласился товарищ Светлый, поднимаясь. — Что ж, удачи вам, молодые люди…

— И вам тоже, — я чуть склонил голову. — Филимона там встретите, так пните, чтоб пироги тащил. И вправду жрать охота, сил нет.

[1] Довольно распространённая практика. Подростки до 14–15 лет выполняли 80–90% взрослой нормы труда, при этом если взрослому работнику платили 15 рублей в месяц, то подросткам — 7–8.

[2] Штрафы были неотъемлемой частью рабочего быта. Если на одних производствах штрафовали по делу — за прогулы, появление пьяным, кражи, дебоши, призывы к стачкам и т.д., то на других штраф могли выписать по любому поводу. В том числе за непосещение церкви. А ещё за сбор грибов, сквернословие, недостаточную почтительность и т.д. Часто штрафы съедали 30–40 % зарплаты.

Глава 4

Глава 4

С каждым годом всё большее число крестьян оставляет свои наделы, направляясь в город. Если лет двадцать тому так называемый «отхожий промысел» был явлением временным, позволявшим людям занять себя и заработать в пустые зимние месяцы, то в настоящее время он представляет собой потенциальную проблему. Жизнь в городе кажется более лёгкой, ко всему фабрики и заводы, испытывая недостаток в рабочей силе, сулят крестьянам немалые с их точки зрения деньги. И в результате с места снимаются не отдельные люди, но целые семьи. Пустеют дома и улицы, и скоро наступит то время, когда целые деревни исчезнут с лица земли. Кто тогда будет обрабатывать землю? Кто…

«Вестникъ». Открытое письмо главы дворянского собрания Кержакова В. Н. о проблемах и вызовах современности, а также крестьянском вопросе.

Филимон притащил и миску со щами, и пироги. Один тут же сгрёб, поспешно вцепившись в обгорелую корку остатками зубов. Это, значит, чтоб не отобрали. С другими, может, и не сработало бы, тут народец в целом брезгливостью не отличается, но я вот лучше поголодаю чутка, чем обслюнявленное есть.

— Савка, — Метелька ткнул меня локтем в бок, взглядом на Филимона указывая.

— Потом, — я покачал головой. Обсуждать что-либо в корчме, да рядом с Филькой, было как минимум неразумно. А потому мы просто сдвинулись к краю, освобождая место другим. И пара хмурых закопчённых мужиков плюхнулись на лавку. Один даже к нам повернулся, небось, собираясь вовсе согнать, но встретившись со мною взглядом, передумал.

Силу тут чуяли.

— Филька, ты где этих клоунов раскопал-то? — спрашиваю небрежно и пирог забираю, пока его Филимон не оприходовал.

— Кого?

— Скоморохов, — поправляюсь.

— Скажешь тоже… какие тебе скоморохи? Это люди серьёзные, из Обчества, — Филимон вытер пальцы о рубаху.

— Какого?

Вот так его обычно не заткнуть, а тут прямо каждое слово и клещами тащить приходится. И он, чуя интерес, надувается, пыжится, хотя видно, что самого распирает от желания говорить.

— Этого… как его… погодь… тут во, на, — он протянул мне мятую и изрядно уже замызганную карточку.

Надо же, какие ныне революционеры продвинутые пошли.

Хотя на карточке значилось весьма себе приличное: «Благотворительное общество помощи рабочим и крестьянам».

— Это… к нам приходили. К тятьке. Ну, на Заречную ишшо, — Филимон косился на пироги, сомневаясь, рискнуть ли и утащить ещё один, или это уж чересчур будет.

Если в первый раз по морде не схлопотал, то и не значит, что во второй так же получится.

Филимонов отец тоже на заводе трудился, правда, льнопрядильном, где платили поменьше, но и не требовали от рабочих трезвости или иных глупостей. Близ завода позволили и домишки сложить, один из которых заняло немалое семейство Сивых. На том же льнопрядильном и Филимон свою трудовую карьеру начал. А уж после и сюда перебрался.

В артель пристроился. Так оно и спокойней, и экономней. Сказывал, что одно время вовсе без жилья был, ходил каждый день, да больно долго выходило, а на конке если или трамвае, то и дорого. Вот теперь Филимон домой наведывался, как мы, по выходным.

Деньги матушке носил. И так-то в целом.

— Угощайся, — разрешил я великодушно. — И чего припёрлись?

— Ну… так-то… помощи принесли. Сахару полфунта. И два — муки. Одёжки разной.

— Ношеной, небось.

— И чего? — Филимон с разрешения пирог не торопился ухватить, но разглядывал, выбирая, который побольше. — Всё одно ладно. Мамка перешьёт. Вон, там и рубахи нижние, Зинке самое оно, и малым. А ещё ткани принесли, доброй, шинельной. Батька хотел продать.

Батька у Филимона страдал стандартной рабочей болезнью — алкоголизмом.

— Но мамка не дала.

— Побил?

— Не, я ему двинул разок, — Филимон пожал плечами. — Ещё эта, которая девка, в школу зазывала. Мол, грамоте учить и всё такое.

— Так сходил бы.

— Когда? И так мало, что сдохнуть. Ещё вон и приработки поставят теперь.

— Думаешь?

— А то. Этот, новый, — Филимон наклонился. — Слыхал, как он Митрича ругал матерно, что, мол, мало работаем. Стало быть, норму подымут. А когда её делать-то? И как?

Это верно. Машины на фабрике далеко не новые. Митрич, да и Прокофьев, это понимают, а потому и не дают разгонять на полную.

— И толку-то, — Филимон-таки решился и вытянул пирог, но есть не стал, спрятал под полу. — Что мне с тое грамотности. Но малых свёл. Никитка наш тоже на фабрику просился. Я и подумывал к Митричу подойти, чтоб местечко нашёл, но теперь не пущу. Хотя вот поглядишь, малых станут зазывать.

Тоже обычная тактика[1]. Детям платят меньше, чем взрослым. А требуют почти столько же.

Выгода сплошная.

А что дети сгорают на этих фабриках втрое быстрее взрослых, так кому до этого дела.

— Пущай лучше в школу эту идёт…

— Ты потому их сюда приволок?

— Не, — Филька мотнул головой. — Спрашивали.

— Обо мне?

Вот тут я насторожился.

— Та не. Про то, чего там на фабрике деется. Кто там да как. Какие люди работают. Чего делают. Ну и так-то, обо всём. А ныне попросились поглядеть. А мне чего? Пущай глядят. За погляд, чай, денег не берут.

То есть, случайность?

Хотя… эта корчма к фабрике ближе прочих. И наши-то все, у кого в карманах не пусто, сюда заглядывают. А что, пиво, пусть и разбавляют, но ещё по-божески, и кормят сытно, без откровенной тухлятины. Опять же, хозяин крепкий, и сыновья его под стать. Если кто начинает буянить, то сами унимают, не доводя до драки. Стало быть, в корчме тихо.

Прилично даже.

Хорошее место.

— Только ты резко им однако же ж, — произнёс Филимон с укором.

— Ничего. Переживут.

В этом я не сомневался.

Из корчмы мы вышли уже ночью. Снова приморозило и под сапогами весело похрустывал грязный лёд. Воздух стал будто почище, но уходить отсюда надо, пока не подхватили какой погани.

— Сав, а Сав… — Метелька шёл, сунувши руки в карманы.

Опять рукавицы потерял?

Или забыл дома?

— Чего?

— Это ж были… ну, они, да?

— Радеющие за народное благо, — я криво усмехнулся. — Пройдёмся?

— А домой?

— Успеется.

Дома тоже не поговоришь. Старуха пусть и притворяется слепою да глухою, но видит и слышит получше многих. А уж как и куда услышанное повернёт и кому донесёт — тут и гадать не надо.

— Ну да, — Метелька подавил зевок. — Вот, блин… слушай, а чего ты с ними… ну так? Если они нам нужны и их искали, то чего теперь кобениться?

Где-то совсем рядом раздавались пьяные голоса. И мы с Метелькой свернули в переулок.

Если там, в центре, столица строилась по плану, была чиста и величава, то рабочие окраины — дело другое. Тут улицы возникали будто сами собой, с трудом пробивая себе дорогу меж домов и домишек, порой построенных из всего, что под руку попадалось. Летом их пополняли шалаши и палатки рабочих, которые полагали, что, коль тепло, то можно и на улице пожить.

Экономней.

Хаоса добавляли приземистые и широкие строения бараков. Вон там слева — суконной мануфактуры Твердятникова, про которую отзывались весьма даже неплохо, что будто бы управляющий не только общежитие давал, но и кухарок нанимал для готовки, и что кормили не совсем пустыми щами.[2]

И платили там прилично.

И лавки не держали.

В общем, хорошее место. А потому желающих попасть туда имелось прилично. А вот от мыловаренного заводика Пелянского, где готовили грошовое мыло, откровенно несло химией и дерьмом. Тут даже ретирадники не ставили, а потому рабочие ходили, кто куда.

По слухам, порой доставалось и продукции. Во всяком случае, наши это мыло брать брезговали.

— Метелька, не тормози.

— Чего?

— Того. Обычно ты ж у нас по людям соображаешь.

Фыркнул. И сгорбился обиженно.

— Смотри. Вот представь, что встретил ты какого-то парня. Вроде и видишь в первый раз, а он такой прям весь тебе радый, что прям не можется. Настолько радый, что прям готов в объятьях задушить. И в друзья набивается со страшной силой. Как ты к нему?

Метелька хмыкнул, но ответил:

— Никак.

— Именно, — мы шли мимо дощатого забора. — Тем паче, что времена теперь для революционеров сложные. Полиция вон до сих пор не успокоилась. Вот они и сторожатся. Я ж им человек сторонний. И как знать, не провокатор ли, не информатор или ещё кто.

— Ну да… — правда, уверенности в словах Метельки не было.

— Как раз провокаторы с информаторами изо всех сил будут в доверие втираться. И говорить, как они сочувствуют рабочим, и жопу лезть без мыла.

— А ты, стало быть, не лезешь.

— Нет.

— Как-то это заумно…

К моей придури Метелька давно привык.

— Хотя… если так-то да… на ярмарке, небось, ежели торговец весь из себя ластится, то точно дерьма подсунет.

И чихнул.

— О, правду сказал, — Метелька вытер нос рукавом.

— А ещё этот Светлый с артефактом сидел. Проверял, буду ли врать…

— Серьёзно?

— Серьёзней некуда.

— Тогда почему прямо не спросил?

— Так… вроде ж повода нет. Спросит ещё.

— Думаешь, вернётся?

— Ещё как… вот сам посуди, какая девка сильней в душу западёт, та, которая за тобой бегает, или та, что нос воротит?

Сравнение довольно приблизительное. И в психологии я не сказать, чтоб превеликий специалист. Скорее наоборот. Там, в прошлой жизни, я больше верил своему чутью, чем научной обоснованности. Но вот…

— Если мы сами проситься станем, нас сперва будут мурыжить проверками, а потом повесят какую-нибудь ерунду, вроде раздачи листовок. И смысла особо нет, и прогореть легко. А вот если им нас обхаживать придётся, тут уж вынуждены будут завлекать не только словами. И поручать станут куда как серьёзное.

— Ну, Савка… — Метелька покачал головой. — Не знаю… глядишь, и получится.

Получится.

Это я понял, уловив эхо чужого любопытства. И любопытствующего вычислил быстро. Незнакомый парень явно рабочего происхождения держался на другой стороне улицы с видом будто бы безразличным. Руки в карманы сунул, пялится на дома.

Было бы там на что пялится.

Да и его якобы расслабленная поза выделялась среди обычной утрешней суеты. Ну не принято тут так себе прогуливаться. Люди или спят, или работают, или ещё чем полезным заняты. А этот торчит, что столб посеред поля.

Я сделал вид, что пригляда не замечаю.

Суббота.

Завтра выходной, и предвкушение его наполняло душу радостью. Не только у меня. Метелька с утра поцапался с хозяйкой, вытащив из её тайника шмат сала и слегка зачерствелые пряники, один из которых и мусолил, не способный разгрызть.

Надо бы в аптеке рыбьего жиру купить.

И капусты квашеной. Это уже не в аптеке, а в лавке.

А ещё лучше свалить отсюдова.

— Савка! — лицо Филимона радовало взгляд свежим синим фонарём. Он щербато улыбался разбитыми губами и выглядел вполне довольным жизнью.

— Доброго утречка…

— Ага, доброго… Савка, а ты чего завтра делаешь?

— Как все. Сперва на молебен. Потом дядьку проведать.

Не то, чтобы вдохновляющее расписание, но уже одно то, что фабрики в нём нет настраивает на весёлый лад.

— А это… — Филимон оттеснил Метельку. — Тут… тебе просили передать, что, может, захочешь на встречу?

— Какую?

Филимон огляделся и, наклонившись к самому уху — в лицо дыхнуло вонью нечищенных зубов, перегара и чеснока — громко прошептал:

— Союзную. Это… союза рабочих Петербурга. Вот. Разрешенную!

Ну да. Официально профессиональные союзы были разрешены.

— Лекцию будут читать. О правах рабочих.

— Филь… ну оно мне на кой?

Потому что сколько лекций ни прочти, а прав у здешних рабочих не прибавится.

Мы прошли через проходную. И скинув тулуп, я пристроил его в самом углу. А то сверху понавалят своих, прокуренных, потом хрен избавишься от запаха.

— Так… три рубля обещали. Если придёшь.

Деловой подход.

Я призадумался.

— Сав… ну чего тебе стоит? Там недолго…

— А тебе чего обещали?

— Полтора, — Филимон не стал отнекиваться. — И Никитку к Вальцевым устроить. На автомобильный.

Это серьёзная заявка. Там, говорят, платят строго по регистру, и выходит втрое против обычного. Штрафов нет. На праздники харчи выдают, по особому уложению. Да и если встать к нормальному мастеру в помощники, то и самому в мастера выбиться реально.

Карьера.

— Сходишь, а? — Филимон аж приседает, норовя в глаза заглянуть. — Ну хочешь, я тебе и так деньги…

— Оставь себе, — от щедрого предложения я отмахиваюсь. — Схожу. Только… Филька, чего они обо мне выспрашивали?

А что выспрашивали, это точно.

И по глазам вижу — угадал.

— Потом, — говорю. — Найдёшь нас, как обед станет. Там и перекинемся словом.

— Савка, — Митрич трезв и зол. — Так, вы двое… ты туда, а ты давай на третий.

— Один не справлюсь, — я встаю, скрестивши руки на груди. — Побойся Бога, Митрич. Мешки неподъемные.

— Помощника дадим, только… — он кривится и видно, что происходящее ему самому не по нутру. — Вы двое в станках уже разбираетесь. А эти вот…

Ко мне подталкивают чумазого пацанёнка, который едва-едва до плеча достаёт. И не потому, что я так уж сильно вырос. Скорее уж мальчишка этот, как и вся местная детвора мелок с недокорму. А ещё он чумаз и костляв.

— Митрич…

— Савка, — он качает головой и даже не матерится. — Ну некого больше! Анчееву расчёт дали.

— Новый?

— Прокофьев. Пока с места не убрали. С выплатою за это… досрочное.

И сплёвывает под ноги. Понятно. Прокофьев не злой. Понимает, что осталось Анчееву недолго, и что новый управляющий не станет закрывать глаза на недоработки. А просто вышвырнет за забор и всё.

Социальные гарантии?

Пенсия по инвалидности? Не смешите.

Вот Прокофьев и воспользовался случаем, чтоб хоть какие-то деньги человеку дать. Надолго их, конечно, не хватит. Но это лучше, чем ничего.

— А с ним ещё семерых, кто тоже не тянет… — Митрич снова сплёвывает и добавляет пару слов покрепче. — А на их место велел ставить из тех, кто потолковей. Будешь теперь в подмастерьях.

Повышение.

— Денег прибавят?

Мат, которым меня обложили, вполне сошёл за ответ.

— А хозяин чего?

— Хозяин? — Митрич вытер ладонью усы, потом за спину убрал, стараясь на руку не глядеть. — А чего хозяин? Повздыхал, покачал головой и убрался. Это прежний-то в каждую дыру лез…

Прозвучало похвалой.

Передать что ли Мишке? Или не надо? Распереживается ведь.

— Этот же другой породы. Будет деньги получать, а остальное… ладно. Бери вон. Васька толковый. И крепкий.

Ага. Кости прям видно, до чего крепко одна за другую держатся, потому что кроме них и кожи в этом пацане ничего и нету.

— И тебе кого подберу… только станок гляди, аккуратней, там кожухи прохудились, порой пар прорывает, так что заслонку на полную не открывай, пускай лучше медленней…

— Идём, — я глянул на пацана.

Вот… сдохнет он к концу первой смены.

Или я, если жалеть стану.

Дерьмо.

А ещё понимание, что та революция, которая была в прошлом моём мире, не на пустом месте случилась. Власть там, капиталы, которые этой власти хотели — это одно. А захлебывающиеся своей кровью мужики, вышвырнутые за забор подыхать где-нибудь там, или такие вот, как этот мой помощник новоявленный, — совсем другое.

Хотя и не скажу, что проникся к революционерам большой любовью.

Может, потому что знаю, что там, в будущем, их идейность обернётся не меньшею кровью?

Ладно.

Это всё потом.

Потом — в нашем закутке, откуда пацана пришлось шугануть, впрочем, он только и рад был убраться. А мы вот садимся. Метелька, чумазый и злой сильнее обычного, и Филимон, который даже не пытался стянуть сало. Но и отказываться от угощения не стал.

— Тоже одного поставили? — Метелька жевал медленно. Промокшая от пота рубашка прилипла к хребту. И на лице обозначились острые скулы.

Чтоб.

Уходить.

Пока не подхватил чахотку. Или чего похуже, потому что пылища эта вокруг, пропитанная силой другого мира, тоже ни хрена не полезная.

— Не, — Филька мотнул головой. — С Кабышем. Он здоровый. Так что… ты это, с ним пойдёшь?

— А что?

— Так-то про него не спрашивали.

— А про меня?

Интересно. И с каждым слово всё интересней.

— А про тебя прям так хорошо… вчерась, ввечеру явился, ну этот, Светлый. На самом деле его иначей кличут. Мамка сказала, ну, когда они в первый раз ещё там заглянули. Вроде как ейный старый знакомец. И сказала, чтоб не вздумал ввязываться. Вот…

— Правильно сказала.

— Я и не ввязывался. Я ж не дурак. А так носят,

Так чего спрашивал?

— Ну… так-то… когда ты туточки появился. Кто тебя привёл или сам ты. Или вот с кем дружбу водишь.

Эти вопросы были вполне понятны.

— Ещё, не замечал ли я за тобой чего-нибудь такого…

— Какого?

— Не знаю. Не объяснил толком.

А вот это уже настораживает. Хотя нет, вру. Не это, а вот такой горячий интерес, прям-таки почти извращённый. Одно дело прощупать или даже наблюдателя поставить, который за мной издали приглядит. И совсем другое — денег обещать. Причём по местным меркам сумма немалая. Детям у нас пять-семь рублей в месяц платят. И то считается неплохо.

А мне вон три рубля дают, чтоб только в гости заглянул.

— Про то, ладишь ли ты с машинами. Как к тебе начальство… ну и чего у вас с хозяином тогда приключилось. И так-то… то одно, то другое. Вроде так болтает-болтает, об погоде или ещё чём, и снова про тебя раз. И этак, и так. Прям извёл весь. Но рубля дал. И не велел говорить.

— А ты сказал.

— Ты ж не выдашь?

— Не выдам. И где они там будут?

— Так это… Староконюшинская три. Скажешь там, что ты на занятия. Там у них эта… школа вечерняя. Рабочая. Во!

Школа — это хорошо.

Учиться никогда не поздно.

[1] Детей на фабриках было много, порой до половины от всех рабочих. Брали от 6 лет и старше. На некоторых предприятиях лет с 11 дети трудились наравне со взрослыми. И продолжительность труда, и условия его долгое время никак не регламентировались. Закон, ограничивающий эксплуатацию детского труда, был принят лишь в 1882 году. Он устанавливал запрет на работу детей до 12 лет, для подростков 12–15 лет время труда ограничивалось 8 часами в день (не более 4 часов без перерыва), запрещалась ночная работа с 9 вечера до 5 часов утра. Владельцы предприятий должны были предоставлять детям, не имевшим хотя бы одного класса образования, возможность посещать школы не менее 3 часов в день. Этот закон вызвал протест у многих промышленников, поэтому он вступил в силу лишь через год, да и то с оговорками. А в 1890 пересмотрен и «смягчен» — малолетним вернули девятичасовой рабочий день, в некоторых видах производства было разрешено «по необходимости» ставить подростков и на ночные смены.

[2] Справедливости ради стоит сказать, что далеко не все промышленники держали рабочих в чёрном теле. При многих фабриках возводились общежития барачного типа, действительно нанимали кухарок для готовки, ладили баню и т.д. Порой даже школы открывали. Последние не столько из-за радения за народ, сколько из жесточайшего кадрового голода и нехватки младшего управляющего персонала.

Глава 5

Глава 5

Я с ужасом, ей-богу с ужасом, вижу, что о бомбах говорят больше полгода и ни одной не сделали! [1]

Из открытого письма к молодым революционерам.

Трамвайчик полз, весело дребезжа. И весеннее солнце, будто подгадавши, что день у нас выходной, щедро делилось, что светом, что теплом. Оттого ли или же по причине выходного, но настроение у меня было приподнятым. И даже взгляд кондуктора, который держался рядом, явно подозревая нас в недобром, не раздражал. Работа такая у человека — за порядком следить. А мы с Метелькою от местной публики, пусть и не в высоких чинах пребывающей, но всяко чистой, сильно так отличаемся.

Хотя вон тоже и умылись.

И причесались.

И костюмы вытащили те, которые приличными назвать можно. Да только пыль с грязью в кожу въелась намертво.

Танька опять ругаться станет.

Трамвайчик звякнул и остановился, выпуская нас с Метелькою и солидную даму в чёрном вдовьем платье. Даму сопровождала сухопарая девица, которой Метелька успел подмигнуть. Девица сделала вид, что не заметила и отвернулась.

А хорошо.

Люблю весну. Снежок подтаял, пустив по мостовым грязные струйки воды, а от реки потянуло болотом, но всё одно люблю. Перестукивается капель, плавятся сосульки на крышах, а синицы с воробьями делят ближайший куст, возмущённо чирикая. Щурится лениво, вполглаза наблюдая за птахами, огромный чёрный кот.

Мы остановились, чтобы купить калачей у разносчика — негоже с пустыми руками.

— Опаздываете, — дверь открыл Еремей, он же пакет и забрал.

— Так, трамвай долго ждать пришлось.

Оправдывался я лениво.

А в доме пахло едой. И нормальною. Сытною, горячею, от одной мысли о которой рот наполнился слюной.

Я уже знал, что будет, потому что так бывало каждое воскресенье.

Круглый стол. Скатерть с кистями и поверх — ещё одна, кружевная и расшитая. Фарфоровые тарелки, которые появились в доме не сразу, но Татьяна заявила, что ей они нужны, а Мишка не стал возражать. Пузатая супница и что-то там ещё, чем названия не знаю.

Обед.

Как по меркам нижнего города, вполне праздничный. Авдотья, бывшая в доме и за кухарку, и за прочую прислугу, подавши на стол, откланяется. У неё тоже короткий день, более того, Татьяна порой и вовсе даёт выходной, чему Авдотья весьма даже рада. Знаю, что перед уходом она сунет Тимошке пряника и велит вести себя хорошо. А Татьяна сделает вид, что не замечает этакого нарушения режима.

Тимофей, вычесанный, приодетый, спокойно сядет за стол.

А я в очередной раз уставлюсь в его лицо, надеясь поймать признак того, что он очнётся.

Вот-вот.

Совсем уже почти.

Он же смутится и сгорбится.

И…

В общем, привычно всё.

Мишка в полосатом костюме, который сидит почти хорошо. Синее платье Татьяны. Не траурное, но почему-то навевающие мысли о трауре. И белый воротничок с белыми же манжетами нисколько не исправляет впечатления.

А белые перчатки она снимет уже потом, когда за Авдотьей закроется дверь.

— Вы с каждым разом всё сильнее меняетесь, — Мишка первым нарушает давнее устоявшееся правило: не говорить за столом о делах.

О погоде вот.

О том, что лёд на Неве ещё не вскрылся, но уже того и гляди. И что следом, конечно, подтопит. Что квартирная хозяйка снова заглядывала, проверяла порядок, но больше, конечно, со скуки. И ещё очень Татьяне сочувствует, уверяя, что отсутствие приданого для приличной девушки, конечно, обстоятельство серьёзное, но можно и без приданого личную жизнь устроить.

О котах, которых хозяйка прикармливает.

И о том, что почуявши близость весны, коты эти начали орать по ночам.

Но никогда — о делах иных.

— Миша… — Татьяна откладывает ложку.

— Тань, я с самого начала был против. А ты посмотри. Они оба похудели.

Ну да, есть такое. Но это даже не от недоедания. Растём мы. И ввысь быстрее, чем вширь.

— У Метельки глаза запали. И вот, обрати внимание, на этот лихорадочный румянец.

Мы все уставились на Метельку.

— Я щёки натёр! — он даже отодвинулся от стола.

— Ну да. Чахотка с румянца и начинается. А пыль очень даже способствует её появлению. Пыли же там хватает. Я ещё когда думал сделать маски. Одно время даже обязал носить.

— И чего?

— Ничего. Сдирали. В масках дышать тяжко.

Есть такое. Воздух в цеху спёртый. Там и машины с паром, и железо разогретое, и людей тьма. А вентиляция… скажем так, про её существование, если кто и догадывается, то не на фабрике.

— И это вопрос времени, когда они заболеют. А главное, смысла нет! — он отодвинул тарелку с недоеденым борщом. Зря. Хороший борщ. Наваристый. И густой, так, что почти кашею. — Этот план изначально был ошибочным. Их не осталось.

— Кого? — Татьяна хмурится. Ей наша работа тоже не в радость была. Она бы предпочла, чтоб мы не разделялись, а вот жили вместе, большою и дружной семьёй.

— Революционеров. Я ведь смотрел… аресты почти прекратились. И почему? Потому что арестовывать больше некого. Суды, суды и суды… кто на каторге, кто на виселице. Всё. Закончилось подполье.

— На нас вышли, — я перебил Мишку. — Не закончилось оно. Залегло отлежаться.

И за границу частью выехало. Но вернётся. Любая буря имеет обыкновение заканчиваться. Так что переждут, погодят, пока Охранное не придёт к тем же выводам, что и мой братец. А там, глядишь, притомившись от трудов праведных, и приляжет на лаврах почивать.

— Одних повесили, конечно, так другие вон готовы в строй встать.

Тем паче, что на виселицу пошли исполнители. То самое мясо, задача которого воевать и принимать удары. И не важно, за какую оно идею стоит, народной свободы и блага, или же сладкой жизни и золота.

— А те, что на каторге, то и вовсе, считай, почти дома. Вон, то письма шлют, то листовки сочиняют, то и сами ноги делают.

— Савелий, а ты уверен, что они и вправду революционеры?

— Не провокаторы? Нет, не уверен. Вовсе очень странные люди.

Нас вон от самого дома до трамвайчика вели.

Думаю, что и тут где-нибудь нарисуются.

— Это… это опасно, — Татьяна стиснула в кулачке салфетку.

Неловко так.

Перчатки она сняла, и белоснежные, фарфоровые пальцы бросались в глаза этой вот неестественной белизной.

— Но для провокаторов щедрые больно. Те больше на идею давят, а эти вон так меня видеть хотят, что прям заплатить готовы, — я дотягиваюсь до пирога. — Три рубля обещали, если на собрание приду.

— А ты?

— А я что? Сходим, поглядим… но смотри, будут и тут крутиться. Выспрашивать.

— Может… — Татьяна замирает.

— Сбежать?

Я понимаю её. Со страхом. Опасением. С нежеланием что-то менять. Эти пару месяцев передышки позволили Татьяне не только осознать случившееся и как-то смириться с потерей, но и дали ощущение призрачной нормальности нашего бытия.

Наверное, горе меняет всех.

И не потому ли она, Татьяна Громова, приняв новое имя стала выстраивать над ним свою новую жизнь. Пусть в этой жизни и не было особняка, а имелся лишь флигилёк на три комнаты, но это всяко лучше промёрзшего болота и ощущения скорой смерти.

Не стало деда, но был Мишка.

Я вот тоже.

И Тимофей, которому Метелька тайком показал сахарного петушка. Не дразнясь, нет, скорее обещая.

Была надежда увидеть искры разума в этом вот пустом взгляде.

Был Еремей.

Была жизнь. Иная. Разительно отличавшаяся от прежней, привычной, но всё-таки была. И теперь Татьяна, пожалуй, как никто из нас чувствовал, насколько она хрупка. Нет, вслух она ничего такого не произносила. Всё же она Громова.

Долг там.

Клятвы.

Месть родовая, которую никак невозможно променять на обыкновенное бытие под маской чужого имени. Но… как же хочется.

— Всё будет хорошо, — я дотянулся до Татьяниной руки. — Тань, нас не оставят в покое.

Нам и так повезло. То ли не слишком настойчиво искали, то ли ещё не поняли, что искать надо. Но рассчитывать, что это везение продлиться долго не стоит. И что нашу хитрость не раскусят. И что мы никак не выдадим себя, а у тех, кто ищет, не хватит ресурса.

— Я понимаю. Просто… сейчас.

Она резко встала и вышла. А Мишка скорчил страшную рожу. Мол, как это мы своими разговорами расстраиваем Танечку.

Расстраиваем.

И ведь знает, поганец, что если промолчим, то расстроим ещё больше, что не потерпит она обращения, как с фарфоровою куклой, но всё равно переживает.

Неисправимый.

— Сав, обещай, что с фабрики уйдёшь. Революционеры они там или так, но… если так уж тянет побыть среди рабочих, то давай к нам, — сказал он.

Мишка, промаявшись с месяц, устроился в артель, которая ремонтом машин занимается. Не первой руки, конечно, зато там не смутила ни рожа его басурманская, ни отсутствие иных, кроме паспорта, бумаг. Платили, правда, тоже едва ли треть от нормальной цены, но работа, как понял, братцу отвращения не внушала. Более того, он и в коллектив вписался, и авторитетом обзавёлся, если устроить предлагает.

— Вот, — Татьяна не позволила развиться теме. — Посмотри.

Она протянула мне листок бумаги.

— Что это?

Набросок карандашом. Веточка какая-то с листиками и сережками. На березовую похожа, но я в ботанике не силён.

— Красиво вышло. Ты решила рисовать?

— Тимофей, — она покачала головой. — Представляешь? Залез в стол и рисовал. И ещё вот.

Листков оказалось несколько.

Женщина с круглым лицом и упрямыми губами.

— Мама. У нас была фотография… — голос чуть дрогнул. — Тимофей её лучше меня помнил. Я вот только по снимку.

И Буча.

Бучу я узнал и без подсказки.

— Я у него спросила, кто это. А он смотрит и улыбается. Но если… если… то вот! Вспоминает же?

— Вспоминает, — я осторожно сложил листики. — Конечно. Это хорошо… это действительно отличная новость.

И хочется сказать, что теперь он точно поправиться. И верить тоже хочется. Но Тимоха, отняв у Метельки леденец, сунул его за щеку.

— Я его снова с собой взяла, — Татьяна взялась было за пустую тарелку, но Мишка вскочил и сам стал собирать. Метелька тоже поднялся. Его дело самовар. Моё — чашки с тарелками.

Еремей вот супницу убирает и прочие тяжести, а заодно ловко, явно немалый опыт показывая, смахивает со стола крошки. Да и салфеточки поправляет, чтоб красиво было.

Чай здесь принято пить подолгу.

Доливая. Сдабривая или мёдом, или сахаром, который продают кусками, потому как многие имеют обыкновение пить вприкуску. Причём заедая калачами, сушками, пряниками и кренделями. Ещё булки с ватрушками, варения всякие.

В общем, чаепитие — это серьёзно.

— Честно говоря, я его всю прошлую неделю брала… — и смотрит виновато, будто сделала чего плохого.

— Я приглядывал, — Еремей произносит это прежде, чем Мишка успевает возмутиться. И взглядом же рекомендует возражения оставить при себе.

Мишка с этим, конечно, не согласен.

Как-то вот недовоспринимают они с Еремеем друг друга, что ли? Мишка полагает себя главным по старшинству и праву рождения, порой откровенно забываясь. Еремей в целом-то не спорит, но периодически осаживает.

Да и гонять Мишку гоняет.

Ну, когда случается время. Благо, сад при доме большой, а что зима и снежно, так по словам Еремея закалка любому организму полезная. В рукопашной же Мишка, сколь бы ни пыжился, до Еремея откровенно не дотягивает.

И в целом-то… в общем, какая семья без внутренних разборок?

— Всё равно это как-то… неправильно, — отступать братец не намерен.

— Почему?

— Ты же не только с ним гуляла…

— Не только, — спорить Татьяна не спорила. — Мне, к слову, Роберт Данилович предложил место при больнице.

— В этом нет нужды! — Мишка аж вскинулся.

— Есть, — Татьяна склонила голову, глядя спокойно и даже насмешливо. — Во-первых, это явно полезно… там своеобразная атмосфера.

— Да уж… — Мишка налил чаю. — Своеобразней некуда.

А чего он хотел? Пусть больничка Святого Евстафия и была куда приличней той, в которую нас Еремей когда-то водил, но всё одно была больницей с её характерными запахами и болью. Впрочем, Мишку волновал не столько факт, что больничка — для юной девицы место не самое подходящее, сколько пребывание в этой самой больничке вышеупомянутого Роберта Даниловича. Вообще целителей было двое. Модест Евстафьевич, лет этак шестидесяти семи от роду, а потому с точки зрения Михаила вполне безопасный. Или, может, не в возрасте дело, но в наличии суровой жены, заведовавшей сёстрами и финансовыми делами больнички, а заодно приглядывавшей и за супругом. Женщину эту я видел. Она и вправду одним взглядом все лишние мысли осаживала. Но помимо старшего целителя имелся ещё Роберт Данилович, который был мало того, что подозрительно не женат в свои тридцать четыре года, так ещё и внешностью обладал самой подходящей для коварного соблазнителя.

— А во-вторых, мне это нравится, — сестрица выпрямила спину и потянулась за сушкой.

— Вскрывать чирьи и накладывать повязки?

Мишка закипал. И ёрзал. И бровями шевелил, на меня поглядывая, мол, помогай аргументами и в целом-то.

Не собираюсь.

— Что в этом дурного? — возразила Татьяна. — На самом деле я лишь ассистирую. Готовлю инструмент. Мешаю растворы. На большее, к сожалению, не гожусь. Но Роберт Данилович уверяет, что у меня отлично получается успокаивать пациентов. Что с моим появлением в клинике дышать легче стало.

И это правда.

Птаха вон выглядывать не спешит, но в прошлый раз Татьяна обмолвилась, что та уже почти вернулась к прежним размерам. Больничка, может, и не фабрика, но всякой погани там имелось. Главное, что погани мелкой и относительно безопасной. Можно сказать, диетического свойства.

— Кроме того, вы все заняты своим делом. Они вон на заводе. Ты — в своей мастерской. И возвращаться не спешите. А я тут одна…

Не совсем, но да, блаженный Тимоха с Еремеем — не та компания, в которой можно развлечься.

— А когда я одна, я начинаю думать о… всяком, — осторожно произнесла Татьяна. — Иногда мне хочется плакать. Иногда — убить кого-то. Второе чаще.

Я верю.

В паспорте фамилию любую нарисовать можно, но натуру пером не выправишь.

— Я начинаю злиться… это плохо. Злость отзывается на Птахе. И дар… с ним и без того было сложно, а сейчас вовсе. В больнице же я при деле.

— Почему там⁈ — Мишка вскочил. И сел.

— А где?

— Ты… можно найти какое-нибудь другое занятие?

— Какое? — поинтересовалась сестрица, глядя на Михаила с лёгким прищуром. Вот сдастся братец, тут и думать нечего. Он у нас ещё тот подкаблучник. — Куда мне пойти? В гувернантки? Так рекомендаций нет, да и Тимофея я не брошу, а гувернанток обычно с проживанием берут. Его же к приличному дому и на выстрел не подпустят. Что ещё остаётся? Прислуга? Или вот в проститутки сразу…

— Таня! — Мишка аж пятнами пошёл.

— Ой, да ладно, можно без этого лицемерия. Хорошо. В телефонистки? Или стенографистки? Так у меня пальцы плохо гнутся, писать могу, но медленно. Кому такое счастье надо?

— Тебе нет нужды работать.

Нет. Вот реально. Тех денег, которые мы прихватили, хватит не на один год жизни. Даже если не сильно экономить.

— Нужды нет. Желание есть. И если ты не можешь предложить другой вариант, я отвечу согласием. Уже ответила.

Вот, зараза.

— Тем более Тимофею там хорошо. Роберт Данилович, к слову, придерживается мнения, что многие душевные болезни не стоит лечить, но нужно лишь создать условия, при которых душа сама затянет свои раны. А это покой и та обстановка, которая приятна пациенту. Тимофею же нравится находиться в больнице.

Как и Татьяне.

— Он там меняется… знаешь, неуловимо, но… и Птаха рядом постоянно. Мне даже кажется, что она делится… ну… понимаешь?

Мишка осторожно кивнул. Его тень всё ещё пряталась, а братец, как понимаю, не сильно горел желанием её вытаскивать и воспитывать.

— Я просто чувствую, что нам это нужно. И… здесь я точно с ума сойду.

И снова же, понимаю. Целыми днями торчать в четырёх стенах, развлекаясь лишь чаепитиями с хозяйкой да разговорами о важности устройства личной жизни, — так себе перспектива. У любого нормального человека крыша посвистывать начнёт.

Так что… пускай себе.

А к этому Роберту Даниловичу приглядимся. Глядишь, если человек неплохой, то и пристроим сестрицу, а там и отправим куда, к морю там или где ещё тихо, спокойно и размеренно.

Пускай обзаводится семьёю.

Детишек там рожает.

Обставляет новый дом, чтоб фарфор там, безделушки и занавесочки. И забывает о том дерьме, в котором мы оказались. А с войной мы и сами как-нибудь справимся.

— Извини, — Михаилу, кажется, тоже что-то этакое в голову приходит. Вон, взгляд отвёл. Говорю же, подкаблучник. Татьяна посмотрела на меня. А я что? Я не собираюсь спорить. Мне предыдущий жизненный опыт подсказывает, что незанятая женщина — потенциальный источник проблем.

А их у нас и без того хватает.

— Кстати, Тимофею Роберт Данилович нравится… — завершила разговор Татьяна. — Пейте чай, а то остыл почти. И ещё. Еремей, ты же их сопроводишь?

— А то… всю жизнь мечтал на ещё живых революционеров поглядеть. В этой… как вы там выразились? В естественной среде обитания.

[1] Цитата из письма Ленина в Боевой комитет при Санкт-Петербургском комитете от 16 октября 1905 года. Сокращённый вариант. Полный цитировать не рискну.

Глава 6

Глава 6

Полагаю необходимым принять деятельнейшие меры к изысканию соучастников сих гибельных обществ, внимательно, со всею осторожностью, рассмотреть и определить предмет намерений и действий каждого из них ко вреду государственного благосостояния, ибо, руководствуясь примером августейших предков наших, для сердца нашего приятней десять виновных освободить, нежели одного невиновного подвергнуть наказанию. [1]

Из обращения Государя к министру юстиции князю Вельянову

Нужный дом мы нашли без труда, хотя ехать пришлось прилично. Вообще, как я заметил, если центр города застраивался сообразно архитектурному плану, чтоб тут не хуже, чем там, то окраины жили своей собственной жизнью. И тут находилось место всем, что фабрикам с заводами, что заводским слободкам, выраставшим окрест будто бы сами собой. Местами по-над хаосом строений из кирпича и дерева, часто гнилого или перебранного, вздымались каменные острова купеческих особняков. Сотворённые каждый на свой лад, согласно хозяйским представлениям о красоте и богатстве, они то раскидывали каменные крылья на подпорках-колоннадах, то поднимали миниатюрные башенки или слепили глаза сиянием куполов, мало отличавшихся от храмовых. В общем, кто во что горазд. Судя по виду и этот дом во времена былые принадлежал человеку состоятельному. От той поры осталась чугунная ограда изящного литья, дубовая дверь, ныне подпёртая камнем, и полуголая мраморная девица, стыдливо скрывавшаяся в тени. Сверху на статую падали плети то ли плюща, то ли винограда — без листьев не понять. Справа подпирали прутья разросшегося не в меру куста.

— Ой, вы пришли! — на ступеньки выбежала уже знакомая нам Светлана, ныне обряженная в клетчатое платье с пышною юбкой. — Знаете, я была уверена, что вы примете наше приглашение! А вот Сёмочка сомневался.

— Приму, отчего ж не принять.

Особенно, когда заплатить обещали. И в целом-то.

— Это Метелька. А это дядька Еремей. Ему вот тоже стало любопытственно, чего тут у вас.

Если появление Метельки девицу не удивило, то вот на Еремея она уставилась с подозрением. И даже нахмурилась, явно раздумывая, можно ли пускать нас, таких неожиданных.

— Так мы войдём? Филька говорил, что у вас тут школа.

— Школа? Ах да… и школа тоже. Вам повезло, вы умеете читать и писать, тогда как подавляющее число людей рабочих безграмотны! — она счастливо выдохнула, уцепившись за привычную тему. — Это удручающе! Вы знали, что больше половины детей не посещают школы![2]

— Понятия не имел.

— Вот! Это тот случай, когда общество в слепоте своей отказывается признавать…

— Светик, ты сейчас сходу заболтаешь наших гостей, — на пороге появилась женщина постарше. Её узкое лицо, как бы вежливо выразиться, сохраняло ещё признаки былой красоты.

Очень уж былой.

Ныне она стала одутловата. Щёки обвисли, тогда как от уголков глаз протянулись нити морщин. В гладких волосах поблёскивала седина. Однако женщина определённо не желала мириться с возрастом. И морщины прятала под белилами, а вот глаза подводила щедро, отчего те казались чёрными.

— Им это может быть не интересно.

В глазах Светланы появились обида и удивление. Ну да, как может кого-то не интересовать состояние образования Российской Империи.

— Доброго дня, — женщина позволила себе улыбнуться и протянула руку, которую я пожал. А вот это ей не понравилось. Вон, едва заметно дрогнула губа, будто женщина хотела сказать что-то, наверняка резкое, едкое, но сдержалась.

— И вам здрасьте, — ответил за меня Метелька. — А мы тут вот… а вы кто?

— Эльжбета, — представилась дама.

А вот взгляд у неё выразительный. И оценивающий. Оценили нас с ходу.

— Эльжбете принадлежит этот дом! Она любезно предоставила его для нашей школы. И ещё больницы.

— У вас тут больница?

— Это скорее Светочке хотелось бы думать, что у нас тут больница. Скорее такая смесь аптеки и фельдшерского пункта. Целителя, увы, мы не можем себе позволить.

Ага, наверняка весь бюджет на бомбы уходит. Куда уж тут на целителей тратиться. Эльжбета мне не нравилась. Категорически. Бывает такое, что видишь человека в первый раз и уже понимаешь, что в лучшем случае у вас с ним не сложится.

В худшем…

Лучше о худшем не думать.

— Всё равно это много! Мы формируем пакеты помощи, которые раздаём рабочим.

— Бинты, корпия и йод, — насмешка в голосе Эльжбеты была хорошо скрыта. Но я её ощутил. И не только я. Светлана обиженно прикусила губу.

А вот она не красилась. Или красилась так, что выглядела ненакрашенною? С женщинами никогда нельзя сказать наверняка.

— Многие и этого не имеют! — буркнула Светлана.

— Юные сердца горят. Впрочем, не буду вам мешать. Светлана с огромной радостью проведет вам экскурсию, а мы с многоуважаемым Еремеем… как вас по батюшке?

— Можно и так.

— Что ж, не смею спорить… вы не откажетесь от чаю? Пока все соберутся, пройдёт изрядно времени. Порой это весьма утомительно, но сегодня, надеюсь, вы скрасите моё одиночество интересной беседой.

И скрасит, и раскрасит.

Еремей хмыкнул, но спорить не стал.

— Ничего так дамочка, — Метелька проводил Эльжбету взглядом. — Вся такая фифа…

— Это только кажется. Привычный образ. На самом деле госпожа Эльжбета — человек добрейшей души. Она милосердна, — произнесла Светлана, но как-то не слишком уверенно, что ли. — И бесстрашна. Не побоялась открыть двери своего дома перед отверженными.

— И кто ж вас отверг?

— Я не буквально! — на щеках вспыхнули пятна. — Вы мне поможете? Я начала собирать… Эльжбета возглавляет местный дамский клуб, они иногда собирают вещи. И вот сегодня как раз привезли несколько тюков, которые надобно бы глянуть. Ещё и обувь…

— Чем вы вообще тут занимаетесь.

Очи у Светланы яркие. И сама она ничего такая. И весна ли, или же тело моё, чутка отдышавшись, вдруг решило вспомнить, что у нормальных подростков нормальные потребности имеются.

Так, это вот категорически лишнее.

Не время.

Не место.

Да и объект не тот.

Но усилием воли гормоны не заткнёшь. Ну, не до конца.

— Всем понемногу, — Светлана явно смущалась.

Вот интересно, кто додумался её подсунуть? Не случайно тут в доме лишь хозяйка да мы трое. Два пацана и хрупкая возвышенная девица из числа дворянок или там, не знаю, купчих, но явно не рабочего она происхождения. Это на самом деле заметно.

Чистенькая.

Пахнет от неё цветами. И глядит на мир с восторгом. Самое оно, чтобы мозги отключились.

— … в прошлый раз покупали тетради и перья с чернилами, нужно было распределить. Ещё классы обустраивали.

— В доме?

— Нет, конечно. У нас передвижная школа. Мы договариваемся с родителями и, например, один день я прихожу в один дом, там собираются дети, и я их учу грамоте. Взрослых, если захотят, тоже. Но они как-то…

— Не хотят? — Метелька заложил круга.

— Сторожатся. Почему-то многие думают, что от грамотности один вред. И скандалы, случалось, устраивали. Побить даже пытались.

— Вас?

— Симеона.

Это того второго блаженного.

— А где он?

— Его Эльжбета отправила с посланием… что-то произошло.

Ага, что-то такое, безумно важное, а ещё способное убрать третьего лишнего. Подозреваю, что и Метельку они бы выставили, да пока не сообразили как.

— … так из дома в дом и переходим. Я объясняю взрослым, что образование — это шанс на лучшую жизнь. Что нужно уметь читать и писать, что… — Светлана вздохнула.

— Не понимают?

В доме пахло табаком. И главное, запах крепкий, въевшийся в стены. Его пытались как-то перебить, распихав по углам вазы с цветами, но это не помогло. Да и от общего ощущения заброшенности не избавило. Напротив, неряшливые эти букеты, будто составленные из того, что под руку подвернулось, лишь подчёркивали тяжёлую сумрачность холла.

Пыль по углам.

Пыль на тяжёлых складках ткани, которой завесили то ли зеркала, то ли картины.

— Здесь мрачненько.

— Муж Эльжбеты погиб на каторге, — шёпотом произнесла Светлана. — Она его очень любила.

— А за что взяли?

— Стрелял в Химонова. Это губернатор…

— И как?

— Убил.

— Тогда за дело посадили.

— Как ты… — Светлана развернулась ко мне. И сколько ярости во взгляде. — Как ты можешь такое говорить⁈

— Обыкновенно. Вот смотри, идёшь ты по улице, никого не трогаешь, а тут раз и выскакивает какой-нибудь идиот с револьвером. И в тебя бац-бац-бац. Насмерть. Его хватают. Судят. И отправляют на каторгу. Справедливо?

— Это другое!

— Да ну. И тут убили. И там убили.

— Ты невыносим! Идём, — она развернулась и гордо зашагала куда-то вглубь дома.

— Сав, ты чего? — шёпотом поинтересовался Метелька.

— Ничего. Так, позицию обозначил.

Я выпустил Теней, позволив им осмотреть дом. Чуется, много интересного тут.

— Нет, ну сам посуди, — это я говорил громко, поскольку ничуть не сомневался, что нас подслушивают. Может, братца этой блаженной Эльжбета и отослала, но очень сомневаюсь, что она в доме одна. — Или вот перо в бочину кто впишет. Убийство? Убийство. Совершил? Значит, виноват. А то повелось, понимаете ли, как простой человек кого пристрелит, так ему каторга, а как революционер идейный — аплодисменты и почёт[3].

Тени скользили впереди.

И у одной картины, прикрытой так же тканью, Тьма задержалась.

— Есть. Человек.

Ага, за стеной или за дыркой в стене, которую прячут. Слушает. Пускай себе. Только Метельке указал взглядом и палец прижал к губам, чтоб тот думал, когда говорить начнёт.

— Вы где там? Собираетесь помогать? — на лестнице Светлана обернулась.

— Если нужно, — я не сомневался, что обида ненадолго.

Светочка у нас из тех, кто верит искренне и со всею силой юной души. Потому именно её нам и подсунули. Фальшь ведь чуется.

Ну и ещё потому что молодая и красивая.

Молодая, красивая и убеждённая.

Идеальный вариант.

— Он ведь не за себя… он ведь за всех, — Светлана остановилась на пороге огромной и полупустой комнаты. В дальней части её выстроились стулья, частью тоже прикрытые тканью. Ковёр был сер и грязен. Окна темны, поскольку не мыли их очень и очень давно.

— А его просили? Эти вот все? Так взяли, пришли и сказали, мол, мил человек, а возьми и убей для нас… как его… губернатора?

Светланин взгляд был полон ярости.

Смешная.

— Это он решил, что для всех. И она. И ты. И все вы тут почему-то взяли и решили, что вы лучше знаете, как людям жить правильно и счастливо. А теперь от этих людей, которые и без вас вполне бы себе жили, требуете понимания и благодарности за якобы великие деяния.

— Жили⁈ — взвизгнула Светланка, цепляясь в огромный тюк. — Как они жили? Как живут? Ты видел?

— Видел. Вижу. Каждый день от вижу. Могу даже на экскурсию сводить, хочешь?

Она осеклась.

И вспыхнула от избытка чувств и нехватки аргументов.

— Только проблема в том, что вот это, — я указал на тюки. — Это дело хорошее. И полезное. И твои пакеты с бинтами. Они тоже нужны и очень. И фельдшерский пункт. Школы. И учебники, тетрадки… это всё правильно. А вот убивать людей — нет. Вот погиб тот губернатор? И что, кому-то от этого сильно полегчало?

— Ты… ты не понимаешь!

— Не понимаю, — ладно, хватит девчонку доставать. Не за тем пришли. — И не пойму, наверное. Так что показывай, чего помогать.

Взгляд мне достался премрачный.

Но Светлана и вправду замолчала, а потом подтянула ближайший сверток и произнесла:

— Надо разложить. Детское — отдельно, тут найдём, кому отдать. Простые платья и юбки — тоже отдельно. А вот если нарядные, там из бархата или шёлка, то мы их потом обменяем у старьёвщика на то, что попроще. Выйдет выгодно и много…

Благотворительность.

Случалось ею заниматься, потому что в определённый момент это стало и модно, и для репутации полезно. Но большею частью та моя благотворительность ограничивалась выписыванием чеков и организацией вечеров в поддержку чего-то там или спасения кого-то там. А теперь приходится копаться в пыльном и пованивающем чужом тряпье.

С другой стороны, пока я копаюсь, тени осматриваются.

[1] Изменённая цитата проекта указа, составленного Боровкиным по распоряжению Николая I после восстания декабристов. Относилась к распоряжению расследователь деятельность декабристов.

[2] Правда. По данным 1914 года школьным образованием было охвачено лишь 30% детей от 8 до 11 лет (в городах — 46,6%, в сельской местности — 28,3%). Из взрослых грамотностью могло похвастаться лишь около 40% населения России, в некоторых регионах и того меньше. В 1907 году появился законопроект «О введении всеобщего начального обучения». Он предполагал, что в течение десяти лет государство увеличит траты на образование и откроет сеть школ, которые будут расположены не дальше трёх вёрст (3,2 километра) от места жительства потенциальных учеников. Проект даже рассматривали в Госдуме, но законом он так и не стал.

[3] И снова есть толика правды. Проблема остро обозначилась после того, как суд присяжных оправдал Веру Засулич, стрелявшую в петербуржского градоначальника Трепова. Оправдательный приговор встретили в обществе с восторгом. И пусть полиция опротестовала приговор и приказ о задержании Засулич был выдан на следующий день, но, освобождённая в зале суда, она скрылась. Следствием происшествия стала служебная записка о необходимости упорядочения уголовных дел. Теперь дела, где совершалось покушение или убийство должностного лица, рассматривались Военным судом.

Глава 7

Глава 7

Поэт-безумец, мистический анархист, ходящий над безднами, призывает из далей ту, что дерзнёт с ним рука об руку пройти житейский путь и познать всё. Предложение серьёзно. [1]

Брачная газета

— Вы немногословны, — Эльжбета выгибается, одаривая Еремея многообещающим взглядом. — Люблю серьёзных мужчин. Они меня буквально завораживают…

И наклоняется.

Длинные пальцы поглаживают длинный же мундштук, из полусмокнутых губ вырывается ниточка дыма, которая повисает над кружевною скатертью.

В комнате сумрак, который стирает морщины, а вот накрашенные алым губы выделяются особенно ярко.

— Бывает, — Еремей устроился в креслице, низеньком и ажурном, прикрытом вязаною шалью.

В руке его кружечка.

В кружке чай.

На столе — самовар и больше ничего.

— Военный?

— В прошлом.

— Это чувствуется, — ноздри Эльжбеты дрогнули, а ещё я глазами Призрака увидел, как в дым этот, сигаретно-романтишный, вплетается тончайшая ниточка силы. — Военная служба всегда оставляет отпечаток. А полиция?

— В полиции не служил.

Она вытягивает руку, словно желая дотянуться до гостя, и камень на перстне вспыхивает. Артефакт, стало быть.

— Это хорошо. Не люблю полицейских. А сейчас чем занимаешься?

— Всем.

— Почему ты не хочешь говорить? Я тебе не нравлюсь?

— Не особо.

— Почему? — а вот теперь она поджимает губы и откровенно косится на камень.

— Не люблю таких.

— Каких?

— Таких, к которым нельзя повернуться спиной, — Еремей чай пить не спешит. — Что тебе от мальчишки надо?

— Мне?

— Вам, — поправляется он.

— Это вы сюда пришли.

— Можем и уйти, — он отставляет чашку.

— Какая… невежливость.

— Я человек простой. Военный, как сказала. Этим выкрутасам не обученный, — Еремей не сводит взгляда с Эльжбеты, ну и мы с Призраком тоже смотрим.

— Выпьешь?

— Нет.

— Может… что-то иное? У меня есть разные напитки. И не только напитки… на любой вкус.

— Дрянью балуешься.

— Я? Нет. Разве что иногда. Для настроения.

— Детишек подсаживаешь?

— Только тех, кто сам захочет.

— Зачем?

— Разные люди, разные желания… я лишь смотрю за домом.

Занятным домом. Вот прям даже интересно, кто её покрывает, если этим самым домом до сих пор полиция не заинтересовалась. На втором этаже протянулась череда пыльных полупустых комнат с весьма характерным содержимым. Пара печатных машинок. Станок какой-то. Листы бумаги, разбросанные по полу. И связки то ли листовок, то ли прокламаций, то ли ещё чего. Главное, плотные, обёрнутые той самой вощёной бумагой, которую на почте используют. И явно не тут, не на машинке это добро печаталось.

В другой — ящики длинные специфического виду. И оружейной смазкой несёт так, что в носу засвербело. В третьей пара типов самой разбойной наружности дрыхнут. Один на изысканном некогда диванчике, перевесивши ноги через подлокотник, и двое — прямо на полу. Причём один из парочки — полуголая девица.

Кабинет.

И стопки банкнот на столе. А неплохо так защитники народного блага живут. Тетрадочки. Книги. И решётки на окнах.

Тьма обходит дом без спешки. Она, в отличие от Призрака, осторожна. И это хорошо. Артефакты на ручках хозяйки намекают, что и в доме могут быть сюрпризы.

— Сколько ты хочешь? — Эльжбете надоедает играть в роковую соблазнительницу. Понимаю, что тяжко, когда соблазняемый интересу не проявляет. — За мальчика?

Офигеть постановка вопроса.

— Не продаю.

— А не столько за него, сколько за твоё… скажем так, невмешательство. Юные люди склонны слушаться старших. Надо лишь правильно подобрать этих старших.

Она снова затягивается и так, от души, и голову запрокидывает, выставляя белое длинное горло. Пальцы касаются уже его, скользят к вырезу.

— И на кой он вам сдался?

— Интересный…

— Таких интересных в округе пучок по рублю.

— Не скажи. Он ведь дарник… и ты это знаешь.

От удивления я выронил комок зелёного бархата. Откуда…

— И как поняла? — Еремей озвучивает вопрос, которые весьма и меня интересует.

— Есть способы… какая у него стихия?

— А тебе зачем?

— Двести рублей. За информацию.

Экий я ценный, оказывается. Хоть иди и сдавайся. На заводе нам платили по десять рублей в месяц. Взрослые, конечно, получали больше, мастера и подавно, но двести рублей и для управляющего сумма.

— Он ведь бастард, верно?

— Может, и так.

— Ты не хочешь мне помогать.

— Не хочу.

— Почему?

— А на кой мне? Появились. Баламутите. Задурите мальцу мозги, втянете в свои игры, а потом чего? — Еремей сцепил руки перед животом.

— Не боишься?

— Тебя?

— Так, жизни… сложная ведь. Вот сегодня ты жив, а завтра уже и нет… подрежут в какой подворотне и всё.

— Пускай попробуют, — а вот скалиться Еремей умел по-волчьи. Эту дуру тоже проняло.

И меня.

Не от улыбкеи. От понимания. Ладно Еремей. Его убить — это постараться надо. И Мишка себя защитить сумеет, даром что с виду чистоплюй редкостный. А вот Татьянка — дело другое.

И Тимофей.

И как-то… если кто-то хоть близко сунется.

— Тише, Беточка… не нужно бросаться словами. Их ведь могут неправильно понять.

А вот и новый гость. Господин Светлый. Или правильнее говорить «товарищ»? Хотя гусь свинье… ладно, в этом случае я даже свиньёй быть готов. Ныне он сменил обличье и теперь походит на чиновника средней руки и средних же возможностей. Пиджак неплох, но рукава уже лоснятся, на ботинках, пусть и старательно вычищенных, давние заломы. Зато шляпа новая, по моде.

И часы на запястье серебряные.

— Доброго вечера… Еремей, верно?

— Ну.

Протянутую руку Еремей проигнорировал, что, впрочем, Светлого не смутило.

— Светлов. Юрий Венедиктович.

Светлов, значится. Интересно, правда или нет. Думаю, что нет.

— И не стоит воспринимать Эльжбету всерьёз. Женщины тяжело переживают отказы, особенно, когда так уверены в своей неотразимости, как наша Эльжбета.

Та фыркнула и отвернулась.

— Обычно у неё получается договориться, но раз уж такое дело… со мной выпьете?

— Нет.

— Отчего же? Тоже не нравлюсь?

— Так не баба…

— Так и баба вам не особо.

— Юра!

— Так смотря какая баба, — Еремей явно издевался, причём позволяя понять, что издевается. И Эльжбета аж пятнами пошла. — Вопрос повторю. Чего вам от мальца надо?

— Сила его. И способности. Которые, прошу заметить, без нашей помощи просто сгинут. Как и он сам. Долго ли он протянет на фабрике? Год-два? А потом что? Чахотка, вылечить которую вполне возможно, если у вас есть деньги. Но у тех, кто работает на фабрике денег, как правило, нет. Выбиться в мастера? Это под силу единицам. Да, юноша целеустремлённый, но одной целеустремлённости недостаточно. Нужно образование. И удача. А ещё, при наличии дара, хороший наставник, который покажет, как с этим даром совладать.

Эк человек за меня переживает.

Я прямо расчувствовался.

— И ты наставишь?

— Я? Нет. Боюсь, это не моя сфера. Я могу лишь определить наличие одарённого и только.

Радует.

Несказанно. Хотя… если есть и такие определяльщики, то найдутся и другие. Говорить, что им показалось и на самом деле я дара не имею, бесполезно. Не поверят.

— С его слов я понял, что мальчик в курсе своего происхождения. Возможно, он начал учиться, — Светлов делал большие паузы, предлагая Еремею продолжить беседу. — Но затем всё изменилось. И путь дарника для него закрылся. Кстати, вполне обычное дело… нам постоянно твердят, что дарники — редкость. Что каждый подобен жемчужине, найти которую сложно. На деле же дарников довольно много. Просто одним везёт. Их талант начинают развивать едва ли не от первого вздоха. Занятия. Наставники. Родовые секреты, которые по сути знание, сокрытое от других. И мы получаем очередного одарённого аристократа, свято уверенного в собственной исключительности. Другие же вынуждены жить, как живётся. И дар их, не получая поддержки, потихоньку чахнет.

— Сейчас расплачусь.

Главное, чтоб они прямо тут не решили устранить преграду к такому нужному мне. Призрак на всякий случай подбирается поближе. И Еремей, явно почуявший его присутствие, качает головой.

— Что вы предлагаете?

— Обучить мальчика. Открыть ему новые пути…

— На каторгу и на виселицу? — Еремей откидывается на спинку кресла. — Давайте без этого вашего… словоблудия. Конкретно.

— Деловой человек?

— Вроде того.

— Что ж, как деловой человек вы можете назвать свою цену.

— А потянете?

— У нас большие возможность.

— У «вас» — это у кого? Хотелось бы знать.

— Зачем?

— Мало ли… вдруг да не только для байстрюков у вас большие возможности, — Еремей выразительно смотрит на Эльжбету, которая забилась в угол и там с мрачным видом давится дымом. А дымок непростой. Вот точно ширяется.

— А вам они нужны?

— Отчего бы и нет… жизнь — она такая. Деньги — что? Сегодня они есть, а завтра, что те пташки, фьють и улетели. Возможности — это другое. Совсем другое… вот была б возможность присоединиться к хорошим людям, которые и за народ болеют, и себя не забывают. Которые вроде за новый мир, но так, чтоб в этом новом мире им хорошее место досталось…

— А вам оно на кой?

— Мне? Говорю же. Сложности у меня. С деньгами. Не умею я с ними. А потому продать мальчонку я могу, но это… как мой хозяин говорит? Одиночная сделка. Бизнеса она не делает.

— Этот тот занятный молодой человек с характерной внешностью? — выказал свою осведомлённость Светлов. Вот всё-таки надеюсь, что он не из провокаторов, потому как в ином разе полиции точно доложит. А внешность Мишкина и вправду приметная.

Нет, в Петербурге всякого народу хватает. Китайцев вон целая слобода, негры тоже встречаются, и Мишку принимают то за калмыка, то за полукровку китайского. Но это если так, мимоходом. А вот полиция… тут поди пойми, чем оно обернётся.

Полезут разбираться. А там и выползет чего не того.

— Он.

— Вы с ним давно знакомы?

— Знаком, — Еремей голову склоняет, впивается взглядом. — Ты мне тут не финти… на полицию я не работаю. А вот ты — тут вопрос другой.

— Да что он себе позволяет⁈ — Эльжбета очнулась.

— Тихо, — рявкнул Светлый. — Позволяет… за вами чуется… прошлое.

— У всех есть прошлое. Разное. И вот что я тебе скажу, гражданин революционер, — Еремей наклонился и выкинул руку, вцепившись в галстук, да так, что Светлый даже глазом моргнуть не успел. — Сунешься к моим без разрешения, я тебя прямо тут и похороню.

Эльжбета взвизгнула.

— Цыц, — Светлый не испугался, но пальцы Еремея убрал. — Беточка… иди, проверь, там уже люди должны собираться. Вспомни, что ты у нас хозяйка этого чудесного дома. Встреть там… а мы побеседуем. Убивать приходилось?

— Приходилось.

— И как?

— Кровавые мальчики в глазах не пляшут. А у тебя?

Отвечать Светлый не стал. Но отодвинулся на всякий случай, и револьвер достал, вроде как на колено положил, но ствол в Еремея смотрит. Намёком.

Ну-ну. Призрак, если что, его сожрёт раньше, чем он выстрелить успеет.

Да и Еремей не из тех, кто будет сидеть и глазами хлопать.

— Убрал бы ты пукалку от греха подальше. Ещё вон, стенку попортишь… в общем так. Если хотите дело иметь, то ищите для всех.

— И для твоего… хозяина?

— И для него.

— А он согласится?

— Смотря сколько предложите.

— То есть, никакой идейности?

— Идейность вон дурочкам скармливай, вроде той, которую ты под Савку подпихнуть пытаешься.

— Это…

— Случайность?

— Она самая.

— Ну-ну, — Еремей глядел с насмешкой. Правда, чуялось, что господину Светлому от этой насмешки было совсем даже не смешно.

— То есть, хозяин готов? А хозяйка?

— Даже близко чтоб не совались.

— Для девушек работы как раз больше… и не обязательно рискованной. Мы можем устроить её, скажем, машинисткой или гувернанткой. У женщин вообще возможностей в некоторых делах куда больше.

— Не лезь. Моим это не понравится. Они Танечку любят.

— А ты?

— А тебе на кой? Всё с камушком не успокоишься. Брось, видел я такие игрушки. Их обойти не так и сложно.

— Какие ещё видел?

— Разные.

— С артефактами ты знаком. Руки замарать не стесняешься. Опыт имеется и боевой… что ещё?

— На той стороне бывать доводилось.

— Даже так? — а вот теперь гражданин Светлый точно заинтересовался.

— Пару лет хаживал. Добытчиком. Потом подцепил заразу. Пришлось уходить. Вылечился, — Еремей говорил кратко и правду. Прав он. Примитивный артефакт. Опытный человек справился бы лучше. Вот только Светлый при всём своём опыте с артефактом давно. Привык. Приспособился. И теперь всецело на него полагается.

На наше счастье.

— Потом место вот нашёл… в роду одном. Правда, теперь и рода не осталось, только детишки одни. За ними и приглядываю. Мальцов учу… всякому-тразному.

— А на фабрику на кой полезли? Не за заработком же?

И всё-таки Светлов не дурак.

— Может, и за ним?

— Не дури. Твой хозяин мог бы и в автомастерскую пристроить. Его уважают. А условия там получше и перспективы имеются. Мальчишки грамотные, толковые. Чего таких на фабрике гробить?

— А вот для того, чтоб ты спросил…

Револьвер шелохнулся, но Еремей погрозил пальцем:

— Не спеши. Ты нас искал. Мы тебя.

— Меня?

— Кого-нибудь навроде тебя… вот и нашли друг друга. Самое время порадоваться.

Ага. Только вот физия у Светлова какая-то совсем не радостная.

[1] Вполне реальное брачное объявление.

Глава 8

Глава 8

16 апреля проживающая в доме Кукуева, в Спасском тупике, мещ. Сусанна Верина обнаружила, что у нее из гардероба похитители унесли плюшевую ротонду, шинель и разное платье, а также золотые вещи, всего на 430 рублей, а вчера Верина по городской почте получила письмо, в котором оказались квитанции на заложенные в городском ломбарде вещи, которые у нее были похищены. [1]

Новости

— Ой, что это с ним? — голос Светланы слегка выбивает из равновесия. Кажется, я увлёкся.

— Ничего. Спит. Притомился крепко, — Метелька чуется рядом, что успокаивает. — Не трогай. Пускай отдохнёт. Знаешь, до чего это непросто, когда целый день мешки тягать. Он ещё и болел долго.

— Да?

Так и тянет ответить в рифму, но тут же на меня падает что-то тяжёлое и пахнущее дамскими духами.

— Так теплее… — вздыхает Светлана. — А ты не устал?

— Я покрепче буду.

— Вы разные.

Поэтому мы всё ж отбросили идею записаться родичами. Потому как и вправду разные. Во-первых, чем дальше, тем более заметным становится моё с Тимофеем сходство, спрятать которое не получится при всём желании. Во-вторых, так же заметна разница между мной и Метелькой.

— Ага. А ты тоже из благородных…

— Мы не выбираем, где рождаться! — а вот теперь Светлана недовольна. — И моей вины нет…

— Так кто ж виноватит, — Метелькин голос спокоен. — Сбежала из дому?

— С чего ты взял?

— Ну, вряд ли б тебя маменька с папенькою сами отпустили бы, — резонно заметил Метелька.

— Мама умерла. Отец снова женился. Нашёл себе молоденькую… такая дура!

Кто бы сомневался.

Ладно, пока не трогают, возвращаюсь, очень надеясь, что Еремея не подстрелили, а Светлого не сожрали. Не то, чтобы он мне сильно приятен, но как показал опыт, найти революционеров не так и просто.

— … вам нужны люди, нам — возможности, — голос Еремея звучит спокойно. А вот Светлов напряжён. Не верит? Правильно. Я бы на его месте тоже не поверил. — Можем объединиться ко взаимной выгоде.

— Зачем?

— Вам? Я боец и неплохой. Могу и участвовать. Могу и учить. К вам же приходят большею частью идейные, но безрукие. Так что грамотный наставник пригодится.

— А ты грамотный?

— Рекомендации предоставить? — теперь в голосе насмешка.

— Если есть, что ж с ними в приличный дом не устроишься?

— Так… не возьмут. Во-первых, старый я уже для приличных домов. Там предпочитают помоложе, позлее, поздоровей. И чтоб рожа была приятная глазу. Во-вторых… снова же старый я с мальцами возиться и капризы хозяйские терпеть. Там не сдержусь, тут отвечу. Так надо ли оно?

— Правдоподобно.

И на артефакт пялится.

А Еремею что. Он вообще у нас человек весьма себе правдивый.

— Да и проверять станут в приличном доме… на мне ж всякое есть. Случалось в жизни попадать в ситуации. Разные.

— Покойник числится?

— Покойник… это у тебя, может, покойник. У меня уж и кладбище наберется среднее руки, — прозвучало хвастливо. Еремей ещё улыбнулся так, от души. Чтоб проняло. Светлова проняло, хотя он старательно виду не показывал.

— С тобой понятно. А хозяин твой?

— А что хозяин? Думаешь, ему жить весело? Вон, имение продать пришлось, земли тоже. Долги едва-едва прикрыл и остался с голой жопой. Дворянским чином, чай, не прокормишься. На службу? Так на службу рекомендации надобны, людишки, которые за тебя похлопочут, если в приличное-то место. И с той службы ещё поди-ка прокормись. У него ж на руках двое, почитай, немощных. Один блажной, другая — девка. Так бы, может, на военную пошёл, да где ж их оставишь? Не гляди, Светлов, что дворянского роду. Парень хороший. Крепкий. И решительности хватит…

— Ты прям сватаешь.

— Скорее уж это… как там… обрисовываю точки соприкосновения и взаимного интересу! Во! — Еремей поднял палец. — Кстати, тоже дарник. Тебе ведь дарники нужны.

— Это как-то…

Нужны.

Вот только предложение больно неожиданное.

— Хорошо, — Светлов руку от револьвера чуть отодвигает. — И какая вам выгода? В революцию, как понимаю, ни ты, ни твой… хозяин, — он выделил это слово, показывая, что нисколько не верит, будто у Еремея хозяева могут быть, — не верите. Денег ради?

— Куда ж без них. Вот знающие люди бают, что намедни с купцом первой гильдии Весенниковым неприятность случилась. Вёз деньги с фабрики в банк, а нехорошие люди машину-то остановили. И деньги отняли, а самого Весенникова так побили, что целители не берутся предсказать, выживет ли.

— Полагаете, мы имеем какое-то отношение…

— А на той неделе банк ограбили, — перебил Еремей. — Главное, у всех, кто в зале был, изъяли и деньги, и драгоценности, а взамен роздали прокламации с уверениями, что всё-то изъятое пойдёт народу. Ещё можно несколько мелких налётов вспомнить. Или вот…

— Хватит. То есть вы хотите денег?

— Я — да. Точнее не просто денег, но постоянных. Так сказать, регулярного дохода, который позволит закрыть основные жизненные интересы. А вот хозяин полагает, что надобно искать не деньги, но возможности. И что в любом деле можно возвысится. Но в вашем как раз это сделать проще.

— С чего бы?

— С того, что грамотных и сильных среди вас мало. Это… как его… конкуренция невелика.

— Он самоуверен.

— Есть такое. Но скажи, что не прав?

— Надеюсь, он понимает, что обратной дороги…

— А давай ты вот встретишься и сам спросишь, чего он там понимает, а чего не понимает. Я что? Я человек простой. Чего сказали, то и делаю.

— И чего делаешь?

— За хозяйством приглядываю. За Татьяной Ивановной, чтоб никто не обидел. За Тимошкою нашим… за мальчишками вон. И за тобою буду, если финтить вздумаешь.

На револьвер Светлов посмотрел, но руки убрал под стол, а после поинтересовался:

— А что за дар у него?

— У кого?

— У твоего хозяина? Чтоб мне понимать… насколько мы можем соответствовать его чаяниям. Так сказать. Или тоже промолчишь?

— Отчего же. Тут тайны нет. Охотник он.

— Даже так? Из чьих?

— Из своих. Собственных. Чего? Бискуповский он.

— Не слыхал.

— А то ты обо всех слыхал, — фыркнул Еремей. — Это тут, в Петербурге, бояре сидят, важные да именитые. На границе ж народец попроще. И Охотников там есть.

Тонкое место.

Самое, пожалуй, шаткое в нашей такой чудесной и почти правдоподобной легенде.

— Из ляхов?

— Когда-то давно, если так-то. Уж не одну сотню лет тут живут. Имечко осталось. Родовые грамоты тоже… были.

— Были?

— Были, — подтвердил Еремей. — Сгинули. С поместьем.

— Как так?

— Обыкновенно. Охотники не только тебе нужны. И Мишкин род не сам собою измельчал.

И снова Светлов на артефакт косится, убеждаясь, что слышит он правду и только правду. А как уж эту правду истолкует, тут не наша головная боль.

— Большие бояре мелких не больно жалуют. Ныне и вовсе подминать стали. Особенно некоторые.

— Воротынцевы?

— Они… у старика руки были длинные. Всё гребли да гребли…

— Новый не лучше.

— Может, и так. Нам с того дела нет.

— Если охотник, что ж артель не собрал? Или не пошёл служить?

— К кому? К тем, кто род до краю довёл? Или к другому кому, кто тоже жилы вытянет, а потом выплюнет и забудет, как звали? Да и Охотник из него не то, чтоб сильный. Так… чует тварей. Видеть учится. На той стороне бывал пару раз, но по краюшку. А это не то, что надобно. Тем паче не та у него натура, чтоб там выжить. Он скорее делец. Или артефактор…

А вот последнее слово заставило Светлова вздрогнуть.

— Ну да об этом ты с ним потолкуй… если желание будет.

Еремей поднялся.

— Ну… спасибо за чай. Что-то засиделся я… мальчишки, если захотят, пусть остаются. Послушают. Глядишь, вправду проникнуться.

Взгляд Светлова сверлил спину.

Нехорошо.

Будто примеряясь.

И уверен, что Еремей тоже этот взгляд чуял, хотя и шёл будто бы расслабленно.

— Передай там, чтоб потом не шлялились, где попадя. И на фабрику, если что, могут не идти.

— Нет. На фабрику пусть пока ещё походят. Пару дней всего… для дела, — Светлов принял решение. — А как сделаем, так и поглядим, что дальше будет со всеми вами…

Дальше было, честно говоря, скучно.

Полутёмная комната, некогда бывшая библиотекой. От библиотеки сохранились книжные шкафы, плотни придвинутые один к другому, и запылённые книги в ближайшем. Ковёр тоже убрали, но светлое пятно паркета выдавало, что когда-то он был.

Зато появились лавки.

И стулья.

И даже кафедра, с которой гражданин Светлов ярко и эмоционально рассказывал о тяжёлой жизни рабочих. Рассказывал рабочим же, потому у некоторых нашёл живейший отклик. Пришли немногие. Несколько бледных женщин, державшихся вместе. И они-то, судя по перешёптываниям, явились не ради идей, а за вещами, которые Светлана обещала отдать после собрания. Пухлый пьяноватый мужчинка, явно не понимавший, где находится. Пара подростков нашего с Метелькой возраста. И к нашему удивлению — Анчеев. Его мы даже сперва не узнали. А он, глянув на нас с Метелькой, отвернулся и сплюнул под ноги. Сел в самом тёмном углу, себя обнявши, да и замер так.

Были ещё какие-то люди, незнакомые да и желания познакомиться не вызывающие. Кто-то тихо перешёптывался, но в целом хлебали чаёк, грызли розданные баранки и внимали лекторам. Те же, явно чуя настроение аудитории, с просвещением не затягивали, высказывались кратко и в целом по делу.

После всем предложили подписать воззвание к Думе от имени Союза Петербуржских рабочих с требованиями сократить трудовой день, отменить штрафы и запретить телесные наказания. Кто-то даже к бумаге подошёл.

Как ни странно, задерживать нас не стали, только у самого выхода поджидал Симеон.

— Как вам? — спросил он, подпрыгивая то ли от переполнявших его эмоций, то ли от холода. На ногах у Симеона были домашние тапочки, на плечах — пиджачишко, который, может, и смотрелся, но вряд ли грел. Тем паче, что ветер с реки поднялся холодный, пронизывающий. Меня и в тулупе пробирало.

— Любопытно, — ответил я. — Только смысла не понимаю.

— В чём?

— В воззваниях.

— Так… если многие люди подпишутся, то в Думе увидят, что народ требует перемен!

— А думаешь, они не в курсе? Про рабочий день, про штрафы… — я сунул руки в рукава и подавил зевок. А потом огляделся.

Так, поводок у меня, конечно, вырос, но не настолько, чтобы можно было отойти от дома. А послушать, чего говорить будут, надо бы. Пусть товарищ Светлов минутой прежде бодро вещал с трибуны о светлом будущем, которое мы всенепременно построим, совместными усилиями и трудовой крестьяно-рабочей коммуной. Но мне хотелось послушать, о чём он станет беседовать за закрытыми дверями.

А он станет.

— Слушай… а Светлана — она кто? Твоя сестра?

— По духу и партии!

Ага. Значит, не родная. И вон как смутился. Стало быть, и чувства к ней отнюдь не родственные испытывает. Не те, в которых признаться прилично.

— А она где?

— Сейчас женщинам раздаст вещи, которые удалось собрать. И присоединится.

— Вы не тут живёте?

— Не совсем… во флигеле. Там, — он махнул куда-то в сторону сада, на который уже опускались сумерки. — А вы… уходите, да?

— Может, поужинаем? Нормально. А то я проголодался, пока эту нудятину слушал. Метелька, а ты?

— Не откажусь. Я тут корчму видел недалече. Сёмка, как тут, дают на вынос?

— Можно даже заказать доставку. В доме телефон имеется, — это Симеон произнёс важно, глянув на нас сверху вниз. Мол, небось нам о таком и не мыслилось.

Правда, сдулся тотчас.

— Но там недёшево, а я…

— Поиздержался?

— Вроде того.

— Угощаю, — я вытащил из кармана деньги. — Раз уж мне за сидение тут обещано было, так грех на сидение и не потратить…

Он моргнул светлыми ресничками.

— Звони, — повторил я. — В корчму свою… или иди. Только нормальной еды пусть снесут. А мы пока воздухом подышим. Сад поглядим… можно?

— Отчего ж нельзя?

Наивный какой.

Но раз можно, то воспользуемся.

И неспешно ступаем по заросшей тропе, делая вид, что интересен нам не столько дом, сколько эти вот голые палки, прихваченные свежим ледком. Он же хрустит и блестит в космах травы. А дом мрачен и тёмен. Окна забраны ставнями и сходу он кажется нежилым. Но это обманчивое впечатление и как минимум дворник должен знать, что дом — очень даже жилой.

А значит, и городовой знает.

И про дом, и про хозяйку его, которая даже мне кажется подозрительной. И про других личностей. И о чём это говорит? А о том, что у этих самых личностей крыша отменного качества, коль уж до сих пор это гнездо народных вольностей не разорили.

Вот и думай. То ли сам гражданин Светлый на полицию работает, то ли…

— Не нравятся мне они, — Метелька по-прежнему прячет руки в подмышки.

— А то мне, можно сказать, нравятся… Кстати, мы им тоже не особо симпатичны.

— Не всем.

— Ты про что?

— Про девицу эту. Она аж прям распереживалась, когда ты того… ты в следующий раз аккуратней, Сав. Эта-то дура, но мало ли, кто и чего подумает.

Его правда.

Мало ли.

Далеко нам уйти не позволяют. Из чёрноты на дорожку шагает фигура:

— Стоять! Кто такие?

Окрик резкий.

Тип высокий. И что куда важнее, с револьверами в руках. И в левой, и в правой. От так прям по-ковбойски.

— Гости, — говорю. — Заблудились малёха. Сёмка велел во флигель идти.

— А сам где?

— Так, пошёл ужин вызванивать. Посидеть думали. Покумекать… газеты почитать. Так а где флигель-то? Тут у вас темень, прям страх. У нас на фабрике и то посветлее будет.

Чистая правда, между прочим.

— Там, — револьверы опускаются. — Вон, прямо, видите?

— Не-а…

— Я вижу, Савка, ты чего? Вона, тот? — Метелька руку вытягивает и тычет. — Такой, кривой? И ещё дерево подле?

— Где?

— Да там!

— Пойдём, — тип засовывает револьверы за пояс. — Провожу, раз вы Сёмкины друзья… тоже студенты?

— Мы? — Метелька расхохотался во весь голос. — Эк придумал ты, дядька! Поглянь, ну какие из нас студенты. Скажешь тоже. Работаем мы. На фабрике. Воротынцевской. А сюда от нас позвали послухать.

— И как?

— Послухали.

— И?

— Чего? Смешно бають. А Сёмка, он ничего, весёлый. И сестрица его хороша…

— Губу-то не раскатывай, — произнёс тип, не скрывая раздражения. — Не про тебя девка…

— Я ж так, просто…

— Иди, просто он…

[1] Реальная заметка, 1904 г

Глава 9

Глава 9

Одному студенту Медико-Хирургической Академии, при переходе с 1-го курса на второй, было дано неудовлетворительное свидетельство. В присутствии других студентов он дерзко потребовал в том отчета от ученого секретаря конференции; товарищи приняли его сторону; произошел шум. Студент (был исключен из Академии. Тогда студенты, неизвестно кем подстрекаемые и созываемые, стали собираться в числе нескольких сот человек уже в здании Академии и с запальчивостью требовали возвращения исключенного товарища. [1]

Отчёт генерала Шувалова о расследовании студенческих беспорядков.

Поводок пришлось достраивать по уже известной схеме. Призрак, забравшись на толстую ветку дерева, что росло близ дома, свесил куцые крылья и глаза прикрыл. А уж Тьма добралась до окна и в него просочилась.

Комната та же.

Только теперь в кресле, которое Еремей занимал, устроилась Эльжбета. Она запрокинула ногу за ногу, и глаза прикрыла, и в целом казалась спящей, только вот рука с зажатым в пальцах мундштуком слегка покачивалась.

А вот гражданин Светлов расхаживал по комнате.

— Не маячь, — произнесла Эльжбета хрипловатым голосом.

— Я думаю.

— Да что там думать. Надо было Митюшу следом послать и всё. Или Потоцкого.

— И?

Он развернулся и встал напротив окна.

Прищурил жёлтые глаза, и усы шевельнулись.

— Ты сам говорил, что нет человека — нет и проблемы…

— Тут бы скорее Митюши не стало бы. Вместе с Потоцким.

— Испугался старика?

— Старый, дорогая, не значит слабый. И я своему чутью верю. Этот и мне бы шею свернул, будь у него такое желание. А потому здесь не стоит спешить.

— Думаешь?

— Именно, что думаю…

— Ты ему веришь?

— Не больше, чем он нам. Где-то правду сказал, где-то…

— Неужели, соврал? — теперь в её голосе насмешка.

— Хуже. Сказал правду, но не всю…

— Аристократ желает присоединиться к революционерам…

— Не он первый, не он последний.

— Да, но не ради идеи, а в поисках выгоды…

— Можно подумать, ты у нас только за идею работаешь. Что ты слышала о Бискуповых?

— Ничего.

— Совсем?

— А что? По-твоему, если я родом из царства Польского, то должна слышать о каждом, кто, возможно, где-то там отметился? Фамилия — да, звучит… с границы? Возможно. Дворяне? Тоже возможно. Ты не хуже меня знаешь, сколько там шляхты. Куда ни плюнь, в благородного попадёшь. Так что, может, и правда из одарённых. Или нет… сам проверяй.

Она выпустила дым изо рта и затянулась.

— Хватит, — Светлов ударил по руке, выбивая мундштук. — Хватит травить себя этой дрянью!

— Или что? — Эльжбета совершенно не испугалась.

— Ничего. У нас и без того проблем хватает…

— Так решай.

— А ты?

— А я своё дело делаю… и не будь букой. Всё ведь неплохо получается…

— Неплохо?

— Ты нашёл одарённого… двоих в теории, — она подняла два пальца и ими пошевелила. — Или троих… если и вправду кровная родня, то и у девки дар будет. А может, не у неё одной.

Тьма скатилась с подоконника.

— Толку-то…

— Нам, может, и не будет, а он, сам знаешь, одарённых любит…

Светлов застыл.

— Дерьмо.

— Ой, можно подумать, остальное розами пахнет. Как ты там вещал? Сложные времена требуют неоднозначных решений… или передумал? А может… может, ты решил его обмануть? Взять то, что он даёт, а взамен ничего?

— Хватит! — рявкнул Светлов и разом успокоился. — Ты права. Будем решать по ходу дела… встречусь. Переговорю.

— Вот… — она наклонилась и подняла мундштук, вытащила сигарету, которую бросила на пол. — А что до фабрики, то проблема решилась наилучшим образом… всего-то сотня рублей. И всё сделают в лучшем виде.

— Когда?

— Да завтра же. Чего тянуть…

— Завтра? Завтра…

— Ты ж сам хотел, чтобы побыстрее.

— Да, но…

— И он тоже. Или ты за этих переживаешь? Так намекни тогда, чтоб больными сказались…

Светлов задумался.

— Нет. Ни к чему.

— И правильно. Видишь? А ты тут раздумался весь. Всё просто. Надо лишь делать то, что тебе говорят…

Она поднялась и потянулась, изгибаясь весьма однозначным образом. Вот только на Светлова эти извивы не подействовали.

И даже когда Эльжбета положила ладони на его плечи, он вывернулся:

— Поищи кого другого.

— А ты брезгуешь?

— У тебя голова не соображает…

— Поверь, голова для этого дела не нужна. А я устала! Я, между прочим, тоже ожидала другого! Ты мне что обещал… — голос её взлетел до визга.

А дамочка-то реально накурилась, если её так штормит. Морфинистка, что ли? Или чем посерьёзней балуется?

— Заткнись…

В Светлова полетела ваза, а следом — массивная пепельница, которая бахнула в стену. Честно говоря, малость самую с головой не разминулась. И Светлов это явно понял. Оплеуха опрокинула Эльжбету на пол. А когда та попыталась подняться, ещё и вторую отвесил, хорошую такую.

— Что тут у вас? — дверь открылась и в комнату вошёл сонный тип.

— Митенька, он меня бьёт, — прохныкала Эльжбета, держась рукой за щёку. — Он меня…

— Опять накурилась. Или нализалась?

— Кто ж её разберет, — Митенька не впечатлился, и притворяться обиженной Эльжбете надоело.

— Твари. Все вы твари… ничего, придёт мой срок…

Она оттолкнула Митеньку и вывалилась в дверь.

— Придёт…

— Совсем баба сдурела, — Митенька опять зевнул. — Ну что? Есть чего?

— Вроде как да, — Светлов поднял стул. — Пригляди за этой дурой.

— Может… — Митенька повернулся. — Успокоить её? Слегка? А то сама уже не соображает, чего говорит и кому…

— Успокоим, — Светлов потёр руку. — Пока просто присмотри, чтоб из дому не выходила. Погоди…

Он открыл ящик стола и вытащил склянку.

— Начнёт дурить, дашь ей.

— Новая дрянь?

— Лекарство. Хорошее. Иностранное. Для особых случаев… «Героин» называется[2]. Успокоит.

Даже вот как-то и не найдёшься, что сказать.

— Там давно уже используют. Глядишь, вовсе с этой дряни слезет. Покажешь, и она сама всё сделает. Шприцы тут же. Поможешь жгут затянуть.

И передал железную коробку.

— А ты куда? — коробку Митенька принимал с осторожностью.

— Вниз. Посылку проверить надо. Да и так-то…

— С листовками чего?

— Чего обычно. Раздай там, кто готов взять… этому, блаженному, он как раз задания хотел. Вот пусть и берет.

— А девка?

— Не трогай. И нашим передай, что если кто сунется, лично всё лишнее оторву.

— Да ладно…

— Складно. Не тронь. Серьёзно. На неё у нашего… партнёра виды. Ты же не хочешь ему дорогу перейти?

— Руки убрал, придурок! — женский истеричный голос заполнил паузу. — Кому сказала⁈

— Иди, пока она совсем не разошлась. И это… одно деление, ясно? Дверь прикрой.

Оставшись один, Светлый прошёлся по комнате, снова выдвинул ящик стола, в который и Тьма заглянула любопытства ради. Вытащил ещё склянку, как две капли воды похожую на ту, первую, покрутил и вернул на место.

А Тьма вот успела пробраться и растеклась, обнимая чудо-лекарство и собирая с него крупицы силы. Вернее высасывая… вот это уже интересно. Это сам героин такой изначально? Или его формулу дополнили местные умельцы? Опиум ведь тоже разным бывает.

Да и зелья с той стороны.

На сей счёт меня уже просветили.

— Чтоб вас всех, — Светлов ящик закрыл, запер, а ключ убрал в нагрудный карман. Потом вытащил из другого портсигар и закурил. Так и сидел, глядя, как дым поднимается к потолку. И только докурив, поднялся, тяжко, явно нехотя, как человек, до последнего откладывавший неприятное ему дело.

Он вышел в коридор.

Прислушался.

Потом двинулся к лестнице.

Пустой холл. Тьма крадётся за ним, скрываясь в тенях. А вот ещё одна лестница. И здесь уже Тьма останавливается с тихим ворчанием. Её глазами я вижу жгуты силы, что расползаются по стенам. От них выстреливают тончайшие нити, которые повисают в воздухе. И человек, спускаясь, не замечая того, касается этих нитей. Они вспыхивают и гаснут.

Сигнализация?

Похоже на то.

— Пройдёшь? — спрашиваю я Тень. И та задумывается. А потом осторожно так касается ближайшей нити. И та отзывается нервной дрожью. От этой дрожи вспухает пузырь на стене и выстреливают новые нити, подвижные и какие-то толстые. Их покрывает пух силы, и отчего-то мне кажется, что этот пух, он не просто так.

— Назад, — командую я.

И Тень отступает.

А Светлов оборачивается.

— Митька? — из голоса его исчезает уверенность, а вот на лице явная тревога. — Ты? Или что тут?

Голос его тревожит и без того потревоженные нити, и уже толстые устремляются к человеку.

— Что за… твою ж… — он выдыхает, а потом протягивает руку. — На, жри, паскуда… всем вам лишь бы кровушки попить.

Значит, система распознавания работает по крови?

Интересно.

Надо будет у Мишки спросить. Или у Татьяны. Они наверняка что-то да будут знать. Но это потом. А пока я дёргаю тень обратно. Тьма откатывается с огромной радостью. Её почему-то тоже не хочется спускаться в подвал.

Нет, мы про него не забудем, но…

В другой раз.

А пока она вторым кругом пробегается по дому, заглядывая в каждую комнату. И я почти не удивляюсь, обнаружив в пыльной гостиной Эльжбету. Она лежала на ковре, широко раскинув руки, впялившись пустым взглядом в потолок и не замечая человека, который пыхтел над ней.

Извращенец хренов.

Платье вон задрал, видны стали бледные ляжки в тёмных чулочках. Да и так-то…

— Я тебя заберу отсюда, — слышался шёпот. — Вот увидишь. Заберу и уедем. К границе. А хочешь, вовсе во Вроцлав? Там домик купим. Хороший домик… и будем жить-поживать.

Добра наживать.

Ага. Хорошая сказка.

— … образованный человек не позволит обращаться с собой, как со скотом! — выходить из соединения с тенями тяжко. А этот нежный голосок в череп входит, что та дрель. — Поэтому правительство и противится введению всеобщего образования!

Светлана.

Светочка.

Ведь о ней Светлов говорил, прямо запрещая трогать. Не то, чтобы я собирался, но интересно стало. Я прищурился, пытаясь разглядеть хотя бы искорку силы, но нет.

Ничего.

Одарённой Светлана не была. Тогда откуда такой интерес? Или у неё родители серьёзные, вот и опасается? Хотя нет, если б опасался, не держал бы дома. Другое что-то, пока не понятное.

И оговорочка ведь, что не Светлову она нужна, а его напарнику, который… тот, кого мы ищем? Можно ли рассчитывать на такое везение? Или это как раз нельзя везением считать? Мы ведь не готовы ко встрече, но и избежать её не выйдет.

— Савка, ты ужин проспал, — Метелька чует моё возвращение.

— Ужин проспать нельзя, — голос чутка сипловатый. — Потому что когда проснулся, тогда и ужин.

Симеон смеется.

Студент?

— Ты студент? — спрашиваю, подвигая к себе тарелку. Тушеная картошка успела остыть, но хуже от этого не стала.

— Я? Бывший, — смех обрывается. — А что?

— Да так. Мы тут гуляли и один вылез. Спрашивал, что, мол, мы тоже студенты? А какие из нас студенты?

— Вот об этом я и говорю! — всполошилась Светлана. — Симеона отчислили!

— За что?

— За вольнодумство. Поспорил с одним дураком.

— А тот оказался преподавателем? — хмыкаю и жую. — Чего? Обычно так и случается…

И Симеон, вздохнув, кивает.

— Вообще-то ему изначально пришлось непросто! — а вот Светлана злится и от злости румянец на щеках вспыхивает. Так-то она вполне даже симпатичная. Миловидная. А если причесать и переодеть, то вовсе красавицею будет. Нет, не в ту сторону думаю. Это у меня тело растёт. И потребности с ним. И… вправду, к шлюхам сходить? Метелька ещё когда подбивал, заверяя, что знает одно хорошее место, где девки чистые и даже почти первого классу.

Блин.

Опять не то.

И организм, главное, на мысли эти реагирует. Или виной не Светланка с её задором, а то, что я недавно видел? Хрень, короче.

— Это несправедливо, ограничивать доступ к образованию по национальности или по вере!

— Несправедливо, — соглашаюсь. А что, когда я сытый, то и соглашаться легко.

— А выгонять студентов лишь за то, что они собираются вместе?

— Чаи пить?

— И чаи!

— И ничего такого не замышляют…

— Ну, там такое вот… как бы. Просто получилось так, — Симеон снова вздыхает и устремляет на меня печальный взгляд. — Я тогда мало чего соображал… я так-то из крестьян. Но у батьки хозяйство большое, крепкое. И нас он учил. Учителке приплачивал, чтоб приходила на дом. В школе я даже лучшим был. У нас в селе второклассная[3] имелась. Даже стипендию платили. Отец гордился. Мне и рекомендательные листы выправили. Директор самолично возил в Новониколаевск, хлопотал, чтоб в гимназию приняли.

— Приняли?

Симеон кивнул.

— Учился. Хорошо учился. Доктором вот стать хотел. Меня и от платы избавили[4], за разумение. А на университет отец уж подсобрал.[5]

— А он поддался на козни провокаторов… — Светлана вздёрнула подбородок.

— Кружок там появился. Один. Ну… такой, — Симеон явно не был в восторге от избыточного внимания. — Сперва вроде как по медицине. Статьи обсуждали. Переводили. За границей ведь множество открытий совершается, а империя отгородилась. И наука наша давно пребывает в стазисе.

Жую. Слушаю.

Киваю, надеясь, что получается сочувственно.

— Потом начали стихи читать. Разные… истории. И газету принесли. «Земля и воля». Обсуждали… как-то мне предложили в другой кружок пойти. Который, ну… не для всех.

Для избранных. А какому человеку в здравом уме и при нормальном самолюбии не хочется считать себя избранным?

— Там тоже читали. Обсуждали. И потом в университет носили ещё… распространять. Писать предложили тоже. Но у меня не очень получались сочинения, и я отказался.

— А те, кто согласился, на каторгу пошли! — заявила Светлана с возмущением.

— Нам… так… ну… предложили пойти… выступить… с протестом. В университете. Жёстко заявить свою позицию. Высказаться. Против, — он смутился и даже сейчас вспотел.

Вот какой из парня революционер?

— И ты пошёл?

— Мы должны были все… мы встали. И лица измазали краской. Красной. Как… ну…

— Кровью?

— Да, — выдохнул он с облегчением. — Нечипоренко, профессор наш, уговаривал разойтись. А я ему заявил, что я за народ. И остальные тоже. Мы призывали других присоединиться. Заявить. Вот… что это кровь народа. Вот.

— И закончилось тем, что полицию вызвали?

— Да… там… однокурсник наш, который этот кружок создал, он… призывал… сопротивляться. Камнями бросать. Палки… и револьвер тоже принёс. Давал.

— И как?

— Лопатин взял. А я… ну я не очень умею стрелять.

Он неловко пожал плечами. Он вовсе был каким-то растерянным и несуразным.

— И вас повязали?

— В каком смысле? — он удивлённо хлопает ресницами.

— Жандармы, — повторяю. — Арестовали?

— Д-да… Лопатин выстрелил ещё. Правда, ни в кого не попал, но всех, кто участвовал, задержали, да.

Ещё бы. Красная краска — отличный вариант отделить излишне идейных от всех прочих студентов.

— И что потом?

— Д-допрашивали. Ещё отчислили. Сразу. Вот… грозили, что посадят, но потом отпустили. Меня. И других вот… а Лопатина на каторгу сослали. И ещё трёх. Как будто бы он покушение на государя планировал. Но мы не планировали! Мы… так… просто.

И этак.

Ну-ну.

— Уверена, что здесь не обошлось без провокаторов! — воскликнула Светлана. — Их буквально подтолкнули к преступлению!

Не без того. Но если человек берет револьвер с готовностью в кого-то шмальнуть, то это и о человеке многое говорит.

— Всем известно, сколь бесчестные методы использует Охранка![6]

Снова киваем, уже с Метелькой.

— Симеону повезло. В застенках он встретился с товарищем Светлым, и тот помог ему обрести свободу. А заодно взял под опеку.

Повезло так повезло.

Прям чудо почти.

Так бы вернулся восвояси, к папеньке. Тот бы на радостях вожжами прошёлся по мягкому месту, потому как в народе революционеров-то не больно жалуют, да и надежды загубленные с деньгами потраченными требовали бы выхода. Но потом, глядишь, отошёл бы и приставил бы отпрыска к делу.

Хозяйство б навесил.

Жену. Ну, чтоб вовсе места дурным идеям не осталось. Так бы и жил себе Симеон тихо да спокойно. А не это вот всё.

— И что ты тут делаешь?

— Я? Помогаю в лаборатории. Я всё-таки медик. И химию знаю неплохо.

— Бомбы ваяешь?

Щеки вспыхивают, а Светлана бледнеет. Угадал я, что ли? Нет, действительно?

— Н-нет. Мы не делаем бомбы… мы… занимаемся исследованиями. Прогрессивными… но… извините. Я не имею права.

Опять киваем, как два болванчика.

А лаборатория, надо полагать, в подвале находится? Вот что-то мне другой подвал вспоминается. Прям аж до того, что аппетит отбивает. Но выдыхаю и дожёвываю расстегай.

— Ладно, — говорю. — Удачи, если так-то. А нам пора.

— Вы ведь придёте ещё? — спрашивает Светлана. — Вы… конечно… не совсем согласны с нашими идеями. Но я верю, что сумею вас переубедить! Если вы позволите…

Позволим.

Отчего ж не позволить. Надо ж как-то до подвала добраться.

[1] Отчет III отделения Собственной Его Величества канцелярии и Корпуса жандармов за 1869 год. Интересно, что по результатам расследования студенческих беспорядков, повлёкших за собой временное закрытие Академии, и продолжившихся в Технологическом институте, были выявлены 3 зачинщиков из числа студентов. Их исключили и выслали домой, определив под надзор полиции. А охранка начала расследование, в свою очередь вышедшее на подпольную типографию, где печатались воззвания, а за ней — и революционную организацию Нечаева со связями за границей. И вот тут уже ряд участников был арестован, а более 700 человек помещены под гласный или негласный надзор.

[2] В нашу жизнь героин вошёл в качестве лекарства от кашля, выпущенного и ныне здравствующей компанией Байер. Получил широкое распространение в том числе, как не вызывающая привыкания замена морфию. Ну и как лекарство от кашля, в том числе и для детей. Опасность, исходящую от него, поняли не сразу, и до 1924 г. он вполне свободно продавался в аптеках. После этой даты был запрещён в Америке, но в мире продавался. В некоторых аптеках Германии — вплоть до 70-х.

[3] Школы для крестьян делились на 2 вида — одноклассные, где дети учились 2 года, и второклассные, в которых обучение шло 4 года. Имелись и сокращённые варианты — грамоты — где срок обучения занимал несколько месяцев. Интересно, что в конце 19 в лучшим ученикам начинают платить стипендию — 5 ₽ Это по сути месячный заработок ребенка на заводе или фабрике. По окончанию второклассной школы ребенок имел возможность продолжить обучение в гимназии, семинарии, а затем в училищах. И да, к 1914 г. количество школ по территории всей Российской Империи умножается в разы по сравнению с концом 19 в. Принимается план, по которому к 1924 г образование должно стать всеобщим.

[4] Образование в гимназиях было платным, стоило около 50 рублей в год, что для большинства населения было неподъемно. Хотя некоторых особо талантливых учеников могли принимать на казённый кошт, также порой местные купцы или дворяне выделяли деньги на оплату обучения способных детей. Но помимо самой платы требовалось покупать одежду, платить за съём жилья, питание и т.д. В общем, образование выше начальной школы — это уже для избранных.

[5] Опять же, далеко не все крестьяне были нищими. Хватало и тех, кто имел крепкое хозяйство. Даже до отмены крепостного права были те, кто держал лавки, магазины, открывал собственное дело. Были и те, кто из крестьян становились известными купцами, дельцами и выходили в миллионеры.

[6] На самом деле методы местами были действительно сомнительные. Одним из самых известных революционных деятелей, который работал и на полицию, был Евно Азеф, руководитель партии эсеров, получавший по 1000 рублей в месяц от государства. Время от времени он организовывал акции, о которых предупреждал полицию. Та задерживала бомбистов и рапортовала об успехах. Одновременно Азеф организовывал и успешные акции, благодаря чему сохранял свои позиции в группе. Также весьма интересна личность А. Е. Серебряковой, которая 25 лет проработала на охранку, числясь «другом революции». Однако хватало личностей и более мелких, которые работали по одной схеме: организация «своего» революционного кружка, где собирались молодые люди, читались запрещённые листовки и велись антиправительственные разговоры. Затем провокатор подталкивал организацию к более активным действиям, во время которых участников и задерживала полиция. Жандармерия рапортовала об уничтоженной ячейке, получала премии и чины, провокатор — деньги, а «революционеры» шли под суд. Нельзя сказать, чтобы такое было повсеместно, но случаи имелись. Вообще перед началом Первой мировой войны при охранке насчитывалось около одной тысячи филеров и примерно 70,5 тысячи информаторов.

Глава 10

Глава 10

Суровый для себя, он должен быть суровым и для других. Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены… Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель — беспощадное разрушение. [1]

Устав революционера

Звук фабричного гудка отзывается вибрацией в костях. И я тихо матерюсь, переворачиваясь на живот.

— Пьяные, — старушечий голос звенит от возмущения. — Шлялись где-то. Пили, а теперь вот маются.

Она громко шаркала и кряхтела, потом кашляла, сморкалась и всем видом своим выражала презрение. Плевать. Я слишком устал. И Метелька тоже. Мы и ели-то молча. И шли также. И добравшись до фабрики, вдохнули спёртый сладкий воздух.

На проходной было пусто. Выходит, что рано мы припёрлись, похоже, что раньше обычного. И может, не стоило бы вовсе приходить, после того, что вчера слышал. Но… во-первых, подозрительно будет. А во-вторых, что-то прямо тянет поглядеть, чего господа революционеры удумали.

— Сегодня переезжаем к Таньке, — сказал я, глянув на сгорбленного Метельку. — Извини.

— За что?

— За то, что втянул.

— Да не, нормально, — от потёр шею. — Думаешь, на деревне веселей? То же самое, только…

Он махнул рукой, а потом спросил:

— Но ведь на самом деле оно получается несправедливо, а? Одни себя гробят, другие — богатеют. Как она говорит…

— Понравилась?

— А то тебе нет.

Тоже понравилась. Не мне, но телу. Хотя оно в том возрасте, что почти любое тело иного пола, если оно в более-менее вменяемом состоянии, само по себе симпатию вызывает.

— Не в ней дело, — Метелька шёл, нехотя переставляя ноги. — А в этом всём… ну неправильно оно!

— Неправильно, — соглашаюсь.

— Тогда почему… ну… почему ты… ты ж их не любишь!

— Ещё как.

— Но если они правы?

— Так мало быть правым, — вот не утренний это разговор, тем более когда это утро понедельника. — Я не против их в целом-то…

Опасное слово обходим стороной. И без того понятно.

— Скорее… помнишь тот вагон? В поезде? И мертвяков? И тех, кто нападал? Они ведь тоже за идею. Ради идеи. Это, скажешь, правильно?

Метелька дёрнул головой.

— Солдаты, которые погибли, они ж тоже люди. И ладно бы только офицеров, хотя и офицеры далеко не все богатые да знатные. Наоборот, богатых там хорошо, если один из дюжины, и то тех семья на теплое местечко пристроить норовит. Но ладно, бог с ними, с офицерами. Но ведь солдаты-то в чём виноваты? Они ж просто приказ исполняли. Обычный. Ехали. Охраняли. Поезд. Груз. И может, даже тоже были за перемены. Только кто-то взял их и убил. Как убил бы генерала. Или ладно, генерала не особо жаль, но Серегу тоже жалеть не собирались. Это правильно?

— Я… не знаю.

— Я вот тоже не знаю. Но даже не в них дело. А в том, что к людям они относятся ничуть не лучше фабрикантов. Тех солдат записали в случайные жертвы. Оно ж всегда, когда всеобщее благо творят, без жертв не обойтись. И сколько их будет? Не вагон и не два… сперва начнут расстреливать эксплуататоров, потом — тех, кто им сочувствует, а там и просто всех, с кем охота счёты свести. И крови прольются не ручьи — реки.

Я это точно знаю. Профессор рассказывал. И знание это, из иного мира, мешает проникнуться идеями.

Вот только знание это — у меня, а у Метельки иная реальность. И в ней идеи революции кажутся донельзя логичными.

— Менять всё надо, это правда, — вздыхаю, потому что ну не нравятся мне такие разговоры. Не умею я убеждать. — Но не бомбами. И не убийством других. Иначе.

Если б ещё знать, как именно.

Но я не знал.

В цеху по раннему времени было пусто и сумрачно. Гудели трубы, скрежетали станки, едва-едва остывшие после ночной смены. И в предрассветной, слегка разбавленной вязким светом фонарей, всё окрестное пространство казалось каким-то чуждым, иным.

Тамошним.

— Не спится? — Митрич был трезв и, верно, оттого мрачен. — От и ладно. Заступайте. Савка, ты на седьмой, а то Никошин приболел…

Он вдруг осёкся и уставился взглядом куда-то за моё плечо.

Я обернулся.

— Чего ты припёрся?

Анчеев?

И вправду, он. Стоит. Глядит и улыбается. Нехорошо так улыбается. И сам на себя не похож. Я не сразу и сообразил, в чём дело.

Чистый он.

И костюм нацепил праздничный, вон, с рубахой алой, шелковой. А на ногах — онучи.

— Анчеев, если за доплатою, то всё, что могли…

— Паскуда ты, Митрич, — голос его звучал тихо и надтреснуто, хотя при этом был слышен, несмотря на шум вокруг. — Продался этим… кровопийцам… тоже сосёшь кровь народную… эй вы, идите, пока я добрый!

Он хотел крикнуть, да только с его лёгкими не до выступлений.

И закашлялся.

А я вдруг почуял тьму.

И не я один. У ног заклубились, материализуясь, тени. Вздыбил шерсть Призрак, а Тьма скользнула к Анчееву и к тому, что он принёс с собой.

Твою же ж… чтоб вас…

— Или не идите. Как хотите… Ничего… сейчас… заплатите! За всё заплатите! — он качнулся и вытащил из кармана… банку?

Бутылку. Такую вот, обычного вида, разве что горло её не пробкою забито, а залито воском. И внутри тьма колышется. Но её только я вижу. Митрич вон хмурится, пытаясь сообразить чего-то, я прям вижу, как мозги его скрипят

— Метелька, — шепчу. — Отступай, только тихонько, осторожно…

А делать-то что?

Остановить? Или… так, думай, Громов. Что бы там ни было, оно вряд ли полезно для молодых растущих организмов. Да и не для молодых. А здесь таковых помимо нас с Метелькой, имеется. Время раннее, что хорошо, потому что людей не так много, как могло бы быть. Но и не совсем пусто.

Рванёт?

Рванёт.

И… тьма выплеснется. Эффект должен быть таким, чтоб заговорили, иначе смысл в этом теракте. А если Тьма тьму сожрёт? То эффекта не будет, но возникнут вопросы. В том числе и у господ революционеров, которые о моем таланте знают.

Лишние вопросы.

И что это знает?

— А чегой это тебе дали? — произношу громко, а вот у Митрича, кажется, мозг заклинило. Он и оцепенел. Случается с людьми. Стоит. Рот открывает и закрывает, но и только. Из этого рта только сипение и доносится.

— Уходите! — Анчеев бутылку выше поднял, показывая, что готов её бросить. А потом из кармана достал вроде как бляшку, только и от неё тьмой несло так, что у меня спина зачесалась.

Я тени подтолкнул.

Пусть вытянут.

Не всё, а, скажем, три четверти. Чтоб оно рвануть рвануло, но не в полную силу.

— Не, — говорю, глядя Анчееву прямо в глаза. — Не уйдём. Ты уходи. Опусти эту дурь и вали, пока полиция не прибежала…

Он головой мотнул. Облизал губы. И сказал:

— Не могу… не могу я. Не могу!

Его вопль породил эхо. А сам Анчеев, взвизгнув, швырнул бутылку.

В Митрича.

Тот с воплем отскочил, а бутылка, едва коснувшись пола, разлетелась стеклянными брызгами. И клянусь, взорвалась она изнутри.

Бахнуло.

Точнее хлопнуло и над полом повисло реденькое облачко, которое мои тени спешили впитать. Анчеев же, издав какой-то клёкочущий, совершенно нечеловеческий звук, полоснул бляхой по горлу. Запах крови перекрыл все прочие ароматы. И смешавшись с вонью лилий, наполнил цех, забил всё-то пространство.

— Выводи! — я дёрнул Метельку, чувствуя, как исподволь меняется что-то. — Людей выводи… Митрич…

Анчеев стоял.

Он должен был упасть, забиться там в судорогах или напротив, отойти тихо и со сдержанным достоинством. Или просто-напросто отойти.

А он стоял.

И кровь, которая выплеснулась толчком, теперь просто стекала по рубахе, марая пиджак. А мешаясь с нею текли из человека чёрные вязкие ниточки. И облако, почти сожранное тенями, всколыхнулось, устремляясь к ногам Анчеева. Оно окутало их и снова выросло, резко, рывком, прибавив в объеме.

А я понял, что произойдёт.

— Выводите! Тут прорыв…

И слово это нарушило шаткое равновесие.

Раздались крики.

Грохот.

Со свистом вырвался пар, где-то там, неподалёку. И заволновались, засуетились, чувствуя знакомую силу, твари. Надо же, а мне казалось, что мои тени их повывели. Но не всех, выходит.

Облако дрогнуло и снова выросло.

Рывками, значит.

А мёртвый уже Анчеев поднял руки и потянулся к Митричу. Мышцы лица его дёргались, складывая одну уродливую гримасу за другой.

— Уходите, — Митрич пятился. — Савка, забирай…

Тончайшие нити вдруг сплелись в одну и та, стремительно выросшая, хлестанула по человеку, обвила шею его и дёрнула, подтягивая к мёртвым рукам. Те же впились в горло, сдавливая и что-то тихо хрустнуло.

Митрич…

Облако тьмы стремительно окутало ещё подёргивающееся тело, прорастая уже в него, вбирая остатки сил и жизни.

— Савка, уходить надо.

Ага, чтоб тут дыра образовалась? Нет уж… вот, дерьмодемоны! Я огляделся, пытаясь найти хоть что-то… надо было носить револьвер.

Плевать, что время от времени облавы устраивают.

Обыски.

И на старуху, которая точно донесла бы. Надо было…

— Лови, — Метелька сунул в руку багор. — Что это за…

Понятия не имею.

Там, на той стороне, тварей хватает. А тело Анчеева покрывалось тьмой, словно плесенью. Не знаю, видели ли это другие. Тьма пробивалась изнутри, рассыпаясь по коже комочками пыли. И та тянулась к облачку под ногами, то ли питая его, то ли питаясь сама.

Призрак махнул когтистой лапой, отрывая шмат тени и проглотил его.

Только облако тотчас зарастило рану.

— Метелька, обходи его слева… — отступать было некуда. Справа высилась громадина станка… так, а это мысль, однако.

Тьма, обойдя Анчеева по кругу, попыталась ударить в спину, вот только из спины выстрелили длинные плети, которые хлестанули Тьму, заставив отступить. Такие же вырвались из груди. Облако же, окутав и ноги, всосалось в Анчеева, оставив на поверхности то ли дым, то ли пух.

А вот от Митрича остались кости, облепленные тёмною кожей. Но хотя бы этот труп не делал попыток подняться. Уже хорошо.

Анчеев повернулся к нам. Он сделался выше и шире, тело его точно распирало изнутри, и костюм уже треснул. Вот, чую, тут багром не обойтись.

А вот станок…

Я дёрнул стопор, молясь, чтобы давление в системе держалось. Кочегары заступали на работу раньше, а новость не должна бы добежать ещё. Так что шанс был. Внутри что-то загудело.

Кашлянуло.

Громыхнуло.

Анчеев же остановился. Она раскинул руки, потом подумал и, согнув их как-то совсем уже неестественно. Ткань на рукавах расползлась и не всегда по шву. Вот типичный зомби. Рожу раздуло, глаз уже не видать, нос тоже утонул, а на щеке появилась трещина. Этот костюм, из плоти, тоже был тесноват. Тварь желала свободы. И Анчеев, послушный её желанию, вогнал кривые пальцы в грудь и потянул в стороны, раздирая и шёлк рубашки, и себя.

Что за дрянь-то такая?

Не из мелких точно.

Из дыры вывалились щупальца, этаким чёрным комом, который распался на отдельных жирных змей. Они ворочались и расползались полукругом. Призрак перебил клювом одну, успев увернуться от удара остальных. А я же увидел полынью.

Разве бывает, чтобы полынья внутри человека существовала?

Ладно, тела. То, чем стал Анчеев, нельзя было назвать человеком. Получалось такое вот… как будто реальность выворачивали наизнанку.

Змеи же спешно расползались, захватывая пространство.

— Сав? Чего…

Я бросил взгляд на станок. Давление росло, и валы начали движение. Осталось мелочь — запихнуть тварь в машину и пускай идёт себе на переработку. Только вот что-то подсказывало, что она с этим планом может не согласиться.

— Ты в сторону… и не маячь.

Я попытался ткнуть в тварь багром, но хлысты-змеи перехватили его, норовя выдернуть из рук. Тьма, рванув наперерез, толкнула тварь в грудь. И от удара её разрыв в грудине увеличился, а Тьма едва увернулась от потока тварей, что рванули в разлом, будто ждали…

Или и вправду ждали?

С той стороны?

Нет, тогда они должны были бы знать, где ждать. А это уже в принципе проявление разума, хотя… Тьма вон даже разговаривает. И в разумности её у меня сомнений нет.

Эти же…

Призрачные крылья взбивали воздух. Они едва касались моего лица, в последний миг ускользая и взбираясь выше, дальше. Под ногами мелькало что-то крысоподобное.

А из раскрытого рта, с выдохом, ко мне устремился рой пчёл.

Не долетел.

Тьма оказалась между нами и, растянувшись тонкою плёнкой, просто вобрала в себя тварей.

— Уходи, — шелест в голове. — Сильный. Там. Идёт.

То есть, это лишь свита? И щупальца… щупальца продолжали вываливаться из живого разлома. Они почти полностью скрыли тело Анчеева. И теперь он весь казался одной лишь огромною шевелящеюся горой.

Призрак щёлкнул клювом, сбивая очередную тень.

Он теперь был рядом.

Так. Уйти мы можем, но… и даже разумно будет, уйти. Хрена из себя героев строить, только… самолюбие? Что-то иное? Меня прямо дрожь пробирала от этой твари. А от близости разлома самого наизнанку выворачивало. Я не мог его оставить. Просто не мог. А потому…

— Эй, — я разжал руку, позволив багру упасть в шевелящийся ковёр. — Ты меня понимаешь?

— Разум. Нет, — доложилась Тьма, и я уловил её неодобрение.

— Ты большая и сильная… — я наклонился и вытащил нож. Если револьверов и иного огнестрела полиция не одобряла, то вот к ножам относилась равнодушно. Ножи здесь и у детишек были.

Вот и у меня нашёлся.

План складывался идиотский, но какой уж есть.

— Хочешь сладенького? — поинтересовался я и полоснул ножом по ладони.

Щупальца зашевелились.

Нет, они и так-то шевелились, но сейчас особенно бодро. Они прямо заплясали, а потом потянулись ко мне, при этом норовя поймать капли крови, которые упали на пол.

И не только они.

Все-то твари, что успели вырваться, разом развернулись. И я поймал на себе взгляды многих и многих глаз. И как-то вот неуютненько стало.

— Савка, ты чего творишь-то? — шёпотом спросил Метелька, подступая ближе. — Ты совсем больной?

— По ходу, совсем, — я не стал спорить. — Теперь давай, когда полезет, ныряй под станок, а я…

Я отскочил, позволив щупальцу ударить мимо. И Тьма с готовностью впилась в него, отгрызая кусок. А с другой стороны с не меньшим энтузиазмом в тварь вцепился Призрак.

— Иди, иди… цыпа-цыпа…

Я забрался на приступку.

— Палку!

Метелька сунул в руку багор.

— И готов будь…

Я взялся за край.

Приступочка изнутри узкая. И прогибается. И кажется, приварена весьма условно. Если я бухнусь… пар в системе был, и валы раскочегарило. Они вращались, поблескивая отвратительно чистыми плавниками ножей. И как-то даже живо представилось…

Так.

Потом буду представлять.

Я полоснул ножом, расширяя рану, и щедро плеснул кровью на ножи и валы. И теперь… с тенями работать учил Мишка. У самого у него не особо получалось, но теорию он знал. Тьма, откликнувшись на зов, поспешила рассыпаться пылью, укутывая меня собой, таким вот душным зыбким облаком, которое размывало границы.

— Тяни, — сказал я Метельке, цепляясь одной рукой за борт, а другой — за багор. — Давай…

Рывок.

И ступенька, от которой я отталкиваюсь, хрустит и, кажется, подламывается, но тело моё уже переваливается через край, падая неловко, неудачно. Плечо пробивает болью, и полог на мгновенье осыпается, но я собираю его.

Я успеваю нырнуть ниже, туда, под деревянную платформу, которую поставили, потому что машины слишком высоки и громоздки. Он подгнила.

И внизу пыльно.

Воняет.

Метелька, благо, сообразив, прижимается ко мне. И Тьма ложится поверху, а рядом растягивается Призрак. Крылья его расправляются, пусть даже они пока малы, но он делится силой с Тьмою и ворчит.

Он тоже недоволен.

Но куда более недовольна тварь. Она меня потеряла. Такого сладкого, такого близкого. И щупальца шарят там, наверху. Она чует ещё запах моей крови, но, не найдя источника, решает отправиться по следу. Тварь уже в достаточной мере выбралась в наш мир, чтобы обрести подобие плоти.

И вал цепляет её.

Я слышу вой.

И злость.

И ярость, которая заставляет тварь обрушиться на машину. Она пытается вырвать щупальца и суёт новые, которые тоже наматывает на вал. И ножи с лёгкостью перемалывают свежесотворённую плоть. Но тварь большая, её много, и железная боковина станка вибрирует. Я слышу гудение и хрип, который выдаёт, что машина-то довольно старая.

Так… надо ещё.

Думай.

И вылезай.

— Метелька, сиди…

— Савка, чтоб тебя… — он ползёт следом. — Я тебя сам пришибу!

Но ползёт.

Твари было не до нас. Её частично затянуло в машину, и теперь воздух конкретно так вонял той стороной. Мертвенный дурной запах. Но она сопротивлялась. Тело Анчеева, больше похожее на иссохшуюся шкурку, прилипло к чёрному кому. Полынья не закрылась, но теперь я чувствовал, насколько она нестабильна. Ещё немного и…

Только тварь слишком велика. А станок гудел и ходил ходуном. И кажется, оставалось ему недолго. Сбоку со свистом вырывался пар. Значит, кожух пробило. Вот внутри что-то ухнуло, заскрежетало.

Так, если тварь освободится…

Я огляделся.

Вот.

И здесь был багор.

Я подхватил его, а потом, призадумавшись, оплёл своею силой. И вытянул в подобие копья. А потом, приблизившись к твари, воткнул эту штуковину в самый разлом. Визг существа смешался со скрежетом и воем пара. Свист нарастал.

— Бежим…

Я видел, как вырываются всё новые струйки пара, заставляя дрожать патрубки. Я даже видел мельчайшие трещины в них. То, как ширятся они. Я видел, как рассыпается металл. Как того и гляди рванёт он…

— Савка!

Я очнулся от крика.

И пинка. И упал. И рассеченная ладонь отозвалась болью. А боль привела в сознание.

— Бежим… — голос Метельки доносился откуда-то издалека. Я его почти и не слышал. Но всё равно понял. И поднялся, отталкиваясь от пола, понимая, что опаздываем.

Мы успели даже рвануть к дверям, которые почему-то теперь были такими далёкими.

А воздух вот сделался вязким, что кисель.

Мы и до этих дверей успели добраться.

Почти.

А машина всё-таки рванула.

Грохот оглушил. И волною раскалённого воздуха толкнуло в спину, да так, что на ногах я не удержался. И пол, который ударил в лицо. А рядом выматерился Метелька, проклиная и меня, и революционеров, и просто так…

— Дерьмо, — сказал я, поворачиваясь на бок, удивляясь тому, что жив.

— Ещё какое, — Метелька стёр с лица кровавые сопли. — Ну его на хрен такую революцию!

[1] «Катехизис революционера» — устав революционной организации «Народная расправа», составленный Сергеем Нечаевым в 1869 году.

Глава 11

Глава 11

Его превосходительство генерал-губернатор принимал вчера у себя во дворце поздравление от подведомственных ему чинов по случаю благополучного трехнедельного правления его краем. [1]

Ежедневник «Телеграммы»

Я сидел у стены, пытаясь отдышаться. Ребра ныли. Спина ныла. Руки ныли. Такое вот подзабытое уже чувство, что организм того и гляди на куски развалится. И выпить бы для успокоения души.

Можно, конечно.

Мы по местным меркам достаточно взрослые, чтобы пить. Да и в целом в здешних кабаках паспортами и возрастом мало кто интересуется. Были бы деньги и твори, чего хочешь.

Деньги были.

Но хрен вам.

— Сав, допрашивать станут, — Метелька сидел рядом, у стены и тоже шевелился тяжко, нехотя. Явно прилетело и ему.

— Всенепременно.

Цех закрыли.

Дверь опечатали. Внутренний двор был полон людей, что рабочих, что пришлых. Вся королевская конница, вся королевская рать… ладно, не вся.

И без коней.

На грузовиках прибыли и солдатики в мышастых шинельках, и бородатые, звероватого вида казаки, которые проходную перекрыли, и жандармерия. Этих, пусть и одетых в цивильное, люди сторонились куда больше, чем казаков с солдатами.

— И это ещё не повод закрывать всю фабрику! — нервный голос нового управляющего перекрыл общий гул людских голосов. — Вы хоть понимаете, какие это убытки⁈

Военный чин, которому выпала высокая честь объясняться, морщился, кривился, но отвечал тихо, а потому разобрать, что именно он там говорил, не получалось. Тени я отозвал и спрятал, потому как мало ли, кого сюда пришлют.

Да и не в том они состоянии, чтобы по округе носиться.

— И чего говорить? — уточнил Метелька.

— Говорить… правду. Что пришёл Анчеев, кинул бутылку и себе глотку вскрыл. А оттудова хрень полезла и Митрича убила. Можно матом. Так оно эмоциональней и доходчивей буду.

— А… как мы… ну её? Того?

— А никак. Мы вообще не виноватые, что тварь глупая. Мы ж как, побежали прятаться, она за нами, только мы под машину, а она наверх. Вот её на валы и накрутило. А там уж порвало. И машина взорвалась с перегрузу. Как-то так. Если стращать начнут, играй дурачка…

Я сглотнул слюну и зажал рот руками.

Сила внутри колобродила, ощущение такое, будто обожрался и так, что шевелиться лень. И нельзя, потому что любое неосторожное движение может привести к тому, что сожранное от жадности организм покинет. А мне переварить бы.

Не только мне.

Тени от переедания вон икать начали. Ощущение, что тебя изнутри кто-то ритмично щекочет, и от этого самому икать охота.

— А как мы выжили? — Метелька, кажется, успокаивался.

— Так говорю ж, спрятались. Под помост.

Не знаю, какими тут способами следствие ведут. Знают ли про отпечатки пальцев, ДНК там или вон ещё что… кровь моя в цеху точно есть, где-то под слизью и тушей твари, но это сказать можно, что поранился. Хуже, если магичить станут.

Или исповедника пришлют.

Вот с исповедником синодским мне встречаться не хотелось. А вот что без Синода тут не обойдётся, это и ежу понятно. Военные-то фабрику оцепили, но внутрь цеха не суются. Ждут кого-то…

Ага, вон, какое-то движение.

Рабочие потянулись к проходной. Выпускают, стало быть… но не всех. Вот одного завернули. Второго. Ага, а тех пятерых пропустили.

— Сав?

— Погодь, — я приподнялся. — Смотри, Вилютина оставили, и… этого знаешь?

— Усатого? По имени так нет, из новых, неделю тому приняли. Он на дальнем стоял. Помнишь?

Не особо, но очевидно, что уходить позволяли тем, кто не имел отношения к нашему цеху.

— Сидите? — рядом бухнулся Филимон. — Оно и правильно. Чего лезти. Наших всё одно не пустят. Вона, этот, приказчик новый, кричит, прям разоряется, что, мол, фабрика простаивает. Ему сразу велели заглушить всё! Вообще всё! И закрывают. До разбирательства. А как долго тое разбирательство будет, так никто не знает. Так что всё… а чего там?

— Там?

— Ну вы же ж с ним, да? Видели, да? И чего?

— Анчеева видели. Припёрся, — бурчит Метелька. — Митрич ему так, мол, чего припёрся?

— А он чего?

— А он… ну он типа кабздец тебе! Не так, но вроде как так. По смыслу, значит. И бутылку поднимает.

— Бутылку?

— Ага.

— Какую?

— Ну обыкновенную. Не знаю. Может, водка в ней была. Может, ещё чего. Ну бутылка — как бутылка! Главное, что он её поднял и хрясь об землю!

— И чего?

— И того. Разбилася, — Метелька поскрёб бочину. — Я подумал, что он совсем уже того… ну, с расстройству…

Не в расстройстве дело. Заплатили Анчееву.

Он знал, что живым не вернется. Костюм надел. Умылся. И пошёл умирать, заодно уж Митрича выцепил, как самого виноватого.

— А потом достал из кармана такую штукенцию, кругленькую и хлобысь себе по горлу.

— Да ты что…

— Любопытно, — этот тихий вкрадчивый голос заставил Метельку замолчать. — Стало быть, вы видели, что там произошло?

Что господин был из жандармских, так это очевидно. И что не из простых. Костюмчик на нём не казённый, вон, в полосочку, приталенный и пуговички серебряные. На ногах — штиблеты. На голове — шляпа. И тросточка в руках, образ дополняет, стало быть. Только пиджачок сбоку оттопыривается, намекая, что если вдруг, то господин к сюрпризам готов.

— Ну… так… да, господин, — Метелька поднялся, держась за бок. — Ох и жуть там была! Такая, что прям попёрла, я уж и подумал, что конец мне пришёл. Сразу все молитвы, какие ведал, вспомнил!

Филька тихо бочком, бочком да в стороночку, подальше и от нас, и от господина этого. А тот на Метельку глядит, кивает пресочувственно и видом всем показывает, что готов каждому слову внимать. Мне тоже вставать надо, потому что не положено человеку простому рассиживаться, когда с ним благородный беседовать изволит. А господин явно не из простых. Вон его дымка окутывает такая голубая, переливчатая. Стало быть, дарник.

— Сиди, сиди, — он замахал рукой. — Сейчас целитель подойдёт. Крепко досталось?

— Так. Чутка. Упал, когда машина рванула.

— Ага, громко, — подтвердил Метелька. — И ещё паром так пыхнула…

— А отчего рванула?

— Ну так, я ж это. Сказывал. Короче. Когда Анчеев себя по горлу полоснул, стало быть, сперва кровища брызнула. Прям во все стороны. И на Митрича тоже. А Митрич, он же ж нормальным был. Да, мастер. Требовал. Так все-то требуют. Он и штрафов зазря не писал, и так-то с пониманием. Анчеев же на него позлобился, хотя чего тут злобиться. Чахотка у него была.

— У Митрича?

— У Анчеева. С неё-то его с фабрики попёрли. Ну какой из него работник, когда он на ногах едва стоит, — Метелька и плечами пожал. А вот господин покосился на перстенёк, который окутывала мгла. Значит, отслеживает, правду ли говорим.

И судя по плотности, игрушка эта куда более серьёзная, чем у революционеров.

Значит… значит, стараемся не врать.

— Ну а потом он стоит, значится, и не падает. Я ещё подумал, что как оно так, когда стоит? Живой-то стоять не может. А он, значится, мало того, что не померши, так к Митричу руки протянул. И за горло его. И так раз, аж хрустнуло! А потом чегой-то такое было, чего я вовсе не понявши. А он в себя руки вшторкнул!

— Кто?

— Анчеев. Ну точно ж неживой уже был он! Кто ж живёт, когда горло переразанное? Это только куры без головы бегать могут. Мамка их потому бить и не любила. Батька головы рубал. Ну а потом я…

А терпеливый он, наш новый знакомый.

Слушает.

Кивает.

— А с руками-то, говорю, он вот их и вытянул, и вывернул, — Метелька даже попытался продемонстрировать, как именно. — У меня так не выходит. А он прям руки и в грудь, и потянул. Захрустело страшно-страшно. Я уж тогда понял, что бегчи надобно…

— И не побежал?

— Не. Ноги будто к полу приросли. Страх-то такой! Я в жизни такой жути не видал! А он вон… ну и всё. Из грудей полезло сперва будто туман тёмный, а из него как кишки, только не Анчеева, а такие, ну… или не кишки, а змеи? Савка?

— Щупальца, — подсказываю я. — Мы тогда испугались крепко. А оно как поползёт во все стороны.

— Во!

— И мы поняли, что если не спрятаться, то тварь сожрёт. А там машина рядом был… щупальца эти Митрича спутали. Он и так мёртвый был. Ну, вроде как. Так-то я не проверял. Но щупальца тело подняли.

— Только хрустнул!

— И пока она с ним возилась, мы с Метелькой к машине и рванули. Я ещё заслонки открыл, думал, если полезет, то я её паром шугану. Слыхал, что твари технику не любят…

Этот не перебивает, только на кольцо поглядывает.

— А она прям в машину полезла! Там же ж валы, — продолжает Метелька. — Вот эти щупальца, прям как волосья, накрутило. У нас бабам, если хотят пойти, то сразу говорят, чтоб косу обстригали. А Митрич рассказывал, что в позатым годе была одна, пришла такая, к станку стала, и косу не остригла. Вроде как убирает. Она-то убирала, убирала, и вроде всё-то ничего, пока одним днём не забылася. То ли косынку не так перевязала, то ли ещё чего, главное, что коса выскользни и в самое нутро. Ну и намотало.

— Косу?

— И косу. И бабу тоже. С концами, — Метелька потупился и осенил себя крестом. — Ну и тварюку-то тоже ж, стало быть. Намотало. У машины силища же ж… Савка ещё на полную дал, и давление тогда в системе было вот.

— А сам ты куда?

— Так вниз скатился. Там же ж помост. Если прилечь, то ничего так, втиснуться можно.

Вот прямо чувствую недоверие и сомнение жандарма, потому что хороша наша сказка, даже правдоподобна с виду, но не укладывается в голове дарника мысль, что двое пацанов перехитрили тварь иномирную.

— Ну а она верещит, и так, что ажно наизнанку выворачивает всего! Думал, уши лопнут. И машина гудит. Так вот, у-у-у-у, — изобразил Метелька. — А внутрях прямо ходуном ходит. Я и смекнул, что не сдюжит она. Как пить дать рванёт! Мы и побегли.

— И?

— И рванула, само собою. Не успели чутка. Тварюку эту тогда близёхонько подтянуло, вот, видать, и сварилась. Там же ж, как трещина, то пар. И прям во все концы. У нас тут, сказывают, в тым годе одна сорвалась, бахнула, так семь человек обварило! И рабочих, и помогатых, и даже тех, кто рядом стоял! А тут одна тварюка… а мы уж бегли.

— И выбегли, — завершаю рассказ вместо Метельки.

Тот кивает. А жандарм вздыхает то ли с облегчением, то ли с печалью.

— Это вы молодцы, это вы правильно…

А Филимон далеко не ушёл. Крутится рядышком. Слушает? Как есть. И небось, если не всё слышал, то многое. Вот что-то мне подсказывает, что это его любопытство не на пустом месте появилось.

Доложит?

Само собою. Ну и пускай себе. Устало прикрываю глаза.

— Звиняйте, господин, — Метелька кланяется. — Я-то так, а Савка упал неудачненько… можно, мы домой пойдём?

— Боюсь, что вынужден буду вас задержать. Так… Залимихин!

А голос у господина жандарма имеется, и такой, что Филимон отскочил в стороночку со всею поспешностью. Рядом же с нами появился казак.

— Залимихин, приглянь за ребятами. И пусть доктор, как подъедет, их осмотрит первым делом. Если разрешит, то накорми. И давай… так, где тут контора?

— Там, — Метелька машет рукой. — Дальше, но туда если, то неможно. Господин управляющий лаяться станет.

— Пускай лается, — жандарм, так и не назвавший своего имени, усмехнулся в усы. — А этот ваш… как его…

— Митрич?

— Нет, тот, с бутылкой…

— Анчеев?

— Именно… Залимихин, пошли кого отыскать, где он жил.

— Так чего искать-то? В артели жил. Так-то у него семейство имеется, в Пискуново, это деревенька недалече. Он на заработки подался и деньгу им слал. А сам-то в артели, тут где-то… вы у Филимона спросите, он точно знать будет! Он про нашинских, цеховых, всё-то знает, особливо про старых если. Анчеев же старый, он не один год тут работавши, ну, пока не выгнали…

Метелька обернулся.

— Вон, Филька. Вы не глядите, что боязливый. Вы ему пару копеек киньте, он и проведёт… Филька! Филька, ходь сюды!

И Филимон, который замер было, явно раздумывая, не сбежать ли, послушно сделал шаг. Он побледнел, втянул голову в плечи и прямо весь затрясся. Полиции боится? Сам по себе? Или потому что связан со Светловым куда теснее, чем нам говорил?

Скорее всего.

Не люблю стукачей.

— Да не боись! Господин жандарм добрый…

Казак хмыкнул.

— Ты ж знаешь, где Анчеев обретался?

— Н-ну… — Филимон весь сгорбился и глядел он старательно под ноги. — У… Метицкого… жили… туточки. Недалече. Только он вчерась сказал, что всё, домой уходит. Его ж погнали, а кому он тут надобный? И вещички собрал. И Метицкий ещё утречком спрашивал, не знаю ли я кого толкового, чтоб на место Анчеева, чтоб не брать лишь бы кого, ну, человека такого, который бы и платил, и так-то…

С каждым словом робость отступала. А в конце он и разогнулся, осмелившись глянуть пусть не в лицо жандарма, но на руки его.

— Так-то… взять-то можно… но лучше б из своих кого… чтоб не пил там, не буянил… мылся, а то одного разу мы взяли, а он до бани никак. И весь запаршивевший. Ну кому охота?

— Понимаю, — жандарм сунул руку во внутренний карман. — А вы, стало быть, знаете, где эта артель расположилась?

— Отчего ж не знать…

— В таком случае вы, полагаю, не откажетесь проводить пару человек? Не стоит пугаться, — он вытащил кошелек. — Нам просто нужно взглянуть. Возможно, сохранились какие-то вещи…

Филимон кивал. А жандарм вытащил из кошелька банкноту, которую протянул.

— Вот. За услуги.

— Я… — Филимон уставился на деньгу и сглотнул, явно борясь с желанием отказаться. — Благодарствую, господин…

— Вот и отлично. Идём. Покажу, кого отвести… а вы двое ждите.

— Чего?

Сила постепенно усваивалась. Во всяком случае, икать не хотелось, а вот пить — зверски.

— Кого, — поправил жандарм, нисколько не разозлившись. — Представителя святейшего Синода. Ему всё и обскажете, подробно, обстоятельно и в целом.

Чтоб вас.

Хотя…

[1] Анекдот времён 1905 г., когда революционный террор достигает максимума, и все более-менее серьёзные чиновники становятся целями террористов только потому, что занимают высокий пост.

Глава 12

Глава 12

Покупая иконы вне церковных лавок спрашивайте разрешительные бумаги за печатью Священного Синода. Помните, что поддельные иконы не обладают должным запасом святости, чтобы защитить ваш дом.

Святой вестникъ

А судьба любит шутки шутить.

Я ведь подумывал найти его. Примерялся и так, и этак. Пару раз даже бывал на Сенатской, полюбовался зданием Священного Синода. И охраной, вокруг выставленной.

Потом ещё почта была, правда, уже не на площади. Моя паранойя погнала на другой конец Петербурга, где в махоньком отделении всего за несколько копеек в моё распоряжение предоставили отдельный аппарат. Главное, никого-то моё желание не удивило. Напротив, Священный Синод отдельную линию выделил для тех, кто пообщаться желает. Только вот человек, на этой линии сидевший, не пожелал искать дознавателя, о котором я только имя и отчество знаю.

Ну и в целом, не положено.

Если у меня есть информация, представляющая интерес для Синода, то я могу её озвучить. Вот прямо по телефону и могу. А коль уж сочтут информацию важной, тогда и пригласят. Не на Сенатскую, само собою, но в одно из отделений, которых в Петербурге насчитывалась дюжина.

В общем, как-то вот не задалось оно с поисками.

Еремей, которого я привлечь пытался, вовсе плечами пожал и сказал, что бесполезно оно. Что не сидят дознаватели на местах, особенно если дело нижних чинов касается, каким и был Михаил Иванович. Это на местах он птица важная, а тут, в столице, иных хватает, посильнее да побойчее.

Так что не срослось с Синодом. Других знакомых у Еремея не было, равно как и у Мишки. Вот тема как-то сама собой и закрылась. А тут…

Здрасьте, как говорится.

Михаил Иванович изменился.

Хотя… я тогда-то видел его совсем иным взглядом. А теперь нормальными глазами смотрю. Высокий. Крепкий, но какой-то в конец замученный, что ли? Ощущение такого вот не то, чтобы нездоровья, скорее уж состояния на грани.

И сердце замирает.

Наверняка он слышал, что Громовых больше нет. И вот теперь… как…

— Добрый день, Михаил Иванович, — жандарм протянул руку, которую дознаватель пожал. — Уже вернулись?

— Утром.

— И сразу на выезд. Ну да, ну да, у вас там, как и у нас, не любят, когда подчинённые без работы маются. Что ж, к счастью, тут ситуация стабильна, а потому нужно будет лишь ваше разрешение на зачистку. Конечно, коль глянете, я только благодарен буду, но как я понял имеет место некоторое… счастливое стечение обстоятельств, но полагаю, об этом вам скорее свидетели расскажут…

Взгляд у Михаила Ивановича тяжёлый. И смотрит он долго. Так долго, что сердце обрывается. А если я в нём ошибся? Если… искушение ведь огромное. Громовых наверняка будут искать, и кто бы игру не затеял, у него и власть, и деньги.

И будет, что предложить человеку.

И может, предложение уже сделано, а теперь…

— Свидетели, — Михаил Иванович отмирает. — Свидетели — это хорошо… пускай посидят. А я пока и вправду гляну, чего там…

И рукой махнул.

Так… он узнал. Не мог не узнать. Но вида не подал. И о чём это говорит? Ни о чём. Официально нас никто не ищет, а потому орать «хватай их» смысла никакого.

Спокойно.

Дергаться сейчас и вправду нечего. И метаться. И бежать… куда, мать его, бежать?

— Открывайте, — Михаил Иванович встал перед дверью, которую успели перетянуть цепью, хотя кто и когда это сделал, я понятия не имею. И военные к этой двери подбегают, выстраиваясь двойным оцеплением.

Нас оттесняют в сторону.

— Савка, он же ж…

— Тихо, — шепчу Метельке. — Повезло, считай.

Надеюсь, что я всё-таки не ошибся. Потому что в этом деле без Синода не обошлось, а значит, и разбираться должен кто-то, кто знает эту кухню изнутри.

Двери отворяются с протяжным скрипом, а Михаил Иванович встаёт перед тёмным квадратом. Он начинает читать молитву, и с каждым произнесённым словом голос его набирает силу. Он гудит, что колокол.

Что все колокола в этом дерьмовом городе.

И меня накрывает.

Я сгибаюсь, затыкая уши руками, не желая слышать. А желудок сводит судорогой, рот наполняется кислой слюной, которую сплёвываю под ноги. Но её становится только больше и больше. Фигуру Михаила Ивановича окутывает сияние. Не знаю, видят ли другие этот белый свет, но меня он слепит. И я отворачиваюсь. Рядом Метелька бормочет молитву, а казак, приставленный к нам, широко крестится. Свет же устремляется внутрь цеха, и по ушам бьёт уже совокупный протяжный вопль тварей, что сгорают в нём. Их там прилично. И старые, и вырвавшиеся через разлом. Тени обожрались, а теперь, получается, и жрать будет нечего.

— Силён, — бормочет казак. — Свезло… самолично приехал.

Свезло.

Это уж точно.

— Так, — жандарм держится в стороне, и я вижу, что его тоже окутывает сила, то ли защищая от света, то ли отзываясь на него. — Петренко! Метнулся в ближайшую корчму… какая тут приличная?

— А вот тут сразу за воротами, — влезает Метелька, щурясь. — Которая с петухами намалёванными. Там даже господин управляющий столоваться не брезговал. И так-то… прежний управляющий.

Верно.

Новый вряд ли снизойдёт.

— Вот, слыхал? Бери, чего у них свежего. И молока обязательно! И мёду. И всего-то… Михаил Иванович, вы присядьте, наши там сами теперь… вот… Коновалов, тащи какого ящика… и помогите, не стойте… вот вечно вы себя не щадите, можно ж…

Ящик притаскивают к стене. И Михаила Ивановича выводят, усаживают и он садится, закрывая глаза, запрокидывая голову. Лицо его бледно, щёки ввалились и кажется, что за прошедшие минут десять он похудел на десяток килограмм. Выходит, эта светоносность тоже нелегко даётся.

А я сую руку под рубаху.

Крестик раскалённым угольком сам скачет в пальцы и я морщусь. Его носить приходится, потому как в здешних реалиях отсутствие крестика на груди вызывает слишком много вопросов. А вот пёрышко ангельское боль от ожога унимает. Честно говоря, сам не знаю, зачем его ношу. Так-то оно, если к голому телу, то неприятное, обжигать не обжигает, но постоянно царапается. И кожа потом красная. И по-хорошему бы его дома оставить, в шкатулке, куда я убрал комок и второе перо. А я вот… Еремей ладанку из холстины смастерил, и даже спрашивать не стал.

Надо — значит, надо. И выходит, что в самом деле вот надо.

— Вот, — я стягиваю шнурок через голову и сую ладанку в вялую холодноватую руку. И это тоже кажется правильным. Он сперва не понимает, а потом пальцы сжимаются.

И Михаил Иванович вздрагивает.

А взгляд какой…

— Потом, — шепчу одними губами. — Берите. Вам от него, чую, больше толку будет.

Ангельское пёрышко начинает светиться да так, что через холстину видать, и Михаил Иванович, резко выдохнув, обматывает веревку вокруг запястья, а само перо прячет в широком рукаве.

— Спасибо, — я тоже читаю это по губам.

И склоняю голову: не за что.

Так и сидим. Долго ли, коротко ли… сказки тут такие, что лучше бы без них. Но вот Михаил Иванович машет кому-то рукой и тут же рядом вырастает казак, который и помогает подняться.

— За мной, — это уже нам с Метелькою. Вставать страсть до чего не хочется, но по морде казака вижу, что лучше бы нам своими ногами воспоследовать.

Идём.

Идти недалеко. Здание конторы жмётся к забору. Первый этаж её сложен из камня, а вот второй и третий — деревянные. И само это здание несуразное, похожее на чрезмерно вытянутый скворечник. Здания-то надстраивались на скорую руку, вот и покосило его на один бок. Оконца узкие, за стёклами и не разглядеть, чего там, за ними, деется.

Внутри тоже пылью пахнет, но иною, бумажною.

— Свободен, — Михаил Иванович опирается на шкап. Вот только казак уходить не хочет. Стоит. Хмурится. Переминается с ноги на ногу. — Чего?

— Не велено.

И на нас глядит, прям с прищуром, точно видит больше, чем надобно.

— Эти… не тронут, — Михаил Иванович усмехается. — Ты лучше вот поесть принеси, а? И попить.

— Иди, — в контору заглядывает и давешний жандарм. — Как вы себя чувствуете?

— Неплохо.

— От и ладно. С едой, к сожалению, пока не выйдет. Слух пошёл, что тут прорыв, вот люд на всякий случай и убрался. Все ближайшие трактиры закрыты. Я-то послал человека в ресторацию, но пока ещё найдут, пока вернутся. Вы уж потерпите.

— Ничего страшного, — Михаил Иванович кивает, мол, случается и такое.

А выглядеть он стал получше. Пёрышко в руке прячет, а может, и нет его уже? Спросить? Но это потом, наверное.

— Савелий, садись куда… и ты… как тебя?

— Метелька.

— Что, так и кличут? Прям и крестили?

— Козьмою крещён, — сказал Метелька, косо на меня глянувши. — Но я так-то непривычный. Лучше Метелькою кличьте.

— И ты садись, отрок… а вы, Карп Евстратович, будьте любезны, озаботьтесь, чтоб нас тут никто не побеспокоил. Беседа будет долгою…

— Может, секретаря прислать? Чтоб сразу и записал?

— Не надобно. То дела синодские.

— Забираете?

— Как можно? Поделимся. Вот, скажем, чтоб почти по Писанию. Синоду — синодово, а террористы — это уже мирское. Вы там доследуйте, чего получится. А я помолюсь…

И морда лица прямо благою сделалась. Я сразу и поверил в силу этое молитвы.

— Да понимаю, Михаил Иванович. У вас свои инструкции, у нас — свои, — Карп Евстратович огляделся и щёлкнул пальцами. — Я ж вам не помешаю? Осмотреться бы надобно, а то мало ли… в Пензе вот так сперва устроили взрыв в цехах, а когда дознание началось, то точно так же следователь в конторе расположился. Хозяина вызвали, приказчиков. Опрос начали. Тогда-то в другой раз рвануло. И пострадали уже наши…

Я смотрел, как над пальцами Карпа Евстратовича появляется дымка, которая расползается по полу. И меня она обняла, скользнула по плечам, что покрывало. Пахло от него едва уловимо — ладаном и ещё железом.

— Совсем люди одичали… — покачал головой Михаил Иванович.

— Да нет. Иное тут. Не дикость, скорее уж наоборот. Дикарь в своей натуре прост и устремления его ясны, понятны. Здесь же лично я вижу изощрённое коварство, рождённое разумом. И разум этот весьма преуспел во многих науках…

Карп Евстратович удалялся, и сила с ним. А я подумал, что это и вправду логичный ход. Толку-то взрывать цех? Ну, машины там.

Рабочие.

Они-то в чём виноваты?

Да и припёрся Анчеев спозаранку, когда цех пустым был. Если уж хотелось шуму и жертв, логично было бы погодить с полчасика, когда на проходной народу соберется, а там и убиваться. Паника бы поднялась. Затор. Твари. Люди. Жертв была бы уйма.

А он в цех.

Правда, к конторе Анчеев доступа не имел. Сюда и мастеров-то пускали неохотно. Но…

— Я… — я глянул на дознавателя. — Тоже погляжу, если дозволите… он… этот ваш… Карп Евстратович?

— Хороший человек. Надёжный, — ответствовал Михаил Иванович шёпотом. — И погляди, коль получится. В последнее время они часто тьму используют.

Это правильно.

Я вот тоже её использую. И отозвалась она нехотя, но выползла, растеклась. А потом резко всколыхнулась и рванула наверх.

— Назад! — рявкнул я, вскакивая.

Чтоб вас…

Мата не хватает.

Тьма была. Точнее сила, которая свернулась клубком аккурат на втором этаже. И всё бы ничего, но от этого клубка по полу расползались тончайшие ниточки. Вот почти такие же, как те, в подвале. И над ними поднимались другие, которые тихонечко покачивались.

Влево-вправо.

Вправо-влево.

Как былинки на ветру. И почему-то показалось, что если этих былинок коснуться, не важно, ногой ли или силой…

К счастью, Карп Евстратович был человеком с явно военным прошлым. Или просто с опытом боевым. Он и застыл неподвижно, хотя, наверное, недоумевал, с чего бы.

— Там… там нельзя.

Нити заканчивались в полушаге от мерцающего лилово-синего поля. И дрожащие былинки, почуяв присутствие человека, к нему же потянулись.

— Назад!

— Карп Евстратович, давайте-ка и вправду назад, — Михаил Иванович прищурился.

— Я… проверю…

— Нет. Оно и на силу среагирует, — вот не хочу себя выдавать, но помирать ещё больше неохота. — И вы почти в поле действия. Только резких движений не делайте.

Второй этаж.

Плана здания у меня нет, но здесь, на первом, в крышу уходят деревянные столбы. Подпорки? И выдержат ли они взрыв? И если…

Тьма урчит и садится между человеком и этими нитями. Она принюхивается к ним.

— Съесть? — она стала словно бы больше, явно успев переварить сожранную тварюку если не целиком, то частью.

— Сначала мы выйдем, — отвечаю шёпотом.

— Михаил Иванович? — Карп Евстратович явно не страдает избытком доверия. И в этом оклике мне слышится вопрос. Он отступил на два шага, но уходить вовсе не спешит. А Михаил Иванович подошёл к основанию лестницы и голову задрал, прищурился, пытаясь разглядеть хоть что-то.

— У меня нет оснований не верить сему юноше. Более того, я весьма рад нынешней встрече. Хотя просил бы вас о ней не распространяться. Так что, коль он говорит, что соваться не след, то и не след. Отходим.

— Медленно, — напоминаю я. — Потому что вы близко и не уверен, что эта погань не среагирует на какой-нибудь взмах руки. Или силу.

Потоки силы впитываются в тело, и Карп Евстратович неспешно пятится по коридорчику.

Нити слегка гаснут.

А вот когда жандарм вовсе спускается, то ловушка вовсе почти гаснет.

— Моя тень хочет сожрать это, но не уверен, что получится без взрыва.

— Лучше бы со взрывом, — Карп Евстратович смахивает пот рукой.

Ничего себе заявочки.

Жандарм же огляделся.

— Мы отойдём, скажем, ближе к выходу. Я поставлю щит. И пускай себе взрывается. Здание обрушит, но тут не камень, так что выдюжу. Пока будут разгребать, и газетчики подъедут. Если уже не подъехали. Организуем раненых из числа нижних чинов. Я вот тоже… пострадаю, — Карп Евстратович смахивает пот со лба. — Если можно так?

Можно.

Отчего ж нельзя. Не понимаю, на кой им оно надо, но да, лучше бы рвануть, а то ведь нехорошо получится. У гражданина Светлого определённо возникнут вопросы, как так, что продуманная акция дважды сорвалась. И оба раза при моём случайном присутствии.

— Идёт, — говорю.

— Возражений не имею, — соглашается Михаил Иванович. — Но лучше будет, если заденет и меня. Скажем, сильный удар по голове. Сотрясение… что? Давно хотел отдохнуть. А тут такой случай. В госпитале, чай, и поспать выйдет пару часов кряду.

И не поспоришь.

— Тогда сейчас… — Карп Евстратович открывает дверь. — Заболоцкий, давай сюда… кого-кого? Всех давай! Обыск будем, а то ишь, развели…

И матом добавил, так, от души. Главное, голос обрёл немалую громкость и потому слышал приказ не только Заболоцкий.

— Надеюсь, он нас не сдаст? — шепотом говорю Михаилу Ивановичу. Тот лишь вздыхает, разводя руками:

— Всё в руках Божьих… в больничку вместе отбудем.

Нет, я, конечно, не против отдохнуть, но… Танька волноваться станет. И Мишка. И…

— Дружка своего домой отправишь. Пусть успокоит.

Вот не люблю дознавателей. Всё-то они знают, всё-то…

А рвануло, что говорится, от души. Не знаю, чего там в эту бомбу напихали помимо тьмы, волна которой прокатилась сквозь тень и, ударившись о щит Михаила Ивановича, рассыпалась прахом, но здание содрогнулось. А потом, хрустнув как-то, взяло и сложилось внутрь.

Домиком.

И по щиту, уже водянисто-прозрачному загрохотали камни. А снаружи раздался скрежет, вопли, крики… и суета опять же.

— Заболоцкий — толковый унтер, — Карп Евстратович отёр лоб платочком. — Полчаса, ну час от силы и раскопают. Как подберутся поближе, я щит уберу, будто героически держал, но сил лишился. Вы, юноша, только вид сделайте такой, внушающий сочувствие. А лучше сразу в обморок.

— И пылью вымазаться, — встрял Метелька. — Если пылью вымазаться, то сразу на покойника похожим станет…

— Ну, для покойника он чересчур активен, — Карп Евстратович платочек сложил вдвое. — Громовых, помнится, ещё осенью всех похоронили, а вы вон, вполне себе неплохо выглядите.

Да чтоб…

— Спокойно. И без глупостей. Помнится, Алексей Михайлович отзывался о вас как о крайне разумном молодом человеке, которому, если вдруг случиться встреча, стоит оказывать всяческое содействие…

Нет, ну… ну говорили же мне, что ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным.

Глава 13

Глава 13

В ночь на 26 января из дома сына чиновника Григория Пилина, чрез выдернутие у сенных дверей пробоя, неизвестно кем выкрадены: самовар, стоющий 8 ₽, тулуп на саксачьем меху, крытый черным сукном, в 17 ₽, пуховая подушка в 2 ₽ 50 к., две мельхиоровыя вилки — 40 к., пять металлических чайных ложек — 50 к., две серебряныя чайныя ложки в 2 ₽, а всего на сумму 30 рублей. [1]

Полицейские ведомости

В голове мелькнула мыслишка, что, если вдруг под завалами найдут покойника, этому никто не удивится. Правда, мелькнула и исчезла.

Во-первых, щит держит Карп Евстратович, а насыпало сверху от души.

Во-вторых, тогда и Михаила Ивановича убирать придётся, а два покойника на одного меня — это уже совсем подозрительно. Не говоря о том, что Михаил Иванович мне ещё пригодится.

Так что вдох.

Выдох.

И ждём. Он ведь мог промолчать. Кстати, самое разумное при сливе было бы промолчать и сделать вид, что знать он меня не знает и догадываться не догадывается.

— Как поживает Алексей Михайлович? — спрашиваю найлюбезнейшим тоном.

— А вы не слышали?

— На тот свет новости с запозданием доходят…

— Ясно. Плохо. Добрались до него. В Цюрихе. Вот аккурат на излёте зимы.

— Убили? — а если так, то и вправду жаль. Толковый мужик был. Конкретный такой.

— Нет. К счастью. Но ранен и весьма серьёзно.

— А целители?

— Целители… увы, его личная особенность такова, что от целителей мало толку. Он держится, конечно, но пока сложно сказать, выйдет ли у него не то, чтобы излечиться, но хотя бы выжить.

Говорил Карп Евстратович весьма спокойно.

— Переправить его переправили. Дирижаблем. И ныне он здесь, в Петербурге… возможно, будет желание встретиться?

Будет.

Наверное. Чтоб… будь он здоров, я бы с радостью. Алексей Михайлович во всём этом великосветском копошении прилично так разбирается. Глядишь, и подсказал бы чего толкового. Но вот если он почти покойник… нет, по-человечески стоило бы навестить.

Сочувствие там выразить.

Сказать там… хотя нет. Я помню, как меня бесили эти вежливые словеса с выражениями сочувствия вместе. Вот вроде знаешь, что вариант один, как и исход, но когда об этом тебе говорят, воспринимается острее. Будто живым хоронят.

Вперёд, так сказать.

Или…

Почти покойник — ещё не покойник. Да и… кровь-то ангельская у меня осталась. Вот интересно, кровь ангела и целительская магия — это одно и то же?

И если нет, то поможет ли она?

И если да, то стоит ли тратить? Мало ли, как оно в будущем обернётся? С таким размахом она и мне пригодится может, и Метельке, и остальным-то. С другой стороны, не понятно, есть ли у этой крови срок годности. А то, может, она давно уже выветрилась или вот-вот. Тогда и трястись над нею смысла нет.

В общем, опять одни вопросы.

А за стеной из завалов слышны голоса, суета какая-то. Копаются. Спешат спасать. Того и гляди на самом деле спасут. Тогда и поговорить толком не выйдет.

— Я бы заглянул, конечно, но вот… как-нибудь так, чтоб… незаметно, — как бы этак ему прямо намекнуть, что не стоит делиться с общественностью радостным известием о нашем воскрешении.

— Громовых официально признали мёртвыми, — а он и сам понимает всё, ишь, щурится, насмешечку прячет.

— И что? Бьют не по паспорту, а по морде. Если уж вы знаете, то мало ли кто ещё…

— Полагаете, что я… — а теперь Карп Евстратович аж вспыхнул. От сразу видать благородного человека: от одного намёка на неблагородное поведение подскакивает.

— Полагаю, что не один вы такой глазастый быть можете, — отвечаю устало. — А у меня семья. И рисковать не хочу.

Врать, что я один выжил, бесполезно. Тут, на фабрике, многие знают, что мы с Метелькою каждый выходной к дядьке ездим, а уж через него и на остальных выйти, как два пальца.

— Да и… приглядывают за мной, — я опускаюсь на землю. — Чего? Притомился. Пока ещё завалы разберут. И вы садитесь, коль не брезгуете.

— И про вашу манеру общения Алексей Михайлович предупреждал, — Карп Евстратович опустился на пол. И Михаил Иванович воспоследовал, не став дожидаться отдельного предложения.

— А чего не так?

— Прямолинейность, граничащая с хамством. Впрочем, это мелочи… семья — это хорошо. Замечательно даже.

Метелька плюхается рядом и позевывает.

— А приглядывает кто? — Карп Евстратович пот со лба смахивает.

— Революционеры, — молчать смысла не вижу. — Как-то вот на днях познакомились мы с неким гражданином Светлым.

Рассказ получился коротким, потому как говорил я пока только о фабрике и революционерах. Слушали, надо сказать, внимательно. О подвале том преподозрительном я тоже упоминать не стал. А вот сомнения некоторые о слепоте городовых озвучил.

— Любопытно, — произнёс Карп Евстратович и чуть нахмурился. — Стало быть… да, пожалуй, соглашусь с вами. Подобное своеобразное место обязано было привлечь внимание. Поэтому и дом, и люди или находятся под негласным надзором, или же…

— Кем-то высоким велено надзирать в других местах?

Он чуть морщится.

— Да. К сожалению. После… скандала и отъезда Алексея Михайловича в жандармерии стало неспокойно. Видите ли… существуют весьма различные взгляды на проблему, так сказать, революции и революционеров. От крайне либеральных, требующих едва ли не роспуска Третьего отделения и предоставления гражданам всех возможных свобод, до столь же крайне радикальных, полагающих, что пришло время установить комендантский час, увеличить количество жандармов, ужесточить законы и всех, кто хоть как-то попадает под подозрение, отправлять в ссылку. Алексей Михайлович был и пока ещё является компромиссной фигурой. Он полагает, что одними запретами ничего не добьёшься, но и абсолютная свобода — путь к хаосу. Он придерживается мнения, что давно назрела необходимость реформ, прежде всего в отношении рабочего класса и крестьян. При том он достаточно авторитетен, чтобы обе стороны прислушивались. И Государь вновь же благоволил. Государь тоже всё понимает, но далеко не всегда свободен в своих поступках. Некоторые дела… лучше перепоручать доверенным лицам.

И Алексей Михайлович таковым был.

— Но теперь он…

— Пока не отставлен. Официально находится на излечении. Мы поддерживаем слухи, что ранения не столь серьёзны, что прогнозы благоприятны и в скором времени Алексей Михайлович вернётся к службе.

— А на самом деле?

На этот вопрос Карп Евстратович отвечать не спешит. Но потом, выдохнув, признаётся:

— Вряд ли он доживёт до Пасхи.

А когда у нас Пасха-то? Чтоб… она ж каждый год по-новому считается. Но весною точно. Стало быть, надо идти.

— И чем дальше, тем сильнее обостряется противостояние… впрочем, вряд ли вам это интересно.

Он прав, само по себе — не особо.

— Если брать в отношении… вас, точнее господина Светлова… гражданина Светлова, то речь может идти как о чьём-то весьма давнем и, судя по услышанному, успешном агенте, так и о личности относительно независимой, но находящейся под присмотром.

— Это как? Нет, с агентом я понял. А личность, ну и всё прочее?

Из кармана Карпа Евстратовича появился ещё один платочек. Ну да, жарковато. И щит ему держать приходится. Вон, дышит тяжко.

Как бы не надорвался ненароком. Дурацкая выйдет ситуация.

— Это просто. И одновременно сложно. В нынешней борьбе за место близ трона сошлись, как говорю, две партии. Либералов представляет князь Весницкий, личность весьма своеобразная, а вот во главе консерваторов до недавнего времени стоял Воротынцев. Впрочем, по мнению многих, он был достаточно умерен в своих взглядах. И этим не устраивал некоторых иных влиятельных лиц.

Ненавижу политику.

Но чую, придётся и в это болото нырнуть.

— Его наследник пока занимает место покойного дядюшки или кем он там ему приходится скорее номинально. Всерьёз его не воспринимают, но князь Ананьев, фактически занявший место Воротынцева, продолжает покровительствовать роду. А нынешний глава Воротынцевых в свою очередь всячески поддерживает начинания князя.

— Любовь и единство?

— В ваших устах это звучит… почти оскорбительно. Однако у князя обширные связи. Опять же, его инициативы многим промышленникам представляются… интересными.

— Это какие?

Скрежет над головой ненадолго прервал разговор. И Карп Евстратович поморщился:

— Вот ведь… сколько раз говорил, что при разборе завалов важно закреплять крупные обломки, чтобы не спровоцировать новую волну. А они всё опять… Что до инициатив, скажем, князь ратует за право владельца самому устанавливать правила на своих фабриках. Или вот недавнее предложение об особой, фабричной, полиции, которая находилась бы в формальном ведении министерства внутренних дел, однако при том финансировалась бы владельцами предприятий. Они бы сами нанимали людей, платили бы им заработную плату, вооружали и так далии. По замыслу Ананьева наличие такой структуры позволило бы на корню пресечь всякие беспорядки. Это только малая часть инициатив, там много чего, но важно не это. Государь пока тянет время, поскольку Алексей Михайлович, пусть и отсутствует по состоянию здоровья, но пока жив. Однако смерть его потребует назначить кого-то на пост. И вот здесь важно понимать, что преимущество получит та партия, которая, скажем так, действием покажет свою эффективность. И своевременное разоблачение революционной ячейки станет весьма серьёзным аргументом. Тем паче, если ячейка эта будет действующей. Что бы там про Третье отделение не говорили, там хватает понимающих людей, как и в думе. И одно дело, если раскрыть пяток студентов, что собираются в кабаке и тайком читают запрещённые газеты…

— Но совсем другое — когда на счету бомбы, взрывы и ограбления…

— Именно, — благожелательно склонил голову Карп Евстратович. — Поэтому ваш Светлов может полагать, что это он такой умный. Или же верить в силу своего покровителя, о котором явно знает, ибо ничем иным такую наглость и беспечность объяснить нельзя. Но его просто придерживают до поры, до времени, как хорошую карту. Позволяют бороться за свободу, подбрасывают деньги и материалы… возможно, направляют. К примеру, у меня сложилось впечатление, что эту фабрику выбрали отнюдь не случайно.

Я вспомнил, что слышал.

И согласился.

Они искали рабочих отсюда. И нашли вот. Потому ли, что им было велено сюда ударить? Или потому, что у них уже имелся тот, кто заложил бомбу в контору? Но требовалась ещё одна пешка, на которую потом всё и спишут?

— Однако когда придёт время, его сдадут, — говорю вслух. — И всех, кто будет рядом. И доказательств хватит…

— И получится громкое дело, — продолжает за меня Метелька.

— Именно.

А ещё лавровый венок на голову тому, кто героически раскроет-вскроет и в целом посодействует наведению порядка.

— И кто за ним стоит?

— Вы от меня слишком многого хотите, — Карп Евстратович смахнул пот со лба. — Но кто бы ни стоял… сегодня меня могло не стать.

И если он скажет, что благодарен мне по гроб жизни, я расплачусь. Но жандарм промолчал.

— А… — а вот у меня вопрос возник. — Зачем вы мне всё это рассказываете?

Ну не та я шишка, чтоб так распинаться и лекции читать. Может, конечно, ему скучно тут, с нами, под завалами, но чую, дело не в скуке.

— Я с Алексеем Михайловичем давно знаком. И привык доверять его мнению… — Карп Евстратович ответил не сразу. — Его весьма расстроило известие о гибели Громовых. Настолько, что он решил прервать свой вояж, хотя это и нарушало некоторые изначальные планы. Да и вряд ли что-то могло изменить. И если бы не то покушение…

— Вы давно с ним виделись?

— Не поверите, вчера. Редкой душевной силы человек. Даже сейчас не отошёл от дел полностью. И поневоле начинаешь думать, что это неспроста. И зашла беседа как раз о Громовых… причём совершенно без повода. Алексей Михафлович сам начал рассказывать, и так, спешно, лихорадочно. Он весьма точно вас описал. И потом ещё добавил, что если случится встретить, то лучше держаться прямо, как есть. И пригласить в гости. Я, признаться, испугался. Показалось, что состояние Алексея Михайловичаухудшилось, но… вот мы с вами. Сидим.

Ага. Ждём чудесного спасения, но вместо него до нас только мат и доносится. Кажется, переоценил Карп Евстратович своих подопечных. Тут даже мысли закрадываются, а не случится ли, что они и вовсе нас не спасут.

— Теперь, признаться, я растерян, но к тому же… начинаю понимать его слова.

— Какие? Ну, если не секрет.

— Отнюдь. Он сказал, что в этой колоде вы играете за шута. Как же выразился… божественный шут способен сломать любую игру.

Это меня похвалили или изысканно обозвали?

— А стало быть, всенепременно объявитесь… я слыхал, что перед смертью порой с людьми случается прозревать грядущее…

Киваю.

Перед смертью чего того не прозришь.

А грохот усиливается.

— … и потому, не знаю, что вам понадобится, но от себя готов оказать любую помощь.

И это хорошо.

— Для начала, — я поёрзал, укладываясь, и глаза прикрыл. — Отправьте-ка нас в какой госпиталь, где целители не больно любопытны и…

Что-то бахнуло совсем рядом.

— Вот ведь, — Карп Евстратович покачал головой. — Даже завалы сами разобрать не способные… а говорят, личная свобода… за госпиталь не беспокойтесь, поедем в наш. Там и целители нелюбопытны, как вы изволили выразиться, и… в целом спокойно, чисто. Кормят опять же.

— Кормят — это хорошо… — нарушил молчание Михаил Иванович.

— Я уж давно уговариваю Алексея Михайловича туда перебраться, но он ещё тот упрямец… теперь, глядишь…

Купол заходил ходуном.

— Так, почти уже… сейчас дам просесть… надо будет чуть крови.

Надо?

Крови у меня есть.

— Метелька, — я дёргаю Метельку, который сидит тихо. — Надо будет, чтоб ты домой сбегал и принёс кое-что.

Всё-таки, когда у тебя имеется крыша, воевать сподручнее, чем без оной.

В этот момент щит лопнул, и огромная балка с протяжным скрежетом осела, увлекая за собой кучу обломков поменьше.

Нас засыпало пылью. Охнул сдавленно Михаил Иванович, что-то шлёпнулось на макушку, а потом огрело по лбу. В общем, я не знаю, наблюдал ли кто за процессом нашего спасения, но если и так, то вид мы имели, полагаю, весьма характерный.

— Машину! — громкий голос перекрыл все прочие. — Носилки… ваше благородие, как же ж… вот ироды…

— Сав, а делать чего? — поинтересовался Метелька.

— Не мешать людям, — ответил я честно, с трудом сдерживаясь, чтобы не сложить руки на груди. — Пускай спасают…

[1] Реальная новость 1889 г.

Глава 14

Глава 14

А во исцеление воинов, на поле брани ураненых, надобно читать особую на то молитву к Господу или же к Матере ко Пресвятей Богородице…

«Вестникъ Синода»

Отдельный, пребывающий под покровительством святого Варфоломея Великомученика, госпиталь, прозванный в народе «жандармским» располагался в длинном и сумрачном здании, что поднималось над рекою. От реки тянуло сыростью и холодом, хотя топили внутри прилично так.

В общем-то место неплохое. Не в смысле расположение, а в том, что внутри было чисто. Палату нам выделили по просьбе Карпа Евстратовича, который за ради этого решил прийти в сознание, отдельную, с двумя огромными окнами и двумя же рядами кроватей. Нам с Метелькой места достались близ двери, а вот жандарма и, что важнее, Михаила Ивановича, выглядевшего так, будто и вправду того и гляди помрёт, устроили у окошка. Медсестры похлопотали и о дополнительных одеялах, ибо с этих окошек сквозило, и не только.

— Что ж, вам повезло, — пухлый целитель поправил очки в золочёной оправе. — Мелкие ушибы, некоторое истощение…

Он ощупывал Метельку, которого оставили напоследок.

Первым делом, само собою, осмотрели Карпа Евстратовича, который пытался сказать, что вовсе в том нужды нет, но его не послушали. Затем — Михаила Ивановича. Тот вот как раз вёл себя прилично, не пытаясь выскользнуть из цепких целительских рук, да и на вопросы отвечал спокойно, обстоятельно.

Там уже и до меня очередь дошла.

Нет, я подумывал отказаться, но Михаил Иванович нахмурился, а целитель покачал головой и сказал:

— Это в высшей степени безответственно!

Я вот сразу и усовестился.

Впрочем, осмотр прошёл быстро и по результату его доктор заявил, что имеет место небольшое сотрясение, ушибы и в целом-то ничего серьёзного. Кровь же, которою меня залило, — результат неглубокого рассечения кожи на макушке. Выглядит страшно, но…

Рану он зарастил прямо на мне.

А там уж Метелькой занялся.

И вот прилип к нему, что лист репейный, всё щупает, мнёт, поворачивает. И это его вот «дышите и не дышите» напрягает.

— Так… а вот тут уже… вдохните. Выдохните. И…

Он прижал обе ладони к Метелькиной спине, на которой выделялся выступающий из-под кожи позвоночник, ладони.

— И снова вдох… задержите дыхание. Вот насколько сумеете, настолько задержите. И теперь выдох медленно. Ощущаете тепло?

— Д-да.

— Где?

— Слева, — выдал Метелька и закашлялся.

— Сейчас может ощущаться жжение, но потерпите… — он был округлым, этот целитель, таким каким-то мягким с виду, от макушки до домашних тапочек, что виднелись из-под штанин. И пахло от него карамелью. — Терпите, терпите…

— Что с ним? — Карп Евстратович кутался в серый халат, принесённый сестрою милосердия.

— О, ничего серьёзного пока… есть кое-какие изменения в лёгких, сложно понять, возможно, начальная стадия чахотки.

Метелька подавился кашлем. А я выматерился, чем заработал полный укоризны взгляд Карпа Евстратовича.

— Или просто уплотнение ткани вследствие условий работы. Пылило, мальчик?

— Ещё как…

— Вот, пыль при вдыхании вызывает раздражение лёгочных пузырьков, возникают очаги воспаления, которые в дальнейшем… терпи-терпи, так надо… и дыши. Вдыхай так глубоко, как можешь.

— Вы его вылечите?

— Несомненно. Но я бы настоятельно рекомендовал сменить работу. У вашего друга организм не столь крепкий…

Да.

Верю.

И даже не в том дело, что я дарник. Савка ведь при матушке рос. Питание у него было, может, и избыточным, но мясо он видел не только по праздникам. Ягоды там, фрукты и прочее, детскому организму нужное. Да и в остальном матушка его берегла. А Метелька… он конкретно так не добрал.

Ни еды, ни заботы.

— Вот так. В ближайшие сутки будете много кашлять, возможно, что сплёвываться станет кровью. Не пугайтесь. Это будут выходить сгустки. Пыль, осевшая в лёгких, смешается со слизью, и таким образом выйдет. Завтра продолжим… думаю, дня три и забудете.

Он убрал руку и поглядел с сомнением:

— Ваше благородие, может, мальчиков переместить куда? А то ж кашлять и вправду станет много. Не выспитесь. Места-то имеются. И охрану приставим, коль уж вам так нужны.

— Ничего. Как-нибудь потерпим. Палата… вот завтра там и переведёте. И… Николя. Просьба к тебе будет. Если что… ранения серьёзные. У всех. Ты весь истратился, стабилизировал…

Целитель сложил руки на животе и покачал головой.

— Между прочим, Карп Евстратович, может, вам ваше сотрясение и кажется ерундою, но на деле оно вполне серьёзно. Как и глубокое истощение Михаила Ивановича. И будь моя воля, я бы погрузил вас в глубокий сон дней на семь.

— Вот… вот давай мы поговорим и ты погрузишь. До утра. Идёт?

Метелька закашлялся так, что прямо согнулся.

— Очень хорошо, — целитель положил руки на его спину. — И да… сначала завтрак, потом сон. Алевтина Егоровна вам подаст. У палаты, сколь понимаю, будут дежурить?

— Понятливый ты человек.

— А вы — безответственный…

— И пусть соседнюю палату приготовят.

— Кто-то ещё ожидается? Мне сказали, что других жертв нет.

— Есть. Конечно, есть. Должно пострадать как минимум пятеро нижних чинов. Кто-то даже может помереть несмотря на твои героические усилия…

— Опять ваши игры.

— И сам не рад. А палата для Алексея Михайловича.

— Он согласился?

— Согласится, — Карп Евстратович приподнялся и, охнув, опустился на кровать. — Что за… голова кружится.

— А вы чего ждали? Вам на неё кирпич упал, между прочим. Это не говоря уже о том, что источник свой вы до дна вычерпали.

— Мне бы позвонить…

— Записку отправите. Заболоцкого я к вам допущу, а остальные — пусть режим соблюдают. Ну и… покойников, которые жертвы взрыва, ваши привезут или мне кого искать?

— Вот с Заболоцким уже как-нибудь решите, про покойников… и там пусть заявление подготовит для прессы. Чтоб… таки голова… — он потрогал эту голову и, покачнувшись, опустился на кровать.

— Отдых, — нетерпящим возражения тоном заявил целитель. — Еда и отдых.

— Заболоцкий пусть…

— Придёт. Отдавайте ваши распоряжения, но дальше… Карп Евстратович, вы сами говорили, что доверяете мне. Семь дней, конечно, вы не позволите, но пару часов сна вам нужны. Если вы не хотите и вправду в покойницкую переместиться.

Сказал и удалился. Горделиво так. А я ещё подумал, что эта горделивость никак вот не увязывается с пухлостью его фигуры. А потом принесли еду и думать стало лень.

Честно говоря, я не собирался засыпать. И место не то, и сама ситуация, и вот поговорить бы надо, раз собрались, но в какой-то момент я просто потерял нить разговора.

И в целом-то…

— … вы уверены? — этот шёпот я слышу ушами Тьмы. — В конце концов, если всё именно так, то стоит…

Лежу.

Точно лежу. И кровать панцирная. Чуть провисла под весом, отчего лежать не очень удобно. И матрас комковатый, повернуться бы, но лежу.

Дышу.

Медленно, так, чтобы и дальше казаться спящим.

— Алексей Михайлович, вот не сочтите за…

Голоса глухие, и Тьма ворчит, но не рискует подобраться ближе.

— … но это же просто…

— Проснулся? — дослушать мне не позволяют. И тень Михаила Ивановича ложится на лицо. Обыкновенная такая, которая рождена не иным миром, но светом электрической лампочки.

— Проснулся, — притворяться дальше неохота, и я разлепляю глаза. Сумерки. Там, за окном. Стало быть, провалялся я прилично. Тело ноет, мышцы, что деревянные. Руку рассеченную подёргивает нехорошо так, не столько болью, сколько зудом. И тянет поскрести о штанину, но искренне держусь.

— Доброго вечера, — говорю, пытаясь сесть.

Голова кружится.

Во рту — пустыня. И потому протянутую Михаилом Ивановичем кружку принимаю с благодарностью.

— Вода, — поясняет тот. — Тебе вон укрепляющий настой дать велено, но я решил, что сперва вода.

И правильно. Травы я бы пить не рискнул.

— Спасибо, — всё-таки сажусь. В ушах бухает, и сердце срывается вскачь, но тотчас успокаивается. Вот же, ощущение, что пожевали и выплюнули. — Как вы?

— Твоими стараниями…

— Алексей Михайлович прибыл?

— Часа два как. Велел тебя не трогать…

— А… — взгляд мой охватывает палату.

— Друга твоего Николай Ипатьевич забрал.

— Куда? — и сердце вновь обрывается. А ещё накрывает запоздалое чувство вины. Если у Метельки чахотка, то…

И ведь не только чахотка быть может.

— На грязи, — Михаил Иванович домашнем костюме и стёганом халате похож на барина. — Николай Ипатьевич прописал ему грязи.

— В смысле? — я не то, чтобы совсем успокоился. И чувство вины никуда не исчезло. Полез. Потянул. И плевать мне было и на опасность, и на здоровье его. Я как-то вообще не думал о том, что у него могут быть со здоровьем проблемы.

— Как я понял, грудь обернут полотном, пропитанным какими-то там особыми грязями. Для расширения сосудов. Это облегчит и кашель, и отхождение чего-то там… сам спросишь, как вернётся.

Физиотерапия, значит?

Физиотерапия — это хорошо.

— Спрошу, — отвечаю и выдыхаю. — А…

— Еремей заглянул. Я его обратно отправил. Ни к чему, чтоб нас вместе видели. Но рад, что живы.

Правду сказал.

Я воду допил и кружку вернул. В животе заурчало, намекая, что растущий организм водичкой не обманешь.

— Ужин позже привезут. Мне подумалось, что ты хотел поговорить. И объяснить кое-что, — он задрал рукав халата, показывая широкое темное запястье, на котором выделялось белое пятно очень характерного вида.

— Ух ты… совсем ушло? — я потянулся.

— Совсем. Откуда оно у тебя?

— Тут… такое… долго рассказывать.

Вздыхаю и скребу-таки ладонь. А потом начинаю говорить. Тихо. Спокойно. Неспешно. А он вот слушает. И слушает превнимательно. И по лицу не понять, верит ли.

Я бы такой истории точно не поверил.

Реально же бредом звучит. И таким вот, в котором смешались в кучу кони, люди… ну и далее по списку. А Михаил Иванович только хмурится и с каждым словом всё сильней. Видно, что его спросить тянет, но он сдерживается.

Правильно.

Я и так не мастер повествований, а тут вон вообще.

— Вот как-то так…

Я заканчиваю на нашем отбытии в Петербург и прошу:

— Ещё попить дайте.

— Отвар, — он наполняет кружку из графина, потом делает глоток и протягивает мне.

— Да ладно, — говорю. — Вы б травить не стали. Да и… яды разные бывают. Иные вон через месяц-другой действуют.

Дознаватель хмыкает, а потом присаживается на соседнюю койку.

— Стало быть, Раповецкая святая — это ваших рук дело?

— Чего? — травы пахнут ромашкою, и вкус почти нормальный. Во всяком случае язык от горечи не сводит.

— Что, неужто не слыхал? — он не скрывает улыбки. — О чуде? Во всех газетах писали.

— Да нам как-то поначалу не до газет было. И вообще, чего там в них только не пишут, — я и от пряника, который появляется из кармана халата не отказываюсь.

— Потерпи уж, — Михаил Иванович словно извиняется. — Я пока не велел беспокоить… ты, если что, в тяжелейшем состоянии. Просто на грани жизни и смерти. Целитель героически борется за то, чтоб удержать тебя на краю.

— Ага, — говорю и в пряник зубами впиваюсь. — Так чего там со святой?

— Некая девица Алевтина, дочь Иванова, прибывши в гости к своему дядюшке в Городню вдруг исчезла. И никто-то не мог сказать, куда она подевалась. Дядюшка сперва тихо искал…

— Чтоб без скандала?

Михаил Иванович кивнул:

— Девичья репутация — вещь хрупкая. Но когда не нашли, то полицию поднял. Город перетрясли и не по разу. Даже публичные дома пересмотрели со всеми, кто близ был. Но девицы не отыскали. Главное, что из дому ушла она в домашнем платьице и туфлях…

Понимаю.

До леса в том наряде добраться было бы сложно.

— Кто-то видел будто бы какую-то машину, которая стояла близ резиденции, но сама ли собой или как, сказать сложно. Честно говоря, все не особо верили, что с нею чего-то приключилось. Подружка сердечная призналась, что имелся некий поклонник. Вот все и решили, что он девицу и украл. А значит, пару дней погодить надобно, пока молодые не вернутся с покаянием… обычное дело.

Только девица оказалась не в церкви деревенской, где сговорчивый батюшка за малую мзду повенчает, родительского благословения не испросивши, а в некоем подвале.

— И представь, каково было удивление, когда в Городню сообщили, что в местечке Раповцы, в церкви, чудесным образом возникла девица, да не сама собою, а с иконами. При том по уверениям батюшки, девица спала чудесным сном, а от неё исходило сияние.

— Сияния я не заметил. А сон… ну пришлось. Чтоб без истерик и лишнего не увидела.

— Батюшка обратился в полицию, и в Синод, само собою. Поскольку описание было довольно точным, а поиски ещё велись, то полиция отреагировала с похвальной поспешностью. На место прибыли, да и целителя прихватили. Тот и привёл спящую в сознание. А девица заявила, что ничего-то не помнит, кроме взгляда ангельского. Тут как раз и младший дознаватель явился. Не столько из-за девицы, сколько из-за икон. Но и девицу он осмотрел. А потом вызвал старшего дознавателя, поскольку почуял силу благословения, на девицу наложенного.

Напакостил ангел напоследок, выходит.

Хорошо, хоть не мне.

— А там и слухи разнеслись по округе. Иконы-то тоже благословенные…

Киваю по привычке, но спохватившись, уточняю:

— А это важно?

— Важно, — Михаил Иванович не смеется. — Ещё как… икона по сути своей что?

— Что? — переспрашиваю, потому как во всём этом не очень понимаю.

— Доска с изображением. И ничем-то изначально она не отличается от той же фотографии. Или вот ещё. Ты, к примеру, крест сделаешь. Несложное занятие, две палочки скрепить. Да только будет ли этот крест силу против тварей иметь?

Мой-то, скорее всего, будет, если задаться целью. Но смысл мне понятен.

— То есть иконы бывают разные?

— Именно. И храмовые изготовить не так-то и просто. Нет, на самом деле силу обресть и кусок газеты способен, причём не так и важно, что на нём намалёвано.

— Значение имеет вера? — уточняю.

— И она, безусловно, но… тут сложно. Не буду врать, что сам до конца понимаю. Синодские иконы пишут на дереве, как оно и заповедано. Вот только дерево это пропитывают особым составом, который силу и держит. А вот берется сила и от молитвы, и от людей. Более того, именно с людей всё и начинается. Это как дар души, что ли? Одна способна и принять в себя эту силу, и удержать. И отдать, делясь, да так, что силы не убудет. В икону ли. В оклад. В крест или ладанку. Да во что угодно. Одни отдадут каплю. Другие — кружку. А третьи — столько, что не всякая заготовка примет. Святые — особые люди, Савелий.

Что-то вспоминаю девицу. Обыкновенная вроде. Нет, я в девицах не великий спец, но тот крылатый, он назвал её…

— Чистая душа, — цепляюсь за слова. — Он сказал, что это — чистая душа. И поцеловал. В лоб.

Ну, а то вдруг чего не того подумают.

— Это важно? — уточняю. И Михаил Иванович кивает:

— Весьма. Ты берешь силу от тени. В том числе поглощая их. Это не та тайна, которая от меня сокрыта. Даже и вовсе не тайна. В хрониках есть упоминания, что во времена иные охотники вовсе тенями питались. Ныне принято считать, что это преувеличение и дикость, и речь идёт о поглощении энергии сущностей, хотя…

Энергия? Да ну его. Хорошо хоть ту тварь со склада жрать не пришлось, а то ж оно наверняка очень полезно. И плевать, что от одной мысли мутит. Но с процессом поглощения теперь тени справляются, а мне вот достаётся доля их силы. И такой расклад очень даже устраивает.

— Погодите, — мысль вдруг соскакивает на другое. — Вы хотите сказать, что… вы тоже? В смысле, вы их едите? Ангелов⁈

— Потише, — на меня поглядели с печалью и укоризной. — И нет, не настолько всё ужасно.

Не настолько? А насколько?

— Храмовые приюты в большинстве своём почти не отличаются от того, в котором тебе довелось побывать. Какие-то лучше, если повезло с директором. Какие-то хуже. Директор и учителя, само собой, из монастырской братии, но монахи — тоже люди.

Об этом мог и не рассказывать. Я сам понимаю, что такое «тоже люди». И что люди эти бывают разными.

— Нам жилось неплохо. Да, был устав. И строгий распорядок. Но голодом не морили, и даже во время поста на столах бывала рыба, а не одна лишь мучная болтушка. Учили опять же. Мне было четырнадцать, когда в приют прибыла комиссия. Старичок, который тогда показался древним, как сам этот мир, а с ним пара весьма крепких монахов. Дознаватели. Ну и пара послушников, тоже крепких. Им вменялось носить старика, ибо сам он уже не мог стоять, да и в целом заботиться. Тогда я ещё подумал, что это глупость неимоверная, что этот вот старик в рясе, по которой даже нельзя определить, из какого он ордена, может? Но нас всех собрали на молебен. И наш отец-настоятель поклонился этому старику, а потом сказал, что нас всех ожидает чудо…

Михаил Иванович замолчал ненадолго.

Выдохнул.

— Тогда я и узрел свет. Этого старика поднесли к алтарю и он встал. С трудом, трясясь всем телом, опираясь на руки послушника. Казалось, он того и гляди умрёт, прямо там, у алтаря. Но стоило ему открыть рот, произнести первые слова молитвы, как его окутало сияние. И тело преобразилось. И сам он преобразился. За спиной его расправились белые крыла, и свет, от них исходящий, наполнил весь храм. И не было ничего-то более чудесного, чем этот свет. Он обжигал. Он причинял невыносимую боль, но вместе с нею я испытывал счастье, которого не знал прежде.

Вштырило, значит. Но эту мыслишку я при себе оставлю, потому как чуется, можно и леща отхватить за недостаток почтительности.

— Та служба стала последней для семерых моих однокурсников. Правда, узнал я об этом не сразу. Я сам угодил в лечебницу, где и провел следующие несколько дней. Когда же оправился, получил предложение стать Дознавателем. Наставник объяснил, что моя душа оказалась способна не только ощутить силу Его, но и принять малую часть.

— То есть, вы вроде как охотник, но с той стороны? — киваю на окно, хотя за ним уже темень. — В смысле, светозарной?

— Можно сказать и так, но лучше не говорить. Боюсь… в церковных кругах такую идею сочтут еретической.

Ага.

Возьму на заметку.

— Наставник пояснил, что люди реагируют на свет по-разному. Одним он причиняет боль, ибо груз грехов их велик. А когда слишком велик, то с грехами свет выжигает и душу.

— И люди умирают?

— Да. Но есть те, кто помимо боли испытывают радость.

Мазохисты. Не знаю, есть ли в этом мире такой термин, но тоже не спешу делиться знанием.

— И это значит, что душа их имеет некоторое сродство к свету. Что она способна принять его и его использовать.

— И из таких набирают инквизиторов?

— Именно. Я согласился. Это хороший шанс для безродного сироты. Но дело даже не в том. Я тогда не думал о шансах и карьере. Скорее уж мне было страшно, что больше никогда в жизни я не испытаю этой благодати… вместе со мной отбыли ещё трое.

Четверо будущих инквизиторов и семеро покойников. Так себе раскладец. И про гуманность метода, который явно слишком уж радикален, упоминать не след.

Вот интересно, а если святого нет, то как они тогда находят инквизиторов?

— Мы оказались в закрытом заведении, где нам помогали развивать наш дар. Ты спускался во тьму, а я…

— Подымался к свету?

— Это не совсем, чтобы подъем…

— Так и у меня не спуск.

Иные миры.

Сопряжённые? Связанные? Как правильно?

— Сперва мы стояли у разлома, впитывая его силу и привыкая к ней. Учились поглощать. Преодолевать боль, страх и сомнения. Мы закаляли души и развивали слабые искры дара. Потом, кто оказывался способен, переступали через границу. И да, там тоже есть и растения, и животные… и иные создания.

Да, да. Видел я тех созданий. Снились бы кошмары, так точно с ними бы.

— Дар развивался. Хотя и не у всех. Были те, кто сгорал. Или лишался рассудка. Я же стал Дознавателем. Сперва помощником, потом вот и самостоятельное звание получил. Чем дальше, тем больше надобно благодати…

Вот в это охотно верю.

— И трав с кореньями мне уже мало.

— А крови?

— Кровь… кровь ангела — это редкость. Их не так и много, крылатых. А тот, кого ты именовал Светозарным, то и вовсе… не слышал, чтобы он к людям снисходил.

То есть там, в тайном месте, у меня лежит охеренно ценная штука? Это если так понять.

— И даже удивительно, что ты жив остался.

— Сам в шоке.

Михаил Иванович усмехнулся.

— Существует мнение, — сказал он, — что люди в силу греховности своей не способны выдержать дар истинного света.

— Ну да, жарит этот свет прилично…

Вот даже вспоминать не очень хочется.

— Говорят, что сам Патриарх не сумел войти в особняк Громовых.

— Слишком много света?

Михаил ответил не сразу. Он явно колебался, не зная, стоит ли говорить мне больше, чем уже сказано. И я понимал, что вот этот разговор, что он — не столько от доверия ко мне, сколько от отчаяния.

Слишком много тайн.

И нехороших. Грязных, которых бы держать при себе. А ещё сомнений. Не в ангелах и богах, нет, куда проще. Он ведь не даром упоминал, что «там тоже люди».

Как есть люди.

В общем, похоже, Михаил Иванович явно дошёл до грани.

— Да, слишком много света, — эхом повторил он. И добавил: — Или грехов.

Глава 15

Глава 15

В лавке товарищества «Чистопрудников и сыновья» ожидается поступление новых икон из Благовещенского монастыря. Иконы исполнены по канону и согласно установленным спискам, а так же благословлены лично Владыкой. Приятные цены. Большой выбор.

Вестникъ

Чистая душа.

Чистая душа — это то, чего нельзя выявить вот так, сходу. Это ведь не дар и никак-то с даром не связано. Способность? Вроде идеального слуха? Или там таланта живописного? Только ещё более неосязаемое.

Похоже на то.

Ангелы могут приходить в этот мир, как и сумеречные твари. Но и тем, и другим надобно воплощение. Светозарный вот и без него обходится, да только выдержать его присутствие способен не всякий человек. Я прям снова себя охеренно избранным ощутил. И выщутил, потому что ну его в бездну такую избранность. Узнает кто, точно в монастыре запрут, на исследования. А что там чего-то исследуют, Михаил Иванович не отрицал.

Смотрел больными глазами.

Думал.

И выдал:

— Потом… не здесь.

И правильно, потому что в коридоре уже слышались голоса. Суета какая-то. Голоса. Топот ног. Окрики вот даже.

— Тело человеческое по сути своей сосуд. И его наполняют или свет, или тьма. Как выйдет, так? — я выпустил Призрака, который выскользнул в коридор, чтобы убедиться, что нам не помешают. И его глазами увидел спешащих санитаров, носилки какие-то. Следом торопилась медсестра. А вот и врачи. И снова носилки. Целитель руками машет. В общем, раненые поступали, и похоже, что вполне настоящие. Во всяком случае кровью от них пахло реально.

— … авария… везут… — слух Призрака выцепил нужное и я успокоился.

Авария — дело обыкновенное.

Как и больничная суета. Нас она не касалась.

— Тот… парень. Он молился. На иконы. Иконы были краденые, но сила в них имелась.

— Храмовые иконы, освящённые по всем правилам, обладают силой. Со временем она, само собой, убывает, — подтвердил Михаил Иванович. — Но сама структура их такова, что они могут восстанавливаться, черпая силу из веры людской, надежд и иного всего. Оттого иконы в храмах прибавляют. Не всегда и не во всех, но в храмах проще. Обыкновенная, в доме, если относится к ней с верой и уважением, если молиться от всей души, тоже не ослабеет. А уж когда молятся особые люди, то… Этот мальчик, пожалуй, мог бы стать кем-то вроде меня, если его души хватило, чтобы принять в себя свет.

— Вы… тут часом не окрылеете? — уточняю на всякий случай и кошусь на Михаила Ивановича.

Не то, чтоб у меня к крылатым предубеждение было, но вот слишком они другие. Непонятные. С человеком дела вести проще.

— Не должен, — усмехнулся Михаил Иванович. — Эту сделку я не готов совершить. Но я об ином. Его душа могла принять силу, но далеко не всю. Потому свет выжег тьму душевную, как заразу. А вот когда душа человека изначально чиста, то он становится живым воплощением Его. Понимаешь?

Худо-бедно.

То есть в девицу эту ангел мог бы вселиться, не особо девице повредив.

— Святых мало. И появление каждого нового — великая радость.

Вот только в голосе его радости не ощущается совершенно.

— И где она теперь? — раньше я судьбою спасённой не особо интересовался.

— В одном небольшом монастыре.

— Готовится в монахини?

— Если сама того пожелает. Хотя для неё это скорее формальность. Я не имел возможности беседовать с нею, но знаю, что святые — они вне мира людского и даже церковного. Свет… меняет. И разум в том числе. Они живут как бы на грани миров, и порой вовсе не замечают, что происходит. За ними надобно приглядывать, особенно в первое время. Тело всё-таки остаётся, а его следует кормить, мыть и в целом-то… не думай, что её кто-то будет принуждать.

Да я и не думаю.

Я знаю.

Подход при желании и к святому найти можно. Угрозы, уговоры, манипуляции… выберите нужное. Думаю, Михаил Иванович и сам это понимает.

— Дело в ином… святые нужны. И Церковь их ищет. Пусть никогда нельзя сказать прямо, что вот это — будущий святой, но есть косвенные приметы. Раз в полгода каждый священник подаёт отчёт о том, что происходит в его приходе. Отчёт идёт по установленной форме. И в этой форме есть пункты, которые и позволяют оценить происходящее.

— Чудеса выявить?

— Нет. Известия о чудесах требуют проверки, но в девяти случаях из десяти чудо оказывается фальсификацией.

— А на десятый?

— Удачным стечением обстоятельств. Дело в ином. Священники многое видят. Примечают. Узнают от людей.

О неприкосновенности частной жизни они, полагаю, не в курсе.

— А тайна исповеди? — я таки не удержался.

— Её никто не нарушает. Нам не интересны чужие грехи. Нам интересны люди. Скажем, купец, который вдруг отдал половину своего состояние на то, чтобы восстановить деревню после пожара. Или дворянская дочь, что ушла из дому, чтобы работать в лечебнице. Или вот вдова, открывшая двери своего дома для сирот. Малолетний сын бортника, в котором вдруг появился невероятный талант к живописи… кстати, ныне известный иконописец.

— Но не святой?

— Святые, говорю же, редкость. И устав ясно говорит, что нельзя вмешиваться. У них свой путь. Особый. А мы можем лишь приглядывать издали. Да и то не за всем. На первых порах случаи, которые будут сочтены интересными, расследуются. Просто для понимания, что людьми двигало. Вот кстати, купец, как выяснилось, людей закабалял, а дворянская дочь просто всегда мечтала стать врачом, но родители не давали позволения.

— А вдова?

— Она схоронила одиннадцать детей. Кто-то рождался мёртвым, кто-то в младенчестве отходил. Иной родни, помимо мужа, у неё не осталось, а после его смерти она ощутила себя одинокой. Вот и решила помогать другим. Славная женщина.

— Но не святая?

— Нет… после проверки от списка остаётся едва ли десятая часть. И вот за теми, кто остаётся, мы приглядываем. Издали, но всё же…

— Девушка?

— Была в списке, — Михаил Иванович поднялся. — В том, сокращённом… за последние полгода пятеро человек из этого списка сгинули бесследно.

А вот это уже совсем интересно. Настолько, что я даже встал.

— Там далеко не все девицы. Был даже полковник гвардии, опытный человек, которому случилось воевать и не один год. Выехал из Петербурга в поместье, да не доехал. И поверь, расследование было весьма тщательным.

Надо же как… интересно.

— Ещё одна девица, гимназистка, исчезла из собственной спальни. А сорокалетняя мать семейства отправилась в булочную и…

— Не вернулась.

— Именно.

— Вы тоже расследовали? В смысле, не полиция, а Синод?

— Всякий раз. Кстати, следователь и установил нехватку средств в полковой казне, отчего и был сделан вывод, что полковник допустил недостачу и скрылся.

— И много не хватало?

— Семь тысяч.

— Внушительно.

— Его поместье приносит в год двадцать. А на банковских счетах было около сорока, ко всему имелось поместье его супруги, полученное ею в приданое, это ещё тридцать тысяч годового дохода. Не говоря уже о такой мелочи, как акции, доля в доходном доме…

То есть катастрофой эти семь тысяч не стали бы.

— Здесь скорее кто-то воспользовался ситуацией. Порой случается офицерам проигрываться. Долги требуют возврата, вот полковую казну и используют для краткосрочных займов. Берут, потом возвращают… армейские дела.

Киваю.

Генерал, помнится, что-то такое тоже говорил.

— Конечно, всё под честное слово, меж своими…

А честное слово к делу не пришьёшь.

— Вдова покрыла недостачу. И настояла, чтобы дело замяли.

— Но вы полагаете…

— Пятеро. И девушка должна была стать шестой.

И стала бы, если бы не наша доблестная компания. Может, если изучить покойников там, на месте, нашлись бы и другие. Или вот в документах, бумагах… хотя…

— Они тут пропадали?

— Да.

— Тогда не сходится.

— Отчего же?

— Далеко. Туда тащить. Поездом не повезешь. Людей вокруг много. Кто-то увидит что-то не то, кто-то запомнит. Машина? Так и её остановить могут.

— Смотря какую, — Михаил Иванович явно имел собственное мнение. — Далеко не всякую машину рискнут останавливать, не говоря уже о досмотре.

— Думаете, кто-то из ваших?

В этом я почти не сомневался. Если уж убирали людей из списка, то само существование этого списка тайной не было.

— Уверен. В последние годы в Синоде… неладно.

— Кто-то убивает ангелов?

— Об этом я не знал. Просто появилось ощущение неправильности какой-то, будто мешает что-то. Я начал задавать вопросы, но получил ответ, что всё идёт своим чередом. Что просто мир волнуется. Тьмы стало больше, вот свет и не спокоен.

Тьма со Светом, как я видел, вполне способны меж собой ужиться.

— Но дело не в том. Мы… чуем. Слышим? Не знаю, как правильно. Видим… в кошмарах. Мой товарищ, тот, с которым мы росли вместе, с которым прошли весь путь от начала, говорил, что ангелы умирают. Он был сильнее и талантливей. Его способности во многом превосходили мои. И он первым начал сомневаться в… отце Никодиме. Это архиерей и настоятель монастыря Святого Георгия.

От церковной иерархии я далёк, хотя про святого Георгия слышал. Очень даже почитаемый. Святой покровитель воинов.

— Это не совсем монастырь, скорее уж десяток монастырей, где собирают, воспитывают и обучают таких, как я, — Михаил Иванович остановился у окна. — Нас выпускают в мир. И ждут обратно. Там мой дом. До недавнего времени был. Но теперь…

Теперь он сомневается.

Слишком много вопросов назрело. Ему даже озвучивать эти вопросы тошно.

— Владимиру снились сны. Такие сны, в которых умирали крылатые. Умирали долго и мучительно. Их кровь и плоть разбирали люди. А ещё он уверился, что кто-то нашёл способ призывать крылатых. Не такой, как ты видел, когда душа становится частью сделки, когда человек сам взывает. Иной. Это звучало безумно. Чтоб ты знал, безумие — не такой уж редкий гость среди инквизиторов. И потому один из малых монастырей по сути является обителью для тех, чей разум не выдержал встречи с тем миром. Владимир подумывал обратиться за помощью, ибо его сила была велика и, утратив контроль над нею, он мог бы навредить людям.

— Но?

— Но он боялся. Он делился сомнениями со мной. А я посоветовал обратиться к отцу Никодиму. Он бы не отказал. Он из Романовых, младшая ветвь, давно отдавшая себя служению. Там так повелось, что старший сын продолжает династию. Он остаётся священником, но из числа белого духовенства[1]. Средний и младший сыновья приносят обеты. Один из них выбирает путь познания, чтобы стать следующим Патриархом, а второй уходит в обитель Святого Георгия и со временем становится правой рукой действующего Владыки. Он вникает во всё, что происходит в стенах обители, он перенимает опыт.

— И место, — не удержался я.

— Именно.

Какая-то семейная монополия выходит. И вот прям шкурой чую, что к вере она относится весьма опосредованно.

— Так вот… прошлый отец Никодим, которого я помнил, покинул нас семь лет тому.

— А новый?

— Так уж новым его и не назовёшь. Принято, что отрок начинает путь вместе с другими отроками, дабы не одолел его грех гордыни. Да и иные грехи тоже. Он должен доказать, что достоин имени своего и дара.

— А если не достоин?

Не, ну мало ли. Вот не верю, что в роду прямо все глубоко одарённые, порядочные и в целом, если не святые, то почти.

— Такого ещё не случалось. Однако я помню его. Он был старше меня на пару лет. И учился старательно. Он, как и должно, стал примером для всех нас…

И поддержкой масс заручился. Точнее не масс, а весьма серьёзной силовой структуры. И структуру эту столетиями приучали служить не только и не столько Богу, но и Романовым.

Хитро.

— Из его рук мы с Владимиром принимали первые дары.

Собак тоже с малых лет прикармливают.

— И с ним же преодолевали ступень за ступенью. Его свет унимал нашу боль. Его советы не единожды помогали разуму избавиться от сомнений. И мы верили ему. Все верили.

Ну да. Собаки своего хозяина вообще богом считают. Только вот Михаил Иванович — не собака. На своё счастье.

— Я надеялся, что отец Никодим найдёт способ помочь Владимиру. Честно, даже завидовал слегка… это грех, конечно, но кто без греха? Дар Владимира явно открывал ему путь выше. Он должен был получить новое звание, новые возможности.

— Умер?

— Исчез. Мне пришлось покинуть монастырь. Сперва одно дело, потом другое… обычная работа. Я порой по полгода не возвращался. А вернувшись, увидел, что келью Владимира отдали. Начал спрашивать и узнал, что был прорыв на окраинах Петербурга. Владимира направили разбираться. Он уехал.

И не вернулся.

Прямо как под копирку.

— А тем же вечером меня вызвал отец Никодим. И начал выспрашивать, не рассказывал ли мне чего-нибудь Владимир. Следует отметить, что он был весьма любезен. И очень сочувствовал моей утрате. Знал, что мы дружны и в целом-то многим делились.

— И ты?

— Сказал правду. Что рассказывал о кошмарах. Что сомневался в своём разуме. Что я посоветовал обратиться за помощью… только он вёл себя неправильно.

— Отец Никодим?

— Он. Видишь ли… его свет был ярким, но не таким, как прежде. Будто… не могу сказать, что переменилось, но переменилось. А ещё он юлил. Как человек. Я ведь в разъездах больше с людьми дело имею, чем с тварями. И силу использовать на каждый пустяк глупо. Вот и научился худо-бедно видеть. И то, что я увидел, зародило сомнения. Очень много слов. Похвалы. Сожалений. Фразы какие-то, что тьма забирает лучших. Что нужно сплотиться и встать плечом к плечу. Что грядут тёмные времена. Я ни о чём таком не спрашивал, а он не должен был говорить. И суетиться тоже не должен был. А потом он спросил, не вижу ли я снов.

— А вы…

— Не видел. Тогда. Но сейчас… пока не могу сказать, это как эхо, что ли? Всё мутное и ничего толком-то по пробуждении не помню. Но тогда я сказал правду. И отец Никодим разом утратил всякий интерес ко мне. А на следующий день я получил новое задание. И с той поры получал одно за другим. Я уже два года не был дома…

Ну, возможно, это как раз и неплохо.

— Вся моя суть противится мыслям о… таком, — выдал Михаил Иванович. — А вот мой разум твердит иное. И ещё…

Он разогнул руку и погладил след от пёрышка.

— Уже почти год мне отказывают в получении благодати.

— Почему?

— Без объяснений. Точнее… мне вменяется проявлять терпение и смирить гордыню. А что задания одно за другим и вовсе без продыху, так братьев стало меньше, тварей же, напротив, больше.

— И чем это грозит?

— Я трачу силы. Я могу восполнять их в церквях, от икон опять же или от веры, но… не до конца. Это как человека кормить не мясом, но одной лишь картошкой.

С голоду он не помрёт, но и со здоровьем возникнут проблемы. А здоровье воина, которым по сути являлся Михаил Иванович, — это прямой залог долгой его жизни.

Ну, с благодатью я, положим, подсоблю. Но выглядит, согласен, странновато. Мягко говоря. А если не мягко, то, сдаётся, Михаила Ивановича давно уж со счетов списали.

— В последний раз я полностью восстановился аккурат в поместье Громовых. Ну и вот сегодня… спасибо.

— Это не мне. И как там? В поместье?

— Сложно сказать. В дом Патриарх не вошёл. Было объявлено, что сила нестабильна и потому опасно.

Любопытно. Очень. И вопросы, полагаю, не только у Михаила Ивановича возникли.

— Наложили запрет. Выставили заслоны из военных. Правда, не знаю, стоят ли они до сих пор или людей отпустили. Я вообще так, по слухам говорю, поскольку меня почти сразу отослали.

Он снова коснулся белого пятна.

— За последние полгода погибла дюжина моих братьев… и ещё четверо исчезли.

— Это много?

— Втрое против обычного. Дознаватель — занятие опасное.

Особенно, когда убрать его хотят не твари, а высокое начальство. С начальством, помнится, сладить куда сложнее, чем с тварями.

Ну да как-нибудь.

[1] Белое духовенство — это женатое духовенство. Черное — это монахи в священническом сане. Существует три иерархических ступени священства и в каждой из них своя иерархия: дьякон, священник, епископ. Дьяконом и священником может быть как женатый священник, так и монах. Епископ же может стать только монах. Таким образом белому духовенству закрыт путь к высшим церковным должностям.

Глава 16

Глава 16

Вокруг Него стояли Серафимы; у каждого из них по шести крыл: двумя закрывал каждый лице свое, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал.

Иоанн Златоуст.

Вид Алексей Михайлович имел… своеобразный. Ну как, случалось мне в музее бывать, там, в прошлой жизни. На выставке, которая Египту посвящена. Так мумии в экспозиции тоже имелись. Только те были в бинтах, а этот — в собственной коже, но в остальном разницы особо нету.

— Хреновато выглядите, — сказал я и нос потёр.

Пахло в палате отнюдь не благовониями. Нет, ими тоже, вон, постельное белье, кажется, розовым маслом сбрызнули, но этот цветочный аромат странным образом лишь усиливал вонь.

Тело гнило. Или иссыхало?

Или и то, и другое сразу?

— А ты живой, — голос вот у него сохранился почти прежний, спокойный такой, мирный даже.

— Ага… как-то вот получилось так, — я подвинул стул поближе.

Воняет? Есть такое. И смотреть на Алексея Михайловича крайне неприятно, так и тянет отвернуться и, поджав хвост, отступить. Но я подвигаюсь. Ему, верно, и разговаривать тяжко. А говорит.

— Хорошо, что живой.

— Он сказал? Ну, про меня?

— Кто?

— Светозарный. Такой вот… типа архангела. С крылами. Ваш… приятель сказал, что вы ему сказали. Про Громовых, — я щурюсь и вглядываюсь в сумрачную завесу над телом. — Что… в общем, что мы живы. А вам кто? Он?

— Я не святой.

— Это точно. Вы по-другому чуетесь. В общем… там Михаил Иванович за вас просил. Говорит, чтоб не таился, чтоб всё, как есть изложил. Будете слушать?

— Буду.

Он улыбается, а губы трескаются, и из трещин проступают капли сукровицы. Я слышу, как сбоит его сердце, как шумят, потрескивают лёгкие, которые тоже превращаются в пергамент или почти.

И вижу тьму, что обжилась в этом теле.

— Тогда расскажу. Потом. Если выживете. Бомба непростой была?

— Это не совсем бомба. Точнее бомбу кинули в машину, но она не взорвалась. Хлопнула только, как мне показалось, но и только. Решили, что у них ошибка случилась. Бывает. Взрыватель не сработал или ещё что. А через пару дней руки чесаться стали.

Которыми он эту бомбу, надо полагать, щупал.

— Заразились только вы? Или ещё кто?

Эта тьма покрывала потемневшую кожу его этаким пушком, вот аккурат, что плесень на хлебе. И главное, что росла она не снаружи, а внутрь.

— Двое. Сопровождение.

— И где?

— Один отошёл через неделю. Второй… ещё через три дня, — говорить об этом Слышневу не хочется.

— Целители?

Интересно. Или им досталось крепко больше, или дело в ином.

— Да. Лучшие. Сперва там. Потом здесь. Пытались. Сил влили много, но стало только хуже. А я вот… не восприимчив. К силе не восприимчив.

И возможно, это его и спасло.

Эксперимент бы провести, да боюсь, что жизни в Алексее Михайловиче осталось не так и много.

— Вы своему приятелю как, верите? — уточняю, потому что вот чуется, в одни руки я с этой дрянью не справлюсь. Да и в целом не факт, что справлюсь.

— Как себе.

Это он, конечно, зря. Но говорить не стану.

— Тогда… — думай, Громов.

Тьма… тьма жрёт тело. Я в теории могу эту тьму вытянуть, но собственный Алексея Михайловича организм довольно сильно подточен этой тьмой. И даже убери её сейчас, не факт, что он справится. Целительскую силу он не воспринимает. Значит, нужно лечить альтернативными методами.

И вот как оно полечится, тут вопрос.

— Он у вас в щитах хорош, так? — я потёр нос, в котором нестерпимо свербело. — Сможет поставить такой, чтоб вот там, снаружи, ну… если наблюдают, чтоб ничего-то не увидели? Не услышали? Да и не только снаружи, а вообще…

Потому как помимо доктора персонала в больнице немалое количество. И готов поспорить, любителей почесать языком средь медсестёр и санитарок хватит. Даже если специально не сольют, то сплетнями поделятся.

— Позови, — велел Алексей Михайлович.

Позвал.

И Карпа Евстратовича — это ж надо было дитя рыбою обозвать?[1] — глянувшего на меня с недоверием, и Михаила Ивановича.

Дёрнулся было и Метелька, но я махнул рукой, велев:

— Спи давай, а то доктор заругает…

С процедур его привезли такого, полусонного, закутанного в несколько одеял. Он и заснул сразу почти. И спал. Вот пускай и дальше спит, вылёживается.

— А ты?

— А я тут, рядышком. Вот буквально за спиной. Потом перескажу, чего интересного, — я присаживаюсь на кровать. — Честно! Попытаюсь тьму там вытянуть, ну и так-то… глядишь, и выйдет чего.

— Тогда ладно, — он широко зевает и заходится в приступе кашля, который всё никак не проходит, а заканчивается тем, что Метелька сплёвывает в судно тёмный комок.

Дерьмо.

Вот… я должен был бы подумать. Должен. А не подумал. И почему? Не потому ли, что там, в прошлом, я вовсе не привычный был о ком-то думать.

Нет, если разборка там или ещё что, то своих прикрою. Да и там «свои» могли о себе позаботиться. А чтоб в обычной жизни и о тех, кто не может, кто… почему-то мерзко внутри, в душе или где-то рядом. Непривычное чувство.

Гадостное.

— И что он намерен делать? — на Карпе Евстратовиче тоже халат, не белый больничный, но домашний, стёганый, с китайскими драконами. Халат перехвачен широким поясом, что в сочетании с шелковою пижамой и сеткой для волос, глядится забавно. — Вы поймите, Алексей Михайлович, я готов участвовать, если вы уверены, но…

— Уверен, — Алексей Михайлович попытался сесть.

— Лежите уже… и это… если чего почуете, то не дёргайтесь. Это мои… моя, — вовремя спохватился я. — Тень соберет тьму, попробует вытянуть, а там, дальше, испытаем ещё одно средство. Но тут я, конечно, не гарантирую…

Может, не стоит и начинать?

А ну как загнётся любезный Алексей Михайлович прямо в процессе? Как тогда объясняться стану? И поверят ли, что я не нарочно дорогого и любимого угробил?

И целителя бы всё-таки…

— Целителя бы ещё, — озвучиваю мысль. — Чтоб… ну… если вдруг…

— Смысла нет, — от целителя Алексей Михайлович отказался. — Я их энергию и прежде не воспринимал. Так… Карп, если всё-таки не поможет…

— Алёшка!

А эти двое знакомы друг с другом куда ближе, чем мне думалось. Ишь, на имена перешли, а это вполне себе знак.

— Не ворчи. За мальчишкой приглянь. И помоги, чем сможешь. Тут, чую, дело общее, и… в общем, начинайте…

— Исповедаться не хочешь? — Михаил Иванович присел на табуреточку.

— Так уже… вон, даже соборовали на днях. А если чего с той поры и успел нагрешить, так на том свете сразу и покаюсь.

Вот тебе и настрой.

А как же позитив? Вера в мои целительские способности? Ну или в чудо, потому что со способностями у меня так себе.

Тьма вытекает и расползается по простыне. Алексей Михайлович вздрагивает.

— Что-то видите? — мне чисто так, интересно.

— Нет. Скорее… ощущение. Как будто кто-то на кровать присел. Бывает такое, когда не видишь, а вот полное осознание…

— Она не тронет.

— Она? — Карп Евстратович щурится. Нет, можно Тьму вытянуть в явь, но на кой мне это.

Тьма же растекается поверх одеяла. И выпускает нити, которые касаются сумрачного пушка на щеках Алексея Михайловича.

— Ты сможешь убрать это? — я задаю вопрос мысленно.

— Убрать. Съесть?

Она не то, чтобы голодна. Скорее уж готова подкрепиться.

— Можно и съесть. Но не человека. Человек должен жить.

Тьма задумывается. В отличие от Призрака, она знакома с людьми, пусть в основном знакомство это не приносила людям ничего хорошего. Но она понимает, как люди устроены изнутри.

Или хочет думать, что понимает.

— Стараться, — выдаёт она. — Слабый тело. Дух сильный. Я мало-мало.

— Начинай, — разрешаю я. — Алексей Михайлович… в общем, план такой. Сейчас Тьма вытянет из вас эту дрянь. Она постарается потихоньку… в общем, не уверен, ощутите ли вы что-то, но скорее всего будет неприятно.

Пушок уходит в тело тончайшими ниточками, и глазами Тьмы я вижу, что этих самых ниточек даже не тысячи — сотни тысяч. Они все используют Алексея Михайловича, как… как питательный субстрат?

— Организм ваш слаб. Тьма, не моя, которая, а та, что в бомбе была, его заразила, поэтому не факт, что даже когда её уберу, вы поправитесь. Может…

— Уйду в процессе? — он кашлянул и поднял руку. — Пускай.

— Но… когда… в общем, есть ещё одно средство. Правда, тут вообще за результат не поручусь…

— И что за оно?

Я достаю шкатулку, которую по моей записке принесли из дому с ответною от сестрицы, в которой она обещала лично меня воспитать, как только доберется. Нет, записка вежливая до крайности, но за словами чуялось такое вот… предупреждающее. А сама шкатулка обыкновенная вполне. Лично её на ярмарке выбрал. Грубоватая, расписанная аляповатыми цветами и лаком покрытая. Правда, лак уже потрескался, но это ведь мелочи. Подобные дарят девицам. И хранят в них немудрёные девичьи сокровища — стеклянные бусы, перстенёчки или серьги с серебрением.

— Вот… в общем… Михаил Иванович, это скорее по вашей части. Помните, рассказывал…

Алексей Михайлович всё-таки сел и даже вперед подался. Интересно человеку. Нет, порой люди меня конкретно так удивляют. Он одной ногой на том свете, а всё ещё интересно. Хотя… может, поэтому второй ногой он ещё на этом. А Тьма пользуется моментом, она проскальзывает под просторную рубаху, расползаясь поверх кожи второю. И в Алексее Михайловиче появляется что-то этакое, от мавра, точнее от актёра, который пытается изображать шекспировского мавра, намазав рожу гуталином.

Шкатулочку я передал Михаилу Ивановичу.

А тот открыл.

Покачал головой.

— Удивляюсь я тебе, Савелий. Такие вещи хранят… иначе хранят.

Ага, в сейфах да родовых сокровищницах. Только наша пока вне доступа, так что пускай извиняют. Перышко светилось. Тускло так, с синеватыми переливами. А вот капля крови, которую ангел намотал, за прошедшее время окончательно застыла и теперь казалась этаким драгоценным камнем.

— Что это? — Карп Евстратович тоже придвигается поближе и шею тянет. И ему любопытно до крайности.

— Ангельское перо, — говорю, руки за спину убирая. — Ну и кровь.

— Что⁈

— Подтверждаю, — Михаил Иванович кивнул. — Это и вправду… высшая благодать… только, Алексей Михайлович, этакое лекарство и здорового убить способно. Коль душа не примет.

— Ангельская… что? — Карп Евстратович всё ещё полон недоверия.

— Кровь, — говорю. — Ну… такая… которая в жилах течёт. Только у людей нормальная, жидкая, а у этих вон затвердевает на воздухе. Врать не буду, что сильно свежая. И условия хранения, может, далеки от идеальных, но вроде не протухла…

— Их кровь не может протухнуть! — Михаил Иванович только головой покачал. Мол, как можно не знать. А я что? Я ж в профессиональные ангеловеды не стремлюсь.

— А где он её взял? — вот теперь Карп Евстратович глядел на меня иначе. — Ты… убил ангела?

— Ага. Два раза. Вы б их видели! Там реально роты не хватит, чтоб… а где взял — дали. Я и взял. Так… случилось встретиться… на одном хуторе… он вообще не по моему приглашению прибыл. Ну и… поговорили маленько. Он и поделился вот.

Алексей Михайлович закашлялся, чем избавил меня от необходимости пересказывать историю моего с ангелом знакомства.

Тьма уже пробралась в тело и… хорошо, наверное, что её не видят. Со стороны она устроилась на голове жандарма. Алексей Михайлович согнулся пополам, и я теперь видел, как Тьма выгибается, выпускает острые иглы, которые пробивают кожу вдоль хребта. Вот точно если не Чужие, то очень похоже. Но главное, что эти иглы, там, внутри, входили в какие-то… комки? Шары? Сгустки плесени? И растворяя, Тьма втягивала их, а от них уже обрывались, облетали остальные ниточки, чтобы съёжится и развеяться.

Алексей Михайлович мелко затрясся, а потом начал сползать на бок.

— Господи, — Карп Евстратович первым подскочил к кровати и, подхватив то ли начальника, то ли друга, попытался уложить его на спину.

— На бок! — велел я. — На правый, чтоб сердце не давило. Она тянет тьму…

Тянет-потянет, вытянуть не может. Или может всё-таки?

Комков вокруг шеи было больше всего, легли то ли ошейником, то ли хомутом, некоторые начали сливаться друг с другом. Зато голова чистая. Пока. Нити тянулись вверх, но что-то вот им мешало.

Этот самый барьер, который в мозгах стоит? Помнится, мне доктор про него втолковывал, но я так и не понял.[2] Помню, что не все лекарства через него проходили и это иногда плохо, иногда хорошо. С этой заразой, получается, скорее хорошо. Если б очаги появились в мозгах, можно было бы и не дёргаться.

— Слабый, — до меня долетает недовольное эхо. — Съесть много. Мало остаться. Надо иначе. Свет. Спалит. Если я — умереть.

— Он очень ослаб. Она опасается, что продолжив, его убьёт. И говорит, что дальше надо светом… — перевожу и гляжу на Михаила Ивановича.

— Свет тоже может его убить.

— Как и бездействие. Но со светом хоть какой-то шанс.

Потому что обрывки нитей шевелятся, а главное, что от шевеления их кожа Алексея Михайловича покрывается мелкими трещинами, которые сочатся кровью.

И не только кожа. Внутри один за другим появляются микроразрывы.

— Давайте, — я толкаю Михаила Ивановича. — Вы же знаете, как сделать, чтобы полегче прошло… ну… она говорит, что дух сильный.

— Тогда шанс и вправду есть. Плоть — лишь плоть.

А дух — это дух. В общем, такие себе истины.

— Разделить бы… — Михаил Иванович поднимает перо с прилипшим к нему драгоценным камнем. — Откройте ему рот.

К счастью, Карп Евстратович подчиняется без вопросов.

— И щит поставьте. Ну, на всякий случай. А то у них обычно как полыхнёт. Потом задолбаемся объяснять эту иллюминацию, — говорю и Тьму впускаю в себя. Внутри ворчит Призрак, обиженный, что ему не доверили работу.

Доверим. Вот как по его профилю нарисуется, когда надо кого-то пришибить, так вот и сразу.

Щит разворачивается, запирая палату и нас в палате. И по взгляду вижу, что вопросов у Карпа Евстратовича великое множество. Но пока сдерживается.

Пока.

— Вот так. Алексей Михайлович, если вы меня слышите и понимаете, то попытайтесь направить свет внутрь. И не противьтесь ему, — Михаил Иванович сунул шарик в рот и этот рот закрыл, придерживая рукой. — Я прочту молитву…

И прочёл, что характерно.

Главное, вроде шёпотом, но в какой-то момент каждое слово её начало отзываться в моей башке ударом клятого колокола. И щит завибрировал, словно по нему изнутри не словами — молотом лупили. По лицу Карпа Евстратовича потек пот. Вот и губы задрожали, как и щит.

Но держал.

Стоял. Качнулся, вцепился обеими руками в железное изголовье кровати, но щит не упустил. До последнего…

Светом, конечно, полыхнуло.

И свет этот окутал всю-то фигуру Алексея Михайловича. И внутрь прошёл. И это наверняка было больно, потому как заорал господин жандарм так, будто его живьём сжигали.

А может, и без «будто».

Палёненьким-то запахло вполне ощутимо. И дымок поднялся над телом, а потом и вовсе пробились язычки пламени. Или это свет? Молитва оборвалась и тихо охнул Карп Евстратович, явно матеря про себя и нас, и нашу глубоко альтернативную медицину. Он качнулся, явно намереваясь спасать, правда, не очень уверенный, как именно это делать и не поздновато ли.

— Не шевелитесь, — а вот Михаил Иванович наблюдал за происходящим с жадным интересом. Он аж вперед подался. — Это… нормально.

— Нормально⁈ — кажется, Карп Евстратович хотел закричать, но получилось шёпотом. — Вы… называете это… нормальным⁈

— Свет наполняет его, но не спешит испепелить. Хороший знак. А тьмы… тьмы я больше не ощущаю.

Честно говоря, я вообще мало чего ощущал. Свет этот…

Он вдруг раздался в стороны, а потом обнял всю-то фигуру Алексея Михайловича. Затем волною прошёлся от голых пяток до макушки. И над нею замер, вытягиваясь… сперва это показалось палкою. Вот такой длинной светящейся оглоблей, которую вбили в изголовье кровати.

Но на вершине оглобли появились два отростка.

— Крест? — Карп Евстратович изголовье выпустил и поспешно осенил себя крестным знамением.

Хотя как по мне какой-то непропорциональный крест. Уж больно отросточки махонькие, а вот снизу свет стал будто пошире, тогда как вверху — уже и…

— Меч! — сказал я то, что в голову пришло. И лежащее на кровати тело вскинуло руку, а светящийся меч лёг в неё, как будто так и надо.

— Меч… меч разящий, — Михаил Иванович тяжко опустился на одно колено. — И ты, сыне человечь, прорцы и восплещи рукама и усугуби мечь: третий мечь язвеным есть, мечь язвеным велик, и ужасиши я.[3]

Алексей Михайлович рывком сел на кровати и обвёл палату мутным взором. И главное, взор этот на мне задержался. Долго так. Я прям мысленно начал прикидывать, в какую сторону мне от этого новоявленного воителя бежать.

— Слово… — голос его был сипл, но вот и он по ушам ударил. — И дело…

На этом свечение мигнуло и погасло. Алексей же Михайлович рухнул на кровать.

— Вот, — я первым решился подойти к нему, а то стоят, смотрят. Михаил Иванович, кажется, снова молитву завёл. Я же осторожно взял Слышнева за руку. Кожа казалась раскалённой, а ещё белоснежной, словно мраморной. И белизна эта была хорошо мне знакома.

Пульс прощупывался.

— Что ты делаешь, — Карп Евстратович тоже отмер. — Что он…

— Живой, — говорю и наклоняюсь к груди. А пышет от него, что от печки. Но сердце внутри трепыхается, и дышать он вроде дышит ровно. — Живой — это ж хорошо, не?

Для меня по крайней мере.

[1] На самом деле к рыбе имя отношения не имеет. Имя происходит от греческого слова «карпос» — плод, и одно из толкований — плодовитый. Одно из весьма популярных имён до революции.

[2] Гематоэнцефалический барьер (ГЭБ) — это полупроницаемая мембрана, которая отделяет мозг от кровеносного русла. В общем, это уже биология.

[3] Иезекииль 21:14. Современный перевод: Довольно, смертный, ударь ладонью об ладонь и изреки пророчество! Пусть дважды и трижды обрушится меч, несущий смерть, уготованный для великой бойни, он разит со всех сторон

Глава 17

Глава 17

А для лечения болезней суставов используйте смесь профессора Шумме. Дождевых червей, предварительно очистив от земли и грязи, поместить в чистую бутылку и испечь, после чего перемолоть и смешать с вином. Выдавать больному по 30 капель. Самое главное, соблюдать пропорцию: сто червей на ⅞ бутылки вина.

Народный лекарь [1]

— Господи, какой ужас, — Светочкин голос звенел на всю палату. И тянуло бы поморщиться, но умирающим и бессознательным морщиться не положено, поэтому просто лежу. — Я, когда услышала, так просто ушам своим не поверила! Прорыв и прямо на фабрике…

Палату нам выделили новую, поближе к выходу и невеликую, зато на двоих. Метелькину кровать поставили у окна, потому что ему свежий воздух надобен, а вот мою — поближе к стене. В стене, что характерно, пряталась печная труба, и потому сама стена была тёплою.

Алексей Михайлович выжил.

Мы тогда до утра просидели, как-то в тишине и собственных мыслях. Карпа Евстратовича, конечно, от этих мыслей корёжило, он то и дело на меня поглядывал, явно сдерживая вопросы. А вот Михаил Иванович молился. И судя по тому, что рядом с ним находиться было неуютно, молился от души.

Ну а пациент… что сказать.

Лежал себе смирнёхонько. Порой даже начинало казаться, что всё, что уже можно и звать кого, чтоб время смерти зафиксировали. И тогда я ли, Карп Евстратович касались бледных рук, убеждаясь, что всё не так плохо. Жар спал ближе к рассвету. Тогда же и дыхание выправилось, сделавшись глубоким и ровным.

Ну а потом уже мне сказали:

— Думаю, вам стоит вернуться в палату. Михаил Иванович, как-то это всё надо будет объяснить. Правдоподобно. Насколько получится, чтобы правдоподобно. Сами ведь понимаете.

Михаил Иванович кивает, мол, именно, что понимаю.

Оно и мне понятно, что воскрешение вчерашнего покойника — изрядное событие.

— Молитва и вера творят чудеса, — Михаил Иванович не без труда поднялся с колен. — Но пока, думаю, лучше будет если известие о… чуде не разойдётся далеко.

— Пожалуй, что так, — согласился Карп Евстратович презадумчиво. — Но надолго утаить тоже не выйдет. Даже если сейчас ограничим доступ, то всё одно… не та фигура, чтобы тихо получилось вернуться. Слишком многие сейчас за ним следят.

И вовсе не потому, что на выздоровление надеются. Скорее уж смерти ждут, пусть Карп Евстратович и не скажет этого вслух.

— Его переезд в госпиталь и без того сочли знаком…

— Конца? — не удержался я.

— Именно. И полагаю, многие ожидают, что вопрос решится в течение двух-трёх дней.

Вопрос лежал тихонько. Два-три дня? Хрен вам. Я вообще крепко подозреваю, что вопрос со здоровьем Алексея Михайловича решился кардинально. И не так, как ожидающие рассчитывали.

— И эти два-три дня надобно использовать наилучшим образом, — Карп Евстратович поправил сетку для волос, которая съехала набок. — Если, конечно…

Он замолчал, явно не желая озвучивать сомнения.

— Он очнётся? — я всё-таки сказал это вслух. — Должен…

Вопрос не в том, очнётся ли. А в том скорее, кем он очнётся. Но это уже не мне выяснять.

— Хорошо. В таком случае… что медицина бессильна, это все знают, — Карп Евстратович дёрнул сетку и сунул её в карман. Сам же, взъерошив волосы, которые поднялись дыбом, продолжил. — Но вот если и вправду в сторону веры повернуть? Скажем… молебен заказать во здравие? В Синоде? Чтоб по всем церквям? Или… к мощам? Реликвия…

Он отходил и снова начинал мыслить практично. Хотя сетку вытащил и начал мять, перебирать, точно чётки.

— Допустим… попросить, чтобы принесли… крест какой-нибудь? Или вот икону… даже не к нему, но в госпиталь?

— Во исцеление пострадавших от взрыва? — протянул задумчиво Михаил Иванович. — Вполне может получиться. Савелий, ты иди, отдохни, а то тут мы надолго. А ты умаялся весь. Только… ты целиком иди, добре? И свою зверушку придерживай на всякий случай. А то меч разящий, он и сам собою разить может, без особого разбирательства. Особенно, когда в таком от состоянии… а мы уж тут побеседуем. Есть неподалёку икона одна, из числа новообретённых…

Уж не тех ли? Хотя… я дальше слушать не стал. Совет-то дельный. И спать охота.

— … её аккурат той неделей в храм доставили. Свет в ней крепкий, и если объявить…

Я тихонько вышел, кивнул паре казаков, застывших у дверей палаты, и отправился к своей. Метельку вот разбудил.

— Чего? — вскинулся тот и опять кашлять начал.

— Ничего. Вроде вышло, только… опять через задницу.

— А… — Метелька сплюнул комок слизи. — У тебя всё через задницу…

А может, не на Алексея Михайловича надо было тратить кровь ангельскую? Или хотя бы малую частицу Метельке отщипнуть? Чтоб его изнутри светом тоже так прожарило. Правда, кажется, Алексею Михайловичу процедура удовольствия не доставила. Да и… вот не факт, что то, что очнётся, будет прошлым Алексеем Михайловичем.

Как-то они, крылатые, не больно на людей похожи.

И жаль, если так. Хороший ведь мужик. Был. Надеюсь, что и остался.

— На от, попей, — я налил воды в кружку, благо, графин и кружки в палате имелись. — Отпустит. Как ты…

— Николушка сказал, что ещё пару дней и забуду, что такое болезнь. Правда, прописал творог есть. А я его не особо-то люблю…

— Раз прописал, значит, будешь есть.

Метелька воду допил.

И хотелось поверить этому вот пухлому целителю. Но я молча забрался в свою постель и глаза закрыл. А утром нас разбудили с известием, что выгонять-то не выгоняют, раз уж мы крепко больные и почти при смерти, но переводят в другое место.

Только для начала целитель самолично замотал мне голову. Потом попрыскал бинты чем-то, отчего запахло ядрёной химией. Потом также замотали и руку, чтобы красиво сунуть её, негнущуюся, в повязку. В общем, вид стал вполне себе героически-поверженный. Ну а там уж и на каталке вывезли.

Лежать.

Я и лежал. Вообще, говоря по правде, отрубился сразу. Ночь бессонная, да и до неё высыпаться не доводилось. А тут одеялком прикрыли, со стены тепло идёт, ну и сморило.

Проснулся уже от голоса.

И ладно бы сестрицы, так нет же ж.

— А как ты узнала, где нас искать? — Метелька молодец, правильные вопросы задаёт.

— Так… в газетах же писали.

— Про нас?

— Про то, что всех пострадавших доставят в Жандармский… то есть… в госпиталь святого Варфоломея, — она чуть сбилась и смутилась. — А он совсем-совсем ничего не слышит?

— Так, в беспамятстве. Сперва ещё в своём уме был, а потом, как второй раз рвануло, то и засыпало. Этот, который из жандармов, вроде щита поднял, поэтому и вовсе выжили. Но пока копали, так Савка и выдохся. Ему вон тоже по башке прилетело.

Врать мы решили в меру. Звучало, как по мне, вполне правдоподобно.

— И что целитель? — выдыхает Светочка.

— А чего? Поглядел. Сказал, что мозги отшибленные и лежать надобно. Вот и лежим. Сперва там были, со всеми, а тепериче вот сюда перекатили. Как надолго, не понятно. Ну, раз не гонят, то и хорошо.

— А прогнозы?

— Чего?

— Что целитель обещает?

— Ну… обещает, что поправится. Вроде как. Потом.

— А ты?

— А у меня чахотка, — произнёс Метелька преисполненным печали голосом. — Тут выявили. Вот и лечат. Свезло.

— В чём свезло⁈

Если она и дальше так орать станет, я точно не улежу. Она что, не знает, что раненым покой рекомендован?

— Так ить… выявили. Вылечат тепериче. Задарма.

— Это они от страха!

— Я их не пугал.

— Светлана имеет в виду страх перед общественным осуждением. Происшествие на фабрике попало во все газеты, — ага, стало быть, явилась она не одна, но с Симеоном. Я, чуть помаявшись сомнениями, выпустил Призрака. Но велел далеко не отходить. Всё-таки видеть и слышать куда приятнее, чем просто слышать.

А от палаты Алексея Михайловича мы теперь далеко. Глядишь, и обойдётся.

— И чего пишуть? — уточнил Метелька.

— Пишут, что из-за наплевательского отношения к рабочим случился взрыв в цеху. Многие пострадали.

— Чего? — Метелька аж сел в кровати.

— Машину сорвало с места, она придавила троих. Ещё семерых опалило паром. И потому случился прорыв!

Вашими, чтоб, стараниями. А Светлана ручками всплеснула, к груди прижала. И… она такая наивная? Или… или они не в курсе? Второе тоже вполне себе возможно. Особенно, если девица трепетная, не готовая к осознанию того, что борьба без жертв, в том числе случайных, невозможна.

А хороша.

Коса вон чуть растрепалась, волосы светлые облачком вокруг лица. Метелька и залип, уставившись, потом, правда, опомнился и буркнул:

— Не так всё было.

— А как?

Вот Симеон, тот явно знает больше, и нервничает. То и дело на дверь поглядывает, которая заперта. Сам же у окошка стал. И с рамой возится.

— Ты чего? — Светлана удивилась.

— Открыть хочу. Воздух тут спёртый. Дышать нечем.

А ещё сигать в открытое окно куда проще, чем в закрытое.

— Садись куда, — Метелька махнул. — А ты не трясись. Ничего мы про вас не сказали.

— Про… нас? А… — Светланка ресничками хлопает. А у меня такое вот чувство, будто мурашки под кожей бегут. И главное, сперва решил, что это от бинтов, что замотали меня с перебором. Или от жары — одеяло тёплое, стена тоже. Вот и взопрел.

— Не было никакого взрыва. Поначалу. Помнишь, собрание вчера?

Светланка кивнула.

— На нём приходил такой мужик, смурной. И кашлял всё время. Чахоточный. Это из нашего цеха. Был. Его уволили…

— В этом вся суть. Фабриканты высасывают из рабочих жизнь и силы, а когда тех не остаётся, просто вышвыривают!

— Свет, ты… потише. Тут всё-таки жандармы лечатся.

— Я не боюсь!

Дура, что тут скажешь.

— Ты не бойся, ты не ори, — сипло произношу. — Башка трещит, а ты… пить…

Светлана тотчас вскакивает, чтобы напоить меня, несчастненького. И приговаривает, что я всенепременно поправлюсь, что нужно… в общем, дурь всё равно лезет, но хотя бы не на весь этаж слышна.

— Так что произошло? — а вот Симеона корёжит, он прямо прищуривается, будто примеряясь, не придушить ли меня подушкой. Ревность? Похоже на то.

— Так… — Метелька поёрзал, но продолжил. — Явился Анчеев поутру. Вообще до начала смены пришёл. Ну и мы тоже.

— А вы чего?

— Так… понятно, чтоб договориться с Митричем. Чтоб на машины нормальные поставил… ну, к нему можно было подойти, так, по-свойски. А тут этот. Бутылку какую-то под ноги кинул. Ну и себя по горлу хрясь. Кровищи было…

Метелькин рассказ пестрел многочисленными подробностями, которые он, кажется, на ходу выдумывал, ибо не извергала тварь пламени туманного. И не грозилась голосами человеческими душу из нас вынуть. Но слушали его внимательно.

— А потом уж машина и рванула. Мы едва до дверей доскакали. Там уж мужики высадили. И пока очухивались, то всё взяли в оцепление. Жандармы приехали… этот… как его… Карп…

— Отвратительный человек! — воскликнула Светлана.

— Чего? Нормальный. Вежливый даже. Тоже выспрашивал, чего да как…

— И вы… сказали? — а вот Симеон напрягся конкретно.

Сдаётся, про эти штучки, которые у Анчеева были, наш химик-недоучка знает побольше Светланки.

— Так… чего было, то и сказали. Про собрание не говорили…

— Почему же?

— А на кой оно нам? — Метелька подтянул полы халата. — Скажешь, так ещё в пособники запишут.

— Это правильно. Охранка лютует. Сейчас, говорят, любого по малейшему подозрению готовы в поднадзорные записать! — закивала Светлана.

Ну да, лютует.

Охранка.

Это они про коммунистический террор не знают. И если повезёт, то и не узнают.

— Дальше что было? — а вот Симеон от окошка отступил, к Метельке. И слушает жадно. А ещё взгляда с Метельки не сводит. И взгляд характерный, с прищуром. А у самого на физии — недоверие.

— Так… синодник приехал. Ему-то двери и открыли. Он молиться начал. И воссиял.

— Как? — Светланка тоже вот слушала и с неприкрытым восторгом.

— Обыкновенно. Видали когда-нибудь фонарь электрический? — Метелька не удержался.

— Видал, — подтвердил Симеон.

— Вот так и воссиял. Только не фонарь, а человек. Твари завизжали, да все и сгорели. Вот что значит, вера в Господа…

— Вера тут ни при чём! — это уж Симеон произнёс резко и даже зло.

— Не скажи…

— Скажу! Религия — это ещё один дурман! Она туманит разум народа, она обещает вечное счастье, но когда-нибудь потом, в грядущей жизни… — он и сам не заметил, как повысил голос. — Тогда как нынешние страдания объявляет едва ли не благом! Она проповедует терпение и смирение…

— А ещё тварей жарит, — перебил Метелька. — Серьёзно.

— Здесь дело не в религии, — Симеон расправил плечи, став будто больше. — А имеет место обычное взаимодействие энергий. Вы ведь не считаете божественной силой электричество! Или вот… не считаете, что паровозы приводятся в движение силой молитвы? Вы знаете, что внутри имеется двигатель и он работает по понятным законам!

— Потише, а? — я откинулся на подушки и глаза прикрыл.

— Может, целителя позвать… — Светлана поднялась было.

— Не надо. Просто… потише.

— И твари запредельные — это не порождения тьмы или света, это всего-навсего живые существа, возникшие в иных мирах. В мирах, условия в которых весьма отличаются от наших, и потому сами эти существа, вынужденные приспосабливаться, также отличаются от привычных нам животных. Но они не чудовища! Не большие, чем, скажем, лев или тигр, или даже кракен.

Симеон заложил руки за спину.

И грудь свою тощую выпятил.

— Невежество наделяет их ореолом божественной силы, светлой там или тёмной, тем самым закрывая путь к познанию! И возможно, во времена былые в этом имелся смысл. Человеческий разум слаб и тревожен. Он боится всего, чего не способен понять, и тогда вера стала единственным спасением…

Угу.

И ага. Два раза.

— Но сейчас настало время отринуть заблуждения…

— На кой? — прерываю я, потому что лежать, вдохновляясь чужими речами откровенно скучно.

— Что значит «на кой»? А на кой нам была Сибирь? Или Урал? Степи? Это… это новое пространство! Новые богатства, пусть пока столь же непонятные, как некогда нефть. Были времена, когда её просто поджигали, чтобы очистить поля. Вот…

Симеон резко повернулся от окна. надо же, а мальчик крепко вдохновился этим бредом. Вон, весь пылает, то ли от гнева за моё невежество, то ли от желания доказать мне, что я не прав. Второе вернее, тем паче, что на него, вдохновлённого, Светланка смотрит прямо с обожанием.

И Симеон под её взглядом расправляет крылья. В смысле, рисуется, павлин ощипанный.

— Так и теперь! Мы должны использовать открывающиеся нам возможности! И сейчас я говорю не об этих жалких потугах с фортами и разработкой, когда мы, уподобившись жалким ворам, проникаем в чужой дом через заднюю дверь, чтобы утащить всё, до чего рука дотянется, хоть бы и была эта лишь куча тряпья и драные сапоги…

Он выдохнул. И покосился, слушаем ли.

Слушаем.

Прям-так внемлем. Я вон глаза прикрыл, потому что болен и с открытыми глазами премудростям внимать тяжко. Подумалось, не застонать ли. Но мысль я отбросил, поскольку стоны явно привлекут внимание Светланки и человека с мысли опять же собьют.

А мысли у него интересные. И вот сомневаюсь, что сами в голове кудрявой зародились.

— Мы должны войти в этот мир хозяевами…

— Так… а если там уже есть хозяева? — Метелька озвучил вопрос, который на языке вертелся. — Воров, кстати, тоже ловят и бьют, чтоб неповадно было. Даже за драные сапоги. А уж того, кто в мой дом явится, чтоб в нём порядки свои завесть, я и вовсе схороню.

— Да это просто образ! — Симеон хлопнул себя по лбу. — И нет там хозяев! Нет там существ разумных!

Вот тут я бы мог поспорить.

Крепко так.

Тьма внутри булькнула и судя по ощущениям, она была за то, чтобы этого балабола сразу сожрать. Тогда и спорить не придётся.

Радикальный способ.

Нет, он нам нужен. Точнее тот, кто за ним стоит. Может, не прямо так за Симеоном, уж больно мелкая он рыбёшка, но вот где-то там, в тени, прячется тот, кто эту идею в массы двинул.

— Уверен? — Метелька вот сел и ногой качнул. На нём халат, правда, не домашний, как на жандарме или Михаиле Ивановиче, но больничный, серый, перепоясанный серым же поясочком. Халат великоват, а потому, даже перепоясанный, съезжает с тощих Метелькиных плеч.

— Уверен. Нет никаких свидетельств тому! Люди контактируют с так называемыми тенями уже не одну сотню лет. И прояви хоть какая-то из них признаки разумности…

Желание сожрать усилилось.

Вот можно ли считать обиду признаком разумности? Хотя нет, не обиду, но факт, что Тьма прекрасно понимает человеческую речь.

— А ангелы?

— Это тоже энергетические сущности! — Симеон крутанулся и осмотрелся. — Писать здесь не на чем?

— Так палата же, — Метелька пожал плечами.

— У меня есть тетрадь, — Светлана потянулась к полотняной сумке, которая стояла у кровати. — Я же собираюсь потом к Емельиным. У них младшенький просто удивительно толковый мальчик! На лету схватывает! За две недели буквы выучил и уже читает…

— Давай сюда, — Симеон вырвал тетрадь из рук.

— Извини, я…

— Вот, смотри, — он сел на кровать Метельки. — Это наш мир.

Я выпустил Тьму, потому что мне тоже хотелось посмотреть, а ей, если не сожрать этого блаженного, то хотя бы понюхать. Запомнить. На будущее. Запоминать я не запрещал, потому что будущее и вправду — вещь неопределённая.

Так они и встали по обе стороны кровати. Тьма с одной стороны, Призрак — с другой. Он на разумность не претендовал, но человек ему тоже не нравился. Симеон раскрыл тетрадь на середине и намалевал химическим карандашом круг. Круг вышел кривобоконький, но это так, придираюсь.

— Вот мир вышний, — появился второй круг, пересекавший первый. А чуть ниже третий, который тоже пересекался с первым. Прям почти олимпийская эмблема вышла. Только обрезанная, — И мир кромешный, хотя исходя из семантики слов, они оба кромешные, то есть лежащие за кромкой.

— Чего?

— Ничего, — взгляд, который бросил Симеон на Метельку, был полон превосходства. Надо же, а мне он показался нормальным парнем.

Показался.

— Будем опираться на факты. Факт первый. Оба мира чужды нашему. Они существуют по собственным законам. Вот как у нас есть законы физики и химии… понимаешь?

Метелька нерешительно кивнул. И почесал брюхо.

Вот спорю, что он нарочно это. Прекрасно он знает и про физику, и про химию, и про иные науки. Кое-что в наши головы вложили, да и продолжают вкладывать.

— Главное, что в этих мирах есть то, чего нет в нашем. Новый вид энергии, который люди тёмные в силу нехватки знаний нарекли магией.

— А это не магия?

— Это просто способность некоторых людей взаимодействовать с энергией миров. Тот же целитель черпает силу из воздуха, изменяет её своей волей и передаёт тебе, исцеляя уже твоё тело, — Симеон выдохнул и посмотрел на рисунок. — Эта способность, если верить хроникам, возникла не сразу. Скорее всего люди изменились под влиянием энергетических потоков с той стороны. С обеих сторон. Это вполне согласуется с теорией Дарвина. Слышали?

— Не, — ответил Метелька.

— Сёма, ну откуда им про Дарвина знать? — произнесла Светлана с укоризной.

— Точно, — а вот Симеон явно обрадовался. Нет, если он сейчас ещё про Дарвина задвигать станет, я не выдержу. — Не важно. Главное, что способности появились. И закрепились. Хотя и не у всех. А значит, что?

— Что? — послушно спросил Метелька.

— Значит, поместив людей в определённые условия мы можем вызвать определённые изменения…

Чего⁈

— А главное, представьте, какие перспективы перед человечеством откроются, если эту энергию использовать не стихийно, но обдуманно⁈ Если изучать её. Ставить опыты…

— На людях? — я всё же не удержался.

— Какая разница… эти земли, они по сути ничьи. И в то же время — это шанс! Шанс для человечества измениться! Там нет власти царей и попов, там нет бояр и аристократов, там…

Благодатные поля, посеред которых текут молочные реки с кисельными берегами. Бери и черпай.

— … там истинная свобода. Возможность с нуля создать общество совершенно нового образца…

Только кто и чем за это платить станет?

Хотя звучит красиво. Как там пелось? Земли новые — tabula rasa. Расселю там новую расу — Третий Мир — без деньги и петли, Ни республики, ни короны…[2] помнится, финал у этой истории был так себе.

— Сёма, — Светлана решительно поднялась. — По-моему ты увлёкся.

И поглядела так выразительно-выразительно.

Отчего Симеон смутился и сказал:

— Да… извините. Я, кажется, утомил…

Ещё как.

Хотя и подумать есть над чем.

— Да не, тут всё одно больше заняться нечем, — Метелька протянул тетрадочку Светлане. — Тоска смертная…

Он явно хотел добавить ещё что-то, но дверь в палату открылась.

— Доброго дня, — раздался женский голос, а я мысленно подавил вздох. Ну, конечно, надо было понять, что сестрица не усидит на месте. — Не помешала?

[1] Рецепт вполне реальный, насколько действенен, не знаю. Но читая подобные рецепты, поневоле начинаешь ценить современную медицину

[2] «Юнона и Авось». Очень люблю это произведение, которое как по мне, совсем не о любви, а скорее о попытке мужчины-идеалиста отыскать свой собственный путь.

Глава 18

Глава 18

В России существуют тайные противозаконные сообщества, имеющие целью ниспровержение государственного устройства всего существующего порядка и водворение полнейшей анархии.

Из записки графа Палена Его императорскому Величеству. [1]

— Нет-нет, что вы, — Светланка протянула руку. — Доброго дня! Мы с вами не знакомы, но очень рада… а вы родственница, да?

— Очень дальняя, — Татьяна руку приняла и осторожно пожала. — А вы?

— Светлана. Мы познакомились с ребятами, а потом я узнала про взрыв на фабрике! Это ведь ужас… ужас просто какой! Я так испугалась…

— Понимаю. А уж я как испугалась, — вот вроде голос у сестрицы спокоен и миролюбив до крайности, а меня прям до костей пробрало. Чуялось в этом голосе нечто обещающее. И отнюдь не тепло с сочувствием. — Я давно говорила, что им там не место…

Татьяна вошла в палату.

Осмотрелась.

И главное снова вот, как это у неё получается? Платье на ней простенькое, невзрачное даже. Халат поверх него белый, местечковый, надо полагать.

Сумочка.

Шляпка.

А ощущение, что как минимум венценосная особа визитом почтила. И чую это не только я. Симеон вон разом подрастерял свой пыл, сгорбился, отступил к стеночке, прижался, точно пытаясь с нею сродниться.

— Но мальчишкам свойственно проявлять упрямство, даже если оно граничит с глупостью… — Татьяна задержала взгляд на Симеоне.

— Это Сёма. Симеон, — поспешила представить его Светлана, на которую весь этот аристократизм на повышенных тонах явно впечатления не произвёл. То ли привычная, то ли блаженная. Склоняюсь ко второму.

— Кажется, я вас где-то видела…

Но руку Татьяна протянула.

А вот Симеон в эту протянутую практически вцепился, затряс, при этом не спуская какого-то одновременно удивлённого и восхищённого взгляда с Танькиного лица. И что-то мне этот взгляд категорически не понравился.

— Сожрём? — Тьма явно почуяла подходящий момент.

Возможно. Но позже. Жрать людей за неправильные взгляды, на жизнь там или на женщин — невежливо.

— Та! — дверь в палату толкнули и на пороге появился Тимоха. — Та!

Он произнёс это требовательно и ногой топнул.

— Тань, извини, я не смог его удержать, — и Мишка тут. Понятно. Семейный визит. Остаётся только порадоваться, что прятки решили не устраивать, потому как иначе вся бы наша конспирация в один миг пошла бы по… в общем, не по плану точно.

— Та! — Тимоха мотнул башкой.

— Тут я, Тимош, тут, — Татьяна взяла его за руку. — Не пугай людей.

— Та, — Тимоха будто понял, руку вырывать не стал и замер. И у меня опять сердце сжалось. Вот как так…

— Это Тимофей. Мой брат, — спокойно произнесла Татьяна. — К сожалению, он несколько… не в себе. Последствия травмы.

А вот отвращение, мелькнувшее на лице Симеона, я заметил.

И запомнил.

— Михаил… входи уже, — то ли разрешила, то ли приказала Татьяна. — Мой кузен. И волей судьбы глава нашего маленького рода.

— Доброго дня, — Мишка в своём рабочем костюме на главу рода категорически не тянул, но поклонился и ручку Светочке поцеловал, отчего та зарделась и смутилась.

Глазки потупила.

Румянец во всю щёку полыхнул, а… а Тимоха смотрит на эту Светочку. Причём как-то иначе смотрит, разумно, что ли? Или это мне мерещится? И как будто…

Как будто видит что-то такое, чего не вижу я.

Призрак, до того прятавшийся за Метелькиной кроватью, вдруг встрепенулся и издал тоненький звук, то ли клёкот, то ли писк. И высунул кончик хвоста, которым застучал по полу. Мелко и часто.

Это что за…

Тень вдруг метнулась ко мне, спряталась и затихла.

— Большой. Я здесь. Меня не знать. Страх, — всё-таки объяснения Тьмы порой было сложно понять. — Его знать. Но большой. Большой есть маленький.

— Кто?

— Там. Спать. Долго. Просыпаться. Есть надо. Маленькая, — Тьма задумалась. А потом перед глазами у меня мелькнула картинка.

Буча, когтистая лапа которой пытается дотянуться до Призрака.

Буча очнулась?

— … мы не так давно переехали. К сожалению, дома случились…

Мягкий голос Татьяны существовал где-то вовне, где была возможна эта почти светская беседа.

Буча очнулась от спячки. Но она была ранена и теперь маленькая. А маленькая тень логично боится больших. И пусть Призрак ей знаком, но Тьма-то нет. Вот Тьма и убралась.

И кто мне что про неразумность втирать станет? Да она разумнее некоторых тут, которые старательно пытаются спрятать брезгливость.

— … в госпитале сестрой милосердия… собиралась, но теперь, право слово, не знаю, как получится. Если Савелий серьёзно пострадал, то ему нужен будет уход.

Призрак высунул из-под кровати лапу, а затем и голову.

Только Тимоха смотрел не на него. Взгляд его был по-прежнему прикован к Светлане. А вот в тени его, обычной, что протянулась от окна к двери, скрывалась другая.

Призрак медленно, словно понимая, что резким движением может напугать Бучу, выплыл из-под кровати, встал на все четыре лапы и изогнулся. По делу его пробежала судорога, пасть раскрылась…

Так, призрачные коты, стало быть, тоже блюют, даже если они немного птицы.

— Еда, — сказала Тьма. — Маленькая. Не мочь ловить.

Оставив кучку крайне специфического вида, Призрак так же медленно отполз к Метелькиной кровати. Только Буча не сразу поверила. Она всё принюхивалась и дрожала, и оглядывалась на Тимоху, не решаясь отступить от него. но потом всё-таки сделала шаг.

И второй.

И рассыпалась облачком тьмы, которое накрыло кучу.

Нет, а чего, я читал, что волки детёнышам тоже мясо отрыгивают. Так что, пусть кушает.

— Кушать. Много, — сказала Тьма с удовлетворением. — Надо искать. Свежий. Свежий — хорошо.

И показала суетливых теней, которые при нашем появлении очевидно попрятались.

Буча метнулась к ногам Тимохи и исчезла. А вот взгляд Танечкин я заметил. Увидела? Почувствовала?

— Я думаю, — Татьяна уже держала Светочку за руку. — Мы с вами просто обязаны встретиться ещё раз!

— Да-да, — встрепенулся Симеон. — Конечно! Мы будем рады, если вы придёте в гости…

— Боюсь, я… — Татьяна сделала вид, что раздумывает и выразительно посмотрела на Тимоху, который так же неотрывно пялился на Светлану, только от восторга ли или просто избытка чувств, сунул мизинец в нос. — Тимофей не привык расставаться со мной.

Кстати, чистая правда.

— Так возьмите его с собой, — Светочка пожала плечами. — Почему бы и нет? Завтра я планирую занятия в нашей школе. Дети будут. Они хорошие. И ваш брат нисколько не помешает. Да?

— Та, — ответил Тимоха и улыбнулся широко так, а потом вынул мизинец из носу, протянул руку и указательным пальцем коснулся Светланы. — Та!

А она не отшатнулась.

И рассмеялась только.

— Приходи! Я купила цветные карандаши…

— Свет, — а вот Симеону это не понравилось и настолько, что его прямо перекосило. — Это, конечно, хорошо, но… мы ж уходить собирались. Реально, нам пора уже.

— Да? — Светлана вытащила часики. — Ой, точно… заболталась я. Извините! Но я вас буду ждать! Приходите по адресу… ваш сопровождающий знает, он в прошлый раз у нас бывал. А вы, как понимаю…

— Свет… — Симеон вцепился в её руку и дёрнул. — Идём уже. Захотят — найдут.

Когда они всё-таки убрались, я её богу выдохнул с облегчением.

— Ну, — Татьяна встала над моей кроватью. — Рассказывай, во что ты вляпался!

— Интересно, — Татьяна протянула Тимохе пряника на палочке. Ещё пряник достался Метельке, а мне сказали, что пряника я не заслужил, а заслужил хорошую порку, но розги сейчас использовать бесчеловечно, к тому же что-то подсказывало, что поздновато. — Буча очнулась, это ведь хорошо?

— И всё-таки зачем им имена? — Мишка устроился у окна и пряника не взял.

— А тебе зачем?

— Я человек.

— А они тоже люди, — сказал я и руку протянул. — Тань, ну покорми брата, а? Я ж тут изголодался весь, помираючи!

— Они тени, — Мишка покачал головой.

— И люди. В какой-то мере.

В палату заглянул Еремей, хмыкнул и сказал:

— Пойду во дворе погуляю…

Двор при больнице тоже имелся, как и сад. Более того, Метельке настоятельно рекомендовалось в этом саду гулять.

— Изголодался он, — проворчала сестрица, но пряник дала. И молока налила, что мне, что Метельке. — Я завтра сельтерской воды принесу. Тёплая сельтерская вода очень полезна для лёгких. И ещё молоко с топлёным медвежьим жиром…

Метелька прям слегка побледнел.

— Я… уже почти поправился, — сказал он.

— А вот будешь пить, поправишься совсем. Думаешь, Буча очнулась из-за этой девушки? — она сменила тему резко, как делала это обычно.

— Не знаю. Но ты сама видела. Он только на неё и смотрел.

— Понравилась? — Михаил наклонился, заглядывая под кровать. — А может, мою тоже так… выманить?

Отношения с тенью у него были сложные.

Точнее он так говорил, а я вот и не вмешивался. Но случая поглядеть на Мишкину тень до сих пор не выпадало.

— Девушек вокруг хватает. Тимофея жалеют. В госпитале сёстры о нём заботятся, но он как-то… он их не замечает в лучшем случае, — это Татьяна произнесла задумчиво. — А тут вот… с ней определённо стоит познакомиться поближе.

— Стоит, но… Тань, это не безопасно.

Вот ей я рассказал и про дом.

И про подвал.

И про мои подозрения. И не только мои, потому что в совокупности с тем, что удалось от Михаила Ивановича узнать, перспективы у Светланы вырисовывались весьма однозначные.

Ещё и этот… химик-экспериментатор, что рядом крутится.

— Девушку надо спасти, — Михаил нахмурился.

Кто бы сомневался.

Интересно, это у Мишки психологический загиб такой, спасать всех встреченных девиц, или просто норма жизни?

— Спасём, — пообещал я братцу. — Но немного позже.

— Савелий. Это безответственно! Если всё на самом деле так, как ты сказал, то… — Мишка вскочил. — То медлить нельзя!

— О, доброго дня, — в палату заглянул давешний целитель. — У вас, я вижу, гости… Николай.

— Татьяна, — Татьяна протянула руку, которую Николя поцеловал.

Ну как, ткнулся губами.

Замер.

И снова ткнулся.

— Что вы… — Татьяна смутилась, ибо целовать руку дважды в обществе было не принято.

— Извините, вы не могли бы снять перчатку? — сказал Николай, руки не выпуская. Он её поворачивал влево и вправо, при этом старательно ощупывая. — Понимаю, что просьба моя звучит странно и, возможно, непозволительно, но мне кажется, что… уверяю, дело исключительно в области целительства…

Это он ангельскую силу почуял? Или что-то другое? Перчатки Татьяна носила даже дома, кажется, стесняясь белой этой кукольной кожи. Вот интересно, если у Алексея Михайловича такая побочка проявится, то как оно? Слышнев, конечно, не девица, но с другой стороны тоже живой человек.

Жена опять же может не одобрить.

Перчатку сестрица сняла, а потом и вторую, и спокойно протянула руки Николаю.

— Ожог, — произнесла она. — Старый.

— И весьма глубокий, как я вижу… — Николя развернул руки ладонями вверх, потом отпустил левую руку, а правой попробовал согнуть пальцы. — Не больно?

— Нет.

— Если вдруг ощутите боль, говорите.

— Только тепло… что вы делаете?

— Не уверен, что смогу исправить всё полностью, но…

Если он исправит хоть что-то, то… не знаю. Как минимум вычищу эту богадельню от мелких теней, так, что и следа их не останется.

— Рубцовая ткань весьма отличается от нормальной, — Николя — надо будет выяснить отчество этого человека, а то это он для Карпа Евстратовича Николя, а мне надобно со всем уважением — продолжал осторожно сгибать и разгибать пальцы. — Она более плотна, лишена желез и протоков, а ещё куда менее эластична. Это происходит в результате поражения не только кожи, но и слоёв жировой клетчатки, лежащих под ней, а порой и мышц со связками.

— Тепло…

— Именно, чтобы не допустить рубцевания, опытный целитель не станет пытаться залечить ожог в один момент. Он будет восстанавливать ткани постепенно… полагаю, вы воспользовались артефактом?

— Своего рода, — сказала Татьяна.

— Попробуйте сами сгибать и разгибать пальцы.

— По очереди?

— Как вам будет удобнее. Главное, чтобы движение было настолько глубоким, насколько в данный момент возможно. Конечно, артефакты — это отличный вариант, когда необходима быстрая помощь. Как минимум они ограничат площадь распространения ожога, защитят от сепсиса… мощность, правда, явно была избыточной.

— Там… — Татьяна кривовато улыбнулась. — Мощность изначально не регулировалась.

— Стало быть, древний, — кивнул Николя. — В древности полагали, что главное — побольше жизненной силы. Вот ваш организм, получив её, и исцелился, как сумел… однако почему вы после не обратились к целителю?

Пальцы… сгибались?

Ещё не в кулак, но… но вот прямо на моих глазах указательный коснулся ладони. И распрямился.

— Сперва там, где мы находились, целителей не было. Потом… руки ведь не болели, — Татьяна подняла взгляд.

— Ну да, конечно, если не болит, то к чему целитель, — проворчал Николя с некоторым раздражением. — А что вы испытываете… явные неудобства, так это же мелочи.

— Ожоги были действительно очень глубокими, — сказал Михаил. — Мы опасались за руки. И то, что удалось их спасти…

— Приняли за удачу.

— Именно.

— Что ж, случается.

— Я… не так давно… обращалась, — Татьяна чуть порозовела и покосилась на Мишку. — Просто хотела узнать, возможно ли сделать хоть что-нибудь… какие-то упражнения или мази, быть может…

— И?

— К сожалению, время упущено.

А вот взгляд Николя, в котором читалось откровенное удивление, сказал мне куда больше, чем сестрица. И не только мне. Мишка вон тоже сложил два плюс два, и результат, судя по всему, получил аналогичный.

Нет, мы сами идиоты, что целителя не нашли, это правда.

Дважды правда.

Или трижды?

Главное, чувство до крайности неприятное, потому что… ну потому что надо было бы подумать. А мы упёрлись, что как исцелили, так исцелили, и надо радоваться, что пальцы на месте.

Да и исцелял ангел. Разве ж обычный целитель может быть круче ангела? А выходит, что может.

Мы с Мишкой переглянулись.

— Это вам целитель так сказал? — уточнил Николя. — Так, здесь пока всё, давайте с левой попробуем… здесь чуть хуже, но в целом… ощущаете покалывание?

— Как иголочки… на кончиках пальцев.

— Отлично. Стало быть, частично нервная ткань тоже восстановилась, а это самое сложное. Про время вам целитель сказал?

— Да, — она ответила не сразу.

— Он осматривал? С использованием дара?

— Да.

— И лицензию имеет?

А главное, с каждым новым вопросом Николя у меня свои появляются.

— Извините, если лезу не в своё дело, но… видите ли, здесь нет каких-то тайных техник… напротив, всё давно изучено и отработано… — он поглаживал каждый палец, чуть сжимая, поворачивая и сгибая, чтобы потом разогнуть. — В теории верно, чем старше рубец, тем сложнее с ним работать. Но это касается не только рубцов. Да и старым можно считать после года, если не больше. Ваши же совсем свежие, полагаю, прошло пару месяцев…

— Да, — Татьяна посмотрела на меня. А я что?

Дважды придурок, что я.

С Метелькой вот. И с Татьяной. Она-то спросила у своего любезного, как там его… Роберта Даниловича, точно. И вот интересно, почему он ей солгал. Он ведь неплохой целитель. Мишка узнавал. Грамотный. И с лицензией лекарской у него полный порядок. И плевать на лицензию, главное, что наша квартирная хозяйка о нём весьма тепло отзывается. А уж она-то всё, в округе происходящее, знает. И будь Роберт Данилович криворукой бездарью, это не получилось бы скрыть.

Значит, целитель как минимум нормальный.

Тогда почему?

— Мне… мне предложили мази, которые размягчат кожу.

— Проблема не только в мягкости. Эластичность — это скорее следствие более глубоких повреждений. Впрочем, кажется, я слишком увлёкся… — Николя спохватился, что сказал лишнего. — И не знаю всех обстоятельств…

Дерьмо это, а не обстоятельства.

— Но руки можно вернуть? К нормальному состоянию? — Мишка первым сообразил спросить.

— К практически нормальному.

Татьяна подняла руки, повернула влево. Вправо. И осторожно, словно опасаясь повредить их, сжала в кулаки. Почти.

— Подвижность вернётся… почти полностью, как мне кажется, — Николя снял очки и принялся протирать стёкла. — Конечно, если вы профессионально играли на пианино, к примеру, то… боюсь…

— Без пианино я переживу, — поспешила успокоить Татьяна.

— Что нужно делать? — уточнил Мишка.

— Пока — я выпишу вам мази. Их изготовят тут же, при аптеке. Конечно, они обойдутся недёшево, но там используются некоторый особые ингредиенты… наша аптека имеет лицензию на торговлю препаратами особого списка.

А неплохо устроилась жандармерия.

— Я постараюсь сделать скидку, но… — Николя виновато развёл руками, словно стесняясь, что нам придётся платить.

— Деньги — как раз не проблема, — отмахнулся Мишка.

— Тогда хорошо. Мазь будете втирать дважды в день. После — обязательно перчатки, лучше всего тёплые. К сожалению, они скорее всего будут испорчены.

Потерю перчаток переживём.

— И запах не самый приятный.

— Не страшно. Вы бы знали, как они пахли… тогда, — Татьяна сказала и осеклась.

— Мне жаль, что вам пришлось пережить подобное…

— Ба, — сказал Тимофей, до того сидевший рядом с Метелькой, и что характерно тихо.

— А через неделю повторим. И да, очень рекомендую перебирать горох. Или бобы.

— Зачем? — вот тут не утерпел Метелька. — Мы чистый покупаем.

И кухарка имеется.

— Движения, — Николя пошевелил рукой. — Руки должны двигаться. Подойдёт и игра на том же пианино, но звучание будет своеобразным. Вышивка… это чуть позже. С бисером и иглой вы пока не справитесь.

Сказано это было спокойно и явно без желания обидеть.

— Но на будущее можете прикупить. Эффективность лечения во многом зависит от желания пациента исцелиться. И не только абстрактного.

— Та! — Тимофей кивнул, будто бы понял. — Ух!

Что-то он прямо разговорился сегодня.

— А… — Татьяна поглядела на Михаила, потом на меня. — Извините, я не знаю, как вас…

— Николай. Николай Степанович, — представился целитель и снова смутился. А ведь он довольно молод, пусть и старается казаться старше. Или не старается, но очки, халат этот сами по себе прибавляют лет.

— Татьяна Ивановна. Это мой брат Тимофей. При… том пожаре он получил травму, но не физическую…

— Понимаю, — Николай Степанович подошёл к кровати и наклонился. — Случается и такое. Молодой человек, добрый день.

Тимоха повернулся к нему. И опять показалось, что вот-вот он скажет что-то, что-то нормальное, такое вот, обычное.

— Рад знакомству, — Николай Степанович протянул руку. И Тимоха протянул свою навстречу. Рука целителя почти исчезла в лапище брата. — А вы сильны…

— Та!

— Он говорит что-либо ещё?

— Нет, — Татьяна покачала головой. — Отдельные слоги и только.

— А в остальном? Кушает сам?

— Сперва было сложно, но теперь да. Он вполне справляется. И… с одеждой тоже. Правда, пуговицы даются плохо, но… ещё рисовать стал.

— Отлично, — Николай Степанович не стал забирать руку, которую Тимоха радостно тряс. А вот вторую положил на макушку. — Птичка!

— Та? — Тимоха попытался запрокинуть голову.

— Нету. Улетела… так, очень любопытно… как понимаю, травма у нас не первая, да? И прежняя… ага, было воздействие, остаточные следы… так, ткань восстановилась. Очень любопытно. Вы позволите? Тут нужен более глубокий осмотр…

Мы переглянулись и кивнули.

— Делайте, — сипло сказал Мишка. — Всё, что нужно… и мы заплатим.

Николай Степанович отмахнулся. Кажется, вопросы оплаты его волновали постольку-поскольку.

— Так, дружок, — обратился он к Тимохе, — надо, чтобы ты полежал тихо. Спать хочешь? Сейчас я его…

Он не успел договорить, когда Тимоха просто закрыл глаза и начал заваливаться на бок.

— А вас, юноша, попрошу вас уступить кровать. Временно, исключительно временно…

Метелька без возражений перебрался ко мне.

— Любопытно…

Вот как-то это напрягает, когда доктору становится любопытно. По-моему, это прямо говорит, что у тебя там не просто зараза, но какая-нибудь такая, редкостная и хитровывернутая.

— Помогите, будьте добры… — это уже Мишке, и тот срывается помогать, укладывая Тимоху. Что сказать, тот помещается с трудом, потому что на его габариты кровать совсем даже не рассчитана. Она скрипит и опасно провисает по центру. Но Николай Степанович на такие мелочи внимания обращать не собирается.

— Любопытно… — повторяет он, и руки его окутывает зеленоватое сияние, которое перетекает на Тимоху. И уже его охватывает бледным дрожащим покрывалом.

[1] Пален, К. И., граф. Успехи революционной пропаганды в России: записка министра юстиции. Женева: Тип. Трусова, 1875.

Глава 19

Глава 19

Важно понимать, что природа так называемого «безумия» бывает весьма различно. И если люди тёмные в страхе своём спешат называть сумасшедшим всякого, чей облик, манеры и поведение отличаются от привычных им, то врачу, столкнувшемуся с чем-то подобным, следует проявить внимание и как минимум отделить болезнь, возникшую вследствие повреждения мозга, от болезни души.

Медицинский вестник

— Вот так, дружок, просыпайся. Конфетку хочешь? — Николай Степанович протянул руку, помогая Тимохе сесть. И конфетку из кармана халата достал. Потом смутился и пояснил. — Сладкое помогает быстро силы восстановить, вот с собой и ношу… как ты? Голова не кружится? Посиди…

— Та, — Тимоха конфетку взял и, развернув фантик, сунул в рот.

— Что ж, с мелкой моторикой у него всё в порядке, да и в целом с логикой и поведением. В рамках ситуации.

Терпеть не могу, когда они так изъясняются. Прямо вот… вроде красиво, но ни хрена не понятно.

— Бу, — сказал Тимоха, выпуская Бучу.

Или даже выталкивая. Та шлёпнулась под ноги, чтобы спешно нырнуть под кровать, и тут же зашипела. Ну да, под кроватью же Призрак.

Тот, правда, заклекотал, как почудилось, успокаивающе. И хвостом отрезал путь к отступлению. А потом вовсе крыла расправил и свернулся калачиком вокруг дрожащей Бучи.

— Маленький. Тяжело, — пояснила Тьма. — Еда. Надо?

— Надо, — я позволил ей выйти. — Людей не трогать. Только тени.

— Помню.

Нет, я знаю, что она помнит, но лучше лишний раз повторить, чем потом думать, что со случайными трупами делать.

— И к Слышневу… в общем, туда не суйся, к этому, мечу разящему.

А то тоже, мало ли.

— … был ранен и весьма серьёзно, — Николай Степанович нервно натирал стёкла очков. — И говоря по правде, я весьма удивлён тем, что ваш брат вообще жив и, более того, относительно здоров.

Из-за плеча Татьяны выглянула Птаха.

Любопытно стало?

У меня было ощущение, что наши тени как-то вот чуют друг друга, что ли? Если вовсе не связаны меж собой. Вон Птаха, мелко перебирая лапами, залезла сестрице на голову, а оттуда, расправив крылья, перелетела на кровать. Когти царапнули стальную трубу, крылья обвисли, а сама Птаха наклонилась, вытянула шею, явно пытаясь разглядеть, что там, внизу, происходи.

— Ур-р-рм, — сказал Призрак укоряюще.

— У-ху, — Птаха согласилась. И чуть подумавши, соскочила на пол.

— У-у-у, — тоненький голосок Бучи был полон обиды. — У-у-м.

А у Мишки глаз дёрнулся. Он положил ладонь себе на живот. Потом подвинул выше, явно пытаясь нащупать тень. И замер.

Пробует вытянуть?

— Брось, — тихо сказал я, надеясь, что меня услышат. — Не выйдет. Они не знакомы. Испугается.

— Простите? — Николай Степанович повернулся.

— Это я не вам. Это я так… а Тимоху — да, ранили. У него ещё приступы случались, такие… ну такие, — я и руками взмахнул. — Совсем тяжко становилось.

— Тяжко? Ну да, я полагаю, что тяжко. Подобные повреждения мне случалось видеть дважды, — Николай Степанович поднял взгляд от очков. — И оба раза, к сожалению, выявляли их уже после смерти пациента… пациентов. Нет, нет, прошу не волноваться. В вашем случае угрозы нет, мы имеем дело лишь с последствиями травмы. Мозговое вещество, конечно, сохранило следы повреждений, остаточные, да и те… нервная ткань, чтоб вы знали, куда хуже поддаётся воздействию, нежели любая иная. Проще излечить огромный ожог, чем восстановить маленькое повреждение мозга. Поэтому так сложно работать с мозговыми ударами. А в вашем случае повреждения были, пусть и небольшие, но весьма многочисленные. Как бы пояснить…

Он поднял взгляд к потолку.

А в приоткрытую дверь пробралась Тьма, причём не с пустыми руками. То есть, с полной пастью будет правильнее. Тень, придавленная ею, была мелкой и ещё живой. Во всяком случае она извивалась, пытаясь освободиться. Но Тьма держала крепко.

— Представьте, что в него выстрелили картечью. Вы знаете, что такое картечь?

— Представляю, — ответил Мишка, изо всех сил стараясь не пялиться в угол. Тьма, подобравшись к кровати, под который скрывался Призрак и Буча, выплюнула добычу. И та, явно обрадовавшись оказии, попыталась под кровать шмыгнуть.

Ну и была придавлена когтистою лапой Птахи.

Та щёлкнула клювом, перехватывая тень, а потом крылья расправила и застрекотала. Ну, попыталась. Стрекотать с набитым ртом, я думаю, сложно.

— Вот… только в качестве поражающего элемента использовался не металл, а силовая компонента. Какая — увы, без понятия. Я даже стихию затруднюсь определить. Эта компонента не оставляет внешних следов, но в то же время, оказавшись внутри тела, не распадается, как должно бы, поскольку сила вне тела и контроля лишь энергия, а любая энергия имеет свойство рассеиваться. Эта же продолжала действовать. Каждая капля стала отдельным очагом, который продолжал воздействовать на организм. А организм, в свою очередь, пытался сопротивляться.

Я мало что понял, но вот Татьяна слушает презадумчиво. Пальчики подняла, в подбородок упёрлась. И выражение лица упрямое.

— Его лечили, — сказала она. — И да, ранение было до… пожара. Тимофею становилось то лучше, то хуже… а потом… потом получилось то, что получилось.

Птаха, выплюнув тень, спешно ткнула её клювом в макушку. А потом подпихнула в сторону кровати. И Буча высунулась-таки, чтобы обнюхать вяло трепыхающуюся тварь. Она ткнулась с одной стороны.

С другой.

И тварь грозно зашипела. А Буча, прижавшись к земле, шипением же и ответила, чтобы потом резким движением вцепиться в хвост тени.

Вот и умница.

Детям надо хорошо кушать. Даже если остальным смотреть на это неприятно. Мишка чуть побледнел, да и я отвернулся. Всё-таки зрелище не из приятных.

— К сожалению в тех случаях, о которых я говорил, мне не довелось застать пациентов живыми. Да и тела были доставлены в не самом лучшем состоянии… — Николай Степанович повёл плечами. — Как-то здесь сквозит, что ли… надо будет сменить палату. Хотя…

Свободных наверняка не так и много. В нынешней вон шесть кроватей, а заняты лишь две. И то из реально болеющих лишь Метелька. Прям совестно стало.

Слегка.

— Да нет, — говорю. — Нормально всё. Это вы просто притомились. Сил потратили.

— Спасибо вам огромное, — сказала Татьяна и вполне искренне.

— Мы заплатим, — эх, Мишка. Вроде ж умный человек, а иногда как ляпнет, так прям и тянет затрещину отвесить. Вон, Николай Степанович аж покраснел от возмущения.

— В этом нет нужды, — сказал он сухо и глянул на моего братца сверху вниз, что смешно, потому как роста в Николае Степановиче немного. Но всё равно получилось.

— Р-ря, — рявкнула Буча, явно поддерживая хорошего человека. А потом вернулась к тёмной неподвижной кучи, из которой выдёргивала куски и их же заглатывала.

— Так вот, я видел, что организм изо всех сил пытался ограничить эти… очаги. Я и об их существовании догадался по своеобразным пустотам, которые остались в мышцах, костях и мозговом веществе. Мне даже сперва подумалось, что это кисты, но нет… впрочем, это уже скорее вопрос сугубо медицинской классификации. Главное, что малого количества силы хватало, чтобы поддержать жизнь и борьбу тела с внутренним источником заразы, но было недостаточно, чтобы эти источники ликвидировать. Тем паче целительская сила никак не воздействует на энергию иного рода. И я допускаю, что ваш целитель был щедр, но… то, что кажется большим человеку, часто недостаточно, чтобы исцелить болезнь.

— То есть, Тимофей…

Жил.

Оживал после приезда целителя. Держался. А потом, когда допинг целительской силы рассеивался, наступал откат и новый приступ.

— Я не знаю, какой именно артефакт вы использовали, — Николай Степанович поглядел на брата, который потянулся к его карману. Более того, Тимохе даже позволили в этот карман забраться.

— Тимофей! — Татьяна покраснела. — Извините…

— Нет нужды. Увы, дружок, другие конфеты я уже съел. Но обещаю, в следующий раз возьму больше. Я был бы весьма благодарен, если бы вы отыскали возможность взглянуть на артефакт…

— К сожалению, не получится, — ответила Татьяна, перехватив руку Тимофея. — Не потому, что мы не хотим…

Просто Светозарный вряд ли согласиться явить себя Николаю Степановичу для изучения.

— Это был стихийный выброс силы, — я прихожу на помощь сестре. — Из источника. Он и привёл к пожару, и разрушил поместье. И в целом… в общем, повторить точно не получится.

Хотя бы потому, что второго такого психа, как Воротынцев, вряд ли найдёшь.

И источник.

Источник, пожалуй, найти будет ещё сложнее, чем психа.

— Что ж, — Николай Степанович вытащил из второго кармана листок бумаги, чтобы сложить из него самолётик. — Это многое объясняет. Стихийная сила, по моему глубочайшему убеждению, изначально нейтральна, а потому может быть преобразована в любую. При толике умений. Или везении в вашем случае. И вправду клин клином… мощный поток вполне был способен разрушить малые очаги той, стабилизированной силы, а уж подстегнув исцеление… да, это вполне логично.

Он ненадолго задумался.

И взгляд стал таким, что мне право слово стало слегка боязно за братца. Но Николай Степанович мотнул головой, явно признавая, что этого пациента ему не позволят вскрыть, и произнёс:

— Вам несказанно повезло.

А Тимке самолётик протянул.

— Но он… видите, какой он? — Татьяна прикусила губу и поглядела на меня. Потом на Мишку. Ей явно хотелось рассказать всё. И наверное, оно бы стоило. Может, если Николай Степанович узнает про Бучу, про… он что-то посоветует.

С другой стороны, он и так узнал больше, чем следовало бы.

И верить ему?

Не верить?

— Вижу. Вижу, что ваш брат вполне способен сам передвигаться. Худо-бедно он научился себя обслуживать, верно?

Татьяна кивнула.

В Тимкиных пальцах самолётик казался крохотным. И глядел на него брат презадумчиво. А потом вдруг губы его растянулись в улыбке, рука поднялась и самолётик отправился в полёт.

— Ур-х! — Птаха рванула следом, чтобы когтями толкнуть бумажную игрушку. И самолётик, клюнув носом, устремился к полу. — Ур-ха!

Птаха, сделав круг, явно довольная собой, вернулась к Татьяне, чтобы устроиться на плече. Я же покосился на целителя. Вот только странная траектория самолёта его ничуть не заинтересовала. Николай Степанович смотрел на Тимоху и исключительно на него.

— Координация отличная. Навыки восстанавливаются. И это хорошо. Это значит, что как минимум, сохранилась способность к обучению.

Тимоха, проследив то ли за самолётиком, то ли за Птахой, наклонился, а потом и вовсе сполз на пол, чтобы лапищей своей ухватить Призрака за загривок.

— Тя! — сказал он, подтягивая его к себе. Призрак свистнул и замер. А братец, затащив тень на колени, принялся наглаживать.

— Что он… погодите… так… — Николай Степанович чуть прищурился. Потом выдохнул и произнёс: — Охотник… стало быть, охотник, причём такой, который имеет тень…

Нет, всё-таки разведчики из нас хреновые.

— Знаете, это… как бы… — я призадумался, не стоит ли позвать сюда кого посерьёзней, того же Карпа Евстратовича, чтоб он со своим целителем сам договорился и объяснил, почудилось тому.

Ну или ошибся.

— Тайна, — Николай Степанович вздохнул. — Знали бы вы, сколь я устал от этих тайн…

Кто бы говорил.

Я, может, тоже хочу быть добрым и открытым к миру. А приходится вот, как есть.

— Но травму первичную он получил не в этом мире, так? — похоже, интересовали Николая Степановича весьма конкретные вещи.

— Скорее всего. Обстоятельства не известны, — тут уже Татьяна заговорила. — Брат не помнил… когда мог говорить, так вот, он не помнил, что произошло. Наш целитель делал, что мог, но, к сожалению, состояние Тимофея со временем не улучшалось.

Мягко говоря.

Призрак заворчал и покосился на меня, потом, извернувшись, перехватил Тимохин палец клювом.

— Даже не думай, — сказал я ему мысленно. И Призрак свистнул, но клюв разжал. А потом прикрыл глаза и растянулся. За прошедшие полгода он не то, чтобы сильно вырос, скорее стал плотнее, крепче.

— … пока могу рекомендовать лишь отдых и покой. Что до разума, то здесь сложно сказать определённо. Повреждения имели место, следы их остались. Вряд ли получится избавиться от них полностью. Возможно, часть личности или же воспоминаний, умений каких-то… способностей будет утрачена. Сколь большая и серьёзная — увы, это не в моей компетенции, — Николай Степанович развёл руками. — С памятью может случится и так, что она есть, но закрыта. Такое бывает при сильных эмоциональных потрясениях…

— Но он же мужчина, — Мишка аж вытянулся.

— И что? Думаете, сильные эмоциональные потрясения только женщины испытывают? — и опять наш целитель поглядел на Мишку сверху вниз. — Разочарую, но женщины как раз склонны проявлять куда большую психологическую гибкость и устойчивость. Впрочем, это так, слова… но если я прав, то ваш брат никуда не делся. Он существует, просто запертый там, в собственном разуме.

— И как… его отпереть?

— Увы, я не знаю… точнее я знаю, что сейчас практикуют разные методы, но… — он поглядел на Тимоху, который сосредоточенно ощупывал крыло Призрака, растягивая его. Впрочем, делал он это очень аккуратно, да и Призрак недовольства не выказывал, только длинный хвост его мотался из стороны в сторону, кончиком своим дразня Бучу. — По моему частному мнению далеко не все они эффективны, не говоря уже о гуманности.

— Вы про электрошоковую терапия? — тихо произнесла Татьяна.

— Именно. Или стимуляцию энергетическими потоками. Или, паче того, лоботомию. Эту процедуру вовсе надо бы запретить или хотя бы жёстко ограничить… не суть важно. Допускаю, что вам могут посоветовать что-то из данных методов…

Он замялся.

— Но бы рекомендовал просто ждать. И учить его.

— Чему?

— Всему, чему сочтёте нужным. Вы ведь научили пользоваться ложкой и туалетом? Вот всё остальное, поверьте, тоже вполне достижимо. Начните с мелочей. Буквы, цифры…

— Он не говорит.

— Маленькие дети тоже далеко не сразу начинают разговаривать, — Николай Степанович нацепил очки. — Речь развивается постепенно. Или восстанавливается, что я тоже видел неоднократно. Поражения мозга — не такое уж редкое явление. Да, ждать скорого прогресса не стоит, но… этот путь много безопасней иных, быстрых. А теперь, если позволите, я заберу своего пациента… кстати!

Он вдруг прямо просиял.

— А вы, Татьяна Ивановна, не хотите ли с нами? Тёплые грязи в вашем случае будут весьма полезны. Это, конечно, задержит вас, но…

— Ничего страшного, — сказал вместо Татьяны Мишка. — Мы с радостью задержимся. Тань, я за ними пригляжу и вообще… ты иди. Грязи и вправду хорошая штука.

— Пользовался? — не удержалась Татьяна.

— Не я. Матушка… раньше, — Мишка разом помрачнел. И сестрица, сообразив, что сказала что-то не то, поспешила удалиться.

Бестолковые они.

И я не лучше.

Глава 20

Глава 20

Нет ни единого домашнего животного, которого нельзя бы сделать ласковым и внимательным обращением, справедливой строгостью, не только вежливым и послушным, но и преданным другом. Виной всему противному мы сами, наша лень и наш подлый эгоизм.

«Записки псового охотника Симбирской губернии» [1]

— Что думаешь? — спросил я, когда в палату вернулась Тьма с очередной придавленной тенью, которую выплюнула уже на пол и, чуть придавив когтем за хвост, отступила в стороночку.

Буча, высунувшись из-под кровати, свистнула.

— О чём?

— О целителе. Не этом. Ну, не Николае Степановиче. О другом. Как его… всё время забываю. Роберт.

— Он мне никогда не нравился, — сказал Мишка, опускаясь на кровать рядом с Тимохой. — А я могу его… потрогать?

— Тимоху? — не понял я.

— Твою тень.

— Попробуй. Призрак, не дёргайся…

Тот всё равно повернул голову к Мишке и зашипел. Не доверяет он моему братцу, причём категорически. И рука, уже готовая было коснуться, замерла.

— А моя так и отказывается выходить, — произнёс Мишка. — Я думал её вытащить, но как-то… не знаю. В последнее время почти и не чувствую. И муторно от этого. Слабость накатывает.

— Голод. Есть. Там нет, есть его, — в своей манере пояснила Тьма.

— Тьма говорит, что она у тебя не кормлена давно, — надеюсь, я верно перевёл. — И с голодухи начала тебя жрать.

Неприятненькое открытие. То есть, где-то в теории мне говорили, что такое возможно, но теория — это одно.

— И что делать?

А то я знаю.

— Я мочь, — Тьма с какой-то непонятной нежностью наблюдала за тем, как Буча скачет вокруг тени, пытаясь в неё вцепиться. Тень шипела и дёргалась, но с каждым мгновеньем всё слабее. — Вытащить. Он держать. Плохо связь. Править.

— Связь у вас плохая, если верить Тьме, — говорю, глядя на Мишку с интересом. — Править надо.

— Как?

— Вот… понятия не имею. Но чую, если не договоритесь, то или ты её придавишь, или она тебя.

Мишка кивает.

И задумывается.

— Как ты её вообще добыл? — интересуюсь.

— Да… как все. Охотники принесли. В камне. Мелкую. Потом обряд провели.

— Что за он?

Буча умудрилась-таки вцепиться тени в шею и, навалившись собственным невеликим весом, прижала тварь к полу.

— Я не очень в обрядах разбираюсь. Круг был ритуальный. Мне дали выпить что-то, от чего повело так, поэтому я даже не уверен, что было ли что-то или мне примерещилось. В круг уложили. Потом разрезали живот и вложили в него камень.

Эм… дикие люди, что тут скажешь.

— Было больно. Тень выбралась. Мне приказали её одолеть, хотя и помогали. Я одолел. Потом несколько дней с целителями… давали что-то пить, есть.

Думаю, травы с той стороны.

Или не травы.

— Голова всё время тяжёлой была. Кошмары ещё.

— А дальше?

— Дальше учили её вызывать. Ходили на ту сторону, но редко. Она не очень хорошо меня слушалась. Контроль слабый. И поэтому было сказано, что толку с меня, как с охотника немного. Силы духа не хватает. И характера. Вот… от рода получал травы. И разное, чтобы подкармливать, но и только.

Только.

Только рода давно не стало, и его тень, значит, давно на голодном пайке сидит.

— Миш, а чего ты молчал?

— Не знаю… как-то сперва особой разницы не было, — он пожал плечами. — Да и зачем? Она всё равно не такая, как ваши…

Вот сейчас и посмотрим, какая именно.

— Давай, — я разрешил Тьме. — А ты, Мишань, присядь пока. Тимох, подвинься.

И Тимоха послушно подвинулся.

Понимает?

Или… и вправду, как ребенок? Большой ребенок. Но он учится, а значит, прав Николай Степанович, шансы есть.

Тьма с радостью расплылась лужицей под ногами брата, а потом рванула внутрь.

— Чтоб… — тот охнул и согнулся пополам, зажимая руками живот. Так, надо было утку подвинуть, если вдруг блевать вздумает.

Но я не успел.

Мишка содрогнулся, рот раскрыл, выдыхая с низким свистящим звуком, а изо рта вывалился чёрный ком, который распался надвое. И более крупная часть мигом образовала кольцо вокруг мелкой, не позволяя той сбежать.

Да. Что сказать… не знаю, кем эта Тень была раньше, но сейчас от неё остался жалкий клочок тумана.

— Она так и выглядела? — уточняю.

— Нет. Она раньше была больше. Такая… как паук, — Мишка обтёр рот, но за ладонью потянулись нити слюны. — Чтоб… я сейчас.

Он встал.

И рухнул на кровать, чтобы обеими руками вцепиться в спинку.

— Сиди, — я и сам, оглянувшись на дверь — вдруг да кому захочется проведать — сполз с кровати. Да уж, тень была не просто в плачевном состоянии, она явно доживала последние дни. — Довёл ты животинку.

— Я?

— Ну не я же. Что с нею делать?

— Есть, — сказала Тьма и, вздохнув, выплюнула комок полупереваренной твари. — Я сказать. Страх. Сильно.

Я думаю. Вон сжалась в комок, который ладошкой накрыть можно, и не шевелится.

— Скажи ей, что её никто не тронет. Она понимает?

— Да, — ответила Тьма после недолго паузы. — Плохой. Злой. Он.

— Ты плохой, — говорю.

— Я не… ай, ладно… — Мишка махнул руками. — Скажи, что я не злой. Я просто не знаю, как правильно. И что делать, чтоб ей легче стало. Меня как учили… никто не разговаривает с тенями. Они вообще неразумны!

На его даже Буча поглядела с недоумением.

— А ты… имена вон даёте. Отпускаешь их… а если они кого-нибудь убьют?

Призрак возмущённо фыркнул.

— Без повода не убьют. Миш… ну не пыхти. Я понял. Надо было сразу с этим разобраться. Со всем. А мы тут… бросились играть в разведку.

В палате тихо.

И тени предупредят, вздумай, кто к ней приблизиться. Но тишина эта относительная.

— Еремею передали приглашение на встречу, — Мишка наблюдал, как переливается, дрожит, пытаясь обрести форму, клочок тёмного тумана. И Тьма, вздохнув, подгребла это недоразумение поближе, а потом наклонилась и начала вылизывать. — Вечером. Пойду.

Тьма отстранилась и выдохнула облако силы. Махонькое, разреженное. Как раз такое, которое впиталось в туман, сделав его чуть плотнее.

— Миш… может, не надо?

— Мы же планировали, — а теперь он удивлён.

— Планировали, — соглашаюсь, пытаясь понять, почему мне этот план резко так разонравился. — Просто вот… ребята очень непростые. Мне этот подвал покоя не даёт. Защита на нём такая, что Тьма не сунулась. Ещё и этот прорыв… они Анчееву дали что-то, что вспороло ткань мира. И значит, прорывы — это уже не стихийное явление. Понимаешь?

Кивок.

Хотя вряд ли понимает.

Я и сам не до конца.

— Это, если разобраться, совершенно другой уровень террора. Бомба? От бомб теоретически можно защититься. А вот от прорыва, через который лезут твари? Как защитишься? Бомбы ведь здоровые. И чем сильнее, тем больше надо взрывчатки.

А её попробуй изготовь.

— Зимний взорвали…

— Взорвали, — соглашаюсь я. — Только там были ящики с динамитом. И охранка облажалась, что не нашла этот динамит. Анчеев же с пустыми руками пришёл. Почти. И значит, что теперь не надо никакого минирования, никаких ящиков, а достаточно найти одного обиженного или отчаявшегося, готового за пару сотен рублей пожертвовать собой…

Только вот знал ли Анчеев, что жертвует не только телом?

Или ему, дошедшему до последней грани, было плевать на душу.

— А такие пройдут везде, Миш. Будь то площадь во время ярмарки… представь.

И судя по тому, как побледнел братец, он очень даже представил.

— Или вот дворец…

— Тогда, — он вскинул голову. — Тем более надо идти. Это… это даже не долг. Это больше.

— Больше. Только готов ты за это «больше» жизнь отдать?

По глазам вижу, что готов. Воспитали его так. Не знаю, хорошо это или плохо, даже завидно где-то, потому что мне на эти долги обществу и государю-батюшке глубоко плевать.

А вот на Мишку — нет.

— Свою ладно. А Танькину?

— Я…

— Или вот мою. Метельки… Тимки вот.

Тимоха заурчал и повернулся к Мишке.

— Не знаю, — братец ответил не сразу. — Я… не знаю. Только если всё оставить, как есть, эти жизни ведь всё равно заберут. Так?

Пожалуй, что.

— Таньке не говорил? Про приглашение? — о светлом будущем размышлять смысла нет, а вот кромешное настоящее требовалось обговорить.

— Нет, конечно. Она бы тоже захотела.

— И захочет.

— Почему ты уверен?

— Потому что она на Светочку глаз положила. Или как это сказать? Так что посмотришь. С тобой или нет, но в гости к новой подружке она отправится. А они своего не упустят, — я сунул пальцы под бинты. Вот же туго намотали. И главное, сменить бы, а они не спешат. Нет, я понимаю, что я ещё тот симулянт и на меня тратить расходники жаль, но ведь чешется же!

— И запрещать ей бесполезно… — произнёс Михаил печально.

— Именно.

— Чтоб…

— Но можно переключить. Скажем… Светочка, как понимаю, хочет нести добро людям. Вот пусть и несут на пару. Надо кинуть идею о школе, только не по домам ходить, а чтоб открыть где-нибудь. Бесплатную. Думаю…

…Карп Евстратович не откажет с документами помочь, если какие нужны.

— … стоит домик подыскать какой. Пусть обустраивают, общаются да детишек учат, — завершаю. — Отдельно. Вне…

И Мишка задумывается.

Крепко так.

Кивает.

— У нас там, рядом с мастерскими, лавка закрывается. Вроде как продают. Если подсуетится, то можно выкупить недорого. Для школы — вполне.

Вот и хорошо.

Нет, я понимаю, что это так себе защита, формальная скорее, но мне крайне не хочется, чтобы Татьяна совалась к тому дому. Слишком уж много там народу всякого-разного. И дурью балуются они тоже разной.

Подсадят ещё…

Или так чего. У наркош мозги быстро отказывают. Так что не хрен нарываться.

— Но я бы их вовсе забрал. Девушку эту надо бы предупредить.

— Не поверит.

В лучшем случае. Такие, как она, не верят в плохое, в то, что это плохое, может произойти с ними. А вот друзьям и тем, кого считают таковыми, очень даже верят. Вот только друзьями Светлана считает не нас.

— Всё равно, — Мишке это не нравилось категорически. — Рискованно. Если подвал и… девушка в опасности. Её стоит убрать куда-нибудь.

— А есть куда?

У него не было. И у меня. То есть можно попросить того же Карпа Евстратовича, вот только… мы и так подозрительны, а коль Светлана исчезнет, это ещё подозрительнее будет. Так что выход один. Держать игру, выздоравливать и самому возвращаться в проклятый дом.

В конце концов, я ж этого хотел.

— И ещё, — я прикидываю, не стоит ли натравить на этот дом кого. Ту же жандармерию. Пусть заглянут в подвал, пусть хотя бы его запечатают, отрезав доступ. Если лаборатория действующая, то новую создать не так легко. С другой стороны опять же… нужна не лаборатория, а тот, кто в ней работает.

А значит, ждём.

Набираемся терпения и ждём.

— Миш, а ты не хочешь за Светланой поухаживать?

— Я?

— Почему бы и нет. Она девушка красивая…

— Но…

— Это будет вполне логично. Закономерно даже. Будешь навещать каждый день. Приглядывать. И если вдруг исчезнет, заметишь…

Мысль эта Мишке не особо нравится, но он кивает.

И косится на тень, которая лежит тихонько, словно опасаясь, что если двинется, то внимание привлечёт.

— И за Танькой заодно… глядишь, если вместе, то девчонку и убережём. Только… с целителем надо разобраться бы. Тем, который там…

— Он мне…

— Слышал. Нравится или нет — это дело десятое. Мне больше интересно, почему он соврал. Ну, что вылечить нельзя.

— Думаешь, соврал?

— Уверен. Николя… что? Его тут все так называют. И ещё Николенька…

— Он из Вецлавских, — сказал Михаил так, будто это что-то должно было значить. — Довольно известная династия целителей.

— Вот и хорошо… я о другом. Николенька вон, легко управился. А силы вложил немного. Какой у него там уровень, я не знаю, но не запредельный далеко. А этот… как его… Татьяна, помнится, говорила, что он весьма силён. Тогда почему не помог? Сила есть, знаний не хватает?

Мишка пожал плечами.

— Скорее всего просто решил не тратиться. Что взять с бесприданницы? Целителей всегда меньше, чем пациентов. И силу они тратить не любят, особенно бесплатно, — Мишка не выдержал, слез с кровати и сел на пол, протянув руку ко Тьме. А та уставилась на него круглыми глазами. — Да ладно, я не обижу… я вот просто… познакомиться хочу, если так-то. Что делать?

А я знаю?

— Попробуй угостить.

— Было бы чем. Я пустой который день… хотя вот, — Мишка выдавил каплю тумана, которая заставила крошечную его тень замереть.

Она явно пришла в замешательства.

— Не бойся. Я… честно хочу… дружить? Или как правильно?

Без понятия, как оно правильно. Но тень метнулась и слизала эту каплю, а потом спешно, словно опасаясь наказания за дерзость, спряталась в складках Тьмы.

— Охота, — сказала Тьма. — Надо. Есть. Тут. Много. Взять.

— Она хочет взять её или его… в общем, на охоту. Недалеко чур. А связи хватит?

— Да. Маленький. Длинный.

— Тварь мелкая, поводок длинный. Чему ты её ещё учил?

— По сути — ничему. Она изначально была боязливой, а я ещё… как понимаю, был не самым лучшим хозяином. Те, кто меня наставлял, говорили, что тень должна дрожать от ужаса. Что даже малое её непослушание в итоге обернётся моей гибелью. И поэтому я не имею права на жалость.

М-да. Странно, что при таком раскладе она вовсе выжила.

А помнится, что та, которую притащил охотник Воротынцевых, и размер имела немалый. Значит, как-то сумел он её не уморить.

Мишка так и остался на полу сидеть.

— Ты не переживай, — я поспешил его утешить. — Что-нибудь да придумаем. Со всеми разберемся…

Призрак поднял длинный хвост, с конца которого, вцепившись когтями и зубами в кисточку, свисала Буча.

— Только, пожалуйста, будь осторожен. И завтра загляни. Ну, потом. После разговора. Идёт?

[1] «Записки псового охотника Симбирской губернии» Петра Михайловича Мачеварианова. Заядлый охотник, большой специалист по собакам, вложивший немало сил и средств в выведение особой русской породы собак. По словам специалистов, труд актуален и по сей день.

Глава 21

Глава 21

Требуется одной прислугой шведка или финляндка, умеющая готовить три блюда, чистоплотная и аккуратная на маленькую семью, обязательно хорошие рекомендации, жалование 12 рублей.

Листокъ

А к вечеру госпиталь наполнился людьми и звуками.

Громко и торжественно гремел бас священника, и многие иные голоса подхватывали слова гимна, заполняя узкие коридоры госпиталя божьим словом. Слов было много. Метелька сказывал, что и крестный ход, который устроили от церкви Святого Варфоломея к его же имени госпиталю, тоже получился изрядным.

Он сходил поглядеть.

А потом остаток вечера рассказывал, причём в лицах, то щёки надувал, пытаясь изобразить священника, про которого сказал, что хороший, сильно важный, то махал воображаемым кадилом. Не знаю, чего в нём жгут, но этим едким церковным запахом пропитались и коридоры, и палаты.

Крестным ходом вокруг госпиталя дело не ограничилось.

Был и торжественный молебен.

И обход палат с иконами, которые сияли золотом и силой. И даже благословение. От последней части я бы отказался с радостью, да кто ж меня, беспамятного, спрашивал.

Ну, то есть для всех я опять упал в глубокое забытье, в котором и пребывал, избегая высокой чести присутствовать при молебне. В какой-то момент я провалился в натуральнейший сон, чтобы проснуться от тяжёлого гулкого кашля. Метельку опять выворачивало, и он, пытаясь не задохнуться, хватал воздух.

— Метелька, — я соскочил с кровати. — Врача надо…

— Н-не… — он выдохнул и сплюнул. Слюна потянулась изо рта тонкими нитями. — Уже… отпустило. Николка говорил, что так и будет. Что там, внутри, накопилось всякое дряни. И она выйти должна. Сказал, ну, что там больше, чем он сперва думал. Так что надо будет потерпеть.

— Прости.

Чувство вины было мерзким.

— За что? — он отёр рот рукой.

— Я ж тебя на фабрику потянул. И вообще… за собой. Обещал хорошую жизнь, а получилось…

— Ну, можно подумать, получилась плохая. Воды дай.

Графин с водой отражал лунный свет и белое пятно его лежало на столе. Вода едва слышно пахла ладаном, но Метелька пил жадно.

— Николка сказал, что надо пить побольше, тогда и отходить полегче. Ещё с Танькой сговорился, зараза, и эту, воду выписал, которая минеральная. С жиром топлёным. Ну и мерзота, я тебе скажу.

— Пей.

— Пью. Куда ж деваться. Да и вода, а не моча коровья. Бабка моя вот все болезни мочой лечила. Иногда лепёшками. У неё шпора в ноге была, и вот мы ходили, искали такую лепёшку, чтоб свежая, но подсыхать начала. И тогда бабка в неё ногу совала и стояла, чтоб, значится, распарило.[1]

— Меня сейчас стошнит.

— Нежный ты, — Метелька фыркнул. — Сразу видно, что барчук.

— А в рыло?

— Больным нельзя.

— Так и я не здоровый. Может, всё-таки кликнуть кого?

— Да не. Всё уже добре. Спи.

— Наспался.

— И я… давно столько не спал. Еремей сказал, что, как вернёмся, он с нас три шкуры спустит, за безделие.

Я поёжился. Сомнений, что слово своё Еремей сдержит, не было.

— Ты ему скажи, что я хворый, а хворых гонять нельзя, — Метелька забрался в кровать.

— Сам и скажи.

— Так мне не поверит, — он улёгся, и под невеликим его весом заскрипела, растягиваясь, сетка. — Чего? Да не собираюсь я помирать.

— Просто… не жалеешь, что со мною связался?

— По пять раз на дню, — буркнул Метелька, натягивая одеяло. — Сав, ты чего? Эта… как его… меланхолия? Слыхал, у благородных бывает.

— Да нет. Так, лезет всякое в голову…

— Это потому что задница не занятая. Когда задница занятая, тогда и голова только об этой заднице и думает, а не про всякое там.

Простая, чтоб её, житейская мудрость.

— Ты вон сколько раз умереть мог, — я не мог успокоиться.

— Так не умер же ж.

— Может, ещё и умрёшь.

— Ага, а там, в приюте, меня ждала долгая и счастливая жизнь, — фыркнул Метелька, поправляя подушку. — Сам подумай, Сав.

Не знаю. Не думается. Точно меланхолия.

— Там два пути. Или в дом работный, а после на фабрику, или на вон… на промысел.

Две дороги и обе хреновые.

— Я бы второй выбрал. Честно. Тогда ж казалось, что вот оно. И воля, и деньги… теперь-то уже понимаю немного, что деньги, может, и были бы, да… в общем, недолго. Вольные людишки вообще долго не живут… а так вот… оно, конечно, славно было бы, если б там, в доме остались… ну, у Громовых. Там и простыни, и одеяла. Учили…

— Ничего, — пообещал я, возвращаясь в постель. — Будет у нас дом. Обязательно.

— Хорошо бы, — Метелька зевнул во всю ширь. — А на фабрику я не хочу, но если надо…

— Не надо.

— От и ладно. Лучше пусть Еремей гоняет, чем это вот всё… слушай, забыл совсем! Там святоша наш приходил.

Уже и «наш»?

— Ты спал аккурат, он и не велел будить. Но просил, как проснёшься, чтоб в гости заглянул. Погодь, — Метелька сунул руку под матрац и вытащил листок. — Во, сказал, что охране покажешь, тебя и пропустят.

— Ночь на дворе.

— Так… сказал, что не важно, когда. А ты всё одно не спишь.

Логично.

Листок был тетрадным, в самом верху его размашистым почерком начертали одно слово: «Пропустить».

И подпись на весь оставшийся. Красивая. С кружавчиками и крендельками. У меня так никогда не выходило.

— Ты точно нормально? — оставлять Метельку категорически не хотелось.

— Да иди уже. Спать не мешай… ко мне утром Симеон обещался заглянуть.

— Когда успел?

— Так… как с процедур повели, так и встретил. Он Светку спровадил, а сам, небось, вернулся.

— И чего хотел?

— Побеседовать. Ну, так он сказал. Чтоб я поутру в сад вышел. Идти?

— Иди. Только… постарайся недалече. Поводок короткий.

— Слушать станешь?

— Я б и проследил, — признался я честно. И халат натянул. — Да далеко не выйдет, а близко смысла нет.

— Не нравится?

— Не особо.

— Светку ревнуешь?

— Не хватало. Дура.

— Но красивая, — Метельке явно уже не спалось.

— Это есть, но всё одно дура.

— Так… а на кой тебе умная жена? У тебя мозги есть, и хватит.

— Не скажи… и вообще, какая жена? У меня невеста имеется, если не забыл.

— Забыл, — признался Метелька.

— Мне не он сам не нравится. А разговоры его.

— Про революцию?

Халат пах больницей и чистотой, оба запаха эти успокаивали. А вот тапочек я не нашёл. Ну да, откуда тут тапочкам взяться. Ботинок тоже не было. А пол холодный.

— Про науку. Про освоение кромешных миров. Про эксперименты особенно.

— Так-то да… — в голосе Метельки уверенности не было. — А чего не так?

— Всего не так, — я потрогал пол пальцами. — Если вкратце, то… понимаешь, это всё части одного целого. Помнишь, ту девушку? И подвал?

— Такое забудешь…

— Это ведь тоже чей-то эксперимент. Анчеев опять же. Ещё один эксперимент. Как и то, что усадьбу нашу уничтожило…

— С чего ты взял? — Метелька сел, отчего кровать заскрипела и провисла. Он же потянул одеяло, набросил на плечи и завернулся в него, что в кокон. — Может, это разные… и Сёмка, он, конечно, учёный, но не до такой степени.

— Пока не до такой. Но видишь ли, экспериментов много и разные. В одни руки даже гений не справится. Чисто физически. А вот если организовать лабораторию. Найти людей, которые что-то умеют и знают, и показать им, в какую сторону умения со знаниями развивать. Главное, сперва идею подсунуть, чтоб работалось веселей. Ну или платить ещё можно. Тут каждому своё…

Кому-то деньги, кому-то — славы мировой, чтоб во все учебники войти, а кто-то ради познания или там желания мир облагодетельствовать.

— А ты, значит, как церковники? Против науки? — сощурился Метелька.

— Не против. Но наука… она разная бывает. Как бы, — как объяснить то, что я и сам для себя не до конца сформулировал. — Тут… сложно всё. Наука нужна. Ту же медицину развивать, чтоб чахотку не только целители лечили. Целителей не хватит на всех, а чахоточных много. Лекарства нужны.

А я про антибиотики только и знаю, что их из плесени добывать начали.

— Техника ещё. Такая, которая работает и не калечит людей. И жизнь облегчает.

Метелька сидит, глядит с интересом.

И надо бы идти, да… если меня будить не стали, значит, вопрос не срочный. Обождут.

— Взять тех же прачек. Вот сделать машинку, которая сама стирать станет, чтоб сунул грязное, а достал чистое…

— Скажешь тоже, — фыркнул Метелька.

Ну да… фантазёр.

— А прачек куда? — выдвинул он свой аргумент.

— Найдётся куда. Больше заводов, больше рабочих мест… но тут тоже надо так, с умом, чтоб люди не подыхали на этой работе за пару лет. Правила нужны. Такие, которые власть поставит. Чтоб и фабриканты не разорялись, и рабочие жить могли. Чтоб без голода, без страха за себя и детей…

Это я-то говорю?

Капиталист хренов.

— Но это другое. А по науке… — я опять замялся. — С одной стороны он вроде и прав, что нужно изучать и миры, и тварей. Хотя бы затем, чтобы понять, как с ними сладить. С другой…

Метелька молчит и не торопит. Ждёт. А я всё пытаюсь вымучить мысль, чтоб конкретная, потому что абстракциями его Симеон накормит.

— Давай вот просто… на примере. Он там сказал, что сила кромешного мира воздействовала на людей и у некоторых появился дар. Так?

— Так вроде, — Метелька кивнул.

— И дальше идея простая. Надо опять же воздействовать, только силы взять больше, чтоб дар появился раньше. Так?

— Ну… наверное.

— И тут два пути. Первый — наблюдать. Собирать информацию, где открывались прорывы, где они давно существуют, как люди от этого меняются. Кто болеет, чем болеет или наоборот, болеть перестают. Становится ли дарников больше или меньше. Вот это всё требует времени и денег, потому что платить-то надо наблюдателям. Много времени и много денег. Можно ещё наблюдать за теми, кто туда заглядывает, за кромку.

— Проходчики?

— И они, и рабочие. Эти уже часто под действие силы попадают. А стало быть, если она влияет, то скажется. И тоже смотреть. За ними и их детьми. А то, вдруг, взрослые уже перемениться не способны, а вот дети…

— Как-то оно… страшно звучит.

— А может быть ещё страшнее. Скажем, взять эту силу и сразу воздействовать. На молодых вот. На женщин или мужчин. На младенцев. На детишек постарше. На тех, кто вовсе в утробе. Это эксперимент. И тут уже получишь данные много быстрее. Да и дешевле станет, чем держать сотню наблюдателей по всей стране…

— Но… — Метелька помрачнел. — Это же…

— Это опасно. Для тех, кто участвует. Потому что ты ж сперва не будешь знать, сколько надо силы и какой, чтоб дар пробудить. Значит, придётся наугад. И многие заболеют. Кто-то вовсе погибнет. Кто-то… ну, может, тварью и не станет, но и человеком не будет. А с одного раза никогда не бывает достаточно информации. Стало быть, эксперимент придётся повторить. Быть может, накормив людей какими-нибудь травками там, отварами. Или амулетами обвесив. Или ещё чего выдумав…

— Чтоб… вот на хрена ты мне это рассказываешь?

Сам не знаю. Может, для того, чтобы уберечь от гениальных идей, которые кажутся такими привлекательными. А может, чтобы тут не повторилось того дерьма, которое было в моём родном мире. Пусть я далёк от истории, но про концлагеря и эксперименты наслышан.

— Чтоб знал, — сказал я сухо. — А то ведь… дело такое.

Дрянное.

— Идеи заразные, — пол холодит ноги, а вот стена у кровати всё ещё тёплая. — Но тем и страшны. Сперва тебе обещают светлое будущее и чудо. Только надо вот угробить для него пару-тройку человек. Потом десяток-другой, за ради идеи и всеобщего блага. А там уж становится не важно. Одним больше, одним меньше… завоюем те миры и будем жить там красиво. И на хрен богов…

В голове моей щёлкнуло, и я ясно понял, что именно мне не нравилось в этих идеях. Точнее, что не нравилось больше остального.

— Богов, — повторил я уже вслух. — Тот, кто затеял это всё, он в богов не верит…

— А ты веришь?

— Не в этом дело.

У меня с верой тоже сложно, пусть даже случалось лично беседовать с ними, с иными, но веры почему-то не прибавилось. Знания — это да, понимание тоже имеется, но вера, выходит, немного иное. Она не про личное.

— Дело в том, что они тоже перестают… понимаешь, человек не может пойти войной на Бога. Это… невозможно.

Противно сути?

Или тут уже о страхе? Не важно.

— То есть, не один человек, потому что порой люди и не такое вытворяли, но вот в целом. Массово. Все те, кто ныне молится, ходит в церковь и верой своей даёт силу иконам с крестами. Все эти люди не станут воевать ни с Господом, ни с ангелами его.

— Скажешь тоже, — произнёс Метелька не совсем уверенно. — Ты… это сейчас выдумываешь.

Сейчас.

Только не выдумываю, а скорее складываю одно с другим.

— А вот если речь идёт не о богах, а об иных сущностях, пусть даже более сильных, чем человек, то тут всё немного иначе. Тут уже можно и подумать, как эти сущности одолеть.

И использовать.

Во благо человечества.

Всё, что ни делается, естественно, происходит только во благо этого самого человечества. Даже когда оно само не просит.

[1] Ещё один рецепт народной медицины, который вполне дожил до дней сегодняшних. И порой в рекомендациях мелькает.

Глава 22

Глава 22

И как изо всех городов всего Росийскаго царствия власти и всякий ерейский чин соборне, и бояре, и околничие, и чашники, и столники, и дворяне, и всякие служилые, и посадцкие и уездные всяких чинов люди, для государского обиранья, в царствующий град к Москве на совет сьехалися, и всещедрый, в Троицы славимый Бог наш, по умолению пречистые Своея Богоматери и великих Московских чюдотворцов, не хотя видети всего православнаго хрестьянства в конечной погибели, а православной истинной хрестьянской вере греческого закона от латынь и от люторских и богомерских вер во обруганье, по Своему человеколюбию, послал Свой святый Дух в серца всех православных хрестьян всего великого Росийскаго царствия, от мала и до велика, не токмо в мужественном возрасте, и до ссущих младенец, единомышленной невозвратной совет.

Утвержденная грамота об избрании Государя [1]

А жандармов в госпитале едва ли не больше, чем пациентов. Стоило из палаты выглянуть и нос к носу столкнулся с дремлющим парнем, который от скрипа двери дремать перестал, встрепенулся и потянулся к револьверу.

— Мне наверх надо, — сказал я ему. — К Михаилу Ивановичу. Вот.

И бумаженцию протянул.

Парень сощурился и успокоился как-то сразу. Зря. Морда-то у меня замотанная, да и в коридоре темень. Если так-то, мало ли кто под бинтами прятаться может? А он руку убрал, кивнул и махнул:

— Пошли тогда. Долго спишь. Их благородие ещё когда приходили.

— Так… контузия.

— Ага, слыхал. Ничего. Николай Степаныч своё дело знает, — это было произнесено с изрядным уважением. — Так подлатает, что прям как новенький будешь. У меня братец в тым годе…

Стоял парень, надо полагать, давно, вот и притомился и от безделья, и от одиночества.

— … так прямо золотые руки…

Золотые.

И киваю, соглашаясь. Большего не требуется.

Проводили меня к чёрной лестнице, а там уже передали мрачному казаку, который вот и фонарём в меня посветил, и какой-то штукой помахал над головою, а бумагу разве что на зуб не попробовал.

В общем, серьёзный человек.

На втором этаже ещё троица.

И у палаты Алексея Михайловича стоят, прям на вытяжку, взглядом вперившись в икону, которую напротив палаты и пристроили. Мой провожатый тоже перекрестился. А икона сияла. Свет был не злым, скорее уж окутывал её золотым облаком. И казалось, что того и гляди печально улыбнётся мне Богоматерь. И руку поднимет выше, благословляя…

— Ишь, благостно, — пробормотал кто-то.

— А чего в коридоре? — я решился на вопрос.

— Так… велели. Там, вон, иные… носют и носют, сюда, а потом оттудова. Его благородие велели… а на ночь вон, в коридор. Но то мы с уважением. Ты чего не крестишься?

Перекрещусь. Мне не сложно.

— Вы… — глянул на казака. — Если ладанка есть какая, или крест, или ещё что, положите на неё.

— Зачем?

— Силы в ней много. И меньше не станет, а вам, глядишь, не будет лишним.

И вот этих людей он надеется заставить пойти против веры?

Дело не в том, кто есть Светозарный или Мара. Боги. Сущности высшего порядка. Иные формы разума. Дело в том, во что человек верит.

А этот, экспериментатор, собирается их веры лишить.

Я затряс головой. Надо его найти. И чем скорее, тем лучше. Если к революционным идеям добавятся религиозные, к которым накинут сверху всяко-разного, то… то будет хуже, чем у нас.

Много хуже.

У нас люди воевали с людьми. И та, новая страна, пусть и залитая кровью у корней своих, но была великой. А тут? Чем закончится схватка? Прорывами тварей? Полным столкновением миров?

Он ведь, тот, кто двигает идею, то ли не понимает до конца, то ли… в том и дело, что понимал. Должен был бы понимать. Он ведь умный.

Даже не в том дело, что учёных. Учёных дураков, которые ничего-то, помимо науки не видят, я повидал изрядно. А этот видел. И революционеров вот, которых пользовал и в хвост, и в гриву. И остальное. Тогда почему?

Или у него собственный план имеется?

— Доброй ночи, — говорю, заглядывая в палату. — Извините, что поздно. Надо было разбудить…

Я готов отступить, если они спят, но нет. Не спят. Чаи распивают.

Тут вам и столик на гнутых ножках. И самовар, пусть небольшой, но всамделишний. Стоит, сияет серебряным боком. Чашки с узкими донцами.

Тарелочки узорчатые.

— Проснулся, — Михаил Иванович поднялся. — Отлично. Проходи. Чай будешь?

Карп Евстратович только хмыкнул. Ныне он был в шелковом халате с драконами, наброшенном поверх полосатого домашнего костюма. Волосы снова под сеткой. Усы напомажены, загнуты кончиками вовнутрь. Прям не человек, а картинка для модного журнала.

Но мне кивнул.

И рученькой указал:

— Присаживайтесь, молодой человек. И да, чай ныне отменный.

— Тогда не откажусь.

Я бы и пожрал чего, но в такой компании признаваться неудобственно. А вот баранку возьму. Маковая, свежая. Прелесть, до чего хороша. Стульчик мне поставили. И чашечку выделили, тоже драконами расписанную. Никак из личного Карпа Евстратовича сервиза. Смотрю, тянет его на азиатщину.

Или это мода?

— Был рад повстречать вашу сестрицу сегодня, — чашечку Карп Евстратович держал аккуратно и мизинчик не оттопыривал.

И он?

— Конечно, жаль, что так вышло с братом, — Михаил Иванович налил заварки и воды горячей добавил. И чашку придвинул, а там ещё одну, с колотым сахаром.

— Знакомы?

— Нет. Не имел чести быть представленным…

— Он хороший.

Зачем я это говорю? Главное, слушает не только Михаил Иванович, но и этот… Карп. А у него взгляд внимательный-внимательный, и прям видится в этом взгляде желание побеседовать со мною.

Лучше всего наедине.

И в таком тихом закрытом месте, где нас не побеспокоят.

— Как Алексей Михайлович? — спрашиваю осторожно. — В себя приходил?

— Дважды, — это уже Карп Евстратович голос подал. И щипчиками подхватил кусочек сахару, который преаккуратнейшим образом утопил в кружке. — В первый раз утром. И вот во время молебна…

— И… как он?

— Физически состояние его значительно улучшилось. Даже говорить изволил. Вполне внятно. Имя помнит, да и не только имя. Ругается опять же с полным осознанием…

Интересно, это как-то влияет на святость? Может, градус понижает там? Или вовсе препятствует прорезанию крыл?

— Требовал докладов, порывался даже немедля к работе приступить, но уснул. Николя утверждает, что это аккурат нормально. Реакция организма. Тот был весьма ослаблен и восстанавливается. Точнее продолжает восстановление, а процесс сие весьма затратный. Потому в ближайшие несколько дней надобен покой и сон.

Хорошо. Рад слышать.

— Пару дней, конечно, вряд ли. Не выдержит, но до утра проспит точно. И уж беспокоить не станем. А так угрозы для жизни нет. К слову, Николя весьма желает познакомиться с этим чудесным артефактом.

— Не с чем знакомиться, — ворчу я.

Или они и вправду думают, что у меня запасы этой самой крови? Стоят под кроватью вёдра.

— Последнее отдал, — добавляю, чтоб совсем уж понятно.

— И это я не забуду, — сказал Карп Евстратович очень серьёзно. — Вам нечего опасаться. Более того, я готов оказать всякую помощь вам или вашим родным… возможно, имеются какие-то просьбы?

— Имеются, — стесняться я не привык, да и просьбы действительно были. — Во-первых, документы. Там вроде бланки оригинальные, но… чтоб специалист глянул. Мало ли.

— Заявлять свои права вы не хотите? — Карп Евстратович удивлённым не выглядел. Скорее просто уточнял.

— Покойником быть безопаснее.

— Пожалуй… в вашем случае… хотя… — он поглядел на Михаила Ивановича. — Вы несовершеннолетний, ваш брат… также не может быть главой рода. По состоянию здоровья. А ваша сестра — женщина.

— Я заметил.

— Я в том смысле, что женщина тоже не может быть главой рода. И если выяснится, что Громовы не прекратили своего существования…

— Опека, — перебил его Михаил Иванович. — Высочайшая.

— Именно.

— Спасибо, обойдусь.

— Подумайте, молодой человек, — Карп Евстратович размешивал чаёк, аккуратно так, что ни разу о стенку эта ложечка не ударила. — Слово Романовых ещё имеет вес. А рука их — власть. И под этой рукой будет куда безопаснее…

— Сомневаюсь.

Есть у меня подозрения, что без Романовых в этом деле не обошлось. Нет, если подумать, то у кого и власть, и возможности, и деньги? Эксперименты — хобби не из дешёвых, особенно когда для их проведения требуется девиц похищать.

А ещё Синодские дела.

Семейка-то одна… нет, государя я не подозреваю. Не потому, что верю в его честность и непоколебимость духа. Заколебать любой дух при умении можно. Скорее уж фигура эта при всей своей важности слишком статична. Нет у него возможности престол бросать да разъезжать по сёлам и весям, революцию курируя. Да и зачем? Тут, если уж восхочется основы потрясти, логичнее будет озадачить учёных мужей, выстроить какую-нибудь закрытую лабораторию с полигоном и вперёд. Но вот Романовы одним государем не ограничиваются. Семейка большая, а стало быть, найдутся те, кому недодали каши или киселя не так сварили.

— Не верите, — Карп Евстратович сделал свой вывод.

— Не верю, — не стал спорить я, раздумывая, стоит ли свои подозрения вслух озвучивать.

А ведь сходится.

Профессор же говорил, что, когда революция началась, никто не собирался свергать Романовых. Так, подвинуть слегка, чтоб властью поделились. И государя сменить.

Почему бы и нет?

— Скажите… — сахар я тоже в чашку бросил. — А вот сугубо теоретически если…

— Совсем теоретически? — Карп Евстратович усик-то подкрутил. Левый. Отчего гармония нарушилась. У правого кончик вовнутрь загибается, а у левого теперь ввысь торчит.

— Абсолютно. Совершенно теоретически. Вот если вдруг нынешний государь решит от трона отказаться…

— С чего бы?

— В теории, — напоминаю.

— В теории… очень сложно такую теорию представить.

— А вы попытайтесь.

Михаил Иванович и себе чайку налил, а так-то в разговор не лезет, ногу за ногу закинул. Тоже в халате, но стёганом, тёплом.

Слушает.

— Тут… всё зависит от того, сколь… глубоко теоретизировать, — а вот Карп Евстратович говорит медленно, тщательно подбирая каждое слово. Оттого и паузы меж ними возникают. — У государя есть наследник. Цесаревичу тринадцать…

— Он болен? — я вклиниваюсь с вопросом.

— С чего вы взяли? Нет. Цесаревич вполне здоров. И за здоровьем его следят лучшие целители. Он, конечно, чересчур молод, чтобы править, однако даже если государь по какой-то надобности своей… решит отказаться от престола, — Карп Евстратович морщится. Ему категорически не хочется произносить подобное вслух. — Или же скоропостижно скончается, то за спиной цесаревича встанет Тайный Совет. Он сформирован давно. И возглавляет его младший брат государя. Ещё туда входит государыня, женщина, поверьте, немалых достоинств. Да и прочие члены заслужили доверие.

— То есть, если вдруг…

— Именно. Там, — Карп Евстратович поднял очи к потолку, намекая отнюдь не на власть небесную, — осознают риски. И стараются предупредить даже такие… неприятные ситуации.

И это хорошо.

Для страны.

— А если вдруг и наследник…

— У цесаревича есть и младший брат. Ему девять. И тоже весьма достойный юноша. Если позволите…

Как будто ему позволение моё надобно.

— … оба цесаревича — истинные Романовы. Они унаследовали лучшее, что было в родителях. Включая дар. Но помимо его они обладают живостью мышления, разумом и многими иными способностями. Знаю, что Александр весьма увлечён экономикой. Он участвует почти во всех заседаниях Совета, да и проекты реформ, которые предлагают государю, изучает превнимательно, составляя к ним записки с комментариями и вопросами. Говорят, что и собственные прожекты имеет, но тут уж сложно судить, сколь они его, а сколь — учителей…

То есть, убирать надо не только государя.

— А вот, — кажется, сходная мысль приходит не только в мою голову. Карп Евстратович привстаёт. И садится.

— Нет, — говорит он и головой трясёт. — Это… это…

— Но если вдруг?

В моём мире помимо взрыва в Зимнем, было и крушение поезда, в котором ехал Государь со всею семьёй. А тут…

— Если… вдруг… — он всё-таки вскочил. — Вы понимаете, что об этом и думать… тошно.

Я чаёк отхлёбываю.

Тошно.

Ему да. Наверное. У него мир свой. Устоявшийся. Стабильный. Пусть с террористами. Стачками. Недовольством народным. Тварями и прорывами. Но этот мир всё равно стабилен. А я тут в теории предлагаю одну из опор стабильности вышибить.

— Романовы, Савелий, это не просто имя, — Михаил Иванович глядит на метания жандарма с сочувствием. Кажется, понимает. Ему, небось, тоже было сложно сомневаться в своём настоятеле. — Романовы — это… залог. Залог крови.

— Именно, — Карп Евстратович остановился у двери и дверь приоткрыл, выглянул и запер. Потом подошёл к столу и сел на стул.

И щит развернул.

— Люди надёжные, но… о таком… не знаю. Чувствую себя, право слово, заговорщиком, — он себя за ус дёрнул. И теперь правый оттопырился в сторону — Не поверите. Прям кровь кипит.

Верю.

Очень даже верю.

— Кровь Романовых и есть свет, — произносит Михаил Иванович.

— То есть, они святые? — уточняю на всякий случай.

А вот с ответом Михаил Иванович не спешит. То ли задумался, что именно можно рассказать, то ли сам не очень понимает, что рассказывать.

— Не совсем. Это немного иное. Святость идёт от души. Так мне кажется. А здесь… согласно преданию, первый из рода Романовых был тем, кто сумел вместить в душу свою часть божественной силы. И что важнее, божественной сути.

А разница?

И вопрос мой на физии виден.

— Силу может принять любой, вставший на путь служения. В теории. Однако суть — это иное… это часть Его, — Михаил Иванович произнёс слово так, чтобы стало ясно, кого именно он имеет в виду. — И этот великий дар и позволил Романовым отодвинуть границу тьмы, освободить земли от тварей, ибо нет такой, которая могла бы противиться истинному свету… так нас учат.

На деле со светом и тьмой всё куда сложнее, но сложностей нам и без того довольно.

— Сила передаётся с кровью, — Михаил Иванович повернул блюдце. — По мужской линии. Женщины тоже несут свет, но в детях их он слабеет, а во втором поколении вовсе гаснет. Тогда как для мужчины не важно, кого он возьмёт в жёны. Дети его будут озарены сиянием.

— А суть?

Не зря он одно от другого отделил. Сила ладно, там, предрасположенность, гены и прочие штуки. А божественная суть? Она ж вряд ли половым путём передаётся?

— При рождении наследника проводят обряд, — вот теперь голос Михаила Ивановича звучит тихо. — Младенца относят в святилище, где отец наделяет его вторым именем. И частью божественной сути. С рождением сыновей сила Государя ослабевает. Это не то, что должен знать простой инквизитор.

Но Михаил Иванович знает.

— В последнее время многие мои… братья… начинают сомневаться.

Он вздохнул, поскольку это признание далось едва ли не тяжелее, чем рассказ о тайнах двора, и продолжил:

— Взрослея, наследник входит в силу. Знаю, что и над вторым, как и над всеми иными мальчиками, если появляются таковые в семье, проводятся сходные обряды.

— Сходные? — уточняю я.

— Да. Они получают малую толику сути, каковая приживается в теле и меняет его, чтобы… в случае возникновения нужды тело выдержало, ведь та, иная сила, она не так легка.

Ну да.

Крылья.

Перья. Или что там ещё? Как по мне, выходит, что Романовы не совсем и люди? Империя под божественным управлением. Только, судя по творящемуся вокруг, божественность не делает управляющего хорошим.

— Метка, — мысли складываются. — Своего рода. Если государь гибнет, то суть переходит к наследнику. Если гибнет и он, то ко второму… или третьему… по очереди?

— Пожалуй… я действительно не знаю. Иные тайны род Романовых хранит свято. Но знаю, что есть Покон. В случае, когда нет ни государя, ни прямых наследников его, то опустевший престол запирается словом Патриарха…

…который сам традиционно происходит из рода Романовых, о чём вряд ли забыл.

— … и сзывается Земский Собор, дабы избрать нового государя из тех, кто способен принять в себя суть и кровь.

Карп Евстратович, что характерно, слушает со всем вниманием.

— И как этот собор… происходит?

— А вот тут не скажу. Последний был более трёхсот лет тому, незадолго после восшествия Романовых на престол. Боюсь, в архивах… в тех, в которые есть доступ у моих братьев, всё весьма смутно.

Карп Евстратович крутит ус, то один, то другой.

В остальном спокоен, но это маска.

— Если вкратце, то собрались со всех земель люди лучшие, и обратились с молитвой к Господу, дабы указал тот преемника. И вышли пред людьми пятеро из рода Романовых, чей свет был ярок, — Михаил Иванович чашку повернул в другую сторону. — И к каждому подошёл Патриарх, поднёс чашу с молитвой и чела коснулся. И первый пал замертво, второй с криком оземь ударился. Душа третьего разверзлась, тьму выпуская, а свет исходящий испепелил четвёртого…

Да уж, это вам не президентская гонка. Тут будут ставки повыше.

— И лишь последний, который был юношей пятнадцати лет от роду, выпил кровь Господню, и принял благословение. Тело его воссияло светом Божественным. И всем стало видно, что вот он, природный Государь.

Михаил Иванович замолчал.

А вот Капр Евстратович ус свой отпустил и нарочито спокойным голосом произнёс:

— То есть… выборы проводит Патриарх?

[1] Утвержденная грамота об избрании на Московское государство Михаила Федоровича Романова

Глава 23

Глава 23

Испания: Вчера вечером обнаружилась попытка взорвать испанскую палату депутатов. Два анархиста, француз и португалец были задержаны в ту минуту, когда клали взрывчатые бомбы на лестнице, ведущей в помещение зала заседаний. Виновники покушения оказались сильное сопротивление. Они были допрошены министром внутренних дел. Найденные бомбы конической формы в медной оболочке 5 сантиметров толщины и 14 высоты предназначались, как это видно из отобранных бумаг, ко взрыву палаты, сената и дворца. Население требует строжайшего наказания.

Екатеренбургская неделя [1]

Мне позволили выйти в сад.

Точнее не выйти, а вывезти. Метелька притащил кресло на колёсах, оказывается, тут до подобных додумались. И это, нынешнее, донельзя напоминало моё старое, правда, было более тяжеловесным, неповоротливым и никаких тебе ортопедических изгибов со специальными вкладками.

Но я и так доволен.

В палату я вернулся, так и не переговорив толком ни с Михаилом Ивановичем, ни с Алексеем Михайловичем, но явно дав большим людям пищу для размышлений. Ну а прямо спозаранку заявилась Светочка.

С банкой бульона, свежими булочками и чудесной идеей, что нам нужно погулять на свежем воздухе. Вот она-то и выпросила, что кресло это, что дозволение.

— Тебе удобно? — спросила она пятый раз кряду, когда коляска, подскочив на ступеньках, едва не перевернулась. До пандусов тут тоже пока не додумались.

Ладно, потом изобрету.

Вот разгребусь со всем и сразу. А про плесень надо будет Николя сказать. Он вроде толковый. Глядишь, и поймёт, что с этим делать-то. Может, и додумается до антибиотиков. И сказать поскорее, потому как мир стремительно летит в… и я с миром лечу. А куда прилечу — большой вопрос. Так хоть что-то в теории полезное сделаю.

— А Симеон где? — поинтересовался Метелька, потягиваясь.

Для прогулки нам выдали тулупы, но день сегодня на диво солнечный. Весна точно вспомнила, что всё-таки пора уже являть себя народу, и солнца плеснула щедро. Остатки снега ещё прятались среди голых ветвей кустарника, но то тут, то там на чёрных земляных проплешинах пробивалась трава.

И цветы.

— Он попозже подойдёт. Мы отъедем, — Светочка оглянулась на госпиталь.

— Боится? — не удержался Метелька и тоже оглянулся.

— Опасается. Он всё-таки в розыске.

— Даже так?

— Это совершенно несправедливо! — тут же воскликнула Светочка. — Он ничего дурного не делал…

— А за что в розыск?

— Не знаю. Просто… им нужно отчитаться!

Кстати, охотно верю. Отчётность — дело такое. Но что-то подсказывает, что в данном случае жандармы вполне в теме.

— А кто сказал, что он в розыске? — уточняю так, для понимания ситуации.

— Светлый, — Светочка пожала плечами. — Вчера. Он знает. У него друзья.

— В полиции?

— У нас везде друзья!

Мы с Метелькой переглянулись, но комментировать не стали. Вот… честно, чем дальше, тем больше подозрений вызывает этот гражданин Светлый. И трогать его не трогают, и друзья эти…

Но Светочке подозрения озвучивать смысла нет.

Оскорбится.

— Если так, то ему не страшно? Ну, сюда приходить? — Метельке приходилось налегать на коляску всем своим вестом, потому что то ли ось заржавела, то ли конструкция сама, но двигалась она тяжко.

— Мы не боимся опасности!

Ага, презираем и плюём ей в наглую харю.

— Речь не о страхе, — говорю. — А о здравом смысле. Зачем рисковать, если можно не рисковать? В конце концов, жандармов тут и вправду много…

— А толку мало, — Симеон махнул рукой и сказал: — Привет. Рад, что тебе лучше.

Врёт. Не рад. Искренности ему не достаёт.

— Вот, я же говорила! — а Светланка прямо просияла, будто появление этого типа — её личная заслуга. Он же грудь выпятил…

Одет, к слову, неплохо.

— Ничего костюмчик, — я разглядывал Симеона с интересом.

Не на заказ шит, но по фигуре его подгоняли. И получилось неплохо. Есть мелкие огрехи, но они в глаза бросятся лишь тем, кто знает, куда смотреть. А так… рожа бритая.

Шляпа на голове.

Тросточка в руках.

Вид внушающий, прям за версту благообразием разит. Ну и одеколоном тоже. Нижние чины к такому не сунутся, принявши или за купеческого отпрыска, или за дворянского даже, из мелких. С таким связываться рискованно, никогда не знаешь, кто за ним стоит и какие проблемы устроить способен. Вот только держится Симеон без должной уверенности. И тросточку крутит, вертит, видно, что мешает она ему. А ещё он сутулится, и совсем не горбится лишь потому, что пиджак не позволяет.

— Благодарю, — Симеон плечи под моим взглядом расправил, позу принял, но очень у него неестественною вышла. — А тут нынче и вправду людно. Значит, не врут люди?

И в меня взглядом вперился.

Сверлит, высверливает.

— В чём? — спрашиваю.

— Он действительно тут?

— Кто?

— Слышнев? С-собака… — и под ноги сплюнул. А ещё интеллигентным человеком представиться хочет. — Говорят, что сюда его доставили. Подыхать.

— Ну… я не знаю, — вру и на Метельку кошусь. — Если и доставили, то мне о том не доложили.

Чистая правда. Не доложили.

Вот когда врёшь, очень важно, чтоб оно правдой было.

— Ага, на кухне баяли, — Метелька взглядом стрельнул, но понял правильно. — Вчерась вообще, вы пошли и такое началось!

— Какое? — Симеон резко обернулся и выдохнул.

Боится?

А то. И сам себя страхом пугает. Вот готов поспорить, что никто его не ищет. Если взяли, потом отпустили, то к чему искать? И прямо вдруг вчера сказали, а до того не говорили. А что товарищ Светлый информацию «проверенную» выдал, так это ему выгодно, чтоб Сёмка думал, будто он в розыске. Человеком, который в убежище нуждается, легче управлять.

— Так… сперва одни приехали. На машинах. Весь двор заполонили! И все с винтовками, а один так вовсе с пулемётом!

— Боится народного гнева, — важно кивнул Симеон и, тросточку подкинув, попытался перехватить другой рукой, но она из пальцев выскользнула, грохнувшись наземь. А землица ото мороза отошла, но просохнуть не успела.

— Вот… потом ещё жандармы прибыли. Весь госпиталь обходили. Ко всем заглядывали.

— Не помню, — честно сказал я.

— Так ты дрых. А там уж к вечеру и крёстный ход устроили. Батюшка был…

— Батюшку помню.

— А то… хорошо пел. Голосина такой, что прям через стену брал!

Кстати, чистая правда.

— Стало быть, на целителей уже не надеется… недолго ему осталось.

— Ну… — Метелька снова на меня покосился. — Так-то да, только… ещё икон подвезли. Чудотворных. Говорят, всех исцеляют.

— Ещё одна ложь, — скривился Симеон. — Народ привык верить в чудеса, не понимая, что часто за ними стоит обман или вот та же магия, которую прячут в оболочку…

В общем, чуется, и к церкви у него большие личные претензии. Прям речью целой разразился про то, как попы народ обманывают, а на самом деле всё иначе. Я ж, пока этот павлин пел, Метельку за штанину дёрнул и, когда тот ко мне наклонился, шепнул:

— Скажи им, что помогло. Вроде как…

Потому что мнится, не за ради моей красивой рожи Симеон сюда явился. И не по собственной инициативе. Вон, договорил и опять башкой крутит, злых жандармов высматривает, которые в кустах безлистных прячутся и бдят.

Трусоват он.

Изрядно так трусоват, крыса лабораторная. И в жизни сюда бы не сунулся, если бы не приказ. А раз про Слышнева выясняет, стало быть, тот и интересен. Чем? Вот и выясним.

— Так-то оно так… — в Метелькином голосе слышалось теперь сомнение. — Но вот… вроде как и полегчало…

— В смысле? — а вот теперь Симеон прямо в струну вытянулся.

— Жопа в коромысле, — Метелька дёрнул кресло, разворачивая его к дому. И от слов его Светочка хихикнула, а Симеон прямо побагровел. И рот открыл, чтоб ответить, но Метелька ему говорить не позволил: — Сам слышал, как целитель там кому-то говорил, что угрозы для жизни нет. Что восстановление будет долгим… эта… как его… батация… ротация…

— Реабилитация? — я тоже влез в разговор.

— Во-во, она самая.

— Это невозможно! — Симеон тросточку поднял-таки и сжал в руке. По светлым перчаткам расползлась грязь. — Это… он умрёт!

— Ну, я-то, конечно, свечку не держал, — я влез в разговор. — Так-то говорить не стану, но сам подумай, если б он помирал, на кой туточки столько народу? Помер бы и всё…

— А ведь он прав, — Светочка шла рядом, по самому краю дорожки. И кажется, её ничуть не беспокоило, что под ботиночками её грязь хлюпает. — Он ведь столько времени дома был.

Это про Алексея Михайловича?

— И охраняли этот дом лишь пара полицейских. А тут вдруг так резко поменялось…

— Тоже в чудо веришь? — бросил Симеон, прямо багровея.

— Может, дело не в чуде, — я поёрзал. В следующий раз попрошу подушку под задницу, потому что и твёрдо, и трясёт. Это не забота, это издевательство какое-то. — Церковь ведь и вправду организация серьёзная. С этим спорить не станешь.

Симеон фыркнул что-то неразборчивое.

— Вот… и свои секреты у них есть. Может… ну там… не знаю… какие артефакты секретные, которые только своим выдают. Или… кровь ангельская.

Ляпнул так, наугад.

А вот лицо Симеона прямо вытянулось. Он и споткнулся, снова тросточку выронивши. Подсказать, что она уже давно из моды вышла, чтоб не мучился?

— Кровь… ну да, конечно… у них должна быть кровь… возможно, если так-то… да… и… Свет?

— Что?

— Я…

Пойдёт.

Докладываться. Даже побежит. Вон, лицо как просияло. Гениальная идея добралась до мозга. Всё-таки бесит он меня. И дело не в Светочке, не в ревности. Сам по себе бесит.

— Мне… надо… если всё так, то я должен сказать. Это важно. Чем раньше товарищи узнают, тем…

Тем быстрее смогут подготовить ещё одно покушение?

Надо будет предупредить Алексея Михайловича, что ли.

— Ты со мной? — Симеон Светочку за руку схватил. — Идём!

— Я только пришла!

Руку она попыталась забрать, вот только держал Сёмка её крепко.

— Не время спорить…

— Я с Татьяной договорилась встретиться! Я к ней потом хотела… и хватит! Сёма, что ты… — она руку вырвала и потёрла запястье. — Ты какой-то не такой…

— Если Слышнев жив…

— Пока о смерти не объявляли, — я перебил Симеона, и тот скривился. Вот чую, что и он меня недолюбливает. Я бы даже сказал, что конкретно так недолюбливает.

И относится предвзято.

— Если так-то… ну, чисто постороннее мнение.

Он фыркнул и наклонился за тростью, явно показывая, сколь ему это мнение интересно. А вот Светочка слушает.

— Тут и чудо может быть, и ловушка. Скажем, вот пустят слушок, что Слышнев жив. Вы и заволнуетесь…

— Кто «мы»? — он разогнулся. А прям белый весь.

— А ты и твои приятели, которые с товарищем Светлым дружбу водят.

— Света?

— Я ничего не говорила.

— А там и говорить не надо. У тебя ж на лбу всё написано, а что не написано, так в разговорах твоих читается, прям между строк, — я всё-таки поёрзал и сел, опираясь на узкий подлокотник. — Фабрика — ваших рук дело. И не отрицай, не на допросе. Хотел бы сдать — сдал бы давно.

— А ты не хочешь?

— Пока дядька молчать велел.

— Послушный мальчик, — он осклабился, мол, я маленький и старших слушаюсь, а вот он, Симеон, стало быть, большой и весь из себя самостоятельный. Ну-ну, пускай и дальше так считает.

— Какой есть. Может, они там с твоими договорятся, может, нет… не моего ума дело. Да и вообще я о другом хотел. Случай больно удобный. Сам посуди. Привезти умирающего, пустить байку, что он выздоравливать начал. И ждать. Вы ж не упустите случая, полезете добивать.

И по лицу понятно, что угадал.

— Ты преувеличиваешь, — сказала Светочка мягко. — То, что произошло на фабрике, случайность… и сейчас… мы никого не убиваем! Мы за мирное решение народной проблемы.

Симеон рот открыл.

И закрыл.

Явно ему про мирное решение высказаться хотелось. Но сдержался. Молодец. Взрослеет.

— Ты же сам говорил… — своё раздражение он направил на меня. — Про Церковь.

— И опять скажу. Сказать — это недолго. Языком пахать — не мешки ворочать. Сам голову включи, воитель. В том и проблема, что может и так быть, и этак, и вообще по-третьему, а как, того ни ты, ни я не допрём. Может, он вообще давным-давно помер, ваш Слышнёв. А может, завтра вон на ноги встанет и воевать побежит.

Надеюсь на второе, но первого тоже не исключаю.

Что-то нет у меня доверия к высоким ангельским технологиям.

— Но, — говорю, глядя в глаза Симеону. — Тут есть один вариантец…

— Какой?

— Уточнить.

— И… кто уточнять станет?

— Ну… мы вот можем. Всё одно ж в госпитале торчим.

— Ага, — подхватывает Метелька. — И ещё торчать будем…

— Это… было бы неплохо, — Симеон отряхнул тросточку, но только грязью заляпался. — Но… мне действительно пора. Светлана, ты не проводишь меня до ворот? На парочки внимания обращают меньше и…

Тени я выпустил.

И нет, убивать мы этого героя не станем. Просто присмотримся.

[1] На основе заметки в газете «Екатеренбургская неделя», №13, 1892 г.

Глава 24

Глава 24

При естественном порядке вещей общество постоянно выводит из строя своих нездоровых, слабоумных, медленных, колеблющихся, неверных членов. Вмешательства же благонамеренных людей останавливают этот процесс очищения и даже увеличивает разложение, абсолютно поощряя умножение безрассудных и некомпетентных. [1]

«Социальная статистика». Запрещено цензурой.

— Ты им веришь? — Симеона хватила ненадолго. До поворота промолчал, который на дорогу выводит, а та уже и к воротам госпиталя.

Тьма трусила с одной стороны, Призрак, тоже пожелавший прогуляться, с другой. Он принюхивался к запаху Симеона, и я уж заодно.

В вязкое ароматное облако кёльнской воды, которую тут продавали в аптеках на разлив, вплетались знакомые лилейные ноты. Они почти истаяли уже, растворившись в какой-то химии, но я всё одно учуял.

Смерть.

И Симеон имел к ней непосредственное отношение.

Стало быть, мальчик как минимум рядом стоял. С кем? И где? Нет, может, кто-то там, из бедных, которых он навещал, и преставился во время визита, но что-то подсказывало, что всё немного сложнее.

— Ты о чём?

А вот от Светланы пахло солнцем. И главное, что запах этот манил теней. Вот раньше он не ощущался, то ли от усталости моей, то ли перебиваемый больничными, но теперь и Призрак, и Тьма оба стремились за ним. Они собирали, впитывали остатки этого запаха, а я не мешал.

— Строишь им глазки. Будто я не вижу, — злость из Симеона выплёскивается. И Тьма ворчит, потому что запах солнца становится слабее.

А кто сказал, что теням чуждо солнце?

— Я не очень тебя понимаю.

— Конечно, вы одной крови… встречаешься с этой… Татьяной, — сказал, как выплюнул.

— Да. Представляешь, она предлагает открыть школу! Настоящую! У них остались деньги от продажи поместья. И можно выкупить дом. Конечно, не в центре, но в центре нам зачем? А вот её кузен нашёл лавку, которая продаётся. Там хорошее место. И сегодня мы идём смотреть.

Молодец, Мишка. Быстро он.

— Там даже кое-что из мебели останется…

— А ты и рада?

Симеон резко обернулся. И Светочка остановилась.

— Сёма? Что с тобой?

Ревность. И злость. И дерьмо, которое есть в каждом человеке. Просто одни держат его в себе, понимая, что оно их, личное, для внутреннего пользования. А другие щедро выплёскивают на ближних своих.

— Ничего, — он, кажется, сообразил, что перебарщивает. — Просто вы… ты… она такая… такая… дворянка. Видно сразу.

— Я тоже, — Светочка пожала плечами.

— Нет. Ты другая. Ты добрая. И чистая. А она… смотрит на меня, как на дерьмо.

— Тебе показалось.

— Нет! — рявкнул он. — Я вижу. Знаю. Такие как она… только дразнятся. А потом смеются. Издеваются.

Ох, чудится, на Сёмкином жизненном пути не обошлось без прекрасной дамы. И дело закончилось хреновато. Во всяком случае для самого Симеона.

— Ты её совсем не знаешь. Это лишь маска. Воспитание. Мне тоже постоянно твердили, что нельзя проявлять эмоции, — Светочка сама взяла Симеона под руку, он и успокоился. — И что главное — сдержанность и вежливость, а иначе сочтут невоспитанной. Но у меня никогда не получалось сдержанной быть. Танечка — другое дело. И ты не справедлив к ней. На самом деле она очень добрая, если хочет потратить деньги на школу, а не на себя.

— Откупается. Знает, что заработала капиталы нечестным трудом. Её предки угнетали…

Скучно.

Впрочем, на этот раз Симеон сам затыкается. И доходят они почти до ограды, у которой дежурит сонный, разомлевший на солнышке, жандарм. На парочку он смотрит, но так, по-доброму, снисходительно, как люди пожилые и в целом довольные жизнью, смотрят на тех, у кого жизнь только начинается.

— Сёма, ты преувеличиваешь. Никого она не угнетала, а за предков, ты сам говорил, мы не отвечаем. И вообще, тебе просто нужно познакомиться с ней поближе. Хочешь? Мы встречаемся вечером и завтра тоже. Можешь с нами. Вот увидишь, она — чудо!

Причём это было сказано с абсолютной убеждённостью.

Вот реально же блаженная.

И в блаженности своей непробиваемая. А главное, я пытаюсь понять, хорошо это или нет, но не выходит. Наверное, если для нас, то хорошо, а вот для самой Светочки? Впрочем, когда святым было просто?

— А этот её брат? Он тебя не пугает?

— Тимофей? Он тоже славный…

А Симеона прямо передёрнуло.

— Славный? Он… он же… ненормальный! — Симеон больше не пытался сдержать отвращение. — Он сумасшедший, он…

— И снова ты не прав. Тимофей болен и только. Это как контузия. И поправится он обязательно.

Я в это тоже верю. А тени подбираются ближе.

Так, стоять.

Мне этого типа тоже прибить хочется, но не надо моё желание принимать за инструкцию к действию. Во всяком случае, пока.

— Ты серьёзно?

Заладил, попугай.

— Конечно. Мы с Танечкой долго говорили…

Когда успели только?

— Когда вы успели? — удивился Симеон.

— Так вчера же. Вечером. Когда ты ушёл. Мне стало так одиноко в доме. Так пусто… я и решила позвонить. Номер Танечка оставила. Мы и встретились.

— Тебе нельзя выходить из дому!

— Почему?

Вот именно. Хороший вопрос.

— Это… это не безопасно! Ты хотя бы сопровождение взяла?

Точнее охрану.

— Зачем? — Светочка моргнула. — Недалеко ведь. Мы в кофейню зашли. Там так уютно… я целую вечность не бывала в кофейнях…

— Жалеешь?

— Что? Нет, конечно. Татьяна пригласила, а я… я подумала, что почему бы и нет. Ты всё равно на всю ночь ушёл. Светлый с тобой…

— Я работал!

— Понимаю, — кротко ответила Светлана. — Я и подумала, что почему бы не встретиться. Вот мы и говорили… и Тимофей тоже был. Татьяна всегда его с собой берет. Тем более, что её кузен тоже работал, и оставить было не с кем.

— И в школу вашу тоже потянет?

— Конечно. Он тихий. И забавный. Он мне рисунок нарисовал. Красивый, кстати… только не очень понятный. Там колонны, и чаша треснутая, из которой чёрная вода течёт. И всё такое… словами не рассказать. Я подумала, что нужно купить ему краски. Как считаешь? Масляные, наверное, нет. Их оттирать тяжело. И растворители опять же. Вдруг да выпьет? А вот акварель — в самый раз…

— Свет, ты себя слышишь? — Симеон не выдержал и развернулся, навис над хрупкою фигуркой.

Э нет, дело там, конспирация или ещё что, но если он девчонку хоть пальцем тронет, то… Тьма подобралась, готовая броситься.

— Ты реально готова возиться с этим… ненормальным? Может, ещё замуж за него выйдешь? А что? Он благородный, пусть без мозгов, но…

— Хватит, — голос Светланы стал жёстким. — Я тебя не узнаю. Зачем ты так говоришь?

— Как так?

— С отвращением. Как будто тебе противно.

— А тебе не противно? Смотреть на него? Говорить с ним. Нянчится… а когда начнёт слюни пускать, вытирать станешь?

— Если понадобится, — и вновь же спокойно. — Это просто человек. Он болен. И заболел не по своей вине.

Светлана отцепила руки Симеона от своего пальтеца.

— Тебя ведь не пугают другие больные?

— Я не боюсь!

— С той же чахоткой, хотя она довольно заразна. С ожогами. Со шрамами. Я видела, ты с ними говоришь спокойно, а тут…

И взгляд у неё выжидающий. Симеон под этим взглядом теряется.

— Просто… просто… я боюсь ненормальных, понимаешь? От них никогда не знаешь, чего ожидать. Вот он спокойный вроде, а потом возьмёт топор и всё…

— Ты преувеличиваешь, — она взяла Симеона под руку и потянула к выходу. — Это предрассудки и только.

— Не скажи… таких людей надо содержать отдельно.

— Некоторых и держат.

— Всех. В обязательном порядке. Она ведь ничего не сможет сделать, если её братец бросится, скажем, на тебя. Сил не хватит.

— Он не…

— Может, не бросится. А может… нет, ненормальные представляют опасность для общества. Поэтому должны быть изолированы. И более того… ты никогда не думала, что такие люди — это своего рода паразиты?

Вот точно скормлю этого угрёбка Тьме.

И та ответила радостным согласием.

Не сейчас.

— Тихо. Раз и всё, — уточнила она. — Внутри. Ран нет.

Ага, то есть следов повреждения на теле не останется? Это хорошо, это правильно… в смысле, лучше, когда нет. На инфаркт списать можно. Или на инсульт. Тут же вон, с экологией проблемы, дымы, смоги и обстановка нервическая.

— Вот смотри, — Симеон окончательно успокоился. — Они ведь существуют по сути за чужой счёт, не принося никакой пользы.

— А какую ты от них хочешь пользу?

— Не знаю… слышал, что некоторых умалишённых можно обучить простой работе. Но как по мне, куда гуманнее будет избавлять их и общество друг от друга.

Вот тебе и… приплыли.

Фашизма этот мир не знал. Да и я темой не особо интересовался, а тут прям шкурой почуял, как повеяло таким, родным и ненавистным. Может, и вправду это в крови у нас или в душе отпечаталось? Но я аж зубы стиснул, чтоб не ответить.

— Ты… предлагаешь их… убивать? — тихо и как-то очень жутко спросила Светлана, отступая на шаг.

— Утилизировать. Да ты оглянись! Они в большинстве своём в тягость! Вон, бродят по улицам дурачки, цепляются к приличным людям. Мычат, брызжут слюной. Нищие, голодные. Влачат жалкое существование. Или камнем висят на шеях своих семей. И жизнь их тяжела. Их гоняют, бьют, в них кидают камни… так не гуманней было бы подарить им тихую смерть?

Светочка отступила ещё на шаг.

И пальцы соскользнули с рукава.

— Ты… ты…

Она и головой мотнула.

— Это… ужасно. То, что ты говоришь!

А то.

И Симеон, наконец, сообразил, что явно перебарщивает. И тут же изобразил виноватую улыбку.

— Да ладно. Я ж так… теореотизирую. Мы вчера засиделись немного. Обсуждали устройство нового мира. И Светлый сказал, что все общественные блага должны будут разделяться по справедливости. И мы заспорили, как справедливей, чтобы на всех и поровну, или чтобы каждому по пользе? Скажем, это ведь не честно, когда один работает меньше, другой больше, а получают одинаково?

— Не справедливо, — кивнула Светочка и снова взяла его под руку, но как-то так, словно не до конца веря. — Но…

— Вот… но и когда у одних ничего, а у других всё тоже несправедливо. Поэтому нужен ясный механизм регулирования, — голос его звучал ровно, даже как-то леновато, а в движениях появилась некоторая вальяжность.

И явно, что тему эту они обсуждали. Со светлым ли, с другим кем.

— Уйти, — вздохнула Тьма и во вздохе этом мне слышался вопрос. Или намёк?

— Пускай. Вернётся.

— К примеру, логично будет ввести коэффициент социальной полезности. Он будет учитывать личный вклад гражданина в построение справедливого общества. И обеспечивать ему получение тех или иных благ. Допустим, у ценный специалистов он будет удвоенным или даже утроенным, в зависимости от важности конкретного человека. А вот у иждивенцев — меньше единицы, что подтолкнёт их и их семьи иждивенцев не плодить. Заодно и поможет избавить общество от личностей ничтожных, вредоносных. Сумасшедших, бродяг или тех же цыган. Или вот аристократов, которые тянут силы из народа… мы должны сделать так…

До ворот мы их проводили.

Я бы и дальше, но поводок натянулся, а выстраивать цепочку смысла не было. Симеон, если с кем и станет встречаться, то не здесь.

— Вот сволочь, — сказал Метелька, когда я пересказал ему услышанное. — Сам он… паразит. Это ж… он, что, всерьёз? Взять и… вот так?

Метелька аж споткнулся от избытка эмоций, благо, опирался на кресло и потому не упал.

— Ну, думаю, что не сразу «вот так». Помнишь, мы про эксперименты обсуждали? Их же на ком-то ставить надо. И ставят…

А в том, что ставят, я был полностью уверен. Не зря от Симеона лилиями тянуло. Да и в целом очевидно, что там уж давно всё за пределы теории вышло.

— На сумасшедших, думаешь?

— На сумасшедших. Или на бродягах. Алкоголиках. Проститутках. На всех тех, про кого легко сказать, что они недолюди. Ты к больничке кати. Нагулялись…

— Вообще и сам можешь, — буркнул Метелька не без труда разворачивая кресло. То поскрипывало и раскачивалось, намекая, что само по себе не ново и вообще хрупкой конструкции. А стало быть, в обращении следует проявить осторожность.

— Могу. Но на кой, чтоб это кто-то видел? Я вчера вон помирал ещё…

А что источники информации у них имеются, тут и гадать нечего.

— Так, значит, эксперименты? — Метелька, пыхтя, навалился на ручки. Колёса продавливали землю, и кресло слегка застревало.

— Скорее всего… тут как бы… нельзя взять человека с улицы и дать ему в руки нож, сказав, мол, вон, ставь эксперимент. Люди, они ж не все готовы убивать других людей, чтоб прямо так и сходу. Тем более когда для них самих нет прямой угрозы. А если внушить ему, что он за идею, за благо общее. И что польза от всех опытов будет огроменная, а ставят их как раз на людях бесполезных. И что он не людей убивает, а выполняет свою миссию или даже две, ищет всеобщее счастье и избавляет общество от мусора…

— Всё равно дерьмо, — сказал Метелька.

— Ещё какое. И надо искать того, кто это дерьмо в головы вкладывает.

Потому что от идеолога избавиться всяко проще, чем от идеи.

Метелька даже отвечать не стал.

[1] Цитаты из книг Спенсера, весьма своеобразного деятеля, труды которого и по сей день вызывают споры.

Глава 25

Глава 25

И если приглядеться, то за спиной каждого государя Европы, сколь бы ни был он важен и горделив, сколь бы ни кичился древностью рода и величием оного, виднеется тень в белых или чёрных одеяниях. Тень сия скромна, как и подобает то божьему человеку, однако давно уж, кроме этой показной скромности и одеяний, не осталось в ней божественного, ибо представляет она ничто иное, как ожившее воплощение земного величия, обретенного Святым Престолом…

«Географический вестник», заметки путешественника по европейским землям.

Алексей Михайлович выглядел много лучше, чем в прошлую нашу встречу. Нельзя сказать, что он прямо весь здоровьем лучился, скорее уж сходства с мумией поубавилось.

Или просто мумия посвежела? Скинула пару тысяч лет печального бытия.

— Премного рад видеть вас, молодые люди.

Он полулежал в кровати, со всех сторон обложенный подушками, на которые и опирался.

— И вам доброго дня, — я сунул палец под бинты и поскрёб. — Можно, сниму, а? Хоть тут? А то преет всё, чешется.

Николай Степанович, обнаружившийся подле Слышнева, обернулся и кивнул.

— Снимай. Я думаю, пора заменить на лёгкую повязку. Ну и в целом, ходи гулять сам. Только неспешно и недалече.

— Спасибо, — сказал я с немалым облегчением.

Не люблю болеть.

Там, в жизни прошлой, я почти и не болел. То ли уродился здоровым, то ли организм понимал, что если свалится, то конец. Вот и держался, пока мог.

Ну и после тоже держался.

— Отлично… — пока я возился с бинтами, которые намотали на совесть и завязали так, что хрен распутаешь, Николай Степанович закончил осмотр. — Вы восстанавливаетесь поразительно быстро. Думаю, что еще пару дней и я с чистым сердцем позволю вам отбыть домой. Если того захотите. Но всё же буду настаивать на постоянном наблюдении.

— Спасибо. Только, можно нормальной еды?

— Хочется?

— Ещё как.

— Каши, — подумав, разрешил Николай Степанович. — Жидкие супы. Попробуем паштеты, особенно печёночный. Но ничего жирного. Не обманывайтесь, Алексей Михайлович. Голод в вашем состоянии естественен, поскольку тело требует сил, но всё же оно не настолько здорово, чтобы принимать обычную пищу. Ваш кишечник…

— Давайте в другой раз, — попросил Алексей Михайлович, на нас покосившись. Ну да, нам-то про его кишечник знать не стоит.

Кишечник — это вообще дело сугубо личное.

— Конечно. Извините. Увлёкся. Попробуем питание частое, а там будет видно… так, молодые люди вам оба нужны?

— Нет. Только вон тот симулянт.

— Я не симулянт, — возмутился я, пытаясь свернуть бинт. Здесь не принято разбрасываться материалом. Так что бинты отправят в прачечную, где вымочат, выстирают и вернут в госпиталь. А там уж придёт время и пригодятся. — Я не нарочно.

— Тогда вас, молодой человек, прошу на процедуры… — Николай Степанович подтолкнул Метельку в спину. — Грязи ждут, к тому же согласен с многоуважаемой Татьяной Ивановной, что тёплая минеральная вода…

Договаривал он уже в коридоре.

И дверь прикрыл. Я же, оглядевшись, подтянул стул поближе к кровати. Оно и вправду, не орать же. А палата преобразилась. Вон, на полу ковёр появился. Ещё один — на стене подле кровати, чтоб от стены холодом не тянуло. На окне — занавесочки. Стол скатертью укрыт, на которой, правда, не самовар с фарфором, но стопки каких-то бумаг, папки, короба…

— Что ж, теперь я обязан вам жизнью, выходит, — Алексей Михайлович потрогал лицо.

Белое, к слову. Не совсем такое, как Татьянкины руки, но всё одно какой-то неестественной белизны.

— Выходит, — не стал отнекиваться я.

Иные долги нам полезны будут. В смысле, Громовым. И союзники нужны. Это не те времена, когда в одиночку чего-то навоюешь.

— Расскажешь?

— А вам ещё не доложились?

— Доложились, — Алексей Михайлович усмехнулся. — Вот только понял я не так, чтобы много. Карп и сам в некоторой растерянности.

Ага.

Два раза.

— Тогда давайте я с самого начала? Ну, чтоб потом не отвлекаться, — я поёрзал. На здешний стул чехол натянули. И подушечку положили расшитую, для мягкости.

И сидеть куда удобней, чем в том кресле на колёсах.

Рассказываю. Спокойно. Если не в первый раз, то оно как-то даже вполне толково получается. А Слышнев слушает найвнимательнейшим образом. Только щурится, что твой кот.

— Фух, — я договариваю.

Ну, почти.

Спохватываюсь только.

— Тут это… ваше выздоровление не всех обрадует.

— Твоя правда, — Алексей Михайлович задумчив.

— Оно уже как бы не радует. Тут вон одни товарищи справлялись. И возможно, добивать придут. А возможно, что и нет…

Про нынешнюю встречу в парке тоже говорить приходится.

— Интересно, — выдаёт Слышнев. — Савелий, а ты не мог бы выглянуть? Скажи, пусть Карпа кликнут. И Михаила Ивановича тоже…

— Совет держать будем?

— А то…

Выглядываю. И передаю просьбу. И странно, но казак, поставленный у дверей палаты, кивает, будто нисколько не удивлённый, что просьбу эту передаю я.

Вот что значит дисциплина.

У меня никогда так не получалось.

Алексей Михайлович тем временем с кровати слез. Стоит в белой рубахе с белой рожей и сединой в волосах, покачивается. Чисто привидение.

— На подвиги тянет? — уточнил я и подошёл. А то ещё грохнется ненароком, физию сиятельную повредит. И кого виноватым сделают?

— Устал я, Савелий. От слабости. Терпеть не могу вот так вот.

Понимаю.

— Ты не представляешь, какое это счастье, когда твоё тело опять тебя слушается.

Почему? Очень даже представляю, хотя тело и не совсем, чтобы моё. Но уж как есть.

— Вы это. Не торопитесь. А то у меня ж запасов нет… ну, если вдруг сердце прихватит.

— С сердцем Николя управится. Знаешь, не буду врать, что совсем всё изменилось, но целительскую силу я теперь принимаю. Худо-бедно принимаю. Во всяком случае силу Николя.

— Ага… он хороший.

— Это точно. Светлый. До кресла дойти поможешь?

— Может, лучше я кресло сюда подтащу?

Кресло стоит у окна. Нормальное такое. Мягкое. Кожей обтянуто и пледиком укрыто. Я ж говорю, от исходной палаты тут мало чего осталось.

— Нет. Я… хочу, — и спеша, чтоб я не передумал, Слышнев сделал шаг. Качнулся. Устоял. Пальцы в плечо моё вцепились, сдавили. Но ничего, это мелочи. — Карп ругаться будет.

— Я тоже могу.

— Тебе не по чину.

— Это да…

Ещё шаг.

И я решаюсь.

— Почему из вас эту дрянь сразу не вытянули? Если б сразу, тогда б и мучить не пришлось. Кровью… почему не обратились к охотникам?

— В том и дело, что обратился.

Ещё шаг.

И выдох. Резкий, свистящий. Стиснутые зубы. Лицо ещё больше белеет, хотя казалось бы, куда больше. А пот по телу катится градом. Но не мешаю. Как ни странно, мне понятно это вот глупое по сути упрямство. И желание его. И в целом… он ведь тоже, считай, умер. А теперь понял, что живой. Понял, но до конца не поверил.

И испытывает себя на прочность.

И верить хочет.

— И чего они? — палата не так велика, здоровому — три шага, но это здоровому. А мы стоим у кровати и ждём, пока Слышнев решится ещё на один шаг.

— В… Европе… сложно… все одарённые пребывают под контролем Святого Престола. Есть особые ордена… кромешники. У нас их так называют. Их много. Главное, что когда у ребенка обнаруживается дар, его забирают. Воспитывают. В ордене…

И стопа отрывается от пола.

А мне вот интересно, где Карпа Евстратовича черти носят. Давно должен был явиться и высказать старому приятелю всё-то, что мне высказывать и вправду не по чину.

— В руках Святого престола многие нити…

— И с Синодом они не дружат?

— Именно. Но… не в том суть… когда стало ясно, что я болен и болезнь моя необычна, я обратился… за помощью… мы не воюем…

Но и в мире не живём.

— И?

Алексей Михайлович глянул искоса.

— Мне было отказано. Они имеют право отказать любому. В интересах Святого Престола.

Любопытно.

Весьма.

— А наши?

— Я вернулся. Скорым дирижаблем. Личным, Его императорского Величества. И был встречен его же личным целителем…

Ещё шаг.

И кресло совсем рядом.

— А ещё парой Охотников.

— И?

— И мне было сказано, что это не лечится.

Интересно.

Очень.

— А… — уточняю. — У них были тени?

— Были.

Ещё шаг. И выдох.

— Тени… убили бы меня, — Алексей Михайлович наклонился, пытаясь дотянуться до спинки кресла.

— Почему?

— Потому что тени… убивают людей… они поглощают и тьму, и поражённую тьмой душу.

— Ну… у вас там скорее тело было. В душу я не заглядывал. Но про душу это вам так сказали?

— Это всем известно. Тени опасны.

Тут спорить не буду.

— И даже самый опытный охотник не сможет полностью контролировать свою тень. А близость болезни, слабость их будоражит, — белые пальцы вцепились в подлокотник. — И я не знаю, как ты добился такого… послушания.

— Ну… — я поскреб макушку. — Я как бы это… и не добивался. Я с ними договорился просто.

Смех у Алексея Михайловича хриплый.

— Подай халат, пожалуйста. Там, в шкафу быть должен. Аннушка принесла…

— Поздравляю с женитьбой, — за халатом я сходил и вернулся.

— Благодарю. Анна… тоже будет рада принять вас в нашем доме. Когда это станет возможным.

Ага, в далёком и обязательно светлом будущем, в которое я, как приличный подросток, верю всей душой.

— А как… Сергей?

Надо бы и про невесту узнать, но как-то неловко, что ли. Будто напоминаю об обязательствах.

— Учится. Устроил в хорошую гимназию. Там его хвалят. У него незаурядный талант в артефакторике. Говорят, совершенно особый стиль мышления.

И надобно порадоваться, что Алексей Михайлович не из тех, кто этот стиль мышления ломать станет в угоду родовым обычаям.

— А вот Сиси пока с Анной… к сожалению, вам не стоит пока встречаться.

Да я и не сильно стремлюсь. Но Алексей Михайлович продолжает:

— Она всё-таки дитя. И вряд ли сумеет промолчать об этой встрече. А уж кто услышит сказанное, и вовсе…

— Матрёна?

Алексей Михайлович скривился, кажется, его тоже не жаловали.

— Анна к ней привязана, — произнёс он мрачно. — И дети тоже… но да, не слишком умна, хотя и предана.

— А договор?

— Мой тесть — человек весьма… предусмотрительный. И важные бумаги хранит в Императорском банке. Есть там особое отделение, которое защищено, пожалуй, не хуже государевой сокровищницы.

— И когда… поместили?

— А вот сразу, как случилось несчастье с Громовыми. Генерал ещё и приказ получил, отбыть к восточной границе. И сами понимаете, с переездами столько хлопот… вот и передал. На хранение.

Хорошая теория.

Многое объясняет.

— Кстати, Сиси заявила, что её дорогой жених жив.

Чтоб…

— Впрочем, это списали на волнение, женскую впечатлительность и чересчур живое воображение. А потом я просто запретил заговаривать на эту тему. В конце концов, к чему дитя волновать?

Что-то мне сдаётся, что не то это дитя, которое легко взволновать.

Ладно, будем считать, что с этой стороны задницу прикрыли. Хотя… всё равно ненадолго. Но дальше говорить о себе ли, о Сиси с Серегой желания нет. И потому меняю тему на первое, что приходит в голову:

— Значит, обычно охотники теней дрессируют?

— А как иначе?

Как, как… так и тянет ответить, что каком кверху. Но сдерживаюсь. Я же интеллигентный человек. Местами.

— Хотя… я так понимаю… Савелий, у нас нет Святого престола…

— Зато Синод имеется.

— Это другое.

Ну да, конечно.

— По возможностям другое. Синод хотел бы подмять Охотников, но издревле они держались наособицу, — в кресло Алексей Михайлович рухнул и ноги вытянул. Руками. Как понимаю, сами ноги ещё не совсем слушались. — Поэтому мне сложно судить о том, что для них нормально, а что нет. Тем паче за последние столетия многое изменилась. В хрониках есть упоминания о тенях, которые служили верой и правдой. Но до недавнего времени мне это казалось своего рода художественным преувеличением. Всё же большей частью хроники — это совсем не про историю. И преувеличений там хватает.

Шкаф тоже имелся. Вот интересно, он тут всегда был или для дорогого пациента притарабанили? Но халат висел. От него пахло женскими духами, мягко, уютно.

— К примеру, там упоминают, что Охотником мог зваться лишь тот, кто добудет себе тень. А ныне большая часть Охотников как-то и без них существует. С тенью способны управиться единицы. Это да, статус и сила… которой у подростка быть не должно.

— Ну, извините. Не знал.

Смешок.

Весёлый он человек. А главное, не задаёт вопросов, хотя наверняка имеется.

— Я про них тоже не знал, пока убить не попытались. Подкинули вот… ну и пришлось. И как-то получилось, что я её в себя забрал.

— Знаю, что некоторые рода практикуют слияние. Есть те, кто ходит на ту сторону, добывает тварей и заключает их в разные предметы. Потом проводят ритуал, но это всё, что мне известно. И да, наделённые тенью должны быть поставлены на учёт.

— Учтёте, стало быть?

— Как? Покойников не учитывают…

Ему пришлось подняться, и я помог надеть халат.

— Выходит, правы те, кто говорил, что у старых родов свои секреты…

Алексей Михайлович произнёс это задумчиво, скорее констатируя факт, чем спрашивая. А я… я в свою очередь тоже задумался. Вот те, кто встречал его, они действительно не могли помочь?

Или не захотели?

Глава 26

Глава 26

Очень интересная барышня (блондинка, с темными глазами) со средствами; желает выйти замуж. Только за обладающего хотя бы одним, но очень крупным достоинством. Адресовать: Москва, контора Брачной Газеты, для пересылки №1346

Брачная газета [1]

— Если всё так, то этот дом надо вычищать, — Карп Евстратович не заставил себя ждать. Он пришёл, принеся с собой терпкий запах табака, слегка прикрытый ароматом туалетной воды. — Рассадник… под самым носом…

— Не спеши, — Алексей Михайлович закутался в халат по самые глаза. Благо, глаза у этой мумии были вполне живыми. — Зачистить-то не сложно, а вот дальше что?

Михаил Иванович тоже явился, но в дискуссию вступать не стал. Стульчик только ближе к окошку подвинул и казалось, что именно происходящее там, за окном, интересует его больше, нежели все наши разговоры.

— А что дальше? Если есть лаборатория, то возьмём. Допросим… этого… как его? — Карп Евстратович направил палец на меня.

— Симеона?

— Вот. Его самого. Светлого тоже… и прочих, если люди будут.

— Будут, — я кивнул. — Людей там хватает. Деньги тоже есть. И записи найдутся.

— Вот…

— Только обнаружится в тех записях всякая ерунда. Может, бухгалтерия какая, адресочки пары-тройки аптек, имена не из важных, — произнёс Алексей Михайлович. Солнце било в окно, а он устроился напротив, и теперь жмурился от света, но не пытался подвинуться или хотя бы отвернуться. — А возьмём очередных боевиков, которые будут твердить о низвержении царизма, пользе анархии и прочих благоглупостях. Что до юного алхимика, то мнится мне, знает он побольше прочих… во всяком случае о прорывах.

— Вот…

— Но далеко не то, что нужно. Я склонен согласиться с Савелием. Это мелкая сошка. Как и аптекарь из Городни. Он вам рассказывал? Посылал кого проверить?

— Когда б, — Карп Евстратович поморщился. — Позвонил своему знакомцу. Аптека та ещё в начале зимы выгорела. И так, что прям только стены и сохранились.

— А хозяин?

— Кости нашли какие-то. По протоколу — хозяина.

— А без протокола?

— Скажем так… сильно расспрашивать я не велел, так, приглядеться потихоньку и издалека. Официальную бумагу отправил, привязал к нашим революционерам, чтоб подозрений не вызвало, но это дело не быстрое.

— Пока дойдёт, пока там спохватятся, пока оформят должным образом… правды не останется, — произнёс Алексей Михайлович.

— Именно. Так-то слухи ходили, что хозяин из сочувствующих. А уж помер ли он или же там кого другого кости, этого теперь никто не скажет, — Карп Евстратович руки на животе сцепил. Ныне он был без халата, но в строгом чёрном костюме, в котором и на работу прилично, и на погост.

И куда там ещё положено?

— А тут, если промедлим, то же самое будет, — проворчал Карп Евстратович, трогая ус. Правда тотчас руку убрал. Знал он за собой привычку эти усы накручивать и раскручивать, а потому старался держать себя в руках. — Уйдут и с концами…

— Не уйдут, — я мотнул головой, чем заработал снисходительный взгляд жандарма.

— Поясни, — попросил Алексей Михайлович.

— Та лаборатория, которую мы в лесу нашли… в общем, там готовились её бросить. Оборудование более-менее ценное вывезли. Материалы.

— А девицу оставили…

— Это, как я понимаю, вынужденно. Возможно, он спешил. Не знаю… на поезд там опаздывал. Или на званый вечер. Ну что смотрите? Я реально не знаю. Главное, что ему надо было уехать. И он уехал. Сугубо технически там только надо было дождаться завершения процесса и всё…

— Процесса, — Михаил Иванович отвернулся от окна. — Девушка едва не погибла.

— А другие погибли, — я пожал плечами. — Что я сделаю? Мог бы, спас бы. Не я, так Мишка точно. Он у нас по натуре рыцарь, только доспехи пришлось под кровать убрать. И то, чую, временно…

Алексей Михайлович улыбнулся.

— Это для него, для Алхимика, они не люди, — я поёрзал, потому что сидеть, когда на тебя смотрят вот так, в три пары глаз, неудобственно. — А часть эксперимента, этап его…

— Кстати, а ведь и вправду тогда приём был, — Карп Евстратович хотел было откинуться, но вовремя вспомнил, что у табуреток спинки нет. — Правда, не в Городне, а в Вильно… но с Городни тоже много кто туда желал попасть. Всё-таки в честь именин Великого князя Константина.

А это что за хрен с горы?

То есть, примерно представляю, раз не просто князь, а целый Великий, но…

— Это не то событие, которое чиновник определенного ранга и положения может пропустить, — Карп Евстратович всё же коснулся уса и спешно руку убрал.

— Чётки, — ляпнул я.

— Что?

— Чётки купите. Тогда и пальцы будут заняты. И думать легче станет. Это бывает, когда человеку, чтобы думать, двигаться надобно. Одни ходят, другие вон мнут всё, что под руки попадается.

— Третьи себя за усы дёргают, — Алексей Михайлович хохотнул. — Выйду, я тебе и вправду чётки подарю, Карпуша… и нет, Савелий, это точно не Великий князь… не Константин во всяком случае.

— А я что? Я молчу.

— Слишком выразительно молчишь. Но Константину Николаевичу аккурат семьдесят три исполнилось. Да и интересует его не столько власть, сколько балерины, породистые лошади и живопись.

— С балеринами и породистыми лошадьми, — не удержался Карп Евстратович.

— Есть такое, — Алексей Михайлович оглянулся. — Савелий, подай, будь любезен, попить. Жажда постоянная… но это тоже нормально, как мне сказали.

Я поднялся.

Мне и положено, так-то, потому что и по статусу я младший, и по возрасту, и со всех сторон, как ни крути, крайний.

Да и в целом люди хорошие, можно и метнуться.

— Он это серьёзно? — уточнил Карп Евстратович почему-то шёпотом.

— Про чётки или про князя?

— Алексей!

— Про князя… думаю, что вполне.

Алексею Михайловичу я свои подозрения изложил. Нет, по выражению лица понятно, что ему они не понравились, причём категорически. Однако сходу не зарубил.

И не велел выкинуть из головы немедля.

А теперь вон даже обсуждаем.

— Он прав, Карп. Это всё идёт оттуда… сверху…

— Ещё скажи, что государь… — шёпот стал тише.

А ведь Карп Евстратович из тех, для кого государь и отечество — понятия, если не равнозначные, то трудноразделимые. И теперь весь его разум, сама суть противилась теориям какого-то тут оборванца.

Воду я поднёс.

— Государь тут точно не при чём, — сказал я и взгляд выдержал. Мрачный такой. — Скорее уж государя явно хотят подвинуть. Для того обстановку и готовят.

Я помог удержать стакан. Странно, но я понимаю Алексея Михайловича, пожалуй, лучше остальных. Я ведь знаю, каково это, когда сила уходит. Когда вчера ты ещё готов был, если не мир завоевать, то всяко расширить собственную империю, а сегодня стакан поднять не можешь.

Дерьмовые ощущение.

— С одной стороны революционеры… они, может, и сами собой завелись…

— Говоришь, как о блохах…

— Но кто-то им помогает. Финансами. И вот связями. Делает, что кого-то ловят, а кого-то жандармерия будто и не видит…

— Это они порой и без помощи… не видят, — буркнул Карп Евстратович и за ус себя-таки ущипнул. — Чтоб…

— На то, чтоб без связей тебя не увидели, тоже деньги нужны. Городовому. И тому, кто над городовым стоит, — я эту систему знал.

Она начиналась на земле, но ею не заканчивалась.

Платишь участковому.

И его начальнику. А тот делится со своим. И там уже, глядишь, ты и сам с ним делишься, а он начальственною рукою давит на тех, кто ниже, чтоб не лезли, куда не надо.

Мир другой. Времечко тоже. А вот остальное, считай, прежнее. Родное почти.

— Главное, что просто на взятках долго не продержишься. Тут всегда есть шанс, что кто-то захочет выслужиться и предпочтёт звёздочку золоту.

— Ты о чём?

Чтоб. Оговорился. Звёзды на здешние погоны ещё не сели.

— Чин, — я поправляюсь. — А вот если кто-то большой и важный слово скажет, тут уж не всякий решится поперед начальства лезть.

— А государь при чём?

Мысль Карпу Евстратовичу по-прежнему не люба. Не вмещается она в его многомудрой голове. Вот революционеры — вмещаются. Он их где-то даже понимает, потому что не слепой и не тупой, видит, насколько тяжко живётся людям. Потому да, вроде и зло, а вроде где-то и правы.

Но вот мысль, что революционеры сотрудничают с кем-то из Романовых.

Из небожителей.

— Ну… как-то… вроде и не при чём, а вроде как власть должна искоренять это всё. Бороться. Со взяточничеством…

— Савушка, — Михаил Иванович аж руки на груди сложил. — Вот ты иногда рассуждаешь, и вроде совсем по-взрослому. А порой как скажешь, так сразу и понимаешь, какое ты дитя.

— Ну да, взяточничество на Руси не искоренить. Тоже придумал, — получилось чуть язвительно.

— Видишь…

— Но хотя бы в каких-то рамках держать. И решать. Не только эту, но и другие проблемы… тех же революционеров слушают и идут к ним вовсе не от хорошей жизни. А скорее от понимания, что эта жизнь — дерьмовая. Они же обещают лучше. Пусть не сейчас, не тебе, но детям…

— Он часом не социалист? — поинтересовался Карп Евстратович, на меня мизинчиком указывая. Вроде как в шутку, но взгляд такой, внимательный.

— А кто ж его знает… — отозвался Алексей Михайлович. — Но, согласись, в его словах есть правда. Я давно говорил, что реформы нужны.

— И не ты один, но это всё… к чему оно сейчас?

— К тому, что кто-то чувствует момент, — продолжил я. — И пользуется им. Он поддерживает низы, раскачивая обстановку. Пробует силы. Возможно, вербует сторонников там, на верхах… или не там. А ещё проводит эксперименты. И не только с кромешной силой, но и с теми, кто…

Я поднял взгляд.

И все подняли.

А вот потолки тут не мешало бы побелить.

— Представьте, сегодня прорыв у Воротынцевых… и то его удалось закрыть почти без жертв.

Прости, Митрич.

— А если бы случился он не в цеху, а на проходной? И если б тварь не получилось бы убить сразу? Сколько бы пострадало?

Молчат. Молчание тяжёлое.

— А в газетах что бы написали? Нет, в государственных понятно, но в других-то…

Потому что читают и верят как раз этим «другим», наивно полагая, что уж там-то не станут врать.

— Газетчики появились едва ли не раньше жандармов, — протянул Карп Евстратович, голову запрокидывая. — И да… написали бы… и написали уже, что про кровь народную, что про жадность Воротынцевых, которые поскупились на защиту. Что про попустительство властей.

— А ещё, что Государь слабеет, — Михаил Иванович произнёс это очень тихо. — Если бы прорыв был серьёзным возникли бы вопросы, как сие произошло, ибо сила Государя хранит город.

А она бы не сохранила.

И кажется, Анчеев господам революционерам крепко подгадил. Вот жаль, что послушать их не получилось. Мнится, что не нужен им был тихий бум в закрытом цеху.

— А если прорыв повторится? В одном месте? В другом? — продолжил я. — Если не один, а три? Пять? Десять за неделю?

— Слухи пойдут, — произнёс Алексей Михайлович. — Что государь или болен, или… утратил силу.

Слухи — это ещё та погань, крепко может крови подпортить, особенно, коль грамотно направить. А их направят…

— И что будет делать Государь, когда… возникнут сомнения? — я озвучил вопрос, который появился в голове каждого, из собравшихся здесь людей.

Только их, выросших в мире, где Государь — величина абсолютная, он слишком пугал, чтобы задать.

— Молебен, — произнёс Михаил Иванович. — Патриарх должен будет отслужить молебен, после которого Государь явит силу свою. Он озарит град светом небесным, испепеливши всякую скверну…

Свет, стало быть.

— А если не явит?

— Это невозможно, — заявил Карп Евстратович найрешительно.

— А вдруг…

Возможно, невозможно — не те понятия. Я ж не про движение небесных тел речь веду, а про живого человека, даже если царских кровей. А с живыми людьми чего только не случается.

— Позвольте, — Михаил Иванович поднял руку, перебивая жандарма, явно готового возражать. — Видишь ли, Савелий… вот у тебя есть тень.

Даже две. Но это пусть я знаю.

— И чем дальше, тем больше ты с ней сродняешься. Старые рода, коль верить хроникам, вовсе не могли существовать наособицу. То есть, или охотник не имеет тени вовсе и тогда считается слабым, или же он получает тень, но уже навсегда. Изыми её, и человек… заболеет. Понятно?

Киваю. Ещё как понятно.

Сам видел.

— Государь связан не с тенями, но…

— С сущностью высшего порядка? — уточняю я. И зарабатываю укоризненный взгляд.

— Не говори так больше, — Михаил Иванович просит мягко, но тоном таким, что и мысли не возникает возражать. — Господь милостью своей снизошёл до человеков. Суть его живёт в каждом из Романовых, но в одних спит, в других — она жива и здравствует.

Да, это он тоже говорил.

И тогда получается…

— Суть эта отзовётся на молитву. И свет её будет виден людям. И силы его хватит, чтобы одолеть тьму… пусть и не во всём городе. Петербург крепко разросся. Но если Государь жив, то и свет будет.

Киваю.

Если так-то… да, пожалуй.

— А если… если во время самого молебна что-то пойдёт не так? — уточняю, потому что в голове кусочки норовят сложится, но как-то не слишком, будто не хватает мне чего-то.

Знания?

— Если… скажем… прорыв…

— Рядом с государем? Это тоже невозможно. Даже спящая сила мешает тварям мира иного. Она сама по себе не замок на границе, но целая крепость. Так принято считать.

Хорошая оговорка.

Очень хорошая.

Вот только…

— Может… может, он и пытается найти способ? — я смотрю прямо на Алексея Михайловича. — Отсюда эти эксперименты… и Анчеев… человек, который сам стал прорехой в пространстве… и я так и не понял, почему. Как?

— Жертва, — Михаил Иванович сцепил пальцы перед собой. — Я много думал о том, что случилось. Синод, к слову, завершил следствие.

— И к каким выводам пришёл?

— Имел место обыкновенный прорыв вследствие недостаточной защищённости цеха. Воротынцевым выписан штраф в казну, а также вменено впредь больше внимания уделять вопросам безопасности.

Ну, за Воротынцевых я точно переживать не стану.

— Однако вы не согласны? — Алексей Михайлович указал на инквизитора пальчиком.

— Я отстранён. Бессрочно. По причине болезни. А потому не могу судить… мне вовсе стоит явиться к настоятелю и отбыть на лечение.

А вот этого делать нельзя. Что-то подсказывает, что этого лечения Михаил Иванович может и не пережить.

— Но моё состояние пока не позволяет мне покинуть госпиталь. А что до прочего… скажем так… это теория, поскольку напрямую в своей практике я с жертвоприношениями не сталкивался.

Так.

Вдох и слушаем. И не пытаемся консультировать.

— Там же один человек. И себя убил, — Карп Евстратович озвучивает сомнения.

— Себя тоже можно принести в жертву. Более того, такая жертва будет куда сильнее, чем любая иная, ибо означает добровольный отказ от души и вечной жизни. Человек сам вверяет себя в руки того, к кому обращается. Он ничего не говорил?

Типа, я твой, Мора?

— Ничего такого, — озвучиваю вслух. Вот как-то неуютно. И Михаил Иванович на меня уставился. Глядит так, ласково, будто подозревая что-то этакое. А я в ответ гляжу, честно, искренне. Стараюсь даже не моргать.

— Но всё одно это выглядит, как если бы человек, принеся в жертву себя, открыл путь тварям, — продолжил Михаил Иванович. — И силы его жертвы оказалось достаточно, чтобы разрушить границу миров.

Тишина воцарилась. Такая вязкая, тягучая, нарушаемая лишь сипловатым дыханием Алексея Михайловича да гудением мухи где-то там, под потолком.

— Анчеев был обычным человеком, — муху я отыскал взглядом. Обыкновенная, сонная слегка, видать, недавно отогрелась и выползла из спячки. — А вот если себя в жертву принесёт кто-то, наделённый даром? Или… светом? — спросил я.

И по тому, как жандармы переглянулись, я понял: этакая перспектива их прям вдохновила.

До самых печёнок.

[1] Вполне реальное объявление из «Брачной газеты», весьма популярной в начале 20 в.

Глава 27

Глава 27

Из отчёта статистической комиссии Н. В. Скорикова следует, что средняя продолжительность жизни в западных губерниях в настоящее время составляет 26–28 лет [1] , среднее количество детей, рождённых от одной матери — 6,3. Однако при всём том, до возраста 14 лет и старше редко доживает половина их. Таким образом в типичном женском поколении в любом возрасте среднее число детей у женщины, ею рожденных и доживших до этого возраста, не превосходило трех. [2]

Доклад князя Н., посвящённый проблемам роста населения и обстоятельствам, мешающим оному.

Подслушивать, конечно, нехорошо, но очень полезно. А то ишь, выпроводили. Доложился и, стало быть, свободен. А дальше мужи мудрые думу думать будут и планы планировть. Оно бы ладно, но мне, чуется, в реализации этих планов придётся поучаствовать, а потому хотелось бы, как говориться, знать.

Я остановился на лестнице, опустился на ступеньку и сказал сопровождавшему меня казаку:

— Дяденька, что-то вот подурнело. Я посижу чутка?

Тот глянул. Нахмурился.

— Я ж тут, — заверил я. — А отсижусь, так и назад пойду. К себе. Вон, господа солдаты приглянут.

И рожу жалобную скорчил.

Статус мой казаку был не до конца ясен. И неясность нервировала. Вроде и голодранец, мальчишка, а вон, и к Алексею Михайловичу вхож, и к иному начальству. И факт этой «вхожести» наталкивал человека опытного, не один год при службе состоявшего, на мысли, что всё не так уж и просто со мною. А потому и боролись в нём желание спровадить меня подальше с опаскою, что если сделать сие грубо, то я нажалуюсь при следующем визите.

Тем паче приказа убрать меня вовсе не было. А был приказ «проводить», без уточнения, куда именно.

Казак глянул на пару служивых, что виднелись у основания лестницы и поинтересовался.

— Может, дохтура кликнуть?

— Да нет. Пройдёт.

Тьму я выпустил ещё там, у палаты, велев внутрь не соваться, потому что ну их, и инквизитор, и с Алексеем Михайловичем тоже не совсем понятно, чего он да как. Нет, крыльями вроде не обзавёлся, но это ж дело такое. То нет, то отрастают от излишку святости в организме.

— По голове меня шибануло, — сказал я доверительно, потому что провожатый уходить не спешил, но встал надо мною, опёршись на перила, да и сигаретку, пользуясь случаем, вытащил.

До мысли, что курить надобно в специально отведенных для того местах, здесь ещё не дошли. И в целом привычку дурной не считали, а в газетах вон видел даже рекламу медицинских лечебных сигарет.[3] Сизый дым потянулся вниз.

— Контузия, — произнёс казак понимающим тоном.

— Ага… теперь вот то нормально, то голова прям кругом. А посидишь чутка, так и ничего вроде…

— Бывает, — казак и мне портсигар протянул, но я лишь головой покачал, опёрся о перила и лбом к балясине прижался, вроде как отдыхаю.

Тьма умела слушать. Не знаю, как она это делала, но…

— Ты ему веришь? — Карп Евстратович позволил себе выражаться прямо.

— Я ему, дорогой мой, жизнью обязан. И не в первый раз.

— И это тоже странно.

— Ещё как.

— Это ж мальчишка… да, он выглядит почти взрослым, но всё одно… ему бы учиться да на гимназисток заглядываться…

Прям душу греет такая забота. На гимназисток я бы и сам был не прочь позаглядываться, но как-то оно не довелось.

— А он тут сидит. Рассуждает. Теории строит.

— И что именно тебя задевает больше остального? Что он их строит? Или что строишь их не ты? — в голосе Алексея Михайловича послышался смешок.

— Всё и сразу. Подозрительно. Кто-то ведь вложил в его голову эти мысли.

— Вложил ли…

— Естественно. Его рассуждения слишком… недетские.

— Или время сейчас такое, что дети слишком рано перестают быть детьми.

Сейчас прям проникнусь. Но да, если Громовы ко мне привыкли, что ли, и вопросов лишних не задают, то вот у Карпа Евстратовича они вполне естественным образом возникли. А с ними и подозрения. Причём последние будут только крепнуть.

— И вправду в это веришь?

— Не знаю, Карпуша… я и вправду не знаю, во что верить. Вам, Михаил Иванович, верно проще. Но я до недавних пор полагал себя человеком просвещённым. Таким, который стоит выше суеверий. Нет, отрицать существование иных сил было бы глупо, но эти силы можно именовать по-разному… божественность лежит вне рамок человеческого познания.

Сказано это было с толикой лёгкой меланхолии.

— А теперь?

— А теперь… когда ты не только видишь свет, когда сам становишься им, это меняет.

— В монахи пойдёшь? — Карп Евстратович хохотнул.

— Не настолько сильно меняет. Во всяком случае, желания подобного я не ощущаю. Я в принципе ничего-то нового в себе не ощущаю, так что, быть может, всё вернётся на круги своя.

И пламенный меч останется где-то там, случайным эпизодом?

Ну-ну. Он наивнее меня, если в это верит. Хотя… он меча-то и не видел. Когда тот появился, Алексей Михайлович конкретно так в отключке был. Но всё равно слабо верится. Если уж на той стороне его зацепили, то теперь хрен отпустят.

— Я об ином. Мальчик встречался с ними. И я ощущаю на нём отпечаток иной силы… сил. Одна мне сродственна, другая… иная. И нет, она не вызывает враждебности. Скорее просто вот есть. Так вот, эта встреча не может не изменить человека. Так что я вполне допускаю, что юноша… стал иным. Михаил Иванович?

— Боюсь, вы правы в том, что встреча с… его госпожой имела места. И не одна. А вот как она влияет на суть человека, его душу и разум, тут я ничего не скажу. Но таковая сила не может не влиять.

— То есть, теперь мы его слушаем?

— Прислушиваемся.

— Может, командовать ещё поставишь?

— Не сейчас. Лет через десять. Если доживёт. Если мы все доживём. Михаил Иванович, вы и вправду полагаете, что кто-то может… совершить нечто подобное?

— Нечто подобное, — передразнил Михаил Иванович, — уже совершают. Вон, на той фабрике… он прав. Всё должно было быть иначе. Кровавей. Страшнее. И показательней. На фабрике недавно сменился управляющий, и люди уже недовольны. А случись беда, как знать, не вылилось бы оное в очередной бунт. А где бунт, там и войска, и статьи… вы не хуже меня знаете, как оно было бы.

— К сожалению, — произнёс Карп Евстратович.

— Но тут иное, — Михаил Иванович продолжил. — Если хотите моё частное мнение, то это не первый случай. Я… имел беседу кое с кем из братьев. Двумя неделями ранее случился прорыв на Коломенской прядильной фабрике. Как раз на проходной, как говорил Савелий. И да, свидетели говорили о том, как одна девица, впавшая в безумие, перерезала себе горло. Это и сочли последней каплей. Обвинили как раз управляющего, который девицу якобы снасильничал, хотя и утверждал, что ничего такого не было…

— Погодите, волнения с того и начались. Ещё пришлось солдат вводить.

— Именно. На фабрике погибли семнадцать человек. Тварь была мелкой, убила четверых, а остальных просто задавили.

— И погромы были, — Карп Евстратович произнёс это презадумчиво. — Слух пошёл, что девица от управляющего младенчика прижила, а его жиды украли, и в жертву принесли, и потому-то прорыв случился…

Чтоб… а ведь и вправду одна схема.

Почти одна.

— Ещё раньше — на Битюхе, сельцо небольшое, там купец один маслобойни поставил, молоко с окрестных деревень скупал. А одного дня пришёл и убил себя на глазах приказчика ещё пятерых свидетелей из числа селян. Из тела же тварь выползла, правда, сама развеялась. А после уж нашли семью его, мёртвую…

Михаилу Ивановичу ещё голос понизить и совсем хорошо выйдет.

Так только страшные сказки рассказывать.

— Погодите! Помню! — Карп Евстратович аж голос повысил. — Купец… как его… Афанасьев. Вот… из числа новых. Жена, четверо детей. Все убиты, как и бонна, и кухарка. Следствие пришло к выводу, что Афанасьев помутился рассудком, после чего и зарезал семью, устранил свидетелей, а после, не вынеся гнёта совести, и себя убил.

Хорошее объяснение.

Красивое.

Только мнится мне, иначе всё было.

— Или кто-то взял в заложники семью, потребовав убить себя. А потом и от них избавился, — Алексей Михайлович озвучил то, что думал я. — Искал способ, скажем, воздействия… Михаил Иванович, а такая жертва будет считаться добровольной?

Мне, к слову, тоже интересно.

— Вот не поверите, как-то не довелось приносить, — Михаил Иванович произнёс это преехиднейшим тоном.

— А вот ему, похоже, довелось… и ведь я слышал о подобных случаях. Погодите… Белыницкая резня. Помните? В позапрошлом году. Ещё в газетах писали. Там тоже почтенный отец семейства, правда, не купец, но из чиновьего люду, зарубил топором супругу, четырёх дочерей, а заодно уж кухарку, бонну и собаку. А после перерезал себе горло…

— Карп Евстратович, дело, конечно, громкое. И слыхал я. Более того, проводил расследование…

— Да?

— В иных громких случаях, наподобие этого, к расследованию прикрепляется дознаватель от Синода, дабы исключить, скажем так, вероятность внешнего воздействия. Некоторые твари ловко пробираются в душу. И бывает, что с виду человек человеком, а по натуре — давно уж одна оболочка. Но в том доме тьмой и не пахло. Обыкновенное безумие. Гибецкий, как выяснилось, давно уж вёл себя… своеобразно. Да и горячительным злоупотреблял. А тут одно с другим, вот и… к сожалению, сие тоже нередкое явление.

Вздох.

— Тут только гадать останется, что к нашему нынешнему делу относится, а что нет…важно не то, что было в прошлом, а то, чего нам ждать в будущем.

Вот-вот.

— Тут более-менее ясно. Взрывов, пробоев и волнений, — откликнулся Алексей Михайлович. — И, полагаю, начнут они с меня…

— Возможно, тебе бы уехать? — предложил Карп Евстратович.

— Уже уезжал. Не помогло.

Тут я с ним согласился.

— Нет… надобно иначе. Совсем иначе… в общем так, Карпуша, организуй завтра встречу с репортёрами. Раз уж слухи пошли о моём выздоровлении, то пора себя миру явить. Расскажем о чуде и прочее…

— Лёшка, это же…

— Они всё равно придут. Заявим, что, раз уж мне тут поздоровелось, то тут я пару дней и пробуду, а после вернусь к трудам своим праведным. А чтоб им веселее было, чтоб не затягивали с покушением, заявлю, что отныне трудиться буду рядом с Государем.

— Там им достать вас будет сложнее, — Михаил Иванович хмыкнул. — Думаете, кого-то особого пришлют?

— Вне всяких сомнений. Для них это вызов. Дело чести, если, конечно, вовсе можно говорить о чести у подобных… людей.

Не, говорить можно, отчего ж нельзя.

Да и люди там очень даже разные. В том и беда, что разные.

— Всё равно как-то это… рискованно. Да и зачем? Место нам известно. Наблюдение…

— Удивлюсь, если оно там не ведётся.

— Ведётся, — сознался Карп Евстратович. — Пока примечаем, но… кое-что интересное уже есть. Хозяйкой дома числится некая Эльжбета Новицкая, вдова. Супруг её, к слову, никогда-то на каторге не бывал, да и в целом обыкновенный купец, который на старости лет вздумал приобрести молодую жену. В браке пробыл три года, после чего скончался. Был суд за наследство. У купца имелся сын от первого брака, который не имел намерений делить батюшкино имущество с молодой вдовой. Завещания покойный не оставил, процесс грозил быть долгим, да вот пасынок нашей Эльжбеты взял да и скончался.

— Скоропостижно? — уточнил Алексей Михайлович.

— Скоропостижней некуда. Ограбление. Точнее, если по-модному, экспроприация в пользу бедных. И свинчатка в ухо, за сопротивление. Тогда ж скончалась и супруга этого молодого человека, а иных наследников не осталось.

— Следствие?

— Проводилось. Однако у вдовы наличествовало алиби. Она весь вечер провела в костёле, молилась за душу покойного Новицкого. Да и в целом характеристику ей дали отменнейшую. И кротка, и набожна, и просто чудо… наследство она распродала. За деньги приобрела старый особняк в Петербурге, в котором и обитает. И да, городовой в прошлом году сменился. А нынешний начальнику околотка зятем приходится.

— Чтоб… — Алексей Михайлович выругался.

— Вот именно. Чтоб…

— Эй, — меня окликнули. — Парень, ты как-то?

Как-то.

Надо подниматься, пока в совсем уболевшие не записали.

— Всё… уже нормально, — я держусь за лестницу обеими руками. Длины поводка пока хватает, а Тень не лезет внутрь.

— Светлый явно чей-то, — Карп Евстратович продолжает рассказ. — Трижды задерживали, и трижды отпускали. Ни разу дело до суда не дошло. Запрашивать бумаги не стал, как и слишком уж интерес обозначать.

— Он знает явно больше остальных, но… кто ещё?

— Пока рано говорить. Наблюдение не так давно поставил. Рабочие заглядывают точно. По вечерам там собрания, ну и раздача помощи. Вещи там, продукты и прочее. Ещё бывают студенты. С виду. Пару гимназистов, если по форме глядеть. Устанавливать будем, но это дело небыстрое. Думаете, он заглянет? Алхимик этот?

— Всенепременно… тот юноша, о котором говорил Савелий… Симеон?

— Семён Барышников. Из крестьян. Отчислен в позапрошлом году. К слову, за драку.

— Даже так? А акция та?

— Была. И да, задерживался в числе прочих. Однако после проведения разъяснительной беседы был отпущен, как проявивший сознательность и желание сотрудничать. Это так, по протоколу если.

То есть, Сёмушка у нас стукачок?

— Возможно, к слову, тоже чей-то агент. Сами понимаете, некоторые это дело не регистрируют… но тут тоже сложно порой разобраться, кто и на кого реально работает, — Карп Евстратович чихнул. — Видите, правду сказал. Так вот, в университет Барышников вернулся, но продержался там две недели. Случилась неприятная история с другим студентом. К слову, тоже весьма способным… да, дворянского происхождения. Сколь знаю, там была замешана одна барышня.

— Двое студентов и одна барышня, — хмыкнул Алексей Михайлович. — И что же могло пойти не так?

— А то, что Барышников был бит, после чего обидно высмеян. И да, та сторона не явила должного благородства, а барышня, присутствовавшая при драке, позволила себе шутить. Но даже не в том беда. Следующим днём Барышников не нашёл ничего лучше, чем плеснуть сопернику в лицо кислотой… пострадали глаза. Университет, конечно, попытался замять дело, оплатив целителей, но Барышникова отчислили.

И тот затаил в душе обиду, что на систему, что на дворянство.

Тут более-менее ясно.

— Понятно, — Алексей Михайлович замолчал, но ненадолго. — Отличный кандидат. Обиженный. И более-менее обученный. Карпуша, а ты пошли кого, пусть порасспрашивают средь студентов. Он ведь не один такой. Ещё и до взрыва в Зимнем многих отчисляли, а теперь и вовсе боятся, перестраховываются, чтоб только гнева не вызвать. И за дело, и так, случайных, кто стоял, слушал и не донёс… вот и плодятся, молодые, талантливые да обиженные.

— Перевербовывать станем?

— Это надо бы, но не сейчас. Пока просто посмотреть. Если через кого выходить на Алхимика, то через таких. Обычные рабочие ему мало интересны, а вот чтоб обученные, этих всегда нехватает. Есть у тебя люди среди студентов?

— Не особо. Мои-то все постарше этой братии… а там настроения такие, что, если кто и хотел бы пойти работать, не рискнут.

— Это и плохо. Очень плохо… надо будет решать и студенческий вопрос, — вздох Алексея Михайловича был полон печали. — Всё надо будет решать… ладно, потом настрадаюсь. А средь ваших, Михаил Иванович, друзей часом… нет кого?

— Мои друзья, как вы изволили выразиться, в иных учреждениях учатся. Так что увы, не обрадую…

— Ясно. Тогда ждём… сумеешь там своих людей подвести? К дому? Оно, конечно, шансов мало, но скажи, чтоб ни днём, ни ночью глаз не спускали… и как только сюда придут, так сразу и начинай. Дом изолировать. Всех, кто там… до особого распоряжения.

— Может, раньше?

— Нет…

— Почему? Зачем допускать это покушение, если можно не допустить⁈ На подходе возьмём и…

— Затем, что ты и вправду надеешься лису в её норе поймать? Нет, Карпуша… мы-то пробовать будем, но я не столь наивен. Хорошо, если получится приметить его среди тех, кто в дом заглядывает. И то, мнится мне, что навряд ли. Мальчишка этот, Барышников, сколь бы ни хорохорился, там на подхвате. Не дорос он ещё до серьёзной работы. А значит, будет тот, кто дорос…

Пауза.

И почти вижу, как хмурится Алексей Михайлович. Трёт подбородок, головой покачивает, с мыслями соглашаясь. А рядом терзает, треплет усы Карп Евстратович, силясь тем самым успокоить натуру.

— И что бы они ни придумали, засветятся. А поскольку не дураки, то поймут, что громкое покушение взбаламутит это болото. Одно дело там, за границей, можно всегда отговориться, что меня не наши, а их социалисты приговорили. И другое дело — тут. Это заявка, манифест, что, мол, дело революции живо… и значит, с этою заявкой твоё отделение тоже зашевелится…

— Думаешь…

— Лабораторию они постараются вывезти. Если не целиком, то те части, которые полагают ценным. Уж больно дом этот ненадёжен. И тот, кто ими командует, это знает, как и то, что городовые и полиция будут смотреть в другую сторону лишь до определённого момента. Одно дело — незаконные собрания, и другое — покушение. Так вот, твоя первоочередная задача не помешать им, а поглядеть, куда повезут. Издали, Карпуша… лиса — зверь хитрый, она и тени запаха сторожиться. Так что не спугни.

А аресты и захват дома — это чтоб подозрений не вызвать? Блин, у меня от этих игрищ голова натурально начинает трещать.

— И ради этого ты готов рискнуть? — тихо спросил Карп Евстратович.

— И ради этого тоже… а заодно уж от мальчишек подозрение отведём. Сунься мы сейчас, мигом вопросы возникнут. Нет, нам оно не надо. Нам наоборот надо сделать так, чтоб их не задело. Чтоб потом, когда на них выйдут, они честно могли сказать, что не при делах.

— А выйдут? — Карп Евстратович не скрывал сомнений.

— Всенепременно, Карпуша, выйдут. Революции нужны молодые и одарённые. Вторые даже больше.

Вот и чего смешного-то?

[1] Следует понимать, что такая низкая средняя продолжительность жизни получилась из-за ужасающей детской смертности. До конца репродуктивного периода материнского поколения доживало 59% рожденных детей, но только у 45% до этого момента также доживала мать ребенка. Так, у 32% детей мать умерла, когда им было 13 и более лет, но у 30% это случилось до 5 лет.

[2] Смертность и рождаемость в XIX веке на территории Европейской части Российской Империи в границах

Российской Федерации 1926 года. Евгений Михайлович Андреев, Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики», Россия. Данные противоречат сложившемуся мифу, что раньше рожали много и семьи были большими. Некоторые, несомненно, были, но это как правило исключение.

[3] Были и такие. Одно время широко рекламировались сигареты, полезные для больных астмой. В составе их не было табака, зато имелся дурман и ряд других своеобразных трав.

Глава 28

Глава 28

Посвящая себя великому нашему служению, мы призываем всех верных подданных наших служить нам и Государству верой и правдой, к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую, — к утверждению веры и нравственности, — к доброму воспитанию детей, — к истреблению неправды и хищения, — к водворению порядка и правды в действии учреждений, дарованных России благодетелем ея возлюбленным нашим родителем.

Манифест государя .[1]

— И вот туточки ещё стоят, — Метелька с полного благословения Алексея Михайловича, решившего, что и вправду случай больно удобный и грешно таким не воспользоваться, тыкал в нарисованную карту. — Тут четверо. Двое казаков, а ещё двое в цивильном…

Сидели мы близ ограды, на лавочке, до которой Симеон помог дотолкать мою коляску. На сей раз я предусмотрительно озаботился подушкой.

— Уверен?

Нынешним днём Симеон явился с приятелем. И был тот приятель молод, черноволос и черноглаз. А ещё гладко выбрит да напомажен. Ну и без одеколона не обошлось. Не знаю, то ли это привычка местная, обливаться так, чтоб все окрестные собаки ароматом прониклись, то ли привычка уже частная, но пахло от этих двоих, как от целой парфюмерной лавки.

— А то. Они-то в дворников рядились, но где ж это видано, чтоб дворники парами ходили? — Метелька на черноглазого глянул свысока. — Да и к метле не знают, с какого боку подойти. Начинают месть, так только мусор по сторонам раскидывают. Вон, Фоминична на них давече матюкалась, мол, велела мешки вынести, с лупинами, а эти заявили, что никуда-то не понесут и вообще… так весь двор слыхал!

— Было дело, — чернявый улыбнулся. А вот зубы у него белые и яркие. И ровные такие. Выдают благородное происхождение, как и чересчур уж аристократичные руки.

А я про себя заметочку сделал.

Стало быть, не только на нас надеются. Нет, в этом я и не сомневался. Может, взгляды у нас и разные, но с той стороны тоже не дураки играют. Ну, не все. Симеон у нас исключением. Но сегодня ишь, важный, снова в костюмчике, в штиблетах и галошах поверху, потому что ночью дождик шёл.

И вместо трости — зонт.

— Но бдят крепко, — Метелька карту повернул. — Каждую машину проверяют. А тех, которые не по списку, вовсе во двор не пустят.

Третий день пошёл с прошлой нашей встречи.

Нет, Светочка заглядывала ежедневно. Вчера вон с сестрицей под руку пришли и давай о нас, болезных, заботиться. Метельке ещё повезло, его на процедуры забрали. А я вот вкусил этой заботы сполна. Хоть ты и вправду карантин вводи.

Мишка тоже заглянул. Сказал, что был разговор, да только больше о политике и благе народном, а так-то о конкретных вещах, то нет.

Сказали, что ни к чему торопиться.

И это напрягало.

Всё напрягало. Я буквально кожей ощущал, как нарастает напряжение. И бесило, главное, не то, что оно нарастает, а что приходится играть болезного и делать вид, что ничего не видишь, не слышишь и вовсе не понимаешь.

— Если с главного входа, то там на воротах, документы проверяют…

В связи с чем мне дюже любопытно, как эта парочка вовсе прошла. По поддельным? Или вовсе окольным путём? Ограда вокруг госпиталя имеется, да и патруль вдоль неё гуляет, сам видел, но ограда большая, гуляет патруль медленно, а камеры наблюдения — дело будущего. Так что готов поклясться, что есть здесь пара-тройка дыр, через которые и пациенты сбегают до ближайшей лавки, и вот посетители заглядывают. Последние даже не потому, что не хотят с полицией сталкиваться. Нет, скорее уж дело в естественном и понятном желании сократить дорогу. К чему обходить, когда через дыру какую-нибудь напрямки можно?

Так-то народу в госпитале хватает. Это в первые дни мы с Метелькой из палаты не выходили. Я и сейчас стараюсь не высовывать. А Метелька вот везде или почти везде успел заглянуть. Он и доложился, что второй этаж северного крыла, тот, где пребывает на излечении Алексей Михайлович, закрыт. И в палатах ныне размещена охрана, которая при высочайшей особе должна пребывать неотлучно.

А потому пациенты, какие были, перемещены. В южное крыло, значит, и на первые этажи.

Эвакуировать их никто не собирается. Может, просто в голову не приходит, тут с гуманностью и мыслями о благополучии ближнего вовсе напряжно. А может, опасаются спугнуть заговорщиков.

В общем, народу хватает.

Кто-то прибывает. Кого-то выписывают.

Кстати, лечатся в госпитале святого Варфоломея не только жандармы. Хватает тут и людей, что называется, посторонних. Вон, даже баб рожать привозят. Нет, я сам не видел, от Метельки слышал. Мол, целитель тут хороший, добрый, вот и тянутся люди.

Даже за деньги.

А где пациенты, там и родственники оных.

Добавим сестёр милосердия, что от медицинского ведомства, что от монастырей окрестных, которые приходят помогать бесплатно. Батюшку местечкового, который раз в несколько дней заглядывает, а с ним — свита из церковников поменьше.

Уборщиц и уборщиков.

Кухарок и кухонных рабочих. Дворников. Истопников и прочий люд, которого при любой организации всегда множество. Вот и получается, что вроде как охрана есть, но толку с неё немного. И сами жандармы это понимают, а потому стоят на воротах с грозным видом, очами сверкают да выглядывают кого подозрительного. А чем именно подозрительного, так в это не особо вдаются.

— В больничке тоже, — Метелька уставился на листок, протянутый чернявым.

Кстати, представился тот Вороном. Ну… птица своеобразная, но умная. Нам он верит ничуть не больше, чем мы ему. Но как и мы улыбается, держит лицо, в отличие от некоторых, что кривятся, будто лимону тайком сожрали.

— А это откуда? — уточнил Метелька, на листок кивнувши.

— Друзья передали. У нас везде друзья, — Ворон подмигнул.

Ага. И приятели тоже.

Планы больнички не сказать, чтобы тайна, но сам подход импонирует. Деловые ребята.

— Это хорошо, когда друзья есть, — я опираюсь на подлокотник. Сидеть тоскливо, но надо соответствовать. Пусть я и не умираю больше, но и выздоравливать рано.

Одного чудесно исцелившегося хватит.

— Конечно. И чем их больше, тем лучше. С друзьями и жить легче. Они всегда на помощь придут. И не важно, в чём ли…

— И в чём же?

— Говорю ж, не важно. Вот… с жильём подсобят, если нужда есть. Укроют, чтоб ни одна собака лягавая не отыскала. В учебе ли, в работе ли… в беде или горе… — Ворон улыбается широко-широко.

Дружелюбно, значит.

— Только и ты в свою очередь помогать не забывай. Так оно всё в мире и устроено. Ты помогаешь. Тебе помогают. Вы вот очень сейчас помогаете.

Метелька кивает и снова пальцем тычет.

— Первый пост на входе, но это так, для порядка больше. Туда самых молодых отряжают, да и они больше за сестричками смотрят, чем за посетителями. По низу в целом ходят патрульные, из числа солдат. Смотрят там, чтоб порядок и вообще. Николай Степанович ругался, что в операционные залезли и там все пакеты с инструментом раскрутили. Искали запрещённое. И это… наново пришлось всё… ну…

— Стерилизовать, — подсказываю Метельке.

— Ага. Теперь им туда неможно. Они и не лезут. Им на кухню интересней, чем в операционные. Но вообще видно, что надоело туточки торчать. Вчера один прям на посту заснул. Я слыхал, как десятник на него разорался. А на лестнице, которая наверх, уже казаки стоят. И где поворот на Северное крыло. Оно вот ещё слева.

Он влево указал, чтоб понятнее стало.

— Там так вроде коридор, и в этом коридоре столы выставили, разделяя. Поперёк прям, чтоб никто с Южного напрямки не впёрся. И на лестнице тоже. Причём с двух сторон. Пропускают не всех. Даже родне наверх нельзя, а если надобно кого, то солдатик позовёт нужного человека. И уж спускайся, гляди…

— Боится, сволочь, — сквозь стиснутые зубы проронил Симеон. — Но от народного гнева не скроешься!

— Скорее уж проявляет разумную предусмотрительность, — я, вот честное слово, просто не удержался. — На человека столько раз покушались. Поневоле начнёшь столами от людей загораживаться.

— Трус…

— А я, пожалуй, соглашусь с юным другом, — Ворон второй листок развернул. — А тут чего?

— Так… откуда мне знать? — удивился Метелька.

Искренне получилось.

— Согласишься⁈ — возмущение Симеона было настоящим, как и удивление. А Ворон глянул снисходительно и ответил:

— Слышнев не трус. Идейный враг, это верно. Но не трус. Более того, его упорство не может не вызывать уважение. Кто другой давно бы уже в отставку подал и уехал, а он вот наоборот.

А главное, фальши в словах Ворона не ощущается.

— Тогда, может, и убивать не станете? — поинтересовался я. — Раз уважение.

— Уважение — это одно. Народное благо — другое. А ты за него переживаешь?

— За него? Нет, за него не переживаю.

Кстати, правда не переживаю. Во-первых, Алексей Михайлович взрослый и сам знает, чего творит. Во-вторых, мнится мне, что избыток света никуда не делся. И поднесёт сюрпризы. В том числе Слышневу.

Главное, мне под эти сюрпризы не попасть ненароком.

— Просто понять не могу, зачем оно надо? Вот… ну полезете вы его убивать. И ладно б его, хотя так и не пойму, чем он вам не угодил, но им же ж одним не обойдётся. Народу точно поляжет.

Как в том поезде.

— Солдаты вон. Казаки…

— Душители свобод, — выдавил Симеон.

— Да нет. Плевать им на ваши свободы. У них есть задача. Приказ. Они его выполняют. За что их убивать?

— А если приказ преступен? — Ворон вот смотрит на меня и улыбается по-прежнему, и кажется, разговор этот его веселит. — Если он заведомо бесчеловечен?

— Сложная тема… бывают и такие.

Отрицать очевидное глупо.

— Но это другой ведь случай. У них как раз приказ защищать. И его исполнят. Так что они будут стрелять. Вы будете. И ладно бы друг по другу. У них, в конце концов, работа такая, рисковая. А вы — сами дураки.

Симеон аж вскинулся, багровея, но был остановлен рукой Ворона.

— Однако ж вдруг да поляжет кто посторонний? Не знаю… какой-нибудь мальчишка, который просто мимо проходит…

…и отношения к бандитским разборкам не имеет. Неудачное место. Неудачное время.

Всё неудачное.

— Кровью невинных руки испачкать не боитесь?

В чёрных глазах мне мерещится пламя. Не адское, нет. Скорее уж такое, душевное, яростное, которое живёт в человеке, но он за годы научился его прятать и худо-бедно контролировать. И потому улыбка Ворона становится шире.

— Хороший вопрос, — он откинул длинную чёлку. — Очень хороший… и да, кровь невинных прольётся. Увы, этого не избежать. Но она и без того льётся. Каждый день. Каждую минуту. Пусть и не в перестрелках, но вот на фабриках и заводах. На строительстве железных дорог, которые проложены на костях рабочих. Кровью крестьяне сдабривают землю, чтобы растить хлеб. А потом отдают его за гроши, потому что больше им никто не даст. Им врут, что больше этот хлеб не стоит. А они, верящие в царя, во власть, соглашаются. И что потом делают с этим хлебом? А продают. За золото. И уходит он за границу.

Голос у него тихий, но это обманчивая тишина. Та, что пробирает до костей.

— А кто получает выгоду? Купцы? Аристо? Им ведь плевать на то, что где-то там недород. И что хлеб нужен нам самим. Нет, его ж придётся раздавать. А как, когда продать выгоднее? И плевать, что люди будут умирать. Семьями. Деревнями. Да хоть целыми губерниями. Плевать, что от голода они станут сходить с ума. Что будут убивать и стариков, и младенцев… а даже если и не будут. Ты когда-нибудь думал, сколько детей доживает хотя бы до пяти лет? Хорошо, если один из трёх. Очень хорошо. Будет кому снова впрягаться в лямку и тянуть её…

Он выдохнул. И произнёс:

— Извини. Кажется, я немного увлёкся.

— Бывает… нет, тут всё правильно. Реформы нужны. Давно нужны.

— Реформы… — хмыкнул Ворон. — О них много говорят. Вот сколько себя помню, столько и говорят, что того и гляди начнутся реформы и вот тогда-то заживём…

— Потекут молочные реки средь кисельных берегов?

— Именно, — смех у него был лёгким и звонким. Правда, оборвался быстро. — Вот только годы идут, а ничего-то не меняется.

— Так уж и не меняется? Машины вон. Прогресс…

— Прогресс… где этот прогресс? Машины? А кто их может позволить? Вон, крестьяне до сих пор поля распахивают на лошадях. В лучшем случае. А порой сами в плуг запрягаются. Или того лучше, баб с детишками. И те ничего, встают, потому что понимают, что иначе сдохнут от голоду. Хотя порой сдыхают не от голода, а от усталости. Сгорают. Там мало кто доживает не то, что до старости, но хотя бы лет до сорока. Да и те уже развалины. Машины им бы помогли. Трактора или грузовики, да за что их купить? Нет, кто-то покупает, тот, кто богатеет. И с машин богатеет ещё больше, сам превращаясь в эксплуататора…

— И что предлагаешь?

А ведь наш Ворон из другой стаи. Он не циник, как Светлый, и не дурак, вроде Симеона. Он идейный. Умный идейный и тем опасный.

— Частная собственность должна быть упразднена. Будущее — за коллективами. И именно трудовые коллективы должны определять вектор развития. С одной стороны, они будут обладать необходимыми ресурсами. С другой — они видят потребности общества и могут соотнести их с собственными.

— Это типа как? — Метелька отвлёкся от бумажек.

— Это типа своего нет, — пояснил я. — Но всё общее. Вот представь, что в твоей деревне твоя корова стала бы не твоею, а общею.

— Как и коровы соседа слева, справа, да и все! — возразил Ворон.

— Ха… счаз! Знаешь, какие у нас коровы были? Мамка за ними ходила. Сытые. Гладкие. И молоко у них такое, что прям сливки чистые, а не молоко! А он своих на поле выгнать ленился! И тощие…

Возмущение Метельки было искренним.

— Но разве в деревне не было коров ещё лучше, чем ваши? — Ворон прищурился.

— Ну… были… у старосты нашего. Он каких-то оттудова привёз, из Европы, которые прям здоровущие… но и сена жрали, как не в себя.

— Вот… а теперь смотри. Можно было бы собрать всех коров. Слабых забить на мясо, а хороших пустить на развод, и приплод их был бы сильным. И все вместе люди заботились бы о скотине, а потом плоды трудов делили на всех. Скинулись бы и купили трактор или сенокосилку, чтобы заготовить сено…

— Так у кого купили, если частной собственности нет? — я чуть склонил голову.

— Обменяли бы. На зерно, скажем… вы городу зерно, а оно вам — технику…

— Ага, небось, какую кривую да ломаную. Кто ж хорошую задарма отдаст? — произнёс Метелька скептически.

Ворон поднял очи к небу.

Ну а что он хотел? Высокие идеи и теория производства очень крепко от практики отличаются.

— Да и работать вместе… вот я работаю, а сосед, он вечно пьяный и не работает. И чего? Потом как с ним делиться? Или вон тётка Марфа, она одна работала, а у ней внуков семеро, сиротами, как тогда? Считали б их или нет?

— А лучше, чтоб как сейчас? Каждый ковыряется в своём клочке земли, не способный возделать больше потому что не хватает сил и возможностей? Что, даже твой староста, мог он позволить себе хорошее зерно купить? А удобрения? Вести хозяйство не так, как вели его за сотни лет тому, но по науке? Так, чтоб и земля не истощалась, и урожаи были хорошими?

— Так не бывает, — сказал Метелька с видом человека, который точно знает, о чём говорит. — И откуда вы сами возьмете деньги? Небось, сперва-то никто не даст…

— Именно поэтому и нужно ломать всю систему. От основания, — Ворону спор не то, чтобы надоел. Он глянул на наручные часы. — Потому что даже ты, вроде бы покинувший деревню давно, продолжаешь мыслить её стереотипами… да и не ты один.

Он поспешил сказать, пресекая Метелькино возмущение.

— Вся это система застряла в прошлом. И не важно, речь ли о крестьянине, о рабочем или о владельце завода. Они все не хотят меняться! И любая реформа, сколь бы хороша она ни была на бумаге, в конечном итоге потонет в этом нежелании. Её начнут топить ещё в Думе, перекидывая друг другу, торгуясь и навешивая ненужные условия, пока сам смысл реформы не исчезнет. А после, с гордостью выпустив это кривое дитя общего разума, они позволят ему тонуть уже на местах, ибо чиновник мелкий порой хуже крупного. Они, получившие частицу власти, не пожелают делиться с нею, но будут цепляться, извращая по представлениям своим и без того извращённую суть реформ.

— А если поломать, то всё получится?

— Если поломать, то не останется иного выхода, кроме как измениться… вспомните, сто лет тому государь даровал народу волю. И что с той поры изменилось? Сперва все обрадовались, а потом выяснилось, что воля-то и не совсем вольная. Что те, кто был крепостным, просто стали временнообязанными…[2] Так и теперь… ладно, это мы совсем ушли. Наверху не бывал?

Переход был резким, и Метелька встрепенулся.

— Не… кто ж меня пустит.

— И правильно. Нечего туда лезть, так-то… — Ворон забрал листки. — Спасибо, товарищи…

И руку мне протянул.

— Был рад знакомству. И разговору.

— Даже при том, что не переубедил? — руку я пожал. Вот было что-то в этом человеке такое, притягивающее. Таньку с ним знакомить категорически нельзя.

Задурит голову.

Ещё и смазливый, того самого героически-вдохновленного типажа, который на душу ложится.

— Сейчас нет, потом, глядишь, и да… и вовсе… революция — дело добровольное.

Ну, это пока не началась.

— Семен, идём…

Симеон буркнул что-то недоброе, прощаясь с нами. И потянулся вслед за Вороном, который бодро шагал по дорожке.

— Придут убивать? — Метелька, как и я, смотрел вслед парочке. А я и вовсе не удержался. Тьма выскользнула и бросилась следом. При дневном свете тень была прозрачной, невесомой. Я и то едва улавливал её.

— Придут, конечно. Вопрос — когда. И как…

— Завтра ж вроде выписать должны. Хорошо бы… притомился я тут. В жизни не думал, что болеть так тоскливо…

Он широко зевнул.

А я… нет, идеями революции я не проникся. И не проникнусь. Я знаю, что будет после. И что та, другая, кровь всё одно польётся в землю. И что будет голод. И сотни тысяч умерших. И что этот путь страшен. И… не хочу.

Ни для себя.

Ни для Метельки.

Ни для Таньки с Мишкой, который слишком идеалистичен, чтобы вписаться в новый мир. У него ведь свои представления о том, что хорошо, а что плохо. Значит, поляжет на полях гражданской войны. А эта нынешняя будет куда страшнее прошлой.

Ворон шёл, сунувши руки в карманы пальто и что-то насвистывал. И казался обыкновенным человеком. Может, приказчиком средней руки или таким же, молодым, энергичным чиновником. И улыбался он хорошо, светло да радостно.

А солнце лилось.

И липкие листочки, бледно-зеленые, такие робкие, спешили раскрыться навстречу ему. Оттого ли, что весна и солнце, просто ли так, но хотелось верить в лучшее.

Отчаянно.

[1] «Манифест о незыблемости самодержавия». 1881 г.

[2] В свое время Манифест 1861 г с одной стороны даровал крестьянам волю, но с другой — обязывал их выкупить землю у барина. И вот до того момента, пока земля не была выкуплена, крестьяне назывались временнообязанными. Т. е. они должны были продолжать работать, возмещая барину ущерб. Более того, крестьяне при всём желании не могли уехать, пока не будет выплачена вся сумма. Срок выкупа, как и реформы не ограничивался. В итоге воля получилась не очень вольной, да и в целом возникло массовое ощущение, что ожидания народа обманули. Это вылилось в череду крестьянских бунтов.

Глава 29

Глава 29

Применять в качестве меры судебной репрессии за хищение (воровство) колхозного и кооперативного имущества высшую меру социальной защиты — расстрел с конфискацией всего имущества и с заменой при смягчающих обстоятельствах лишением свободы на срок не ниже 10 лет с конфискацией всего имущества. [1]

Документы иного мира.

Не спалось.

Нет, я не боялся нападения. Почему-то был уверен, что всё произойдёт не ночью. А ещё, что пойдёт не по плану. Может, потому что в жизни всегда и всё идёт не по плану. И теперь вот перебирал в голове варианты, пытаясь понять, как они будут действовать.

Тут ведь полиция.

Казаки.

Солдаты опять же.

Нет, напрямую, дурниной, не полезут. Взрывчатка? Уже взрывали. Да и досматривают грузы на совесть. Вон, вчера дрова едва ли не поштучно перебрали, искали внутри динамитные шашки. Корзины тоже разбирают. Мыло. Бельё. И напряжение растёт.

Прямо чувствую его.

Кожей чувствую.

И не один я. Метелька вон тоже в кровати сел, сгорбился, подперев подбородок кулаком.

— Разбудил? — бросил он, заметив, что и я не сплю.

— Не. Сам… кажись, спать больше не хочется. Тут только и делаешь, что жрёшь да спишь, — я подавил зевок. Оно и правда. Больничный режим расслаблял. И если поначалу это было хорошо, потому что передышка нам требовалась и требовалась отчаянно, то теперь я начал уставать от безделья. — А ты чего?

— Да… не знаю. Ворон этот. Взбаламутил. Он же ж правду говорит… там, если так-то, ничего не менялось… и да, отец всё думал, как бы землицы побольше прибрать, но как побольше, когда всё вот так вот, а? И даже если взять, то с нею ж управляться надо. Сама не вспашет и не засеет, а мы на большее тоже не потянем. Мы ж неплохо жили, Савка. Не сказать, чтоб прямо вот богато, но… по весне кору не грызли.

Наверное, это вполне даже достижение.

— И обувка у малых имелась. Мне он даже сапоги обещали справить, — Метелька шмыгнул носом. — А староста ходил по дворам, предлагал маслобойню поставить, чтоб такую, большую, которая сама масло месит. И тогда уж маслом торговать. У него на механическую денег не хватало, а вот если б общиною, можно было б ссуду взять. В банке. Общинникам выдавали. И думаешь, нашёл кого? Побоялись. А вдруг не выйдет? А вдруг масло не получится? Вдруг, даже если и получится, его не купит никто. Денег… он тогда нашёл какого-то купца и на пару поставил. Стал молоко скупать. Вроде и всем хорошо…

— Но стали возмущаться, что он богатеет, а их обирает?

— Точно. Он тогда предложил сотворить кооперацию. Стадо поширить, быка прикупить, чтоб одного, на деревню. И коров хороших, рыжих, чтоб, значит, молоко жирное. Тогда уж кумекать стали.[2]

— Но?

— Не успели.

Сказано это было тихо и с горечью.

— Думаешь, было б иначе?

— Не знаю, Сав… он ведь где-то прав. Так?

— Так.

— Вместе ж проще… артельщики вон вместе. И на промысел ходят, и так-то… но да, и ты прав, что они то ругаются, то делятся.

— То обиды копят. Тут всё сложно, Метелька… слушай, а ты не обижаешься, что не по имени-то зову?

— Да не. Мне так привычней…

— А Метелька с чего?

— Да… как-то повелось. Это у вас, благородных, с малых лет по имени. А у нас прозвища приняты. Имя-то… мало ли, какая нечисть услышит.

Ещё одно суеверие. Но нет ничего крепче суеверий.

— Так думаешь, не получится? Как Ворон говорил? Чтоб людей собрать и одним хозяйством? Оно ж так и рук рабочих поболей, и с деньгами попроще, потому что наши, даже если б не случилось беды, они б долго разговоры говорили да рядились. А так вот…

— Что-то получится. Но скажи, что будет, если, скажем, в твою деревню пришёл бы человек и велел бы всю скотину в общее стадо отдать. Ну вот как Ворон предлагал, чтоб все вместе заботились. Отдал бы кто?

Метелька хмыкнул.

— Доброй волей?

— Вот… уже понимаешь, что доброй воли нет. И не будет. Какие листовки не пиши, а народ со своим не расстанется. А если б он сказал, что тех, кто скотину не отдаст, расстреляют?

— За что?

— За то, что не отдают.

— Скажешь тоже… это ж их скотина!

— Так нет больше частной собственности. И выходит, что не их.

— Ну… не, бред.

Если бы.

— Но если так-то… мамка бы точно велела забить. Если всё одно отберут, то хоть бы мясо осталось.[3] Ну, чутка осталось бы…

— Чутка. Надолго его не хватило бы. Идём дальше. Земля также стала бы общей. И работали бы на ней сообща, да, но… смотри, если не твоё, то и распорядиться ты не можешь. Скажем, зерно продавать пойдёшь не на рынок, а только государству. И за ту цену, что оно поставит. Даже если тебе не выгодно. И даже не ты пойдёшь, а этот вот… колхоз.

— Кто?

— Коллективное хозяйство. Колхоз. Председатель его. Главный. Вроде старосты. Вот он продаст. Потом заплатит налоги, купит там чего сочтёт нужным, потому что ж и техника нужна, и топливо, и обслуживать. Ну и отложить надобно. Урожай-то раз в год, а жить придётся целый. И вот что останется, то и разделит на всех работавших. Думаешь, много выйдет?

Метелька ничего не ответил.

А я… когда там Профессор рассказывал про это вот всё… продразвёрстка, талоны, расстрел мешочников, враги народа… это всё казалось далёким.

Страшной сказкой истории.

А вот теперь я прямо шкурой близость этой сказки ощущал.

— А добавь ещё идеи этого придурка про иждивенцев. Кто в них попадёт?

Дети и старики. Я знаю ответ. И Метелька знает. Кривится, смотрит в окно.

— Да и потом… как думаешь, в чьих руках окажется вся власть? И скажи, что ты веришь, что этот человек действительно будет порядочным? Точнее все они, те, кто должен будут следить, чтобы земля обрабатывалась, скотина росла и плодилась, да и в целом-то… все будут честными и за народ радеть, а не за свою выгоду.

Что ещё я знал о том времени?

Только то, что рассказывал Профессор. Надеюсь, Ленка и его не обошла. Я ей говорил, чтоб помогла, если вдруг… она толковая. Да и он тоже.

Так что знаю не так и мало, что самого удивляет.

Трудодни.

И закон «о колосках».[4]

И паспорта. Точнее их отсутствие, которое фактически привязывало людей к земле.[5]

Хотя, если так, я должен буду рассказать и о другом. О всеобщем образовании и школах, что для взрослых, что для детей. О медицине, которая тоже для всех и бесплатная. О возможностях, а они были, пусть я и застал то время краем, но…

О войне. Она тоже была. И возможно, иная страна не выстояла бы. Не справилась бы. Но… как он говорил? История — это то, что случилось. А здесь, в здешнем мире, она пока не случилась.

— Сав, но тогда как? Что делать… где правда?

Сам бы не отказался понять.

— Не знаю, — ответил я честно. — Но… не там, Метелька. Не там.

Они и вправду не стали нападать ночью.

Это да, это было бы глупо, потому что ночью охрана усиливалась. И я даже видел далёкие огоньки фонарей — по окружавшему госпиталь саду бродили патрули. Налет и вовсе выглядел бы глупо. Слишком много здесь собралось вооруженных людей. А ещё большее количество находилось поблизости. Нет, точно я не знал, но на месте Карпа Евстратовича подтянул бы пару десятков жандармских.

Или сразу военных.

А потому в лоб попёр бы только дурак. Господа революционеры дураками не были.

Первой встрепенулась Тьма. И за нею тотчас Призрак. Эта парочка гуляла по госпиталю, вычищая его от мелких тварей. Раз уж я обещал. Да и Мишка вон каждый день заглядывал. И его тень, поглощая полупереваренные остатки тварей, потихоньку становилась плотнее.

Хотя всё одно выглядела комком тумана.

Главное, что не это. Главное, что Тьма резко отвернулась от щели, в которую нырнула мелкая тварюшка, а потом и вовсе отскочила, разом теряя интерес и к щели, и к твари.

Заклекотал Призрак.

— Готовимся, — сказал я, садясь на кровати. И придремавший было Метелька — а тут и вправду можно было только есть, спать и читать учебник латинской грамматики, принесённый заботливою моей сестрицей.

Ладно, был ещё французского языка.

И геральдики.

Но это ж мелочи.

— Чего? — Метелька книгу с живота снял и под кровать положил аккуратно.

— Того. Что-то сейчас начнётся.

Людей в госпитале сегодня было особенно много. То ли праздник какой, то ли выходной, то ли ещё что. Но вот с самого утра шли и шли.

— Надо предупредить? — Метелька подошёл к окну.

Из него виднелся огрызок то ли парка, то ли сада, с уже зазеленевшей травой да чёрными деревьями.

— Не знаю… предупреди…

Я прикрыл глаза и потянулся к теням. Вопрос был лишь один: кто?

— Скажи… скажи, что это связано с тьмой… что-то… кто-то…

Если они использовали Анчеева, то что помешает провернуть этот фокус снова. Но кто?

Тени спешно спустились в холл.

Пост.

И сонный солдатик, разомлевший на солнце, прислонился к стене. Он откровенно дремал, стоя, как умеют это делать некоторые люди.

Сестра милосердия что-то втолковывала крупной старухе. А рядом крутилась девочка, такая вот, словно сошедшая с открытки, в коротеньком пышном платьице, в бантиках и кружевах.

У второй стены, в тени огромной пальмы, что росла в кадке, пряталась парочка. Кажется, то ли целовались, то ли только собирались. Точнее парень собирался, а вот девица крутилась, то и дело тянула шею, поглядывая, словно выискивая кого-то.

Кто из них?

Казак подкручивал усы и строил глазки пухлой даме, которая хихикала и делала вид, что в целом совершенно не интересует её ни казак, ни его усы…

Кто?

Дети.

Троица выскочила из узкого коридора и с гиканьем, воплями понеслась дальше, едва не сбив седовласую монахиню. Та лишь покачала головой и продолжила свой путь. Она толкала коляску, в которой, скособочившийся и сухой, дремал старик.

А ведь хорошая маскировка, но…

От монахини пахло спиртом и камфорой, и ещё самую малость — ладаном. И я знаю её. Она порой заглядывала, приносила в карманах форменного фартука пастилу.

Хорошая женщина.

И глаза у неё добрые.

Но… кто всё-таки?

Где-то рядом. Совсем рядом. Струна натягивается и мне от этого почти больно. Я сосредотачиваюсь на этом ощущении. Оно покажет. И подскажет.

Люди, люди…

Юная девушка с толстой косой придерживает под руку усатого мужчину в больничном халате. Отец? Жених? В этом мире не угадаешь наверняка. Но нет, вот появляется дама с корзинкой, по-хозяйски перехватывает больного под вторую руку. А до меня доносится обрывок фразы:

— … пироги вечером скушай обязательно, ты ужасно похудел!

Голос её тонет в визге мальчишек, которые той же толпой несутся обратно, едва не сбивая с ног уже другую монахиню.

Стоп.

Она уклоняется и что-то бросает в спину убежавшим, что-то злое, раздражённое. Но важно не это. Вслед за словами от неё исходит волна тьмы, которая заполоняет коридор. И женщина с корзинкой вдруг замолкает, сама не понимая, почему.

Из приоткрытой двери доносится глухой стон, мучительный такой.

И чей-то нервный голос заводит молитву. Человек верит, а потому тьма спешит убраться, она стекается к ногам этой женщины…

— Метелька, — я не открываю глаз, потому что страшно, что связь оборвётся. — Метелька… одну нашёл.

— Я за него, — Карпа Евстратовича узнаю не сразу. — Кто?

— Женщина. В одежде сестры милосердия, монахини…

Они единственные носят ещё юбки в пол и волосы укрывают. И по платку, по одежде, знающий человек многое скажет. Но я не знающий.

— Средний возраст. Волос не вижу. Скрыты. По лицу, скорее молода… молажавая. Такая… но осторожно. У неё что-то есть. Что-то… оттуда.

Я слышу, как Карп Евстратович передаёт описание и кривлюсь от того, насколько размытым оно вышло. Но что ещё сказать?

Черты лица правильные? Никогда не понимал, какие правильные, а какие нет. Обыкновенные у неё черты лица. И нос обыкновенный. И губы тоже.

Тьма, повинуясь приказу, подбирается ближе.

— Я… — я сглатываю, потому что признаваться в подобном не хочется. Потому что кто его знает, чем это признание обернётся, но и молчать нельзя. — Я могу её убить.

Женщина застывает посреди коридора. И часы вытащила. Мужские.

Женские здесь изящные наручные, а вот мужчины предпочитают кругляши на цепочке, чтоб можно было красиво в нагрудный карман засунуть. И вот на часы эти смотрит неотрывно. И я глазами Тьмы вижу, как шевелятся губы, отсчитывая секунды.

— Тени прикажешь? — Карп Евстратович соображает быстро.

— Да. Скорее всего получится.

— Скорее всего?

— Она ведь не просто так пришла. Она с чем-то пришла. И не факт, что у неё одна игрушка. А тени у меня маленькие.

— Жди.

— Там люди вокруг. Надо… не получится, — я и сам всё понимаю, что не получится. Что она специально встала между двумя палатами. В открытые двери я вижу и ряды кроватей, и людей: больные и их родственники. Ещё пара сестёр милосердия.

Николай Степанович склонился над кем-то в дальнем углу.

А ещё вижу жандармов, которые спешно перекрывают выход на лестницу. Но в коридор не суются.

— Надо… мне там надо, — я решаюсь. Не знаю, сколько осталось времени, но если эта тварь дёрнется, я не стану дожидаться приказа. — А вы…

— А я тебя сопровожу.

Без трёх минут одиннадцать.

На тех круглых часах.

Три минуты… три минуты — это очень много. Это хватит, чтобы дойти до коридора. Я не жандарм и близко не похож. А вот Карп Евстратович накидывает белый халат, отчего сразу преображается.

Халат широк и слегка измят, но за складками его не видно револьвера, который ложится в карман пиджака.

— Покажешь её. Я накрою щитом, — усы его на разном уровне. Тоже извёлся ожидая? Я ему точно чётки подарю.

Когда выберемся.

— Мне случалось бомбы запирать, — он расценивает взгляд по-своему. — Опирайся на руку. Правую. И рядом держись.

— А…

— Я и с левой неплохо стреляю, коль придётся.

Киваю.

Идём.

Точнее бежим. И уже там, в холле, Карп Евстратович взмахивает рукой, подавая кому-то сигнал. А сам переходит на шаг.

Двери не заперты.

И жандармов больше не стало. На первый взгляд. Второй улавливает размытые тени. Артефакты? И выходит, что Карп Евстратович пришёл к тому же выводу, что и я: девица лишь отвлекает внимание. Она должна перетянуть его в другую часть больницы, собрать полицию и казаков здесь, чтобы освободить проход на второй этаж.

Обидно, когда ты не самый умный.

— Метелька, — спрашиваю запоздало. — Он не дарник…

— Михаил Иванович счёл, что вашему другу будет безопаснее при его особе.

И хорошо.

Очень.

Хотя… что-то подсказывает, что когда начнётся заваруха, то особа Михаила Ивановича не останется в стороне. Ну да это всё равно лучше, чем с нами.

Мы переходим на шаг.

А стрелочка там, на циферблате, вздрагивает. И сдвигается ещё на одно деление. Я почти слышу щелчок внутри часов.

— Сделай вид, что тебе идти тяжко, — Карп Евстратович не позволяет мне ускориться. И добавляет укоризненно: — Раненые не носятся галопом…

[1] Постановление ЦИК и СНК СССР об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности. 1932 г. Основная проблема была в том, что термин «колхозное имущество» очень расплывчат, вследствие чего возникли разного рода перекосы. Так, прокурор А. Я. Вышинский в брошюре «Революционная законность на современном этапе» (1933) приводит примеры, когда трёх крестьян осудили за пользование колхозной лодкой для личной рыбной ловли, когда парня, баловавшегося в овине с девушками, осудили за «беспокойство колхозному поросёнку» и т.д. Благодаря Вышинскому о подобных перегибах становилось известно. Приговоры массово пересматривались и отменялись. По данным Коллегии Наркомата юстиции, число отменённых приговоров с 7 августа 1932 г. по 1 июля 1933 г. составило от 50 до 60 %.

[2] Существует стереотип, что до появления колхозов в России не было иных коллективных хозяйств. Это не совсем так. Несмотря на все проблемы и препоны аграрный сектор развивался. В канун 1917 года количество кооперативов всех типов приближалось к 50 000 (около 25 000 потребительских обществ, 16 500 кредитных кооперативов, 6000 сельскохозяйственных обществ, 2400 сельскохозяйственных товариществ, 3000 маслодельных артелей, 1500—2000 артелей производящих и кустарно-хозяйственных). В них состояло около 14 миллионов человек. Особенно быстро росли сельскохозяйственные кооперативы. Их количество за первые 15 лет XX века увеличилось в 44 раза. Маслов С. Л. Экономические основы сельскохозяйственной кооперации.

[3] Так большей частью и поступали. Когда началась принудительная коллективизация, большая часть крестьян предпочла забить и съесть скотину, а не отдавать её в колхозы. В 1927 году в стране насчитывалось 67 млн голов крупного рогатого скота, а в 1933 году их стало 38,8 млн. В 2 раза сократилось количество лошадей — с 30 до 15 млн. Поголовье свиней уменьшилось с 20 до 12 млн голов. Также ощутимо сократились площади посевов, что, в конечном итоге, и привело к массовому голоду.

[4] Речь о постановлении ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года, которое ввело в правовой оборот понятие «хищение социалистической собственности», а также установило жестокие меры за подобные преступления: лишение свободы на срок не менее 10 лет с конфискацией имущества, а при отягчающих обстоятельствах расстрел виновного с конфискацией его имущества. Позже постановление распространилось не только на хищение, но и на саботаж, в связи с тем, что вскрылись массовые случаи неуборки урожая накануне массового голода.

[5] Сельское население начало получать паспорта только с 1974 года, а в период с 1935 по 1974 год для переезда в другую местность колхозникам требовалась заменяющая удостоверение личности справка от колхоза. Соответственно, председатель и участковый имели вполне реальную власть запретить или разрешить отъезд.

Глава 30

Глава 30

За прошедшие столетия охотниками описаны множество тварей. Некоторые из них, по словам очевидцев, имели обличье ужасающее и столь противное человеку, что одним видом своим могли ввергнуть в безумие. Однако на наш взгляд не следует опираться только на эти описания, ибо многие из них, в свою очередь, подобны охотничьим рассказам: хвастливы, недостоверны и полны преувеличений. Естественно, что обретающие в мире кромешном существа отличны от привычных человеку, и что некоторые из них весьма велики. Но и у нас обитают животные огромных размеров, взять тех же слонов или же китов, добычу на которых человечество ведёт…

Размышления рационалиста о перспективах взаимодействия миров. Письмо к открытой журналом «Правь» дискуссии.

Она обернулась. Нервный взгляд зацепился за меня, за Карпа Евстратовича и соскользнул. Она и вправду чужая. Здешние медсестры знают всех врачей и не обманулись бы халатом.

А эта…

Эту больше интересуют часы.

— Девушка, простите, не знаю, как вас… вы верно из новеньких? — Карп Евстратович бодрым шагом, уже сам подтягивая меня за собой, направился к этой монашке. — Из Елизаветинского будете?

— Д-да… — она с трудом отвлекается от часов. — С-сегодня направили.

Взгляд у неё плывущий. Странный такой взгляд.

И зрачки расширены так, что от радужки осталось узкое бледное колечко.

— Чудесно. Просто чудесно. Всегда рад новым людям… вы уже знакомы с Марьей Фоминичной? Что-то не могу её нигде найти. Надобно решить вопрос с переводом молодого человека…

Она слушает.

И кажется, растеряна. Она готовилась к подвигу, может, даже жизнь собралась отдать во имя революции, а тут вот отвлекают с какими-то глупостями. И главное, так уверенно.

— Я… не знаю. Простите.

— Да? Тогда, может, возьмёте юношу, пройдитесь по палатам…

— Я… простите… я не могу…

Протяжный сиплый гудок пробился сквозь стену, заставив Карпа Евстратовича обернуться. Да и не только его.

— Я не могу, — решительно произнесла девица, сжимая часы в кулаке. И рука взлетела, а я вдруг понял, что бутылка — это форма.

— Не дайте ей бросить…

Договорить я не успел. Тычок. И я лечу на пол, даже не сообразив, как жандарм этот фокус провернул. А он, оказавшись подле девицы, вцепился её в руку и самым неджентльменским образом эту руку вывернул.

— Отпусти! — голос перешёл на визг.

И сип.

И она попыталась разжать пальцы, но ровно затем, чтобы выронить часы в подставленную ладонь.

— Дайте, — потребовал я, потому что Тьма заволновалась. Из-под серебряной оболочки просачивались струйки силы, пока капли-капельки, но они уже сплетались в чёрный ручеек.

И Карп Евстратович зашипел.

Кожа его на глазах потемнела, потрескалась, что пергамент.

— Дайте! — рявкнул я. — Мне это не повредит.

— Я… пальцы свело.

— Пальцы свело! — захохотала девица, выкручиваясь. — Пальцы свело! Тебе конец! Всем вам конец… все вы сдохнете!

А потом вдруг высунула язык и попыталась в него вцепиться зубами. Уродливое зрелище и фокус так себе. В легендах оно да, бывало такое, слыхал, да только провернуть такую штуку не так просто, как кажется.

Девице я врезал в висок.

— Не убейте. Мне её ещё допрашивать, — произнёс Карп Евстратович почти спокойно.

А он оптимист, как я погляжу.

Чернота не капала, чернота расползалась по его ладони, разъедая и кожу, и плоть.

— Что здесь происходит? — Николай Степанович переменился. Куда исчезли его обычная неловкость и мягкость. — Что за…

— Не подходите, — я осторожно перехватил часы. — Карп Евстратович, попытайтесь пальцы разжать…

— Не могу. Пробую, но уже не ощущаю совершенно. Если надо — ломайте. Или можно руку отрезать.

Экий он бронебойный.

— Вам не нужна? — я нервически хохотнул.

— Да как сказать… если выбор между покойником с двумя руками и живым, но с одной, то я предпочёл бы второй вариант.

Ещё и шутить силы есть. Да уж, гвозди бы делать… из Карпа Евстратовича как по мне найотличнейший гвоздь получится. Высочайшего качества.

Тёмная сила обжигала. Она была иною, более концентрированной, что ли? Главное, что и меня попыталась зацепить. Но я просто втянул её.

— Николай Степанович, а вы эту красавицу попробуйте в сон погрузить, чтоб она себя не прибила…

А Призрак последит.

Я же потянул Тьму. Она сильнее и… да, она проскользнула облаком дыма, окутав часы, создав вокруг них кокон из себя. И теперь жадно урчала, вытягивая то, что внутри.

Призрак заскулил, и Тьма тотчас откликнулась, бросив ему нить. В общем, что бы это ни было, теням оно понравилось.

Правда, Карпу Евстратовичу легче не стало. По моим пальцам потекла жижа из расплавленной кожи, крови, кислоты и ещё чего-то.

— А теперь я постараюсь осторожно… — прикасаться к разъеденным пальцам было страшно. А вдруг и вправду отломаю, но я разогнул сперва один, потом второй. Карп Евстратович явно побледнел, но не издал ни звука. Взгляд его был устремлён на девицу.

Третий палец всё-таки хрустнул. Эта дрянь и кости источила.

— Извините.

Часы, наконец, дёрнулись и выпали.

— Ничего страшного. Случалось, и похуже, — Карп Евстратович поглядел. — Щит, как понимаю, не нужен? Вокруг артефакта.

— Не нужен. Тени силу вытянут. В смысле, заряд, который внутри. А что останется, могу отдать. У вас же есть артефакторы?

— Руку! — рявкнул Николай Степанович так, что прям совестно сделалось. — Если, конечно, она вам действительно нужна! Вы-то казались мне взрослым разумным человеком…

Я присел у девицы.

Женщины.

Теперь видно, что она отнюдь не юна. И лицо такое спокойное. Улыбается вот даже во сне. В уголках глаз морщинки, но они ничуть не портят. Пожалуй, в других обстоятельствах и других одеяниях она была бы красива. А так…

— Что вы делаете? — поинтересовался Карп Евстратович, протянувши целителю руку. Но кажется, девица его интересовала куда больше собственной конечности.

— У Анчеева, на фабрике, была бутылки. Тут — часы. Думаю, принцип один. Но вот потом он перерезал себе горло, а она попыталась откусить язык. Хотя, конечно, глупо… тот же яд и проще, и эффективней. Взяла бы за щёку там… не знаю. Чтоб раскусить и каюк. А она вот… дурью. Зачем?

— Так, — Карп Евстратович попытался обернуться и голос повысил. — Всем разойтись по палатам до особого распоряжения…

А я… я почувствовал… не знаю.

Искру?

Или точнее уголёк. Такой вот спрятанный за пазухой чёрный-чёрный уголёк чужой силы. И протянувшуюся от него нить.

Только тянулась она куда-то в сторону.

Очередной гудок заставил нить задрожать.

— Тут что, фабрику открыли? — поинтересовался Николай Степанович, ловко заматывая руку бинтами. Кажется, в огромных карманах белого его халата было немало интересного.

— Нет, это…

— Сигнал, — я перебил Карпа Евстратовича. И нить в девице натянулась до предела. А потом… потом разорвалась, чтобы в следующее мгновенье тело, лежавшее на полу спокойно, выгнулось дугой.

— Щит!

Я понял, что всё-таки дурак.

Полный дурак.

Тот, кто послал её сюда, он обязательно подстраховался бы. И на случай раскрытия, и если вдруг у дамочки не хватит духу самоубиться. При расчётах нельзя полагаться на душевные порывы дам. Пояс с зарядом и часы куда как надёжнее.

Щит над лжемонахиней вспыхнул за долю мгновенья до взрыва. И кажется, дураком ощутил себя не только я. А ещё мы успели.

Вздрогнул пол.

И стены.

С потолка посыпалась побелка. И Николай Степанович покачнулся, побледнел, оборачиваясь к щиту, который стал тёмным.

— Не смотри, Николя. Не надо тебе. Ты лучше в палату иди, — Карп Евстратович перехватил бинт и, развернув целителя, подтолкнул. — Иди… там люди. Надо успокоить. И если есть другой выход, выводи… всех выводи отсюда.

Кровь.

Ей была нужна именно кровь. Именно поэтому девица и пыталась откусить себе язык. Что бы это ни было, но без крови оно не работало. Зато теперь крови было с избытком.

— Выводите, — я бы тоже не хотел смотреть, но видел.

Видел не своими глазами.

Тьма взвыла.

И Призрак зашипел, расправляя крылья. А по щиту Карпа Евстратовича расползались трещины. Он тоже чувствовал ненадёжность, но вливал силу, пытаясь удержать то, что появлялось внутри.

Пробой.

— Скорее! Тут сейчас… я не уверен, что смогу закрыть…

Потому что не хрен считать себя самым умным.

Самым сильным…

— Пелагея Ильнична! — голос Николая Степановича вдруг обрёл силу. — И всех прошу сохранять спокойствие. Необходимо покинуть здание… окна открывайте.

Окна?

Да. Этаж ведь первый, значит, можно и через окна.

Женский визг взлетел и оборвался.

— Заткнись… — жёсткий мужской голос донёсся откуда-то сзади. — Макаров, давай окно. Так, ты первая, становишься и принимаешь детишек. Вздумаешь сбежать, я тебе…

— Скоро треснет, — Карп Евстратович просипел это. — Надо было стрелять.

Надо было.

А ещё не надо было играть в эти игры. Тоже мне, планы построили, расчёты посчитали…

И снова гудок, словно издевается, но это не для нас. Где-то там, с другой стороны, захлопали выстрелы.

— Кровь, — я не мог отвести взгляда от щита, который теперь набряк и пульсировал, что гнойник. — Чем больше крови…

Потому что убитые в перестрелке, они ведь тоже по сути своей жертвы. А чем больше жертв, тем оно…

Голос мой стёрло взрывом. Зазвенели стёкла. Кажется, что-то посыпалось. Крик людей. Вой какой-то. А щит треснул. И Тьма с Призраком встали между нами и тварями.

— Уходите, — бросил я Карпу Евстратовичу. — Выводите людей.

А он ещё сомневается.

Благородный, чтоб…

— Если оно сожрёт дарника…

От Анчеева хотя бы тело осталось. А вот от этой девицы — ошмётки плоти, которые шевелились и растекались тягучим озерцом. Под ним шипели каменные плиты, а в самом центре разворачивалось чёрное окошко полыньи. И из него, клекоча от восторга, вырывались твари.

Мелкие.

Пока мелкие.

И Призрак, подпрыгнув, перекусил одну пополам. Тьма просто рассыпалась облаком, всасывая всё, до чего могла дотянуться.

— Быстрее! — я рявкнул. — Я не смогу держать тварей долго! А тут дети! И раненые! Если не увести…

Всегда приятно иметь дело с благородным человеком. Позволить, чтобы твари сожрали детей и раненых, Карп Евстратович не мог.

Так, а мне что делать?

Держать?

Или попытаться закрыть?

Знать бы ещё, как это делается. Поток тварей вдруг иссяк, а на поверхности лужи появились пузырьки. Сперва мелкие, но каждый новый становился крупнее, будто там, под лужей, развели огонь и она начала закипать.

И повеяло таким вот, характерным.

Ветерок с той стороны.

И в следующее мгновенье бурление стихло, образовав гладкое, поблескивающее слюдой, зеркало. Знакомое такое. Вот и полынья.

А вот и тварь, которая из неё выглядывала. Осторожно так, недоверчиво.

Высунуло кончик щупальца и замерла.

Я хмыкнул и, сформировав из тени клинок, по этому кончику и рубанул к огромной радости Призрака. Тот мигом рванул к щупальцу и, перехватив обрубок, оттащил в сторону.

Лужа булькнула.

И выплюнула пяток щупалец, причём некоторые длинные, тонкие и покрыты будто мехом. Нет, не мехом. Камень, которого они коснулись, зашипел и оплавился.

Ага, мех, получается, кислотный.

Но теневой меч и тут не подвёл. А я подумал и, слепив из тьмы заряд побольше, швырнул в полынью.

Бахнуло.

То есть, видно оно не было, но я почувствовал, что бахнуло. И тварь… да, ей это не понравилось. Визг её хлестанул по ушам и стёклам. И я оглох.

Мир в тишине довольно странен, если так-то.

Вот беззвучно осыпаются стеклянным крошевом окна. Одно.

И второе.

Подпрыгивает, расправляя крылья, Призрак. Я знаю, что он клекочет, но не слышу. И не слышу, как трещит потолок, потому что очередной взрыв, где-то там, в стороне, воспринимаю скорее всем телом, чем ушами. Вибрация от него идёт по стенам и полу, и лужу тоже будоражит.

А в неё, откуда-то снизу, пытается пролезть тварь.

Полынья слишком узкая.

Крови не хватило?

Смерти?

Жертв?

Главное, что дыра получилась маленькой. Вон в неё сунулась было узкая пасть, длинная такая, что ножницы, утыканная шипами.

И застряла.

Рванула вниз, разваливая то ли пол, то ли барьер между мирами. Хруст уже пробился сквозь полог тишины. И я затряс головой — всё-таки немой мир — это не моё, а потом, когда морда вновь рванула, полоснул её наотмашь, сшибая шипы.

Звуки не вернулись. Вместо этого на голову посыпалась каменная крошка. А ближайшую стену, намекая, что надо бы убираться отсюда, вспороли трещины

И Тьма крутанулась.

— Я, — её шёпот в голове причинял боль. Похоже, тот звук не только уши повредил. — Я убить. Я мочь.

— К-как? — я напряжённо пялился на дыру. — Что это за…

— Жить. Внизу. Большой зверь. Медленный. Глупый. Есть.

Вот что меня радовало, так это аппетит теней. А если кушают, значит, растут.

— Он там. Ты тут. Я туда точно не полезу.

Может, зверь и не отличается умом, но размеры её намекают, что силы следует оценивать здраво.

— Нет. Я тут. Он тут… голову. Надо. Голову совать. Глупый. Ты — не мешать. Он ломать. Лезть.

То есть, мне просто в сторонку отойти?

— Да! — Тьма обрадовалась.

— А если он проберётся?

— Нет. Глупый зверь… есть. Много сил. Большой. Я. Он.

Призрак присел у полыньи, поглядывая то на неё, то на меня. Вид аккурат, что у кота, который на рыбалку увязался и теперь не понимает, где его доля.

Ну… попробовать можно.

И я отступил, выдыхая. Надеюсь, Тьма не ошиблась. А узкая пасть долбанула снова. И опять. И замерла, явно настороженно так.

Глупая или нет, но что-то она заподозрила.

— Уйти, — Тьма забеспокоилась. — Чуять. Бояться.

То есть, эта вот тварюга, размеры которой мне и представлять не хочется, боится Тьмы? И сейчас может просто взять и свалить? Мечта, а не исход, потому что какой-то из меня не особо воитель вышел.

— Кушать!

Понял.

Кушать — это аргумент. Главное, правильно определить, кто и кого кушать будет. Я вздохнул. Вот что-то моё здешнее геройство сводится исключительно к самовредительству. Я огляделся и, подняв осколок стекла, полоснул себя по ладони.

— Так лучше? — поинтересовался я, шагнув к твари, которая явно маялась перед выбором. Теперь я разглядывал её пристальнее. Вытянутое рыло, узкое такое и с изящною горбиночкой. Чешуя. Шипы. И чёрные ямины, из которых сочится жижа.

На конце рыла — пучки мелких щупалец, и они-то, почуяв кровь, зашевелились. Морда нырнула… вниз? Так правильно? Главное, что убралась, а в следующее мгновенье ударила, сколько было силы. Тварь вгоняла башку в расщелину, пытаясь расширить её. И не без успеха.

Клыки клацнули у самого лица, обдав вонью иномирья.

И я сделал шаг назад.

Будет обидно, если сожрут. Почему-то думалось об этом отстранённо. И главное, нынешняя тварь, в отличие от той, которую в Анчеева спрятали, не вызывала отвращения.

Снова удар.

И показался глаз.

А на следующем — ещё три. И это с одной стороны морды. Три мелких, похожих на чёрные виноградины, прилипшие к чешуе, и один крупный выпуклый. Он-то и зафиксировал взгляд на мне. Тварь, пробившись в узкую щель, пыталась повернуть голову, чтобы не выпустить меня из поля зрения. Ноздри её раздувались, щупальца над ними выплясывали кренделя, а меж частокола зубов вынырнул узкий длинный язык, которым тварь подхватила оброненную каплю моей крови.

— Кис-кис, — позвал я её, ещё отступая. Она чуяла. И кровь мою, и силу, и те манили, напрочь перебивая все страхи. Тьма распласталась на полу.

— У… — тварь выдохнула и дёрнув башкой, ещё немного расширила дыру.

И дёрнула в другую сторону.

Она подалась назад, и я услышал скрип и хруст. И пол под ногами опасно задрожал. А потом тварь ухнула и ударила. Как понимаю, со всей дури и всею своей немалою массой.

Хруст сделался оглушительным.

И башка проскочила.

Почти. За глазами черепушка расширялась, превращаясь в корону из рогов. Вот эти рога и послужили крючками, которые зацепились за что-то там, в межмирье, не позволяя твари ни пролезть вперед, ни отступить. Вот даже сложно сказать, как это можно объяснить с точки зрения классической науки и здравого материализма. Впрочем, с точки зрения здравого материализма и твари существовать не должно бы. А она вот есть. Выпялилась на меня россыпью глаз — дальше обнаружились ещё с дюжину, разного размера и цвета.

Дышит.

Втягивает воздух и щупальца вокруг ноздрей закрываются, превращаясь в гладкие комочки, и выдыхает, шумно, с присвистом.

Главное, что именно эта тень совсем даже не тень.

В том смысле, что она довольно плотная. Вещественная даже. И в целом такая, животного обличья, пусть и странноватого.

Тварь заворчала и дёрнулась было вперёд.

Когда не получилось — дёрнулась назад, но растопыренные шипы лишь заставили пол затрястись. Тем временем Тьма подобралась, превратившись в черную каплю. А в следующее мгновение она переместилась. Тварь, ощутив неладное, попробовала повернуться, но Тьма оказалась быстрее. Она взлетела и опустилась, рассыпавшись облаком тумана. Капли его коснулись шкуры и тварь, инстинктивно дёрнув головой, заорала. Рев ее сотряс здание и с потолка вновь посыпались камни и штукатурка. Тьма же вгрызалась в плоть. И та закипала. А туман сгущался, превращаясь в тонкие щупальца. Я видел, как те ввинчиваются глубже и глубже.

Пробивают чешую.

И подобие кожи. Прорезают путь в мышцах, и дальше, до кости, одновременно расширяя каналы. Тьма разорвалась на части, и по морде зверя потекла черная жижа расплавленного полупереваренного мяса. А ко мне потянулся поток энергии, сперва тонкими ручейками, но постепенно набирая силу.

Рев перешел на хрип. И тварь отчаянно забилась в ловушке, пытаясь высвободиться. От её рывков трещины стали шире, но ткань межмирья оказалась прочнее больничного пола. А черные жгуты ускорились.

Главное я чувствовал и тварь.

И силу.

И то, как шипит, расплавляясь, плоть, как становится она частью меня… не меня, а Тьмы. Надо всё-таки как-то себя отделить, а то ж и свихнуться недолго. Главное, что жгуты прирастали этой вот, поглощённой, силой. И ускорялись.

Не знаю, был ли у твари мозг, но в какой-то момент сопротивление исчезло, и жгуты провалились куда-то, где пряталась энергия.

Много энергии.

Много силы.

В этот же момент оборвался рёв, а тварь затихла.

— Большая, — до меня донеслось эхо эмоций: гордости, удовлетворения и даже счастья. — Глупая.

И помолчав, добавила:

— Вкусная.

— Что вкусная, это хорошо, — я опёрся на стену, прислушиваясь к себе и миру. Колени чуть подрагивали. Голова кружилась. Но в целом ничего.

Живой.

И вон энергия текла уже полноводной рекой. Так, надо тоже осторожней, а то перебрать легко.

— Нет. Я смочь. Спрятать.

В голове появился образ большого сундука, в который засовывалась маленькая тварь. То есть, Тьма не переварит её сразу? А отложит на будущее?

А так можно?

— Да. Теперь. Есть. Я помнить. Я есть и помнить.

Понятно. Кто хорошо кушает, у того с памятью проблем нет.

— Я дать. Кормить. Большая. Хорошо.

И у сундука появилась Буча, а потом и крохотное чернильное пятнышко. Ну и Призрак тоже.

То есть, этим запасом и поделиться можно? Не может не радовать.

— Действуй, — разрешил я, переводя дух.

Если со мной всё было вполне неплохо, то с миром дело обстояло сложнее. Полынья никуда не делась, разве что ее теперь затыкала голова твари. Тьма, облюбовав правую сторону, растеклась по ней. Черная пленка подрагивала. Порой на ней вспучивались пузыри. Некоторые лопались и тогда в воздухе разносился характерный запах сероводорода. Призрак, подобравшись слева, выхватывал куски плоти. Он заглатывал их, не пытаясь пережевать, и только вздрагивал время от времени.

А вот поток силы несколько уменьшился. Но это тоже к лучшему.

Я потряс головой, избавляясь от звона в ушах. Всё-таки не стоит недооценивать силу звука. Даже палец засунул, потом вытащил и осмотрел. Вроде, крови нет. Значит, барабанные перепонки целые? Или отсутствие крови ещё ни о чём не говорит.

— Других нет? — поинтересовался я, прикидывая, что где одна эпичная битва, там и другая.

Мелких теней в полынью пробилось прилично, но особого вреда они не причинят. А потом зачистим. Но вот что творится с той стороны?

— Нет, — Тьма откликнулась сразу. — Большая. Боятся.

— Мертвая.

— Теперь я. Тоже боятся.

Ну раз так, то хорошо. Пусть себе боятся, пока я не пойму, как заткнуть дыру.

Хороший, к слову, вопрос.

И надо бы найти кого, в этих делах сведущего. К примеру, Михаила Ивановича. Пусть воссияет там…

Глава 31

Глава 31

Каждый год создаются новые и новые машины, всё более сложные, всё более совершенные. И вот уже сам человек с удивлением и восторгом взирает на плоды разума своего. И вот уже готов он к новым свершениям…

Ода человеческому разуму. «Светоч науки».

Пусто.

Под ногами хрустит стекло. Окна тоже вынесло, как и дверь. Но покойников не видать. Значит, успели вывести? Вынести?

Или люди сами ушли?

Хорошо, если так.

А вот тени никуда не делись. Моё появление они встретили истошным визгом. Захлопали призрачные крыла, застучали коготки по камню, и вновь стало тихо, безлюдно.

Так…

Лестница частично разворочена. Взрыв? Похоже на то. И не один. Если бы изнутри рвануло, стекло ушло бы наружу, а оно вон всё тут. Значит, сперва был там, за окнами, а потом уже второй.

Я ведь два слышал? Слышал ведь, но сейчас почему-то всё вспоминается путано.

Перила покосились и опираться на них явно не стоит.

Я и не опираюсь.

Иду. Каждый шаг порождает новые звуки. И в пустоте больничного холла они множатся, создавая ощущение, что я здесь не один. Тянет обернуться. Убедиться, что никто-то не идёт за спиной.

Никто не дышит в шею.

Я точно знаю, что не дышит, но… иллюзия присутствия мешает сосредоточиться. И я дёргаю Тьму. Что доела, то доела. Остальное потом, если получится.

— Само, — отвечает она. — Я тут. И там.

И подкидывает новую картинку, в которой тварь тихо обрастает чёрной нефтяной жижей, а уже от неё к Тьме протягиваются тончайшие нити.

Вот, значит, как это происходит? А потом…

Кокон трескается, и внутри остаётся иссохшая до пергаментного состояния тварь.

— Ты и людей так же? Там, дома?

— Да.

Нет ни сожаления, ни страха. А ещё нет для неё особой разницы между тварями и людьми. Если так-то, наверное, где-то она и права. Разницы нет.

Твари тоже люди.

И наоборот. Люди тоже твари.

— Людей трогать нельзя. Без разрешения. Ясно?

— Да.

И вновь же спокойно. Она умная. Она поняла. И людей трогать не будет. Без разрешения.

Пахнет порохом и лилиями. И значит, не обошлось без жертв.

А вот и первый мертвец. Незнакомый мне парень в черной кожанке лежал на спине, подогнув одну ногу и вытянув другую. Я почему-то зацепился взглядом за сапоги.

Хорошие же сапоги.

Качественные. Вон, без заломов, стало быть, недавно куплены. Жалко, если пропадут. Когда мысль оформилась, захотелось дать себе оплеуху.

Не хватало ещё до такого опускаться. Нет. Это всё от звона. Звука.

Над мертвецом застыла тень. Эта была крупнее тех, внизу. Она раскрыла пасть и зашипела, предупреждая. Но я не внял. Сила потянулась навстречу, и хлыст выплелся легко, сам, можно сказать, в руку лёг. Взмах, и змея его взлетела, норовя добраться до твари. Да только и та ждать не стала. Отскочила и, перекинувшись на стену, ловко поползла вверх.

Так, на потолок тоже поглядывать надо, а то ж мало ли, кто оттуда свалиться способен.

Ещё покойник. Этот уже казак. Кровью пахнет сильно и терпко. А стены на втором этаже все в щербинах. Стало быть, рвануло и тут. Сколько ж всего они притащили?

Нет, я, конечно, знал, что Алексея Михайловича ненавидят, но чтобы настолько…

Над казаком склонились сразу трое. Издали они казались сплошным серым туманом, который шевелился. Этих я сходу ударил, и теневой хлыст просто всосал ошмётки тварей.

— Тьма, вперёд…

Гильзы поблескивают. Стало быть, отстреливались. А мир опять меняется. Если там, внизу, окошко открылось узенькое, то здесь ощущение, что стену вынесли.

Ещё мертвецы.

Твою ж… поинтриговали с террористами. Бомбы детям не игрушка. И вообще… я переступаю осторожно, а Тьма скользит рядом. Сверху раздаётся свист, и я задираю голову. Даже не удивляюсь, обнаружив висящего вниз головой Призрака.

Страхует.

Дверь лежит поперек коридора.

А ведь Метелька где-то рядом… только мир не стабилен. Я вижу, что эта дверь как бы не одна, точнее, одна, но… расслаивается?

Или это тень двери?

Или просто в глазах моих двоится, что тоже вполне себе вероятно.

Шаг…

Человек сидит у стены и дышит. Улыбается. Такой счастливый.

— Ты кто? — спрашивает он.

От него пахнет лилиями, а ещё над ним собрались тени. Правда, мелкие и не решающиеся спуститься. Наше появление их обеспокоило, ишь, засуетились, заверещали.

— А ты кто?

— Я? Яшка…

— Что ты тут делаешь, а, Яшка? — я подхожу осторожно. У этого героя под рукой револьвер, и что-то подсказывает, что не для антуражу.

— Я? — взгляд его затуманенный проясняется. — П-подыхаю, п-похоже.

— Похоже, — тут я спорить не стал. — Вытащить? Тут же врачи быть должны. Спасут.

— Не, — Яшка облизал губы. — Толку-то… всё одно на каторгу. Да и не спасут.

Он приподнял руку.

Кровь тут снова яркая, отчего и кажется ненастоящею, будто на Яшку ведро краски вывернули.

— Добей? — предложил он.

— Обойдёшься. Стрелять будешь?

— Не… там пусто… — он попытался оттолкнуть револьвер, но силёнок не хватило. И от малого этого усилия Яшка покачнулся и начал заваливаться на бок.

— Чтоб…

Стоило бы уйти. Сам виноват. А я не исповедник, чтоб в последний путь провожать. Но почему-то не ухожу, а бросаюсь на помощь.

— Пить есть? — Яшка сипит. И странно, что он до сих пор дышит.

А ещё странно, что кровь его не приманила тварей. Нет, они вон есть, держатся неподалёку, стервятники, однако не приближаются.

Мелкие. Трусоватые.

— Нет.

— Жаль… воды хочу… а никак…

— Чего вы сюда полезли-то?

Бледный этот парень не вызывал ненависти. Скорее уж недоумение. Сколько ему? Лет двадцать с виду, а это ж ерунда совсем. Ему бы жить и жить.

— Ты не понимаешь… — он облизал сухие губы. — Не понимаешь…

— Не понимаю, — чего тут спорить. — Объяснишь, раз пока ещё тут?

— У меня брат был… старший. Учился… его на каторгу сослали. А он не революционер, он просто…

— Рядом стоял?

— Смешно?

— Ничуть. В каторге смешного нет.

— Да… мамка заболела. Отца в отставку попросили. Раз сын в революцию… денег мало… а он умер, брат. Он не был… не из наших… провокатор. Понимаешь? Собрал… собрания… — Яшка глаза прикрыл. — А сказали, что покушение готовят…

— И ты за брата?

— Я за справедливость! — это прозвучало громко и Яшка закашлялся. — Я… ты… ты мамке скажи, чтоб не ждала… я ей…

— Не рассказывал?

— Нет… скажи… несчастный случай. Или разбойники. Соври чего-нибудь. Пожалуйста.

— Совру, — это обещать легко. — Я письмо напишу. Хорошо?

— Спасибо.

— Ты только скажи, кому.

— Мария Егоровна Сковринская… Тверь… — голос его затихал, а рядом невыносимо остро пахло лилиями. И я заставлял себя повторять адрес. Обещать-то легко, но обещание придётся выполнить.

Её присутствие я ощутил затылком.

Обернулся.

— Доброго дня, — я держал Яшку за руку. — Его заберешь?

— Уже.

— Он вроде неплохой… чтоб… всяко лучше меня в его годы. Он хотя бы за идею шёл.

А я за бабки и обещание хорошей жизни, не для всех, но для меня лично.

— Думаешь, разница велика? — нынешнее обличье Моры невыразительно. То ли мещанка, то ли горожанка, среднего возраста и внешности такой же. Захочешь, толком не опишешь.

— Понятия не имею, — я закрыл Яшке глаза. — А… тут что? Границу проломили?

— Да.

И понял, что большего не скажет, что вовсе показалась она не мне, наверное, а Яшке. Он вон мёртвый улыбается. Надо будет тело как-то вытащить.

Передать там родителям.

Или революционеров не передают?

Не знаю.

— Я его ищу, — чувствую себя неловко. — Этого человека, который проводит эксперименты. Опыты. Над людьми и тварями. Над… мне кажется, что ему до твоего мира дела нет. Ему в нашем власть нужна. И сила… ну и так-то… но я его остановлю. Во всяком случае попытаюсь. Честно.

Кивок.

— И только… скажи, ты говорила, что мой отец умер, но его душа к тебе не пришла. Так?

Снова кивок. Ныне Мора не разговорчива.

— А не может такого случиться, что он вовсе не умер?

Потому что мысль эта давно уж меня не отпускала. Не в том смысле, что я днём и ночью страдал от незнания, скорее уж сидела где-то там, занозою.

— Нить жизни оборвалась, — Мора ответила не сразу. — Но души нет.

— А если… скажем… нить жизни оборвали… ну, каким-то ритуалом. Или вот клиническая смерть. Она ж нить жизни обрывает, так?

Кивок.

И взгляд насмешливый. Ну да, смешно думать, что она не знает о клинической смерти.

— А потом его просто… вот… оградили? Или спрятали. От тебя. Я ведь не ошибусь, сказав, что мы связаны? Нет, может, и ошибусь, но… ты ведь при желании меня найдёшь? Отличишь от других людей.

Снова кивок и такой, медленный, задумчивый.

— И его бы ты могла найти, так? А он это знал. Или предполагал там. Но не хотел эту связь сохранять. Если собирался сделать что-то, что тебе не понравится категорически. Более того, сделай он что-то такое, ты бы могла его остановить, верно? Сама оборвать нить жизни?

— Сама — нет. Не жизни. Но забрать душу и разум — да.

Ага, хорошее уточнение. Тоже будет над чем подумать.

— Вот… тогда… мог он?

— Не знаю, — Мора вновь задумалась. — Люди обладают живым умом. Люди умеют лгать. Не знаю. Но если так…

Она прищурилась.

— Найти его.

Ну да, куда ж мне без высоких-то указаний. Сказав это, Мора повернулась спиной, явно вознамерившись уйти.

— А мне-то дальше куда⁈ И с этой дыренью что делать?

Она обернулась.

— Уведи детей Светозарного, чтобы я могла залечить раны своего мира.

Ну, худо-бедно на инструкцию тянет.

Осталось отыскать этих самых детей Светозарного. Даже гадать не надо, о ком речь.

Миры касались друг друга нежно.

Осторожно.

И по больничному коридору поползли серые ковры мха, мягкие, пушистые. Мои ноги чуть проваливались, и при каждом шаге над мхом поднималось облачко серебристой пыли.

Стена.

Мертвецы… мертвецов почти не видно, мох укрыл и их. А вот что запах лилий, так со временем выветрится. Главное, что стены раздвигались, и вот уже моховая равнина сменяется другой, с серой щёткой травы. Эта будет жёстче, и стебли её уже цепляются за штаны, словно желая удержать меня.

Не удержат.

Я иду.

Небо сизое. И серое, будто подплесневевшее, оно почти сливается с такой же серой равниною. Пахнет… иным миром. Но хоть не лилиями, уже спасибо. Самое интересное, что я чувствую направление, связь, соединившую меня и… Метельку? Значит, и он тут. Ну да, если Михаил Иванович взял его с собой, то тут, где ж ему быть.

И хорошо.

Прямо от сердца отлегло. Если связь есть, то Метелька жив.

И я ускоряю шаг.

Кромешный мир становится плотнее и быстро набирает краски. Яркость с контрастностью выкручивают почти до максимума, потому небо белеет, а свет становится резким, неприятным для глаз.

— Эй! — людей я заметил издали. — Свои! Это я!

И руками помахал, подпрыгнув на всякий случай, потому что мало ли. Мир тут своеобразный, и свои толпами не ходят. А потому ещё пальнут со страху.

По дури людей гибнет куда больше, чем по злому умыслу.

— Эй…

— Эй-ей-ей, — ответило эхо. Но там, вдалеке, тоже помахали.

— Свет, — буркнула Тьма, отступая в стороночку. — Сильный. Злой.

Свет я тоже видел.

Да и как его не увидишь, если он был, что называется, белее белого. Он простирался над людьми этакою выгнутой крышей, отделяя их от неба.

И к слову, не зря, ибо в этом небе, почти сродняясь с ним по цвету, парили тени. И людей они явно видели, потому что парили не просто так, а круги наворачивали.

Стервятники.

Я побежал навстречу, так же размахивая руками.

— Свои! — на всякий случай выкрикнул.

Люди…

Люди были.

Раз, два… да полтора десятка точно. Солдатики. Казаки. И Метелька вон, вырвался на край, подпрыгивает, а его не пускают дальше. И правильно делают.

— Люди пахнут, — Тьма нырнула в сизую траву. — Манят. Других. Тепло. Кровь. Вкусно.

Посыл понятен. Надо людей выводить.

А то свет светом, но это мелких тварей он отпугивает. Их присутствие выдавала та же трава, которая то тут, то там вдруг приходила в движение, начинала покачиваться.

— Вы тут… — я остановился в трёх шагах от светового щита. — Как? Живы?

— Савелий, — Михаил Иванович не позволил Метельке переступить границу. — Ты это?

— Вроде я.

— А чем докажешь?

Я задумался. Как-то так… нет, вопрос ясен, потому что и вправду, твари на многое способны. Не уверен, могут ли они чужое обличье принять, но вот на мозги придавить вполне способны.

— Без понятия, — говорю.

— Ближе подойди.

— А стрелять не станете! Я, если что, без оружия.

Подхожу медленно.

И руки на всякий случай поднимаю.

— Так видно?

— Так — вполне. Туман…

Я оглянулся.

— Нет никакого тумана.

— Это для тебя, Савелий, его нет. А обычным людям тут тяжко.

Михаил Иванович и сам выглядел не лучшим образом. Светиться он светился, но как-то неровно, пятнами. И над головою нимб был с проплешинами, но всё-таки был.

— Тогда, может, назад пойдём?

— А дорогу знаешь?

Ну, так-то да, вон, по траве мой след идёт, да и Тьма, если что, проводником послужит.

— Найду, — говорю. — Но стоит поспешать. Люди тут… в общем, большие, тёплые и вкусные. А если появится какая тварь из тех, что побольше, то не факт, что я с ней управлюсь. Вы это… свечение пока не убавляйте. Ну чисто на всякий случай.

А то те, которые в небесах, будто бы ниже опустились.

И Тьма замерла, прислушиваясь к шелесту травы. Я вот тоже слушаю, но пока ничего не наслушал.

— Алексей Михайлович как… в сознании?

А то мало ли.

— Вполне, — ответил за себя Алексей Михайлович. — Хотя следует признать, что состояние весьма… необычное…

Ещё бы.

Этот не светился.

Этот прям полыхал да так, что смотреть было больно. Я вон глаза прикрыл и, отвернувшись, уточнил:

— А у вас… как бы… нет желания меня… скажем, световым мечом шандарахнуть?

— Есть. В целом сила моя требует очистить это место, но я пока держусь.

— Вот и держитесь. Так… я пойду первым. Михаил Иванович, вы за мной, потом остальные… если люди не видят, то надо веревку или пояс какой, чтоб держались. Лучше попарно, чтоб, если кто отпустит, заметили. Вы, Алексей Михайлович, в центр давайте, тогда ваш купол как-то вот ляжет…

Их бы вообще коробочкой построить, но это долго.

Да и строй держать не так и просто.

— Раненые есть? — уточнил я запоздало.

— Трое, — Михаил Иванович обернулся. — Двое ходячих… третьего понесут.

— Тогда раненых вперёд. И пойдём быстро. Тут недалеко, но если кто почует, что сил нет, не молчите.

Твари в поднебесье опустились ещё ниже. И прибавилось их. Раз, два… да дюжина, не меньше.

— Метелька, ты давай последним… и Тьма с Призраком рядом пойдут. Прикроют, если что… ну…

Хотел сказать, что «с Богом», да вовремя осёкся, выдав:

— Поехали, что ли…

И мы поехали.

Пошли.

По жесткой этой траве, которая ломалась с характерным стеклянным звоном. По следам, уже почти стёртым. Сперва неспешно, но ускоряясь с каждым шагом, пока сами не перешли на бег.

Раз и два.

И сердце снова ёкает. А вдруг след ложный? Или миры сошлись… или разошлись… или ещё чего… но трава становится ниже, а вот и вовсе сменяется мхом.

И коридор знакомый.

Яшка…

Вот только теперь он не лежал. Яшка сидел у стены, как тогда, когда мы встретились, зажимая живот ладонью. Но кровь из него лилась чёрная.

— Стоять, — я не знаю, что это такое, но оно тут…

— Помогите, — просипел Яшка жалобно. — Помогите… люди добрые…

Он рывком поднялся на ноги и голова легла на плечо, а рука вывернулась, будто к локтю привязали тонкую нитку.

— Поделитесь кровушкой…

А потом улыбнулся, точнее оскалился острыми мелкими зубами, и продолжил иным голосом:

— А то не выпущу!

Твари бывают разные.

Это я уже усвоил.

Нынешняя притворялась человеком. Или играла в человека? Главное, что из Яшкиных глаз смотрело что-то…

— Шла бы ты, — сказал я, выдвинув руку. — Не стрелять.

Смысла в этом особо немного, потому что тело изначально мертво, а тварь пули не возьмут. Да и хрен его знает, не привлекут ли звуки ещё кого.

И вообще не рванёт ли порох на этой стороне.

— Ш-ш-ла, — отозвалась тварь сипло. — Т-ты… останься. Со мной останься.

И улыбка становится шире, настолько, что лицо Яшки трескается, не выдержав давления. И из белых трещин на коже выползает жижа.

— Тьма, — я дёрнул за поводок. — Что это за дрянь?

— Большой. Опасно, — Тьма отозвалась не сразу. — Прятаться. Он — внутрь…

И картинку подбросила, в которой что-то такое, огромное, необъятных даже размеров, сокрыто глубоко под землёй. И оттуда, из глубины, наружу пробиваются щупальца. Вот они и ловят зазевавшихся тварей, выедая их изнутри и натягивая шкуры, как дети натягивают тряпичные куклы на руку.

С людьми, впрочем, схема та же.

Меня аж замутило.

— Ещё назад, — я выставил руку.

— Боиш-ш-шься? — уточнила тварь и тоже руки растопырила. — Дай обниму!

Она разумна?

И вообще, где она… так, если под землёй…

И земля, вернее уж пол больницы, поросший мхом, задрожал.

Глубоко.

И наверх выбраться не способна, но…

— Там! — нервный выкрик заставил меня обернуться. Так. Ещё один покойник поднялся. Этот даже не пытался притворяться человеком. Двигался рывками, нелепо выкидывая то одну ногу, то вторую. Этакая уродливая пляска.

И ещё тень.

И… тварь спешила собрать всех мертвецов, до которых только могла дотянуться. А сама…

Судя по дрожи, и сама она приближалась.

— Это Подземник, — Михаил Иванович, похоже, был осведомлён лучше меня. — Редкая погань. Тело скрыто глубоко под землёй, а потому добраться до него невозможно.

— Тьма, убери…

До него не доберемся, а вот он, судя по дрожи, до нас так даже очень.

Тьма, преобразившись в нечто длинное вараноподобное, бросилась под ноги Яшке, и кто-то там, за спиной, матюкнулся.

— Стоять! Это… свои…

Яшка рухнул, нелепо взмахнув руками, и Тьма плащом укрыла тело. Чувствую, потом придётся много чего объяснять, но…

Потом.

Когда выберемся.

Призрак сшиб второго покойника, а дрожь под ногами усилилась.

— Подземник редко поднимается, но… — Михаил Иванович перекрестил очередную кривоногую фигуру, и та полыхнула белым светом.

Но если поднимется, нам конец…

— … его ловчие щупальца могут простираться на версту…

Это вот не радует.

— И количество их велико…

— Как с нею бороться?

Потому что лекцию о повадках я бы после послушал, полезно для общего развития, а сейчас мне куда интереснее понять, как эту погань прибить.

— С подземником не борются. Его обходят.

Обойти тут нечего. Тварь устроилась как раз там, где один мир втекал — или вытекал? — из узкого больничного коридора другого. И пройти мимо не получится. Во всяком случае, я не знал другой дороги.

— Тьма?

— Глубоко. Не добраться. Я лезть. Он чуять. Скинуть.

То есть, тварь, почуяв атаку Тьмы, просто скинет щупальце?

Значит, надо как-то…

Тьма с хлопаньем поднялась над телом, чтобы нежно укутать собой новое. Только дело не в мертвецах. Впереди пол треснул, выпуская толстую змею, перевитую кольцами.

И ещё одну.

Левее… правее… пол шатался и ломался.

И…

Дыра, пробившаяся в центре ширилась. Я слышал, как трещит то ли земля, то ли здание. Я видел, как в воронку осыпаются камни и трава, сперва мелкие и медленно, а потом быстрее и быстрее. И как там, ниже, шевелится что-то огромное, готовое явить себя людям.

Змеёю развернулось одно щупальце.

Другое.

И дюжина. Но эти, коротковатые, какие-то обрубленные, лишь шевелились, не делая попыток добраться, но лишь цепляясь за края дыры, расширяя её.

— Алексей Михайлович! — рявкнул я, пятясь вслед за людьми. — Вы там… не хотите подсобить? Алексей…

Потому что я не справлюсь.

Мы не справимся. Щупалец становилось больше. Одни, корнями расползались вокруг дыры. Даже не корни — якоря, которые тянули наверх огромное тело Подземника. Другие дергалист, обнимались друг с другом, пытались поймать Тьму. Призрак же, заверещав, взобрался по стене и завис где-то там, под потолком, оттуда глядя на это шевелящееся кубло.

— … Михайлович, — я осёкся, потому что… ну вот знал же, что не обойдётся без сюрпризов.

Знал.

А всё равно охренел.

Ибо крылья — это одно, а когда человек сам собою поднимается, да так вот, прям хорошо поднимается над землёй. И руки в стороны разводит, а из груди его вырывается волна света, это, скажем так, удивляет.

Причём свет жёсткий.

Радиоактивный такой свет.

И Призрак заорал, а Тьма, пытавшаяся отгрызть кусок чудовища, спешно юркнула в сторону. А потом нырнула в меня, как и Призрак. Я же не успел. Свет прошёл насквозь.

И было больно.

Опять больно.

Я услышал, как зашипела, плавясь, кожа. И вонь её, горелой, почуял. Кажется, услышал собственный крик, а потом понял, что кричать не могу… и оглох.

От своего ли голоса.

От воя твари.

От…

Всё-таки подвиги — это дерьмо.

Глава 32

Глава 32

Бомбой, брошенной в экипаж, сейчас убит Бакинский губернатор князь Накашидзе. Губернатор убит в центре города на Парапете. Смерть была моментальной. Место катастрофы оцеплено войсками. Многие магазины закрыты. Настроение тревожное. По улицам разъезжают конные патрули. Пока все тихо.

Русское слово [1]

Пахло сдобой.

Сладко. Сытно. Я прямо-таки увидел эти булочки, округлые и пышные, мягкие, с желтоватою корочкой, щедро посыпанною маком.

И чтоб мякоть завивалась, и можно было её раскручивать, отщипывая по кусочку.

И молока бы. Не парного, но просто молока. Следом за пониманием, что ещё немного и сдохну, если молока не дадут, пришло другое — я живой.

Живой, мать вашу.

Несмотря ни на что.

И это тоже удивляло. Меня ж если не совсем испепелило, то так вот… прилично пообожгло. Я ж помню. А тут вроде и ничего.

Не больно.

Ожоги всегда болят, даже мелкие, а я вот… или накачали чем хорошим? Опиумом тем же. Тут его много где используют. Могли и на мне. Если так-то я не против. Лежу вот.

Думаю.

О молоке, булочках и о том, что всё-таки жив.

— Да спит он ещё, — Метелька? Он, зараза. Значит, и он жив. И мне от этого тоже хорошо. Просто замечательно.

Нет, точно накачали.

— Николай Степанович сказал, что опасности нет, но пока не будить, что, как будет готов, сам проснётся…

— Бедненький.

Светлана?

И она живая?

Хотя, чего это я удивляюсь. А я удивляюсь? Сложно. Сознание в каком-то киселе плавает, но глубоко позитивном. Поинтересоваться ли, что за дурь Николай Степанович использовал. Или лучше не надо? С этой жизнью на такую дурь подсесть проще простого.

— Я так волновалась! Хотела спросить, а сюда никого не пускают.

Это Светлана запах булочек принесла. Надеюсь, что не только запах.

— Танечка тоже вся испереживалась…

Она мне точно голову оторвёт.

— Даже плакала, — это было сказано с укоризной. И становится стыдно. Я не хочу, чтобы Татьяна плакала. И чтобы переживала. Я хочу, чтоб она была счастлива.

И чтоб жила нормально.

Чтоб хорошо жила, как она этого достойна.

Чтоб Тимоха выздоровел. И Мишка тоже нашёл своё место в мире. Чтоб Громовым вернули их земли. Чтоб клятый Алхимик свернул себе шею, избавив меня от необходимости за ним гоняться. Чтоб в мире наступил мир и покой…

Многого хочу.

Понимаю.

Но булочек с молоком сильнее прочего.

— Ей только и сказали, что вы живы, что пострадали при взрыве, но пока… это ужасно… отвратительно! Взять и вот так напасть на госпиталь!

Я прям вижу, как она головой качает.

И снова удивляюсь. Неужели в этой голове одно с другим не стыкуется?

— Никогда не понимала анархистов с их стремлением всё разрушить…

Значит, на анархистов покушение повесили?

— Насилие — это ведь не способ! А теперь вот так…

Голос печален. И запах становится слабее. И меня тянет открыть глаза.

— Что случилось? — Метелька знает, какой вопрос задать.

— Всё… плохо… я… я с Танечкой тогда в школе была. То есть, это пока не школа, мы просто дом готовим… и тут… записку прислали, чтоб не возвращалась. К Эльжбете. Что там полиция и обыски. Я хотела пойти.

Ну да, её ж именно поэтому и просили не возвращаться, чтоб пришла.

— У меня там вещи кое-какие. Не то, чтобы важные, но ведь Симеон! И остальные… и Эльжбета… сказала Танечке, а ваш Еремей сказал, что сам сходит. Что если полиция, то не стоит соваться. Могут подумать, что я с ними и тогда школу закроют и меня арестуют. Я ничего плохого не сделала, но арестуют всё равно. И тогда точно не позволят учительницей быть.

Молодец, Еремей.

— Он велел нам оставаться с Михаилом. А тот сказал, что тоже записку получил.

Интересно, какую.

— И?

Пахло не только сдобой, но и цветами. Мягкий весенний аромат. И солнышко пригревает. Слева. Щекой чувствую и рукой ещё. А правая под одеялом. Я уже потрогал и одеяло, и простынь.

— Там такой ужас! Вы газет не читали?

— Кто нам даст. Нас как сюда сунули, так и всё. Никто ничегошеньки не рассказывал, — соврал Метелька.

— Вот и мне… никто и ничего толком, — вздохнула Светлана.

Интересно, я давно лежу? Судя по всему, прилично. Пару дней так точно. Но и к лучшему. Я ж помню этот треклятый свет. И опалило меня им не образно, а вполне так конкретненько.

Я пошевелил пальцами той руки, которая под одеялом. Пальцы пошевелились, что уже хорошо. И что боли нет, тоже хорошо.

Очень.

— Так чего было-то?

Вообще интересно, почему тут Светочка, а не Татьяна.

— Ох… дом взорвался!

О как.

Я осторожно приоткрыл один глаз. Ресницы слиплись, как это бывает, да и свет в первые мгновенья показался на диво неприятным, резким. И по-за этого света не видать ничего, всё представляется одним сплошным белесым пятном.

Глаз я закрыл.

И снова открыть попытался.

— В газетах пишут, что мы делали динамит. И что когда полиция пришла, то решили подорвать себя…

В этом крепко сомневаюсь, потому что такие, как Светлый, скорее подорвут других, чем себя.

— Но это неправда! Мы выступали за мирное решение проблем! Мы подписи собирали. Петиции. Помогали советами. И адвокатов оплачивали, когда случалась тяжба. Составляли жалобы, раздавали вещи вот, продукты нуждающимся…

Верю.

Охотно верю, что это и делали. Точнее, что и это тоже. Но не только. А ещё верю, что о другом, происходившем в подвале, Светочка ни сном, ни духом.

Интересно, там и вправду динамит рванул? Или чего покрепче? И выходит, что прав был Алексей Михайлович? Дом засветили, а стало быть, тоже ловушку устроили для тех, кто придёт.

Я бы вот устроил.

В том же подвале, чтоб не сразу наткнулись, чтоб народу собралось побольше.

— … а вот взрывы… это неправильно! — сказала Светлана с убеждённостью. — Столько людей погибло! И жандармы, и городовые…

И те, в кожанках, вроде славного парня Яшки.

Матери его надо будет письмо написать. Обещал ведь. А слово, данное мертвецу, надо держать. Слово в принципе держать надо, даже если не хочется.

— … и теперь Союз рабочих распустили, партию нашу объявили вне закона. Светлый в розыске…

Значит, жив, засранец.

Кто бы сомневался.

— И Симеон тоже.

И этот жив? Но да, бойцов набрать проще, чем грамотный персонал. Не знаю, правда, насколько Симеон грамотный, однако он как минимум основы знает, да и небрезглив.

— А Эльжбета погибла. Так говорят, но я не верю, — Светочка всхлипнула.

— Не плачь…

— Я не плачу. И вы вот… вот… почему всё так, а? — спросила и солнце будто потускнело, а в запахе сдобы прорезались ноты полынной горечи. — Неправильно это. Совсем неправильно. И солдат в городе теперь едва ли не больше, чем обычных людей. Жандармы… говорят, что того и гляди введут особый режим.

Вздох.

И тишина. А у меня перед глазами проясняется. Ага. Потолок вижу. Сизоватый, грязноватый, с трещинами. Ещё кусок стены. Обои выцвели и так, что рисунок не разобрать. Окно вон краешком глаза зацепил и подоконник, покрытый сетью мелких трещин.

Где я?

Хрен его знает, но, чую, в больничке. В другой ли, в прежней — пока не понятно. Но связать меня не связали, решеток на окне не наблюдается, и в целом вот неплохо себе лежу.

— Ходят слухи, что школы народные вовсе запретят. Как рассадник вольнодумства, — Светочка носом шмыгнула. И голос её дрожал. — И что останутся лишь церковно-приходские, но и те одноклассные. Чтоб грамоту знали и всё. Но это ведь тоже неправильно!

— Конечно, неправильно. Только… ну мало ли, чего говорят. Оно ещё как будет, тут вовсе не понятно. Шум поднялся? Утихнет. Он и тогда, после Зимнего, поднимался.

Метелька говорил спокойно и уверенно.

— А значится, и тут поймут.

— А если нет?

— Поймут. Тут ведь даже не в народе дело. Это ты за людей думаешь, а там-то… там тоже думают, но за другое. Смотри, дороги строятся? Строятся. Машин прибывает. А значит, нужны те, кто их будет водить. И кто станет чинить. А как неграмотного и глупого за руль пустить? Не говоря уже про ремонт. А ведь есть ещё поезда, дирижабли. Их тоже год от года больше. Фабрики опять же. Нынешние фабрики — это не артели, где всё руками. Там тоже машины и сложные. А поставь того, кто не умеет с нею обращаться, так мигом и сам убьётся и машину поломает. Значит, что? Значит, нужны будут люди, которые с образованием. Всем нужны. И государству вон тоже.

А это уже не я с ним беседы вёл.

Алексей Михайлович вопросы народного просвещения обсуждал? Или Метелька сам додумался. Он ведь умный. На самом деле умный. И дело говорит.

— Вона, газету открой. Везде ищут не просто так, а с аттестатом. А помимо машин есть ведь другая работа. Приказчики. Учётчики. Там… не знаю…[2]

— А Симеон говорил, что им выгодно народ держать в темноте. Что неграмотными и управлять легче.

— Ну… так-то где-то и легче. Но с другой стороны оно сперва невыгодно, а потом тоже невыгодно, когда народ есть, а работать некому.

— Ну да…

Снова запахло сдобой.

Да уж. Святость с запахом булок, это вообще как?

— Как ты думаешь, он жив?

— Кто? Светлый?

— Симеон.

— А тебе чего? Влюбилась?

— Вот… вот об этом девушку спрашивать неприлично! И нет… он мне как брат.

— А Светлый — как папенька?

— Мой папенька от меня отрёкся, — а теперь Светлана ничуть не обиделась. — Когда я отказалась по его слову замуж идти. Сказал, что знать меня не желает. А Светлый на него не похож. Он… он хороший человек.

Только произнесла она это без особой уверенности.

А потом вздохнула и призналась:

— Хотя он меня пугает.

— Чем?

— В том и дело, что понять не могу. Он… он никогда не позволял себе дурных слов. Иные бывают грубы, но я понимаю, что это не сами люди, что просто жизнь у них была тяжёлая. Вот… а он всегда вежливый. И внимательный. И… и всё равно. Когда рядом, будто холодно становится. И страшно. Просто вот…

Просто вот — никогда не бывает, чтобы просто вот.

— Знаешь, так нехорошо говорить… я очень надеюсь, что с ним всё в порядке, но…

— Ты рада, что ему пришлось уйти?

Светлана ответила не сразу, а когда заговорила, то говорила очень тихо, едва ли не шёпотом.

— В последнее время он… он всегда меня опекал. А тут вовсе стал… чрезмерно заботлив…

Светлана тщательно подбирала слова. Но я умел слушать.

И слышать.

— Он… предлагал мне уехать… незадолго до… всего.

— Куда?

— Не знаю. Говорил, что становится небезопасно. Его предупредили, что нами заинтересовалась охранка.

Не представляешь даже, насколько заинтересовалась.

— И он волновался… он говорил, что, возможно, ошибается, но нам стоит быть осторожней. А мне — уехать. Даже настаивал. В последний раз мы… я… мне стыдно признаться, но я позволила себе быть резкой.

Выдох. И хочется повернуться туда, к голосам, но лежу смирно.

Пальцами шевелю. На этот раз — на ногах. Тоже вполне себе шевелятся. И мышцы подчиняются приказам. Получается напрягать и расслаблять.

Это радует.

Очень.

Я потянулся и к теням, сразу ощутив ответный отклик, но какой-то слабый, вялый, будто сквозь сон. Они что, тоже отключились? Но… пускай. Позже разберусь. Главное, что обе тут.

— Он буквально потребовал, чтобы я отправилась с… друзьями.

А она, очевидно, не отправилась.

— Я отказывалась. Я ведь не делала ничего плохого. Благотворительность не запрещена! И вообще… как я могу уехать, когда у нас школа⁈

Действительно.

— А он?

— А он разозлился. Сильно. Даже голос повысил, — собственный Светочкин дрогнул от обиды.

— Гад какой…

— Нет. Он просто волновался… а я вот… и мы вот…

И они тоже «вот».

— Мы бы, возможно, даже поругались, но… Беточка пришла. И сказала, что это глупо, ссориться из-за ерунды. И даже наоборот, мне будет лучше пока школой заниматься. И с Татьяной подружиться.

А вот это напрягает уже.

— Сказала, что Татьяна производит приятное впечатление, что и дар у неё есть. Хотя не понимаю, при чём тут это. Тогда он перестал злиться.

Очень напрягает.

— Вот и получилось…

— А он сам, значит, уехал?

— Да… мне очень стыдно, что я не поверила. Он ведь, получается, знал…

Вот и у меня вопрос: знал или догадывался?

— А что ещё он сказал?

— Он… ничего. Но денег велел дать. На всякий случай. И адрес оставил… знакомого… чтобы, если вдруг что-то пойдёт не так, я могла обратиться…

Какой заботливый человек.

— Так что вот… вы поправляйтесь! Танечка сказала, что совсем скоро вас уже отпустят…

Она всё-таки ушла.

Честно, чем дальше я лежал, тем сложнее лежалось. Это ж одно дело, когда вот только-только в себя пришёл, и совсем другое, когда вечность уже щебет этот слушаешь.

Но убралась.

Я полежал ещё минуту или две, так, на всякий случай, убеждаясь, что Светочка не вернется, а потом пошевелил пальцами уже активней.

И снова глаза открыл.

И позвал.

Правда, вместо «Метелька» получилось «Ме-е-е». Такое вот, душевно-козлиное блеяние.

— Савка! — Метелька сразу подскочил. — Очнулся!

— А-х-ха, — вышло сипло. — П-пить…

— Сейчас. Я…

Вода была тепловатой, но вкусной, до того вкусной, что я пил и пил, и не способен был напиться. И она буквально просачивалась в моё тело, возвращая его к жизни. Правда, сразу тело стало тяжёлым, неудобным, потом и боль появилась, и зуд.

— Напугал ты, — Метелька забрал стакан. — Может, давай кликну кого?

— Потом. Что тут… расскажи. Было. И вообще. Давно я?

— В беспамятстве? Так, вторую неделю.

Охренеть.

— Сперва-то ты сам, а потом уж Николай Степанович сказал, что лучше тебе спать, потому как попалило тебя крепко.

Значит, не примерещился свет божественный.

— Шкура сползать стала, а это болюче. Но он помогал. У него силища такая! Я в жизни не видывал!

Хорошо.

И чем дальше, тем больше я ему должен.

— Он прям раненых одного за другим! Никогда такого не видывал! Натуральный святой! Если б не он тогда, было б хужей много. Нет, другие тоже приехали, да они ему и близко не ровныя.

Надо будет спасибо сказать.

Точнее сказать скажу, но одним спасибом, чую, не отделаешься.

— Метелька, — после того, как я напился, дышать стало легче, да и в целом. Да, ощущения не самые приятные, и эйфория прежняя рассеялась, но в остальном я скорее жив, чем наоборот. — Было что?

— Когда?

— Тогда. Не тупи. Сначала давай.

— А… ну так… ты меня наверх отослал. И Михаил Иванович сказал, чтоб я рядом держался, но под руку, ежели чего, не лез. Ещё револьверов дал. Ну, на всякий случай.

Разумно.

И надо было самому подумать. Как обычно, когда всё уже произошло, понимаешь, где и о чём надо было самому подумать.

— Там ещё пули особые, освящённые, — Метелька сел прямо на кровать, а потом спохватился: — Не больно? Николя сказал, что больно не будет, что ты молодой и здоровый, но надобно, чтоб спокойно лежал, а потому тебя в сон отправил, пока новая шкура взамен старой не отрастёт.

Плечи чешутся. И шея тоже.

Руки чутка.

Спина, которая ниже поясницы, то вполне себе нормально, не чешется.

— Потом внизу вроде бахнуло. А второй раз — уже тут, почти под окнами. И окна все мигом вышибло. Мне рожу чуть посекло.

Он лицо потрогал, но я на нём следов не увидел.

— Николя ругался после, говорит, что если б в глаза попало, было б тяжко. И так стекло мелкой искрой. Замаялись выковыривать… вот, но это ерунда.

Угу.

Конечно.

А если б и вправду ослеп? Дурак ты, Громов. Вот вроде и понимал, что опасно, но не стал Метельку убирать. А что, удобнее же, когда он под рукой.

Веселее.

И вроде давал слово, что заботиться будешь, а выходит… выходит, что горбатого могила исправит. А в моём случае и она не помогла. Не привык я о других думать.

Вот просто не привык.

— А в коридоре чего-то непонятного. У меня в ухах звенит, трясу башкой, а гляжу, что Михаил Иванович застыл будто бы. Я к нему, трясу, а он стоит столпом. И уже так чегой-то там… будто музыка, но какая-то, прям душу выворачивающая.

Значит, взрывами дело не ограничилось.

— Я в коридор. А там казак, что подле палаты, тоже застывший. Ну и второй. Я к ним, пихаю в бочину, а они как неживые. И музыка эта прям в мозги лезет…

— Зачарованная флейта, — пояснили нам от дверей. — Доброго дня, молодые люди. Надеюсь, не помешал.

[1] «Русское слово» 25 (12) мая 1905 года

[2] И тут Метелька прав. В конце 19 века и начале 20 в России очень и очень не хватало квалифицированных кадров.

Глава 33

Глава 33

Все этопоганое общество должно быть раздроблено на несколько категорий. Первая категория — неотлагаемо осужденных на смерть. Да будет составлен товариществом список таких осужденных по порядку ихотносительной зловредности дляуспеха революционного дела, такчтобы предыдущие номера убрались прежде последующих.

Катехизис революционера [1]

Карп Евстратович был цел.

Почти.

Красноватый рубец, начинавшийся от линии роста волос, пересекал лоб, ныряя под бархатную повязку, что укрывала левую глазницу, и выныривал из-под неё же, чтобы продолжить путь по щеке. Рубец был свежим, налитым и влажновато поблёскивал мазью. Левая же рука жандарма лежала на белоснежной повязке, которая придавала ему вид одновременно героический и элегантный.

— Ничуть, — я поёрзал, пытаясь сесть. И Метелька с готовностью сунул подушку под спину. Зуд тотчас усилился, и пришлось стиснуть зубы и в одеяло вцепиться, чтоб не сунуть руку за шиворот. Чую, проскрёб бы себя до самых рёбер. — Заходите. Гостем будете.

— Все мы тут гости, — здоровой рукой Карп Евстратович опирался на трость, что, однако, ничуть не мешало ему передвигаться бесшумно.

Или это я после всего слегка тугоухим сделался?

— Садитесь, Карп Евстратович, — Метелька вскочил и подвинул стул. — Я могу погулять, ежели надобно.

— Не стоит. Не думаю, что вы, молодой человек, узнаете что-то существенно новое.

На стул Карп Евстратович опускался медленно и осторожно, как человек, который на практике понял, сколь хрупко его тело.

— Но рад, что вы очнулись. Николя, конечно, утверждал, что это дело времени, но сами понимаете. В нынешних условиях всё зыбко и ненадёжно.

— Как… остальные?

— Девятнадцать, — сказал Карп Евстратович, сжимая навершие трости. — Четверо гражданских. У одного сердце остановилось. Двое — под завалами, когда обрушились перекрытия. И ещё одного застрелили.

Он помолчал и добавил:

— Ещё семеро при взрыве дома… — и щека, вторая его, дёрнулась. — Я запрещал им лезть. Велено было оцепление выставить. Задержать всех, кого получится. Но не соваться вниз!

— Сунулись?

— Один умник выслужиться решил. А там…

— Ловушка.

— Именно. Его спасло, что сам погиб, иначе бы… под трибунал. А так вон медальку. Посмертно. За героизм. Мир праху его.

И перекрестился.

— От дома что осталось?

— Две стены. Часть фундамента. Судя по всему, его изначально готовили к подрыву. Динамитные шашки были заложены в нескольких местах. Сработали второй волной. В подвале-то только троих накрыло, а остальных уже там…

И замолчал.

И я тоже молчал. А что сказать? Облажались по полной. И со всех сторон.

— А удалось… хоть что-то?

— Что-то — определённо… но пока говорить не о чем, — Карп Евстратович чуть наклонился. — Вы, помнится, интересовались тем, что случилось тут?

Киваю.

Интересовался.

— Операцию они провели сложную. И стоит признать, что организованы новомировцы куда лучше, чем мы.

— Новомировцы?

— Ах да, вы не в курсе. Они именуют себя детьми нового мира, который намерены построить, — Карп Евстратович отставил трость в стороночку. — В газетах был напечатан манифест. Весьма… своеобразного характера. В нём новомировцы выдвинули ряд условий.

— И чего хотят?

— Низложения государя и установления народной республики, в которой все граждане равны по рождению. Создания Совета по управлению оной республикой. И Комитета по делам одарённых, чтобы он провёл перепись оных и определил обязанности. А заодно уж распределил одарённых таким образом, чтобы они начали служить и приносить пользу обществу. Ещё национализации всех предприятий с передачей их государству. В общем, довольно обширная программа.

— Нереалистичная.

— Как по мне, да. Но нашлось немало тех, кто усмотрел в ней зерно здравого смысла. Хотя да… зерно здравого смысла кое в чём есть, однако не тот случай, когда они согласятся на компромисс.

— А пугают чем?

— Тем, что… как это… «не дадут и мгновенья передышки». Призывают в случае отказа правительства…

А правительство откажет, поскольку ни одно правительство в здравом уме от власти не откажется.

— … уничтожать всех, кто служит незаконной власти.

— Бунт?

— Пока лишь подстрекательство. Хотя кое в чём они ошиблись… — улыбался Карп Евстратович тоже половиной лица, отчего вид у него был жуткий. — Манифест явно был свёрстан до начала их акции с тем, чтобы с нею громко заявить о появлении новой силы. Он начинается со слов, что никто не избежит народного гнева, как не вышло это у нашего любезного Алексея Михайловича…

— А у него вышло? Он ведь жив?

— Вполне. Жив и весьма зол. К сожалению, дела потребовали его присутствия в ином месте.

Хорошо, что жив.

Очень.

— Он просил извиниться за вред, который причинил вам, сам того не желая. И надеется, что это никоим образом не повлияет на ваши добрые отношения.

Умеют тут изъясняться, однако.

Красиво.

— Не повлияет, — я всё-таки задрал руку и поскрёб спину. Как хорошо… — Я понимаю, что не нарочно… стало быть, промахнулись?

— А то. Алексей Михайлович выступил на следующий день. Речь, конечно, получилась не столь цветистою, но весьма доходчивой. Он встретил репортёров на развалинах больницы, наглядно продемонстрировав цену этого самого народного блага. Впервые, пожалуй, мнение общества оказалось не на стороне борцов за революцию.[2]

Это было сказано задумчиво.

И Карп Евстратович потрогал шрам. А ведь досталось ему не стеклом и не пулей. От стекла на Метелькином лице следов не осталось. И мне вон шкуру свежую отрастили. А у него шрам.

Значит, что-то такое задело, с чем Николай Степанович при всей его силе не справился.

— Всё же нападение на госпиталь — это… чересчур.

При том, что нападение удалось отбить.

Полагаю, расчёт был на классическое «победителей не судят». Но победителей не было. Только трупы. Вот общественность и удивилась.

Ужаснулась.

Здесь ещё не привыкли к тому, что трупы — это не всегда именно те, которые за революцию или против. И госпиталь… госпиталь — это такое место, в которое нельзя вот так.

С револьверами.

А они пришли.

— Более того, Алексей Михайлович повторил своё выступление по радио, что тоже, как мы полагаем, окажет своё воздействие.

Я бы так сильно не рассчитывал. Радио тут не в каждой деревне имеется, насколько знаю. Но пускай. Хуже точно не будет.

— Вы ещё газетчикам посоветуйте, чтоб написали про погибших. Такие вот истории из жизни, что, мол, хороший муж, заботливый отец. Дети остались сиротами и так далее… чтоб не про политику, про людей. А то ведь в жандармах людей и не видят.

— Пожалуй, — Карп Евстратович задумался. — Это может быть интересно.

— Но так, вы их не уничтожили? В доме?

— Верно.

— И главари ушли?

— Тоже верно.

— Светлый?

— Скорее всего. Пытаюсь выяснить, чей агент, но, как видите, я и сам слегка… не в форме.

— Задело?

— Увы.

— Так что тут вообще случилось? Ну… про ту девицу я в курсе.

— Алевтина Высоковская. Бывшая студентка медицинских курсов. Отчислена за участие в революционном кружке, после чего батюшка попытался выдать её замуж, спасая семью от позора. Она же ушла из дому к новому другу, с которым и жила во грехе до тех пор, пока он вновь не попал в поле зрения полиции.

— И?

Вот чую глубоко трагичную историю.

— Вместо того, чтобы пройти в отделение, как его просили, застрелил жандарма, ранил дворника, а после направился в то самое отделение, где попытался убить ещё троих, но был застрелен.

М-да, трагизм имеется.

— Высоковская исчезла. При обыске комнаты, в которой они обитали, были обнаружены листовки, а ещё два револьвера и несколько динамитных шашек.

В общем, невинноубиенным парня назвать нельзя. Но девица наверняка полагала, что пострадал он ни за что, а потому и вознамерилась мстить.

И отомстила.

Дура, что сказать. И… нет, не жаль. Ни капли. Если б она пошла искать тех, кто застрелил её благоверного, оно бы как-то можно было оправдать. Месть там. Обида. Но она пришла в госпиталь. К раненым. К тем, кто навещает этих раненых. К целителям и сёстрам милосердия.

Монахиням.

К людям, которые к её горю отношения не имеют.

— Полынью…

— Михаил Иванович закрыл. Вернее, дозакрыл, поскольку она практически схлопнулась.

— Кстати, как он?

— Весьма неплох, хотя да, досталось ему прилично… тоже передаёт свои наилучшие пожелания и извиняется, что не может присутствовать… Синод затребовал его возвращения.

Подозреваю, что не для того, чтоб медальку на грудь повесить.

— И?

— Алексей Михайлович ввиду особенностей его состояния, о котором стало известно многим заинтересованным лицам, испытал острую необходимость в духовном наставнике. И ему показалось, что Михаил Иванович — весьма подходящая кандидатура на сию роль.

Короче, скрутил Синоду великосветский кукиш.

— И как? Съели?

Улыбается он кривовато.

— Пока да.

Хорошее уточнение.

— А… со второй полыньёй? Там как вышло? Откуда она взялась-то? Рассказывайте, раз пришли.

— Вышло… вышло так, что за день до происшествия в госпиталь доставили бригаду рабочих, которые занимались ремонтом моста, но часть его обрушилась. Шестеро получили ранения и были доставлены в госпиталь.

— Кто их привёз?

— Увы, он показаний дать не сможет. Отравился. Купил где-то самогон, а он дурной, то ли с канифолью, то ли ещё с какой отравой.

— Вы в это верите?

— Как и в то, что деньги он получил. Он успел порадовать сожительницу печатным платком и сапожками, а ещё пообещал, что теперь они заживут.

Понятно.

Поэтому и убрали его. А ведь логично. Рискованно, но логично. К пациентам внимания меньше. Они как-то вот поневоле своими становятся. И за перемещениями их жандармы следят сквозь пальцы, по-человечески понимая, что никто не без греха.

Что и покурить надобно, так, чтоб не попасть под укоризненный взор монахини.

Или вот выпить. Николай Степанович сего не одобряет, но ведь каждому понятно, что порой душа просит. А то и сбегать куда, недалече, встретиться с кем. Пациент, гуляющий по саду, внимания не привлечёт. Даже если вернётся с корзинкой. Может, возлюбленная пирожков принесла.

И пару динамитных шашек.

Или интересные артефакты, которые сработают в нужный момент.

— Живыми, к сожалению, взять никого не удалось, — Карп Евстратович осторожно касается щеки. — Для взрыва использовали не динамит, но артефакты.

— Это ж не нормально?

— Сложно сказать, что в этом случае может считаться нормальным, но… динамит много дешевле и проще в изготовлении. Его вполне способен сделать аптекарь средней руки или вот студент-самоучка. Артефакты же… артефакты дороги. А ещё крайне нестабильны. Чем мощнее, тем нестабильней. Это как-то с энергетическими потоками связано, но тут уж я не скажу. Не обучен. Главное, что их используют в горном деле, при строительстве дорог… на наше счастье, нынешние были не настолько мощны, чтобы обрушить здание.

— Это не счастье. Это расчёт.

— Тоже так думаю, — согласился Карп Евстратович, убирая руку от лица. — Обрушение — это ненадёжно. Под завалами можно и выжить.

А они хотели убить Слышнева.

— Взрывы нужны были, чтобы ещё больше дезориентировать полицию.

— И пролить кровь, — я прикрываю глаза. Свет всё-таки яркий. Весна совсем разыгралась, плевать ей на наши проблемы. У природы свои правила. — Та девушка открыла полынью. Собой. Кровью и жизнью.

— Добровольной жертвой, — Карп Евстратович осторожно кивнул и переместил центр тяжести. Он придержал левую руку правой и поморщился. — Ноет…

— Сочувствую. Так вот, если бы у неё вышло, жертв было бы больше. Пусть и не совсем добровольных. Но тварь, которая пробивалась… в общем, навела бы шороху.

Тварь с одной стороны.

Взрывы с другой.

Тут впору ошалеть.

— А эта флейта… вы сказали.

— Это артефакт, воздействующий на разум. На самом деле это не флейта, вид просто схожий. Слышимых звуков он не издаёт, однако люди, попадающие в его сферу, теряют волю. К счастью, радиус действия такого артефакта невелик. И да, существует мнение, что чем более встревожен человек, тем легче влиять на него…

Отсюда и взрывы.

Та охрана, что внизу, была бы занята полыньёй и тварью, которая по плану должна была бы отвлечь на себя и солдат, и жандармов, и не только. А взрывы и крики — вполне годный повод встревожиться.

И флейта.

— Флейту принесли рабочие. К сожалению, подробности мы вряд ли выясним, но… ваш друг сумел добраться до Алексея Михайловича, а тот уже привёл в сознание казаков. Завязалась перестрелка. К пациентам присоединились и некоторые сторонние личности. И снова же, сложно понять, как они попали внутрь.

— Через дыру в заборе.

— Все дыры контролировались, — кажется, Карп Евстратович обиделся.

— Значит, не все. Может, через подземелья там… или ещё как. Это уже не важно.

— Ну да… изначально планировалась казнь. При телах обнаружены веревка, фотографическая камера со свежей плёнкой. И табличка «Палач». Её, предположительно, должны были повесить на шею Алексею Михайловичу…

— Но и у них всё пошло не по плану…

— Именно. Когда стало очевидно, что до палаты Алексея Михайловича добраться не выйдет, был использован ещё один артефакт из… тех.

Он помрачнел и склонил голову.

— Что они сделали? — тихо спросил я, потому как таким Карпа Евстратовича не видел.

— Помните, Настеньку? Такая… девушка. Из медсестёр… раздумывала ещё, не пойти ли ей по пути служения Господу.

— Смутно, — честно признался я.

Нет, народу в госпитале хватает. И целители есть помимо Николая Степановича, и врачи, которые без дара, но с руками и знаниями, и акушерки, сёстры милосердия. Госпиталь огромный.

— Ей перерезали горло. Просто взяли вот и… — Карп Евстратович покачал головой. — Вытащили… ей и ещё Дарье Ивановне. Монахиня. Седая. Она к вам…

Её я помнил.

И пастилу помнил. И от этого внутри шелохнулось дурное, тёмное.

— Как они там…

— Из-за пациентов. Когда всё началось, я… я их лично в окно… а они обратно. Спасать. Они всегда вдвоём были. Дарья Ивановна Настеньку опекала… вдвоём и… я уже потом узнал. После. Когда картину происшедшего восстанавливал. Петраков и доложил, что когда их вытащили, он приказ отдал, не стрелять. Думал, что используют, как щит… такое случалось… и прикидывал, чего да как. Разговаривать там. Он думал себя предложить, чтоб… А они говорить не стали. Выпихнули вперёд и ножом по горлу. А потом вот мир и треснул… да… Николай Степанович сказал, что у Настеньки дар был. Целительский. И немалый. Он уговаривал её учиться. Готов был поспособствовать, чтобы стипендию выделили, а потом бы и к себе взял. Он… очень переживает.

Я думаю.

Но… выходит, я прав? Одарённый — жертва особая.

— Об этом тоже напишите. В подробностях.

— Надо ли? Всё же…

— Надо. Никто не будет сочувствовать тем, кто приносит жертвы. И такие… и про Настеньку. И про Дарью Ивановну. Будущая целительница и монахиня, всю жизнь отдавшая служению. Это…

Это дерьмо, за которое я тоже спрошу. Потом. Как доберусь.

— А вас как задело? — спрашиваю.

— Да я тоже, каюсь, не усидел. Как стена посыпалась, то щит поставил, помог людям выйти… своих крикнул, чтоб уводили подальше куда.

Лицо потемнело. А рубец налился кровью.

— Сам же полез… не подумайте, что геройствовать… но уже было понятно, что всё идёт не так… не по плану.

Ну да.

Причём с планами не задалось со всех сторон.

— Но я всё же дарник. И сильный. И мог помочь. Поднялся на второй этаж, а там… я никогда не бывал на той стороне. Коридор. Туман. И в этом тумане будто шевелится нечто, — его откровенно передёрнуло. — Я смотрю — Евдокимов. Окликнул. Он повернулся и на меня. Вроде идёт, идёт… в тумане сложно понять. Кажется, что близко, но… он идёт, а как на месте. Потом встал и рукой машет. Крикнул ещё, мол, помогите…

— И вы полезли помогать?

— Скажем так, я не имел права бросать его. Но с другой стороны я всё же получил некоторый опыт, вот и возникли подозрения. Я крикнул, чтоб он доложился, а эта тварь как рванёт, — Карп Евстратович перекрестился. — Мне она по сей день снится… она и Настенька с Дарьей Ивановной.

— У каждого свои мертвецы.

— Это верно, — Карп Евстратович выпрямился. — И детям о том бы не знать, но…

Замолчал.

Я не торопил. Я вот думал о том, что если тихонечко, кончиком пальца, поскрести шкуру, то оно ж сильно не навредит. А зуд, глядишь, и уймётся.

Или нет?

— Так это… покойник вас так?

— Нет. Евдокимова я сумел положить… — щека дёрнулась, видать, и это воспоминание было не из приятных. — Но появились иные. И как-то вот… странное место. Жуткое. Вот вроде бы и видно немного, туман кругом один, а всё одно…

— Просто оно не для людей. Так-то особой жути нет. Место как место. Трава, леса вон…

— Твари.

— Мы с их точки зрения тоже красотой не отличаемся.

— Никогда о том не задумывался, но, пожалуй, что да.

Я и сам, честно говоря, не задумывался. К слову пришлось.

— Я, говоря по правде, — продолжил Карп Евстратович, — приготовился умереть с честью, ибо силы таяли… как-то это совсем уж нелепо звучит… прям как из романа.

Фыркнул и отвернулся, точно стесняясь сказанного.

— И дальше-то чего было?

Нет, он мне всю душу вымотает этими откровениями.

— Дальше… а дальше опять как в романе. Земля затряслась, выпуская чудовище… как вам описать… вот слыхали, что в Лондоне под землёй поезда пустили? У нас, к слову, тоже собираются, но всё-то никак не поделят, кому строить и за сколько. Так вот, будто бы такой поезд, проклятый, обзавёлся пастью во всю ширь. А в ней зубы рядами, и каждый — с меня величиной.

Живенько описывает.

Я даже порадовался, что тварь ту не разглядел сполна.

— А вокруг пасти его — щупальца. Вот как у кракена, если случалось читать про этих тварей. От рёва сего создания содрогнулась земля. Я тоже содрогнулся, чего не стыжусь, ибо ничего-то более ужасающего и отвратительного не довелось мне видеть…

Может, ему самому романы писать? А что, живо получается, образно.

— Я только и успел выставить щит, но он лишь ослабил удар. Меня отшвырнуло в сторону, а кожу обожгло слизью. И боль была… изрядной. Думаю, вторым ударом тварь просто-напросто раздавила бы меня. Однако в этот миг воссиял божественный свет, тьма и туман отступили. Мертвецы обратились пеплом. А тварь издала крик. И от крика её я оглох… Николя сказал, что барабанные перепонки порвались, но это так, мелочи…

Ну да, сам цел, а перепонки отрастут.

— Главное, что создание тьмы, опалённое светом, поспешило скрыться под землёй. А я узрел ангела. И был то ангел гнева, с мечом разящим. В общем, я тогда ещё подумал, что мне это перед смертью бредится. Слыхал, что у многих перед смертью случаются видения. А я чем хуже? Но оказалось, что это Алексей Михайлович явились… что-то ваше, молодой человек, лечение с ним сделало…

— Жалуетесь?

— Отнюдь. Хотя вот… знаете, свет божественный, как выяснилось, и опалить способен.

[1] С. Г. Нечаев. Катехизис революционера

[2] Одним из немаловажных факторов, способствовавших вовлечению большого числа молодых людей в революционные движения, — как раз социальное одобрение. Образ борцов против самодержавия романтизировался. Новость об оправдании Веры Засулич судом присяжных была встречена рукоплесканиями. Революционеры представлялись в глазах общественности жертвами режима и в целом благородными юношами и девушками, которые здесь и сейчас совершают подвиг.

Глава 34

Глава 34

— Когда-нибудь сяду за мемуары, — произнёс Карп Евстратович презадумчиво, мечтательно даже, будто заранее предвкушая сей момент. — Но вряд ли потомки мне поверят…

— Лучше за роман.

— Полагаете?

— Начните там с малого. С повести. Скажем, о храбром благородном следователе, который искал убийцу и был вынужден заглянуть на ту сторону. У вас получится.

— Не уверен… я, конечно, баловался сочинительством, но это когда ещё было. И сейчас хватает дел серьёзных, забот вон…

— Хватает, — согласился я. — И до конца жизни эти дела никуда не денутся. Их только прибавляться будет год от года.

— Это бы от стариков слышать, а не от недоросля.

Сам он… недоросль. Нормальный у меня рост. Среднестатистический, сколь понимаю.

— Отдушина нужна, — говорю ему то, что мне когда-то говорил умный человек, а я был дураком и решил, что говорит он это не мне, а так, в целом. — Иначе и разум устаёт, и душа черствеет.

— Может, и так.

— В конце концов, начните. А там понравится — продолжите. Нет… ну, значит, не судьба.

— И то верно.

А за ус себя он ущипнул. Усы вот уцелели. Подгорели чутка, но это же мелочь, если так-то.

— Людей вывели? — уточняю. — А то я там ещё… свет чересчур… светлый как для меня.

— Не только для вас. Но да. Вывели. Алексей Михайлович сказал, что в том исключительно ваша заслуга, Савелий. Что сила силой, но вот куда идти, он не ведал. Тот мир для него ещё более сумрачен, чем для обычного человека. И что вся суть его требовала изничтожить тьму. Но он держался.

— Хорошо, — говорю. И видя недоуменный взгляд, поясняю. — Хорошо, что держался.

И додержался до твари.

— И хорошо, что вывести успели. А то ведь…

Договаривать не пришлось.

И без того мы друг друга поняли.

Карп Евстратович тросточку к себе подвинул:

— Ваше участие спасло многие жизни. Полагаю, что в том числе мою. Вас бы наградить по заслугам, но Алексей Михайлович пока велел не распространяться о вашем участии. И решение это я всецело поддерживаю. Излишнее внимание вам ни к чему. Так что вы числитесь средь пострадавших при нападении на госпиталь. Надеюсь, вы не в обиде.

Вот и хорошо. Вот и чудесно.

— Нисколько. Мне с ними ещё работать. Ни к чему, чтоб кто-то знал больше, чем стоит.

Слишком много у них друзей, как выразился Ворон. И Карп Евстратович кивнул.

— Те, кто был на той стороне, умеют молчать.

Надеюсь на это.

С другой стороны, я ж клятву революционера не давал, верно? Всегда можно сказать, что тварей почуял, и что задача охотника — защищать людей от порождений тьмы. И как там? Вся моя суть требовала. Небось, против сути не попрёшь. Ну или что-то в этом духе…

В общем, вывернусь.

— Думаете, они выйдут на вас? — Карп Евстратович был настроен скептически.

— Выйдут. Не сразу, конечно, но всенепременно

И не потому, что я так уж сильно им необходим. Нет, дело не во мне. И не в Татьяне с Тимохой, и даже не в Мишке. Теперь я точно знал, что им нужна Светочка.

Так что объявятся.

— И чем планируете заняться? — поинтересовался Карп Евстратович.

— Честно говоря, не знаю.

На родину съездить, в дом, где Савка жил. Может, тот и сгорел, но… что-то подсказывает, что заглянуть туда всё-таки стоит.

— В таком случае Алексей Михайлович предлагает вам пойти учиться.

— Мне⁈

Вот чего не ожидал, так этакого… внезапного поворота.

— Аккурат вчера суд вынес решение, обязав Воротынцевых выплатить компенсацию вам и иным, пострадавшим при прорыве на фабрике. Вторую вы получите от жандармского управления. Не только вы, но и все, кто получил ранения. И да, газеты о том напишут. Возможно, поступят какие-то выплаты и от государя. Он часто оказывает помощь нуждающимся.

Сейчас проникнусь высочайшею добротой.

Ага.

— А по протекции одной весьма… достойной дамы из числа фрейлин Её Императорского Высочества, которая прониклась судьбой несчастных сирот, дважды пострадавших, вас обоих готовы принять в хорошую школу.

Я не хочу в школу!

Я её и в прошлой-то жизни не жаловал.

— Я…

— Ваша сестра уже согласилась.

Кто бы сомневался.

— Как и Михаил… Иванович, — а вот теперь он явно насмехается. — Он полагает, что учёба пойдёт вам на пользу.

— Я уже учёный!

— Вот, а то право слово, я начал уже сомневаться, ребенок ли вы… а теперь никаких сомнений.

Смех у него сипловатый, и вскоре переходит в кашель.

— И-извините, — Карп Евстратович отворачивается и вытирает губы платком. Зря. Запах крови не скрыть.

— Вам бы подлечиться.

— Я и лечусь. Рёбра повредили лёгкие. И пыль тамошняя. Николя говорит, что нужно время. Эти раны лечатся хуже, но в конце концов, если не смеяться и носить корсет, то оно и не чувствуется почти.

А я смотрю, выправка у него прям на зависть.

— И что за заведение? — отмазаться, чую, не выйдет. Не примет Татьяна аргументов, что революция на носу, а с нею и конец мира. Скажет, что сперва приличное образование, а потом уже всё остальное, включая героическое оного мира спасение.

— Чудесное. Выбрано с учётом особенностей вашего характера, — платочек Карп Евстратович сложил и убрал в нагрудный карман. — Мне показалось, что отдавать вас в казённое заведение смысла особого нет. И вам будет тяжко, и им. И пользы с такой учёбы немного. Но вот в гимназии Мая[1], пожалуй, вы имеете шанс прижиться. Там ещё помнят заветы Карла Ивановича. Так что, как минимум, отнесутся с пониманием к полному отсутствию у вас манер.

Да, блин.

Есть у меня манеры. Есть. Просто ситуации такие, что не до них.

— А в остальном всё зависит от вас… подумайте, если не за себя, то хотя бы за вашего друга. Приличное образование изрядно повысит его шансы устроиться в этой жизни.

Пожалуй что.

А главное, он прекрасно понимает, что это — манипуляция. И что я понимаю, что это манипуляция. И от того улыбка Карпа Евстратовича только шире становится.

— Чтоб… вас.

— Вот и мне кажется, что грешно не воспользоваться подобным шансом. К слову, через две недели вас ждут.

— Уже?

— На предварительную беседу, чтобы понять уровень вашего образования и определить класс.

Ненавижу школу.

Вот прям с той прошлой жизни и ненавижу.

А он смеется.

— Что ж, будем считать, что беседа с ещё одним ценным свидетелем завершена… — Карп Евстратович осторожно поклонился, причём почти и не поморщившись. А после тихо и серьёзно произнёс: — Если вам нужна будет помощь… любая… двери моего дома всегда открыты.

— Спасибо, — это я тоже вполне серьёзно.

Из госпиталя, уже не Святого Варфоломея, но Святой Екатерины, причём пребывающего под высочайшим патронажем Её императорского Величества, а потому куда более роскошного, нежели предыдущий, нас отпустили на третий день. И не Николай Степанович, который был занят восстановлением своего госпиталя, но молодой нервный парень с дворянским перстнем на пальчике. И на нас он поглядывал сверху вниз, кривясь и всем видом показывая, сколь тягостно ему возиться со всякими там оборванцами.

— Больше отдыхать. Хорошо питаться, — сказал он Еремею, который явился по наши души ближе к вечеру. — Беречься от сквозняков и не водиться с чахоточными!

Последнее было сказано грозно.

— Спасибо, ваше благородие, — Еремей согнулся. — Благодарствуем… за сироток.

И на нас глянул предвкушающе.

Я вот прямо ощутил себя не до конца поправившимся, но…

— Дома всё хорошо? — спросил я, спускаясь по мраморным ступеням. Чувствовал я себя вполне вменяемо, но на руку Еремея опирался. Слева ступени охранял мраморный же лев, справа — слегка запылённый ангел.

— Всё. Татьянка со Светочкой встречу готовят. А Мишка за воротами ждёт.

— Чего так?

— Говорит, место больно примечательное. Не для простых людей. И лечат тут, если не высший свет, то около того. Легко столкнуться с кем-нибудь. А у него рожа запоминающаяся.

Ясно.

Тогда да, правильно.

Я зажмурился и распахнул пальтецо. Весна наступила как-то сразу и вдруг, и ощущение, что я проспал её. Вот так просто взял и… и солнце вон шпарит. Жара. А говорили, что в Питере всегда туманно.

Воздух сырой. И запах идёт характерный, застоявшейся воды, которая того и гляди зацветёт.

— Хорошо-то как… — сказал я.

— А то, — не стал спорить Еремей и, вытащив портсигар, задымил. — Выдрать бы вас, оглоедов…

— За что?

— Ни за что. Так, для порядку. Танечка вся изволновалась. И Светланка… девок убирать надо, — он сказал это тихо и очень серьёзно.

— Так пока тихо вроде.

— Приглядывают. За домом. И школой. Четверых я срисовал. Близко не подходят, но рожи примелькались…

Чтоб вас.

А я только подумал, что у нас передышка есть.

— Тогда нельзя, — я сунул руки в карманы. Вот ведь, взяли и испоганили такой чудесный день. Еремей нахмурился. — Нельзя. Сам понимаешь. Мы тоже приглядываем, а если отошлём куда, как знать. Скорее всего выяснят, куда и как. Нет, наставник, тут надо иначе. Надо добраться до того, кто это затеял…

— И башку ему свернуть, — вот за что люблю Еремея, так за глубокое понимание ситуации.

Мишка и вправду отыскался за оградой, близ побитого жизнью автомобиля. И нас он обоих сгрёб в охапку, сдавил, а после подтолкнул к покрытому пятнами ржавчины чудовищу.

— Наш, — с гордостью сказал он. — Сам собрал!

Изнутри машина была ещё более печальной, чем снаружи: обивка облезла и местами продралась, воняло бензином, маслом.

— Конечно, ещё восстанавливать и восстанавливать, но так-то на ходу.

С другой стороны машина — это круто.

И Мишка — это тоже круто… и жить, просто вот жить, круче некуда.

А дома пахло пирогами.

И ещё весной. Распахнутые окна. И зелень. Молоденькие листики дрожат на сквозняке. Ваза. В вазе какие-то цветы, названия которых не знаю, да и знать не хочется. Откуда-то доносится музыка, такая, с сипением и шумом, но сейчас она вписывается в настроение, как нельзя лучше.

— … а представляете, он мне… — Светочкин голос звенит. И Тимоха, забравшийся на подоконник, каким-то чудом устроившийся на нём, щурится, подставляя солнцу лицо. Пусть взгляд его по-прежнему туманен, но на одном колене лежит альбом, а из-за уха выглядывает карандаш.

И туман в глазах — он другой.

Да и поза Тимохина, его движения стали иными, будто тело вспоминало, каким оно было когда-то.

— … и я говорю, что пожалуйста, приводите детей, но…

Белый фарфор на столе.

Татьяна по-прежнему прячет руки в перчатках, но и она изменилась. Пальцы её то сгибаются, то разгибаются, то перебирают крупные бусины чёток.

Кто их подарил?

Не знаю.

Спрошу. Потом. Сейчас вот задавать вопросы желания нет. И я просто берусь помогать.

Салфетки.

И солонка серебряная. И ещё какие-то блюдца, подставки. Обычная домашняя суета, от которой почему-то болезненно схватывает сердце. Будто мне показали вдруг какую-то совсем другую жизнь, которая могла бы быть тогда, в прошлом мире.

Могла, но не случилась.

— Савка, ты чего замер? — Мишка лохматит волосы. — Нормально всё?

— Замечательно.

— Тогда завтра едем по лавкам…

Он явно гордился своей колымагой, и радовался ей, похоже, больше, чем роскошным машинам, принадлежавшим роду Воротынцевых.

— На кой по лавкам? — я успеваю увернуться от дружеского тычка и перехватить руку.

— Так, одежду нормальную прикупить надо бы. Ты ж не можешь пойти собеседоваться в этом рванье, — Мишка пожимает плечами. — Тань, скажи ему?

— Скажу. Его сначала отмыть надо. И постричь. Господи, они оба выглядят сущими дикарями!

— Ага, — Метелька стащил со стола крохотную булочку и сунул в рот.

Татьяна картинно вздохнула, а Светочка пальцем погрозила.

— Надо бы и жильё другое подыскать, а то тут тесновато, — я не стал сопротивляться, когда меня обняли.

Обе.

Блин… этак и к Светочке привяжусь. А она ж дура. И наживка, что гораздо важнее. Но теперь мягкий невидимый свет её обнял и успокоил, будто обещая, что всё-то будет хорошо.

Замечательно просто.

И откликаясь на него встрепенулись, пробуждаясь, тени.

— Ой, Сав, я совсем забыла! Тебе ж письмо пришло! — Светочка всплеснула руками. — Сейчас… в школу принесли.

— Кто?

Из паутины благости тяжело выбираться.

— Не знаю. Мальчики передали. Ты представляешь, к нам уже записываются, хотя все документы ещё не выправлены, но обещают, что одноклассную школу нашу зарегистрируют. Как частную пока, но с казёнными сейчас всё сложно. Даже удивительно, что на частную жандармерия разрешение выдала… где же оно…

В Светочкиной сумке могла уместиться, похоже, и сама Светочка.

И место бы ещё осталось.

— Ага… вот, — белый конверт с загнутым уголком. — Ой, помялся… извини, оно между тетрадями.

Стопки тетрадей теперь занимали стол в углу.

— Ничего страшного, — я взял конверт.

Вот предчувствие у меня так себе. И в голове крутится там разное-всякое. Про сибирскую язву. Или вот просто отраву. Или…

Стоило подумать и пальцы кольнуло изнутри. Сила сама устремилась в конверт, ощупывая бумагу, и схлынула, оставив ощущение, что ничего опасного внутри нет.

Будем надеяться.

Я присел на стул. Вскрывать не хотелось. Не из-за страха, а из-за ощущения, что если вскрою, то испорчу вечер. Только Татьяна уже уловила неладное и слегка нахмурилась.

И Тимоха повернулся от окна.

— Бу, — сказал он, вытащив карандаш. — Ага…

— Два раза, — я изобразил улыбку. И разорвал конверт.

Открытка.

Здесь открытки любят. В каждом почтовом отделении их великое множество. На этой — милая девушка улыбается.

На обратной стороне округлым почерком выведено: «С выздоровлением!»

И чуть ниже, парой штрихов, птичка нарисована.

Я даже знаю, какая, хоть и нарисовано криво.

— И кто послал? — Светлана сунулась было, но я успел перевернуть открытку.

— Да знакомый один. Рад, что я пошёл на поправку. Так, а пироги-то где? Я, между прочим, голодный…

Ну их всех.

Правительство, революцию, народ и капиталистов. У меня в кои-то веки, похоже, появилась семья. А значит… значит, я перегрызу глотку любому, кто попытается её отнять.

Конец 4 части

И часть 5 начинается тут https://author.today/work/459542

[1] Реальное училище на степени гимназии, частное учебное заведение, основанное Карлом Ивановичем Маем. Школа считалась очень прогрессивной. В ней не действовали общеустановленные антисемитские квоты. Наказания были куда мягче общепринятых (никакой порки, реальных карцеров или лишения ученика еды), ученики имели возможность выбора направления, а также в целом атмосфера сильно отличалась в сторону свободы.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Громов: Хозяин теней – 4

Content

Громов: Хозяин теней — 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Nota bene