Альбина Нури

Тьма внутри

Сборник рассказов

Подарок для Леночки

Самый лучший подарок внучке на день рождения принес, как ни странно, дедушка Петя, отец Никиты, к которому в семье относились снисходительно.

После смерти жены, матери Никиты, он с головой ушел в свое хобби, приговаривая, что на пенсии, имеет право. Конечно, это лучше, чем пить или, к примеру, в казино проигрывать, но все же, когда пожилой человек, которому скоро семьдесят три, бегает по полям да лесам в поисках сокровищ, выглядит такое увлечение странно.

Деду Пете это занятие и раньше нравилось, но жена сдерживала его порывы, не давала денег на металлоискатель, не отпускала в дальние поездки. Однако уже три года как останавливать пенсионера было некому, и он то и дело пропадал в походах, откуда привозил, как говорили Никита и его жена Лиза, горы мусора.

Искатель радовался каждой находке, как ребенок, тащил в дом все подряд, от стертых монет, сломанных часов и позеленевших от времени портсигаров до посуды и старых лопат. Что-то сдавал в пункты приема металлолома, что-то относил в местный краеведческий музей, но большую часть оставлял себе.

Небольшой дом деда Пети был завален его находками, о которых он мог рассказывать часами: что и где нашел, когда и при каких обстоятельствах.

На одиннадцатилетие внучки он явился, сияя загадочной улыбкой, с порога заявив, что преподнесет подарок, о котором она и мечтать не могла. Никита и Лиза переглянулись за его спиной, понимая друг друга без слов. Не иначе как ржавый поднос или шкатулку притащил. Или серебряную ложку, как в прошлом году. И ведь выкинуть нельзя, неудобно, придется хранить.

Однако дед в самом деле удивил.

В гостях, кроме него, были родители и сестра Лизы с мужем и маленьким сынишкой. А после Леночке предстояло пойти на праздник в кафе, где ее и подружек ждали пирожные, мороженое, лимонад и аниматоры с конкурсами.

Дед Петя с торжественным видом поднялся из-за стола, сунул руку за пазуху и достал большой синий бархатный футляр.

– Носи на радость! – произнес он, протягивая Леночке нарядную коробку.

Та открыла и ахнула: внутри лежали золотые серьги в форме звездочек и толстая витая золотая цепочка с подвеской-звездой.

– Какие красивые! – вскричала Леночка.

Дед улыбался во весь рот; Никита, Лиза и все остальные сначала замерли от потрясения, а потом стали по очереди разглядывать прекрасные украшения.

– Но как же, пап, – запинаясь, проговорил Никита, – это же дорого.

– Для Леночки ничего не жалко, – с неуместным пафосом провозгласил дед и принялся объяснять, откуда взялась возможность дарить такие подарки.

Как выяснилось, он находил золотые украшения, чаще сломанные, собирал, копил, а недавно, найдя сразу несколько в одном месте, собрал находки, отнес в мастерскую, где из золотого лома изготовили эту прелесть.

– Они чаще просто скупают на лом, а ты выбираешь из того, что у них в наличии имеется, но я сразу сказал: мне так не надо! Возьмите, говорю, золото, сделайте по моему желанию звездный комплект. Для моей маленькой звездочки. Пусть носит и всегда сверкает ярче всех!

Дед Петя погладил Леночку по голове. Его слова прозвучали как тост, и гости подняли бокалы.

Вечером, когда все разошлись, мама и папа убирали со стола, а Леночка сидела в углу, надувшись, чуть не плача. Она была послушной девочкой, редко капризничала и спорила с родителями.

«Мы все можем ей объяснить, она истерики не устраивает», – с гордостью говорил Никита, и это была правда.

Сейчас Лиза и Никита объясняли дочери, почему нельзя носить золотой комплект.

– Леночка, это очень дорогие вещи. Сережки, цепочка, подвеска тяжелые, золота много. Подрастешь – станешь носить. А пока пусть полежат в футляре.

В итоге ребенка удалось уговорить. С той поры футляр стоял на полке, за стеклом. Леночке нравилось подходить, брать его в руки, открывать и любоваться своим богатством.

А спустя примерно неделю, когда впервые случилось то, страшное, про дедов подарок и думать забыли: появились другие заботы.

Леночка, которая обычно всю ночь спала крепко, не просыпаясь ни воды попить, ни в туалет сходить, внезапно пробудилась среди ночи. Посмотрела на светящиеся стрелки часов – два десять. Можно еще спать и спать.

В комнате было не совсем темно: фонари за окном, огромная светящаяся вывеска на одном из домов рассеивали мрак. Даже если шторы задернуть, видно все, что в комнате, но Леночка не любила их закрывать.

Словом, сплошной чернильной тьмы не было, поэтому девочка отлично видела старую женщину, которая пришла навестить ее этой ночью.

У нее были черные зубы и бледное, рыхлое лицо. В спутанных седых волосах копошились черви, на лице цвели трупные пятна. Старуха была мертвая – это сразу понятно. А еще она была ведьма, самая настоящая, Леночка и сама не понимала, откуда ей это известно, но знала, что не ошибается.

Мертвая ведьма неподвижно стояла в дальнем углу спальни, возле двери, и в упор смотрела на девочку. Губы ее шевелились – наверное, она шептала заклинания, может, в эту самую минуту проклиная Леночку!

Увидев ведьму, девочка сначала онемела от ужаса, а после завопила что есть мочи. Прибежали родители, зажгли свет. Мама прошла буквально в шаге от ведьмы, не заметив ее. Папа остался на пороге детской.

– Леночка, что такое? – бросилась к дочке Лиза.

– Ты чего кричишь? – сонно спросил Никита. – Всех соседей перебудишь.

– Она тут! – сдавленно проговорила Леночка, глядя на ведьму, которая никуда не делась, не растворилась в электрическом свете. Так и стояла, не сводя глаз с девочки. – Вы не видите?

Мама присела на кровать, папа зашел в комнату, стал оглядываться. Оба несколько раз смотрели прямо на то место, где стояла ведьма, не замечая ее.

– Пахнет противно, – поморщилась мама. – Гниловатый запах.

Папа подошел к окну, открыл, чтобы проветрить.

– Просто воздух немного затхлый.

Запах доказывал, что Леночке не кажется, что ведьма существует. Но ее видят лишь те, к кому она приходит. Ведьма пришла за Леночкой, поэтому мама с папой не замечают ее присутствия. Леночка обреченно прикрыла глаза. Ничто и никто ей не поможет.

Последующие ночи превратились в кошмар. Девочка боялась ложиться спать, отказывалась оставаться одна. Родители предлагали оставить ночник включенным, но это не могло помочь, ведь ведьма не страшилась света. Пару раз родители брали дочь к себе в кровать, но это оказалось бесполезно: девочка утверждала, что мертвая ведьма все равно приходит, стоит и смотрит.

– Она пришла за мной! Прогоните ее! Пусть она уйдет! – рыдала Леночка.

Ведьма являлась около полуночи и уходила примерно в четыре утра – делала шаг назад и растворялась в углу. Исчезала бесследно. Лишь тогда Леночка засыпала, вместе с нею проваливались в сон и измученные родители, а уже через два – три часа нужно было вставать по будильнику, собираться в школу и на работу.

Днем они хотели спать, раздражались и ссорились. Не было сил, на работе у Никиты и Лизы начались проблемы из-за постоянно допускаемых ошибок. Не лучше обстояли дела и у Леночки в школе. Она стала рассеянной, плохо усваивала материал, хватала двойки. Учителя недоумевали, классная руководительница названивала Лизе, спрашивала, что творится с ребенком.

– По-моему, у нашей дочери что-то с головой. Или с психикой, – произнес однажды Никита вслух то, о чем давно думала Лиза. – Ее истерики и фантазии про ведьму нельзя списать на слишком живое воображение.

Лиза тихо рыдала в платочек.

«Только бы не онкология», – думали несчастные родители, согласные уже, чтобы у Леночки обнаружили эпилепсию или психическое расстройство.

Начались походы по больницам: сдача анализов, обследования, консультации у лучших специалистов. Жизнь стала адом, Лиза похудела на пять килограммов за десять дней, и впервые это ее не радовало, она вообще ничего не заметила. Днем они были в больницах и медицинских центрах, а ночи проводили без сна, вдобавок каждый раз ожидая диагноза, готовя себя к приговору врачей.

Однако доктора ничего опасного в состоянии Леночки не нашли. Вердикт всех специалистов был одинаковым: никаких отклонений, здоровый ребенок. Физиологических причин для галлюцинаций нет. Психиатр, правда, был впечатлен тем, как подробно, точно, не путаясь, как говорится, в показаниях, описывает Леночка мертвую ведьму, которая является ночь за ночью. Но чем помочь, не знал, лишь щедро сыпал медицинскими терминами.

Мама и сестра Лизы заговорили про сглаз, порчу и прочие ненаучные вещи. Верь или не верь, а бывает такое, рассуждали они, приводя десятки пугающе похожих примеров.

– Мне что, по бабкам ребенка таскать? – вскипал Никита, который по образованию был химиком и верить в то, что Лизе, гуманитарию, казалось все более вероятным, отказывался.

– Зачем сразу к бабкам? Мама говорит, можно сначала в церковь.

На церковь Никита кое-как согласился, и они запланировали поход в ближайшую субботу. Однако идти никуда не пришлось, поскольку кошмар прекратился столь же неожиданно, как и начался.

Ночь с пятницы на субботу прошла примерно так, как и всегда, под утро все уснули. В девять часов, когда Никита и Лиза собирались будить Леночку и вести в храм, она неожиданно возникла в дверях кухни и произнесла:

– Не нужно мне в церковь. Все теперь будет хорошо. Спать я буду нормально. И вы тоже. Обещаю, больше никаких ночных кошмаров.

Родители стояли и слушали дочь, раскрыв рты.

– Вы были правы, никакой ведьмы нет.

– Слава богу! – воскликнула Лиза.

– Это бабушка, – продолжила Леночка, не обратив внимания на возглас, – и она вовсе не злая, она хотела мне добра, только я не знала. А теперь знаю.

Прозвучало это странно: получается, ведьма из сознания Леночки никуда не исчезла, просто превратилась почему-то в добрую бабушку. Но говорила девочка спокойно, держалась уверенно, улыбалась широко и вообще была похожа на себя прежнюю, так что родители были счастливы.

Так счастливы, что не сразу заметили на Леночке золотой комплект. Она сама сказала им об этом.

– Кстати, мам. Это мои сережки и цепочка, кулон тоже мой, – проговорила девочка. – Я хочу их носить. Сейчас.

Потрясенные Лиза и Никита не стали с ней спорить, тем более что все было так, как и обещала дочь: крики, разговоры про ведьму, ночные бдения прекратились, сон наладился и у Леночки, и у родителей. Семья отлично высыпалась, постепенно все успокоились, Никита и Лиза старались забыть о непонятной черной полосе. А что украшения Леночка носит – ну что ж, у многих девочек и сережки, и все прочее.

Леночка снова стала хорошо учиться. Даже, если честно, намного лучше, чем прежде. Она всегда неплохо успевала по гуманитарным предметам, а вот с математикой было хуже, четверки ей ставили больше за хорошее поведение и старательность.

Теперь ситуация изменилась. Леночка блистала по всем предметам без исключения, заткнув за пояс признанных отличников. Контрольные работы щелкала как орешки, сочинения и диктанты писала без единой ошибки. Учителя поначалу думали, списывает, но и у доски Леночка отвечала без запинки, лучше всех в классе. Оставалось лишь дивиться глубине и широте ее познаний.

С одноклассниками отношения тоже стали другими. Раньше Леночка была середнячком, серой мышкой, в лидеры не выбивалась, внимания к себе не привлекала. Теперь же стала настоящей звездой: все ей в рот заглядывали, авторитет среди ровесников рос. Она остроумно шутила, умела не по-детски едко высмеять того, кто пытался ее обидеть. Одним помогала, другим давала отпор, словно зная, откуда ей нанесут удар, и упреждая его.

Поразительно, но и внешне Леночка стала ярче и будто в одночасье повзрослела. Глядя на девочку, изящно причесанную, с ровной осанкой и милой улыбкой, люди думали, какая красивая девушка из нее вырастет.

В то же время в Леночке появился некий холодок. Люди подспудно понимали это, смутно сознавая, что им неловко в ее присутствии, а вот Лиза и Никита стали ощущать все острее.

В Леночке чувствовалась отчужденность. Она все делала правильно и аккуратно, отлично училась, прекрасно себя вела, но словно бы отгородилась от родителей высоким забором. Вежливо отвечала на вопросы, улыбалась, помогала маме по дому, но мыслями была далеко. От прежней доверчивости, смешливости, некоторой рассеянности, порой неряшливости ничего не осталось. Перед ними был идеальный робот с ледяной улыбкой и оценивающим взглядом.

Но между собой супруги таких вещей не обсуждали, потому что это выглядело как придирка, буря в стакане воды. Надоела тихая жизнь, не о чем беспокоиться, что ли? Больше нравилось, как дочь изводила разговорами о ведьме и ночными кошмарами?

Но месяца через два пришлось все же обсудить – шепотом, за закрытыми дверями. Дело в том, что Лиза нашла у дочери странные записи. В субботу, когда Леночка была в школе, Лиза прибиралась в ее комнате, нашла в одном из ящиков стола тетрадки и прибежала показать мужу.

– Это точно Леночка пишет?

– Кто еще! Лучше скажи, что это за язык? Завитушки, загогулины, буквы непонятные. Я таких и не видела сроду.

– Может, она навыдумывала?

– Ага, как же! Сам посмотри, это выглядит как цельный, осмысленный текст, не абракадабра. Абзацы, переносы.

Супруги, склонившись, рассматривали тексты и рисунки, которых тоже было много. Леночка прежде не умела так здорово рисовать – удивительные образы, четкие линии, твердая рука. Изображала разное: непонятные символы и знаки, зверей, птиц, насекомых; чудных, порой отвратительных тварей; красивые кубки, ожерелья и перстни, ночной лес и светящиеся между деревьев глаза, солнце, садившееся в море крови.

На многих рисунках были люди. Старуха. Молодая красивая женщина. Профиль мужчины.

Никита и Лиза судили и рядили, что это значит, а потом решили убрать записи на место и при случае побеседовать с дочкой. Случай представился немедленно. Вернувшись из школы, Леночка с порога заявила:

– Не смейте больше трогать мои вещи. Пожалеете.

– Но что это…

– Не ваше дело. Не лезьте в мои дела, ясно вам?

Это был шок. Лиза чуть не заплакала: никогда прежде дочь не говорила с ней в подобном тоне. Никита рассвирепел, накричал, наказал девочку, велев не выходить из комнаты, лишив ужина. Наказание Леночка пережила легко, а разговора по душам не получилось.

Дальше – больше. И хуже. Дошло до того, что Лиза стала побаиваться Леночку. Ее острого, насмешливого взгляда, колкого языка. Больше всего пугали мысли о том, что и зачем дочь часами пишет и рисует в своих тетрадях.

А еще страшило то, что она стала произносить.

Как-то вечером, погасив в детской свет, Никита и Лиза услышали доносящийся оттуда голос. То был голос Леночки, только повзрослевшей: так он, наверное, будет звучать через несколько лет. Этим новым голосом девочка произносила непонятные слова на чужом языке, в диковатом ритме. Протяжные, напевные, горловые звуки, от которых начинала кружиться голова, то становились тише, то звучали громче, и супруги чувствовали слабость вкупе с напряжением и страхом.

Никита открыл дверь комнаты дочери, и, как он после сказал жене, ему почудилась темная тень, скользнувшая возле окна.

– Чем ты занимаешься? Почему не спишь?

– Играю. Скоро лягу, папочка. Прости, что побеспокоила вас.

Что тут ответишь? Никита ничего и не сказал. Прикрыл дверь, вышел с колотящимся сердцем. Он был уверен: черная тень ему не померещилась. Та, кого Леночка называла то ведьмой, то бабушкой, существовала, была в ту минуту в детской.

С той поры вечерами Никита с Лизой то и дело слышали бормотания, песнопения. Никита ловил себя на мысли, что старается пореже бывать дома, ищет предлог задержаться на работе. Лиза нервничала все сильнее и однажды сорвалась из-за того, что дочь отказывалась прибираться в своей комнате, вместо этого снова рисуя и напевая под нос непонятные слова.

Они были на кухне, Лиза налила на сковородку масло, собираясь жарить котлеты.

– Немедленно делай, что велено! Или… Или я заставлю тебя снять украшения и запрещу носить! – выкрикнула Лиза.

Дальше произошло страшное. Леночка сузила глаза и прошептала что-то. Губы ее шевелились, как гадюки. Изо рта доносилось змеиное шипение. А потом масло на сковороде вскипело и полыхнуло пламенем. Лиза едва успела отшатнуться, миг – и кипящее масло обожгло бы ее. Она отскочила, но немного все же попало на кожу, женщина закричала от ужаса и боли.

Леночка развернулась и вышла из кухни.

Позже она подошла к перепуганной, плачущей матери, погладила ее по волосам и невозмутимо произнесла:

– Больше не угрожай мне, мамочка. Бабушке это не нравится. А золото – мое.

Лиза долго не могла прийти в себя, Никита попытался уверить ее, что это было совпадением, и они крупно поссорились.

Между тем Леночка приобретала все больше власти над людьми. Не только родители, но и учителя, и одноклассники не смели спорить с нею. А после одного случая стали откровенно бояться; слухи и домыслы множились и росли.

Неподалеку от школы, за пустырем, стояло несколько полуразрушенных домов, предназначенных под снос. Детям не разрешалось туда ходить: место считалось обиталищем алкашей, хулиганов и бродячих собак. Однако это был короткий путь от новой застройки к школе, и иной раз дети срезали дорогу.

Решили как-то сделать это Леночка и две ее одноклассницы. Девочки шли первыми, Леночка немного отстала от них. Поэтому и вышло так, что стая окружила двух девочек, а Леночка подошла позже.

Псы, преданные людьми, когда-то были чьими-то домашними любимцами. Но хозяева, некогда жившие в старых домах, давно переехали и не пожелали забрать с собой в новую жизнь Шариков и Тузиков. Безжалостно выброшенные на улицу, вечно голодные, озлобившиеся, они плодились, добывали пропитание и ненавидели людей.

Собаки не заходились лаем, а обходили жертв со всех сторон в полной тишине. Девочки прижались друг к другу. Одна плакала, вторая попыталась отогнать стоявшего ближе остальных пса. Это словно послужило командой, и стая бросилась вперед.

Наверняка дело кончилось бы трагедией, не появись Леночка. Она вела себя абсолютно спокойно, не выказывая ни малейших признаков страха. Стоило собакам ее увидеть, они оставили жертв в покое, все как одна повернулись к Леночке. Чем ближе она подходила, тем сильнее становился их ужас. Собаки приникли к земле, самые грозные и крупные были похожи на испуганных щенков. Припав брюхом к земле, прижав уши к голове, животные жалобно скулили, стараясь отползти от приближающейся девочки.

– Чего расхныкались? – насмешливо обратилась к подружкам Леночка. – Идемте, ничего они вам не сделают.

И прошла мимо, не останавливаясь.

Леночка была права, собаки никого из них больше не тронули. Но история, вроде бы хорошо закончившаяся, произвела неожиданный эффект. Передаваемый из уст в уста рассказ обрастал все новыми подробностями.

Других девочек успели покусать (пусть раны, к счастью, были не очень серьезными), на Леночке же не было ни царапины. А ее сверхъестественное спокойствие? А то, как стая бродячих собак испугалась ее появления? Все это изумляло, пугало, шокировало.

На Леночку и ее родителей косились, оглядывались. Их обсуждали, о них перешептывались. Терпение Лизы и Никиты лопнуло. Нелегко признаться себе, что с твоим ребенком происходит неладное, что он становится чужим и опасным, но можно сколько угодно прятать голову в песок, а в итоге придется взглянуть правде в глаза. Вот и им пришлось.

– Дальше только хуже будет, надо что-то делать, – решительно сказал Никита.

Лиза была с ним согласна.

– Заметил, когда это началось? – спросила она.

Никита, конечно, заметил: дочь начала меняться сразу после того, как прекратились ее ночные кошмары. А кошмары, в свою очередь, начались вскоре после дня рождения.

– Уверена, дело в подарке твоего папаши! Для нее сережки дороже нас с тобой!

Лиза была права, но Никиту покоробило слово «папаша».

– Отец ведь не хотел ничего плохого.

– Хотел или нет, а тащит домой всякую дрянь. И ладно бы к себе тащил, так еще и к нам! А мы теперь мучайся!

Они чудом не поссорились, но сумели удержаться и отправились к деду Пете, в его захламленный, похожий на склад краеведческого музея дом.

– Отец, где ты взял золото, из которого изготовили украшения?

– В разных местах, не в один же день, я говорил.

– Ты сказал, большую часть нашел в одном месте. Что за место?

– Деревня одна.

Дед Петя не знал подробностей о деревне, но обещал выяснить, у него были знакомые в городских музеях, архивах и библиотеках. Через день он позвонил и запинающимся голосом рассказал сыну, что, кажется, золото было ведьмино.

– Деревня выгорела давно, в послевоенные годы. Или довоенные.

– А может, и до революции, – перебил Никита, – пап, давай к делу.

– Так я и… Считалось, в деревне жила ведьма. Очень сильная, страшная, люди ее боялись, в какой-то момент решили извести. По другой версии, ведьма умерла сама, велела к дому ее не приближаться, а жители не послушались и разграбили его. Так или иначе, а в результате вся деревня в одну ночь вспыхнула, много народу погибло, сгорели заживо в домах. После пожара те, кто уцелели, жить там не стали, деревня считается проклятой, ее стороной обходят, несмотря на слухи, что в остове ведьминого доме клад спрятан. Но это антинаучная чушь и…

Никита слушать не стал.

– Надо срочно снять с нее эту дрянь. В золоте все дело, – сказал он жене.

Лиза тоже так думала.

Решили сделать это быстро, не тянуть. Тем же вечером Лиза подмешала дочери в ужин снотворное: по доброй воле девочка расстаться с украшениями откажется. Доза была большая, глаза Леночки стали слипаться, она сказала, что хочет пойти к себе и лечь в кровать.

Когда Лиза и Никита, крадучись, вошли в детскую спустя несколько минут, девочка крепко спала, лежа на спине. Горел ночник, и это облегчало задачу. Супруги переглянулись, и Никита склонился над кроватью, протянул руку к дочери, чтобы снять сережку.

В этот миг Леночка резко открыла ничуть не заспанные глаза. Взгляд был ясный и злой. Такой злобы родители в своей девочке и не подозревали.

Одновременно с этим в большой комнате раздался грохот (как позже выяснилось, каким-то образом сорвался с кронштейна и разбился телевизор). Дверь в комнату захлопнулась, и Никита с Лизой почувствовали себя зверьками, угодившими в ловушку.

– Никак не успокоитесь, да? – сквозь зубы произнесла Леночка.

– Послушай, мы всего лишь… – начал Никита, всеми силами стараясь не показать своего потрясения.

– Нет, это вы меня послушайте. Я скажу один раз и больше повторять не стану. У нас с вами есть два варианта. Первый – хороший. Все останется, как всегда: буду учиться лучше всех, никаких проблем с поведением и всем прочим. Идеальный, золотой ребенок. Вы оставляете меня в покое, не мешаете делать то, что я хочу. Тогда все будет отлично, спокойно и для вас – сплошные плюсы. Ты, папочка, о повышении мечтаешь, машину хочешь новую? Будут тебе и машина, и повышение, Олег Дмитриев опозорится, тебя поставят, не его. Мамуль, тебе на работе зарплату прибавят, а Орлова, которая все нервы вымотала, скоро уволится.

Лиза и Никита замерли с открытыми ртами, не понимая, откуда дочь все это знает. И уже не очень-то желая понимать.

– Но есть и второй вариант. Вы упорно лезете ко мне, задаете вопросы, запрещаете – и начинаете болеть, страдать, до развода дойдет. А с силой моей все равно ничего сделать не сможете. Она теперь при мне навсегда, и давно уже не в золоте дело. Так что? Какой вариант выбираете?

Никита и Лиза попятились, держа друг друга за руки, как малые дети, столкнувшиеся с неведомым чудовищем.

– Мне нужно знать! Говорите сейчас же.

Услышав ответ, произнесенный дрожащими голосами, Леночка улыбнулась и повернулась на бочок, подложив ладошки под щечку.

– Вот и славно. Мам, пап, я люблю вас. Заживем теперь!

Дверь открылась сама собой, выпуская Никиту и Лизу из детской, и тихонько закрылась за ними с мягким щелчком.

Деревенька

– Муторно на душе, домой хочется. – сказал Дима. – Зря мы туда попёрлись.

Он сделал глоток минералки и приоткрыл окно в машине. Жара, кондиционер не работает, есть охота, вода в бутылке теплая, как моча… Нет в жизни счастья.

Костя закатил глаза, покачал головой, мол, решили же, чего начинаешь.

Дима и Костя работали менеджерами. Этим звучным словом нынче кого только не называют, поэтому после того, как произнесешь название профессии, приходится пояснять, чем конкретно зарабатываешь на хлеб. В случае с Димой и Костей это была работа в компании Интернет провайдера: парни выезжали на объекты, рассказывали потенциальным пользователям услуг, почему им стоит провести Интернет данной компании, устанавливали оборудование и так далее.

Компания активно росла и расширялась. В последние недели Дима, Костя и их коллеги разъезжали по деревням и поселкам, выясняя, сколько народу готово подключиться к сети.

Список населенных пунктов был внушительный, но, хвала богам, уже подошел к концу. Дима и Костя полагали, что побывали в последнем пункте назначения – деревне Осиново, однако в разговорах с жителями внезапно выяснилось, что не так далеко, километрах в пятнадцати, есть еще одна деревня – Петровка.

В графике ее не было, на карте оператора – тоже. Дима запросто выбросил бы Петровку из головы, но не таков был Костя.

– Давай заедем, посмотрим, что к чему. Мы же рядом, буквально в двух шагах!

Дело шло к вечеру, и Дима уже предвкушал, как приедет домой, закажет пиццу, выпьет холодного пива, завалится на диван, отдохнет, фильм какой-нибудь глянет.

– Ага, бешеной собаке семь верст не крюк, – проворчал он, твердо зная, что спорить с Костей, уговаривать его бесполезно. Костя твердо вознамерился сделать карьеру, рассматривая нынешние обязанности как трамплин. – Думаешь, в Петровке этой все поголовно спят и видят, как бы им Интернет подключили? Найдешь новую, неизвестную локацию, кучу клиентов приведешь – и тебя повысят?

Костя фыркнул.

– А как еще, по-твоему, пробиться можно? Сидеть на попе ровно и ничего не делать?

– Спорим, там живут две с половиной старухи, которым твой Интернет нафиг не нужен, – не успокаивался Дима. – Прокатимся в эту дыру, как дураки, вымотаемся, а все без толку и…

– Нет, в Петровке полно народу, – произнес голос позади их.

Парни обернулись. Они стояли возле машины, выйдя из местного магазина: заехали купить воды, орешков, чипсов. Нормально поужинать получится только в городе, а пока не помирать же с голоду. Ассортимент не особо радовал, но уж не до жиру.

Мужичонка, который влез в их разговор, был маленький и сухой, с лицом, покрытым сеткой морщин, и совершенно лысой головой. За его спиной маячила женщина в пестром платье без рукавов. Тоже, судя по всему, имела мнение по этому поводу и желала высказаться.

– Добрый день еще раз, мы с вами уже встречались и говорили сегодня, – дружелюбно улыбнулся мужику Костя, и Дима не удивился бы, если коллега запомнил его имя. – Нам про Петровку ваши соседи сказали, и мы думаем заехать, осмотреться.

– Ничего не решили еще вообще-то, – заметил Дима, но его слова не были услышаны.

– Осмотреться! – Мужик смачно сплюнул. – Нечего там делать! Место нехорошее. От таких подальше надо, если голова на плечах есть.

Развернулся и ушел. Вот те на! Но Костю таким не остановить.

– А вы не знаете, почему он так считает? – обратился Костя к женщине.

Та с готовностью подошла ближе.

– У Семена характер тот еще, вечно ляпнет, – сказала она. – Но тут прав он, ребятки. Кто вам про Петровку сказал? – И, не дожидаясь ответа: – Мы просто про нее вообще не говорим.

– Почему? Что не так с деревней? – удивился Костя.

Женщина поджала губы.

– Много чего. Чащи непроходимые, болота в той стороне. Дорог нету нормальных. Чего вам там? Садитесь в машину свою и марш домой.

– Погодите, но как же…

– Некогда мне. Сказано – домой езжайте.

И тоже пошла прочь.

– Костя, давай-ка послушаем местных, – предпринял новую попытку Дима, но Костя, как говорится, удила закусил. Если его чем и можно было зацепить сильнее карьерных перспектив, так тайной, загадкой.

– Простите, можно вас спросить? – не слушая приятеля, обратился Костя к проходившей мимо женщине, довольно молодой и симпатичной. – Мы с коллегой заходили к вам сегодня, помните? – Женщина подтвердила, что помнит. – Теперь мы должны в Петровку ехать, а односельчане ваши отговаривают нас. Не знаете, там вправду плохие дорогие?

Женщина с сомнением оглядела Костю, точно решая, говорить ли правду.

– Дорога туда ведет нормальная, не хуже других. Петровка в низине находится. Асфальта у нас нигде нет, но проехать можно. Только не нужно. Народ там дурной. Странные, нелюдимые. Ни с кем не общаются. Замкнутые.

Парни переглянулись. В городе никто ни с кем не общается, даже соседей по лестничной клетке не всегда знаешь. Этим их не удивить.

– Необщительность – это не порок, – хохотнул Костя.

– А ничего смешного, – резко ответила женщина. Лицо ее исказил страх, граничащий с неприязнью, отчего она враз постарела и подурнела. – Бывало, люди пропадали, грибники всякие. Забредают и не возвращаются. Наши знают: петровские постарались, от них чернота идет. Только ничего же не докажешь, никого не находили ни разу, ни живого, ни мертвого.

Это было совсем уж похоже на бред: угрюмые люди, пропавшие грибники.

– Может, в Петровке раскольники? – брякнул Дима, хотя понятия не имел, как те должны себя вести.

– Или сектанты, – подхватил Костя.

– Не знаю и знать не хочу, – отрезала женщина. – И вам не советую лезть.

Больше ничего полезного не поведала, как ни пытался Костя расспросить. Парни забрались в салон машины. Димина футболка моментально стала влажной: зной был удушливый, тяжелый, как ватное одеяло.

Костя завел двигатель.

– Только не говори, что мы все-таки в Петровку, – безнадежно сказал Дима.

– А куда еще? Ты чего – испугался?

Дима подумал и решил, что ему и самому любопытно посмотреть, что за чудики живут в Петровке, почему их недолюбливают. Поэтому возражать он не стал, согласился поехать и взглянуть. Только теперь, когда Петровка уже, наверное, близко, подкатило неприятное, тревожное чувство.

Ехали они дольше, чем думали. Дорога становилась все хуже, да и расстояние явно не пятнадцать километров, а гораздо больше. Если Костя и пожалел тоже, что они потащились в Петровку, ни за что не признается.

– Быстренько глянем, что и как, и обратно, – сказал он, впрочем, чуть виновато. – По дворам ходить не станем, нет времени; внешне, по тому, какие дома, прикинем платежеспособность местного населения. В сельсовете поговорим, спросим – и все.

– Если еще кто-то работает, – вздохнул Дима, – шестой час, домой могли уйти.

– Брось! Значит, спросим, кто у них рулит, зайдем к нему или к ней домой. Сразу понятно будет, как народ настроен.

Костя говорил и говорил, убеждая Диму, что не свалял дурака, уговорив его поехать в Петровку, но Дима не слушал. Тревожное чувство росло и ширилось, хотя непонятно, что именно не так. Проселочная дорога, лес по обе стороны, солнце, припавшее к горизонту, как кошка перед прыжком, – что во всем этом особенного?

Но беспокойство разливалось в воздухе, мешало думать, не давало вдохнуть полной грудью. Погуглить бы, узнать, что за деревня, в Интернете есть информация обо всем! Но не получится. Ни Интернета, ни сотовой связи нет, и в этом как раз ничего необычного. Глухомань. Будет новая вышка – появится и связь.

Лес расступился, дорога пошла вниз. Наклон не резкий, но ощутимый. Вспомнились слова о том, что Петровка лежит в низине. И болота где-то за деревьями, наверное. При мысли о стоячей, мертвой воде стало совсем тошно. Дима хотел решительно сказать, дескать, давай-ка найдем подходящее место, развернемся и дернем отсюда от греха подальше, но не успел.

– Приехали! Петровка! – воскликнул Костя.

Теперь уж какой смысл уезжать – добрались.

Петровка была большая, вроде даже больше почти всех деревень, которые они объехали. Дома хорошие, добротные, крепкие. Если платежеспособность можно оценить по этому критерию, то в Петровке жили не самые бедные люди, услуги связи и быстрого Интернета оплатить точно сумеют.

Они медленно ехали по улице. Редкие прохожие провожали их взглядами. Люди во дворах и огородах, увидев машину, пристально смотрели на нее. Никто не улыбался, не махал приветственно, но, с другой стороны, где кто так делал? С чего бы приветствовать незнакомцев?

– Деревня как деревня, – произнес Костя, и Дима уловил неуверенность, сомнение в его голосе.

«Врешь, – подумал он, – тебе тоже не по себе!»

Что-то настораживало, и Дима вертел головой по сторонам, пытаясь найти источник тревоги, понять, что его заботит.

– Мне здесь не нравится, – сказал он.

– Хорош! Нас с тобой попросту накрутили, вот и мерещится…

Он не закончил фразу. Дима перебил, до него внезапно дошло:

– Все пожухшее, видишь? – Он хотел сказать «мертвое», но понял, что не хочет произносить это слово вслух. – Многие деревья голые стоят, без листьев. Кусты, трава – желтые. А ведь рано еще, начало августа, всюду зелень.

– Возможно, из-за болот? – высказал предположение Костя, пытаясь быть рассудительным. – Они так влияют?

– Чушь собачья, – рявкнул Дима. – Кстати, о собаках! Они не лают, не бегут за машиной, не лезут под колеса, смотри, валяются на земле, как дохлые!

Возразить на это было нечего, Костя промолчал. Других животных видно не было, хотя что за деревня без кур, коз или другой живности? Местные жители медленно подходили к заборам и с одинаково непроницаемым выражением на бледных лицах смотрели на машину.

– Деревенские правы были: странные в Петровке люди, похожи на зомби из ужастиков.

Костя деланно засмеялся, но от этого стало только хуже.

– Валим отсюда, – решительно проговорил Дима. – Я тут не останусь. Говорить ни с кем не буду.

Костя открыл рот, чтобы по привычке возразить, покосился на приятеля и промолчал. Улица закончилась чем-то вроде площади – большого круглого пятачка, в центре которого высилось непонятное: круг, выложенный гладкими белыми камнями, а в круге – холм.

– Объезжай эту штуковину, разворачивайся вон там, – скомандовал Дима, и Костя хотел сделать это, однако дорогу им преградили.

Двое мужчин вышли, замахали руками, призывая остановиться. Не будешь же по людям ехать – пришлось притормозить.

– Здравствуйте, добрый вечер! – громко сказал тот, что был постарше. Раскольник или нет, подумалось Диме, но борода у него знатная, лопатой.

Парни вышли из машины.

– Какими судьбами к нам? Я Иван Матвеевич, председатель местного совета. А вот помощник мой, Максимом звать.

Мужчины пожали друг другу руки, Дима и Костя представились.

Вроде все нормально, пытался убедить себя Дима, мужики как мужики. Но почему кажется, будто улыбки у них голодные, волчьи, глаза бегают? А ладони у обоих мокрые, холодные – нервничают, что ли?

– Зачем к нам пожаловали? Какими судьбами?

Дима хотел сказать, что они случайно оказались в этих краях и сейчас уедут, но Костя выдал профессиональную улыбку, а следом – заготовку про внедрение новых технологий, развитие Интернета и сотовых сетей.

– Насколько я знаю, в настоящее время связь с внешним миром, если можно так выразиться, у вас плохая. Но…

– А нам и ни к чему связи-то эти, – выкрикнул женский голос.

Дима обернулся и увидал, что к площади стекаются люди. Это ему не понравилось, хотя он не мог внятно объяснить, что плохого в таком интересе.

Костя принял вызов, улыбнулся еще шире и, работая уже на более широкую публику, начал разглагольствовать о том, насколько улучшится деревенская жизнь, когда в нее войдут современные технологические новшества, когда появится возможность общаться со всем миром. Увлеченный своей речью, он не замечал, что ни председателю, ни его помощнику, ни всем прочим дела нет до этого, лица равнодушные, но вместе с тем нетерпеливые. И смотрят они на Костю напряженно, выжидательно, придвигаются ближе…

«Или мне только чудится?» – думал Дима.

– Раньше к нам такие ребята не заглядывали, – произнес Иван Матвеевич.

– И сегодня не заглянули бы, – радостно заявил Костя. – Представляете, вашей деревни нет в списках нашей компании! Но в Осиново нам сказали: есть еще деревня Петровка, вот мы и решили приехать. И не зря, верно?

– Не зря, – согласился Иван Матвеевич.

А у Димы в голове словно молния сверкнула: не стоило Косте этого говорить! Теперь местные знают: поездка внеплановая, начальство не в курсе, что Дима и Костя здесь. Да и никто не в курсе, связи-то нет, позвонить, сообщить ребята никому не могли. Чем это может обернуться, Дима додумать не успел. Увидел расширившееся Костины глаза – приятель уставился на что-то за Диминой спиной, а потом все потемнело и пропало. Удара, который свалил его с ног, Дима не почувствовал.

Когда пришел в себя, открыл глаза, была ночь. На небе перемигивались звезды, полная луна выкатилась из-за набежавшей тучки и расплескала вокруг серебристое свечение.

Дима обнаружил себя сидящим на земле со связанными руками и ногами. Спину подпирал столб, к которому его привязали. Он повернул голову, застонав от боли, – удар был сильный, и увидел сидящего рядом Костю. Его голова свесилась на грудь, он все еще был без сознания. Сидели парни на площади, в кругу, образованном белыми камнями, а перед ними был странный холм, по форме похожий…

Господи, как они сразу не сообразили! На могилу – вот на что!

Костя застонал, приходя в себя. Дима стал звать его, окликать по имени.

– Ну-ка не блажи, – строго сказали сзади.

– А и пускай поблажит напоследок, – хихикнула женщина, – все одно никто не услышит.

Дима задергался, засучил ногами, хотя понимал, что освободиться не получится. Привязали его крепко. Костя повернулся к нему, облизнул губы.

– Что такое? – спросил он.

– Местное гостеприимство, – язвительно отозвался Дима.

В эту минуту он ненавидел коллегу даже сильнее, чем уродов, которые связали их и явно готовились сделать что-то очень нехорошее. Ведь говорил же, нечего сюда лезть! И люди предупреждали!

– Нас будут искать, – громко сказал Костя. – Что вам от нас нужно?

Ему никто не ответил.

Площадь наполнялась людьми. Старые и молодые, мужчины и женщины, стекались они сюда и останавливались перед кругом. Дима заметил воткнутые в землю палки; спустя некоторое время стало понятно, что это факелы. Их зажгли, и на площади стало совсем светло. Можно было без труда разглядеть лица жителей Петровки: теперь не было на них ни апатии, как в момент, когда Дима и Костя приехали, ни напряжения и нетерпения, как тогда, когда Костя произносил свои речи. Теперь Дима видел, что всеми владеет одинаковый восторг, смешанный с предвкушением.

– Они что, сожрать нас хотят? Зажарить и съесть? – выпалил Дима и, не в силах сдержаться, заорал: – Пошли, вы… Людоеды поганые!

Его ударили, голова взорвалась болью, но сознания Дима не потерял, хотя лучше бы ему не видеть того, что случилось дальше.

– Не трогайте его! – вопил Костя. – Отойдите!

Никто не слушал. Слова и крики заглушило пение. Из толпы выдвинулся Иван Матвеевич, рядом с ним стоял помощник Максим. Оба принялись громко, нараспев произносить странные слова на непонятном языке. Деревенские жители, все как один, подхватили. Время от времени они делали синхронные взмахи руками, словно приглашая кого-то встать.

– Психи, – прошептал Дима. – Конченые психи.

– Прости, – сказал Костя. – Всё из-за меня.

И хотя Дима именно так и думал, но сказал, что решение они принимали вместе, чего уж теперь виноватого искать. Оба идиоты в равной степени.

Между тем пение становилось громче, а взмахи руками – энергичнее. Освещенные огнем лица, открытые рты, отсветы пламени в глазах… Ветер доносил звериный запах пота, вдалеке плакал ребенок.

Диме казалось, это происходит не с ним, на самом деле он вернулся домой, перебрал пива, заснул перед телевизором, насмотревшись фильмов ужасов, и теперь видит сон – продолжение одного из ужастиков. Но одновременно с этим парень точно знал: это реальность. Костя тихо плакал.

Внезапно земля под ними содрогнулась. Ощущение было, что глубоко внутри заворочалось, проснувшись, огромное существо. Вопли жителей деревни стали еще оглушительней, еще безумнее: они понимали, что происходит, знали, что будет дальше, и приветствовали грядущее.

Холм посреди площади и вправду оказался могилой. Дима осознал это почти спокойно, утратив возможность бояться. Словно чужими глазами наблюдал он за тем, как земля сначала вспучилась, а потом разошлась, будто края раны, обнажив свое мерзкое содержимое: гроб.

Только гроб не обычный: он не покоился в почве, а торчал вертикально, как росшее под землей дерево. Словно и после смерти мертвец не упокоился, а стоял на страже.

Гроб был колоссального размера, раза в два больше обычного. И, не успел Дима задаться вопросом, каким же должен быть покойник, гроб распахнулся.

Судя по всему, Костин рассудок не выдержал этого зрелища, потому что парень сначала завыл, потом принялся хохотать. Попеременно то выл, то заходился сумасшедшим хохотом, пока все не закончилось. В том, что в самый критический момент жизни Костю покинуло хваленое красноречие, была, конечно, определённая ирония, оценить которую оказалось некому.

Дима завидовал другу, ему тоже хотелось сойти с ума, не понимать ничего. Так было бы легче, милосерднее. Но, к сожалению, ему суждено было до самого конца сохранять здравый рассудок.

Восставший из жуткого гроба мертвец был ужасен: посиневшее сморщенное лицо, впалые щеки, выпирающие зубы; глубоко запавшие, затянутые белой пеленой глаза под тяжелыми надбровными дугами. Высохшее тело, мощные руки, сложенные на груди.

– Прародитель! – в экстазе вскричал Иван Матвеевич. Остальные жители деревни умолкли, взирая на чудовище, как кролики на удава. – Приди! Прими наш дар и благослови! Пришла великая ночь ежегодной жатвы, когда мы славим тебя – того, от чьего семени пошел наш род! Все мы, твои дети и потомки, встречаем тебя по твоему завету, который чтим, подобно нашим предкам. Чтим с того самого дня, как ты перешел в иной мир и возродился не смертным человеком, но Повелителем. И, встречая тебя, славя, мы, как всегда, преподносим тебе дар, а взамен просим благополучия на следующий год: богатого урожая, здоровых детей, силы для мужчин и плодовитости для женщин. Сегодня вместо одной жертвы мы приготовили две – возрадуйся и награди нас, Прародитель!

– А если бы мы не приехали сюда? Кто бы тогда умер?

Диме казалось, он подумал об этом, но в действительности спросил вслух, и стоявшая рядом женщина негромко ответила с оттенком сочувствия в голосе:

– Когда нет жертвы со стороны, отдаем кого-то из своих. Так нужно. Мы не покидаем нашу земли, чтобы найти жертву, но чаще нам везет: кто-то забредает в наши края. Как вы. На этот раз за все лето и весну никто не пришел, в последний момент повезло.

«Повезло», – эхом отдалось в голове Димы.

А Иван Матвеевич все говорил, все кланялся, Дима уже не слушал.

«Вот так и кончится жизнь», – стучало в голове.

Когда Иван Матвеевич умолк, чудовище очнулось. Глаза заворочались в глазницах, руки распрямились, оказавшись длинными, напоминающими лапы насекомого. Существо шагнуло из гроба и повернуло голову, глядя жуткими бельмами на Диму и Костю. Длинные костистые руки потянулись к несчастным, и Дима почувствовал обжигающий холод там, где мертвая плоть демона коснулась его кожи.

А потом его рвануло, сжало, стиснуло, потащило куда-то. Костин вой – волчий, безумный – вот что Диме довелось услышать перед тем, как мир погас, словно перегоревшая лампочка.

…Диму и Костю не нашли и даже не знали, где искать. В последний раз парней видели в Осиново, а дальше, по идее, они должны были ехать в город, только нигде не отметились: ни на заправках, ни в магазинах, не появились ни дома, ни на работе.

Машина их, вместе со всеми вещами, покоилась на дне болота, хотя об этом никто никогда не узнал: болота надежно хранят тайны. Жители Петровки не взяли себе ничего, они гордились тем, что никогда не воровали, не брали чужого (не считая, разумеется, чьих-то жизней, но это уж у кого какая судьба).

Им и не нужно было воровать, вполне хватало своего добра; жизнь в Петровке была сытая, благополучная. Прародитель, тот самый Петр, который когда-то пришел сюда, поселился с семьей на этой земле и, как он говорил, обрел благодать, приглядывал за потомками после смерти и перерождения.

Как именно произошло «обретение благодати», Петр так никогда никому и не поведал, обронил лишь, что случилось сие на болоте. Те немногие, кто решились предположить вслух, будто в Петра вселился демон, вскоре погибли, а остальным стало ясно, что спорить не нужно: благодать так благодать. Тем более всем от этого только польза: люди стали богаче, никто не тревожил, даже смутные революционные времена, последующую коллективизацию и страшную войну местные пережили, почти и не заметив этих событий.

А жатва бывала всего раз в году, малая плата за большие блага.

Кстати, Дима очень удивился бы, увидел Петровку уже на следующий день после ритуала, когда холм на площади снова стал таким, как прежде. В деревне не было ни жухлой травы, ни голых деревьев без листьев; все кругом цвело буйным цветом, сочная изумрудная зелень радовала взор, на могиле Прародителя белели невинные ромашки.

Что ж, так и должно быть: жатва позади, наступило время расцвета.

Сестры

Совесть начала мучить Лиду уже в тот момент, когда она вышла из подъезда дома, где жила сестра. Лида обернулась, глядя на окна, и увидела Инну. Те смотрела ей вслед и, увидев, что Лида оглянулась, радостно улыбнулась и принялась махать рукой.

Инна радовалась – они ведь наконец-то помирились.

Знала бы она…

Лида пошевелила пальцами в ответ, выдавила улыбку. Отвернулась, поспешно пошла в сторону остановки. Больше она не улыбалась.

«Хватит грызть себя! Все ты правильно сделала! А как надо было поступить? Инка сама виновата!»

Инна была виновата в том, что… была.

А ведь как они дружили! Не разлей вода! Не просто двоюродными сестрами были, а лучшими подругами всю жизнь друг друга считали. До недавнего времени.

Матери их были родными сестрами. Почти в одно время вышли замуж, произвели на свет дочерей (Инна была на три месяца моложе Лиды). Через какое-то время обе развелись, так уж вышло, дочек растили одни.

Девочки жили через несколько остановок друг от друга, ходили в разные школы, но постоянно общались: проводили вместе выходные, были записаны в одни и те же кружки во Дворце пионеров, гуляли вместе после уроков, а на каникулах и вовсе не расставались.

Поступили в один вуз, правда, на разные факультеты. У Инны была любовь к математике, а у Лиды особых предпочтений не имелось, пошла туда, куда легче поступить. Но пары часто заканчивались в одно время, так что сестры вместе ездили в институт и возвращались обратно. Танцы, походы в кино, прогулки по парку – никогда не расставались, ни у той, ни у другой не было подруги ближе. И мальчиков обсуждали, и преподавателей дружно костерили, и планы строили.

Потом, конечно, жизнь у каждой своим путем пошла.

Лида сразу после института замуж вышла, вскоре дочку Галю родила. Теперь Галочке двадцать шесть, замужем, у Лиды внук подрастает. Работала Лида товароведом, не жаловалась, все у нее было хорошо, по крайней мере, ровно, без особых потрясений.

Инна замуж так и не вышла. Была с детства нацелена на карьеру: училась гораздо лучше Лиды, институт с красным дипломом окончила, сразу ее на работу хорошую взяли, и потом она только вверх по лесенке поднималась, от одной должности к другой. Трудилась Инна по финансовой части. Как сама говорила, мир цифр был ей понятнее и приятнее всего прочего.

Теперь Инна, конечно, была на пенсии. Жила в трехкомнатной квартире, каждое лето путешествовала, любила красиво одеваться, делала маникюр и модную стрижку. Хоть были ровесницами, Инна выглядела моложе сестры, которая себя, если честно, запустила.

Да и как не запустить? В отличие от Инны, на пенсии Лида дома не сидела, «по заграницам» не ездила, по салонам не ходила. Приходилось продолжать работать, денег-то вечно не хватало. Муж на инвалидности – сердечник. Зять учителем в школе, копейки получает. Дочь в декретном. И все впятером ютятся в двухкомнатной квартирке, которая Лиде от покойной матери досталась. Если внук капризничает, зубки режутся или еще что, так все в доме не спят, а утром Лиде на работу. Какая тут красота и покой?

Но Лида не жаловалась. И, в общем-то, довольна была жизнью. Здоровье не подводило, во всяком случае, не сильно беспокоило. Дети и внуки – это счастье. Муж хороший, спокойный, непьющий. Зять уважительный. А скоро внук подрастет, в садик его отдадут, дочка на работу выйдет, они с мужем вдвоем станут работать и, может, на ипотеку смогут замахнуться, съедут от родителей. Тогда Лида работать бросит, будут они с мужем отдыхать, в санаторий съездят или еще куда.

Сестры продолжали дружить, были близки, как всегда. Регулярно ходили друг к другу в гости, вместе отмечали праздники, каждый день созванивались. Инна давала денег в долг, не требуя скорого возврата, покупала сестре и всем остальным дорогие подарки, постоянно привозила гостинцы.

Все было бы хорошо, не помри тетя Тамара.

Тетя Тамара, мать Лиды и мать Инны были родными сестрами. Тамара – младшая. Незамужняя, одинокая. Матери Лиды и Инны умерли, а тетя Тамара, как она сама говаривала, никуда не собиралась. Но тут дело такое, собирайся или нет, а срок придет – и отправишься.

Умерла тетя Тамара, немного не дожив до девяноста лет. Грустное событие, но ушла она во сне, тихо, без мучений. Похороны Инна и Лида организовывали вместе.

– Все, Лидусь, вот и тети Тамары нет с нами, – сказала Инна. – Ни родителей, ни тетушки, одни мы с тобой друг у друга. Я имею в виду, что старших родственников нет.

Лида тихо плакала и кивала.

Девятый день прошел, сороковой. А потом пришло время про завещание теткино подумать. Все было без неожиданностей. Кроме «однушки» в спальном районе, у тети Тамары ничего не имелось, а квартиру она завещала своим племянницам, в равных долях (если обе на момент вступления в наследство живы, а если кого-то из них уже нет, то жилплощадь получает та, кто пережила сестру).

Как сказала Инна, по справедливости.

Лида сначала согласилась с этими словами, а потом, лежа ночью без сна и слушая вопли шестимесячного внука, передумала.

Какая же это справедливость? Ведь ей, Лиде, квартира, как ни крути, нужнее в сто раз! Инне-то она на что? Сестра и без того одна в хоромах, как барыня. А они на головах друг у друга, ни выспаться, ни отдохнуть пожилым людям. Как было бы хорошо, достанься жилплощадь Лиде! Она сразу же отселила бы туда дочь с зятем и внуком, а они с мужем зажили бы спокойно.

Чем дольше Лида думала на эту тему, тем более разумным все казалось. Однако она понимала, что прагматичная Инна, любящая, как сама говорила, цифры (а значит, и деньги) больше, чем людей, на такое не пойдет.

Не согласится взять и переписать свою долю в наследстве на сестру. Не сделает Лиде такого подарка. Хорошо, но можно ведь предложить ей что-то взамен? И тут Лиду осенило.

Все просто! Квартира отходит Лиде, а ее дочка с зятем (и Лида поможет) будут Инне ее долю (половину стоимости квартиры) постепенно выплачивать. Как в ипотеку, только без процентов, свои же люди.

На следующий день Лида встретилась с сестрой и выложила все как на духу. Должна же она понять.

Только ничего-то Инна не поняла. Бровки домиком сделала, а после прочла сестре лекцию про то, что нечего командовать и чужой жизнью распоряжаться.

– Выплачивать вы станете через пень-колоду. Как будто я не знаю! Сколько раз такое бывало. То ребенок заболел, то премию задержали, то еще чего; потерпи, Инна, позже отдадим. Честно-честно. А мне попросить неудобно будет, я себя знаю. Далее. Я финансист, в таких вещах понимаю: деньги обесцениваются с годами. Когда вы планируете рассчитаться? Через двадцать лет? К тому моменту это копейки будут.

– Хорошо, а если мы кредит в банке возьмем и выплатим сумму сразу? – скрипнув зубами, спросила Лида.

– Хороший вариант, только нереальный. Ссуду вам никто не даст. Сумма большая, хоть квартира и однокомнатная, я узнавала цены. У вас куча кредитов, ты сама говорила, банк вам больше не одобрит. Нет, давай-ка уж лучше тетину квартиру продадим, как хотели, а деньги пополам!

– Что я на эту половину возьму? – взвилась Лида. – Квартиру не купить, на первый взнос по ипотеке если только, а как ее выплачивать, коли дочь не работает еще, а у зятя зарплата – слезы? Мне платить? Я и так пашу, как лошадь! Побойся бога!

– Бога вспомнила? – прищурилась сестра. – Себя жалеешь? А меня кто пожалеет? Ты всю жизнь вполсилы работала, на работе в основном чаи гоняла, а я днями и ночами землю носом рыла. От мамочки мне что досталось? Комнатенка в коммуналке! Остальное своим горбом заработала! Благополучие мне на блюдечке никто не принес. А теперь у меня мечта: продам все, наследственные добавлю – и уеду к морю жить, может, даже в другую страну. Буду наслаждаться жизнью, возможно, еще и мужчину встречу, замуж выйду. Поэтому нет, дорогая Лидочка. Тебе деньги нужны? И мне не меньше! А что мы разного от жизни хотим, условия у нас разные, так ведь каждый сам выбор делал!

Лида ушла несолоно хлебавши, оскорбленная и обиженная. С той поры общались сестры только по делу, во время оформления бумаг, разговаривали сквозь зубы.

А ведь им всегда казалось, что поссориться из-за денег они не могут. Лида вспоминала, как они обсуждали полулегендарный случай, то ли с кем-то произошедший, то ли случившийся только в кино, про то, как человек хотел купить билет моментальной лотереи, но ему не хватило пяти копеек. Приятель добавил, а билет оказался выигрышным. И они поссорились из-за выигрыша. Тот, кто добавил, хотел свою долю, а первый желал забрать себе всю сумму, за вычетом пяти копеек.

– Что за дележка! Дураки и скряги, разве можно из-за такого ругаться? – соглашались друг с другом сестры.

А теперь оказалось, можно из-за денег и имущества ругаться, еще как. Лиде было досадно, хотелось отомстить, она строила разные планы. Например, думала, станет затягивать процесс продажи квартиры, вставлять палки в колеса, пусть Инна попробует без нее обойтись! Никуда ведь без ее подписи. Ишь, удумала: принца искать за рубежом на старости лет!

Глядишь, помается, поймет – и согласится на Лидино предложение. Лучше каждый месяц по чуть-чуть получать, чем совсем ничего.

Время шло, и мало-помалу боевой Лидин настрой таял. Допустим, затянет она продажу. Инке-то что, будет себе жить в своем дворце, а ей каково? Хочется скорее решить жилищный вопрос, разъехаться.

Шанс все уладить был перед носом, но не давался в руки, и Лида чувствовала, как растет злость на сестру. Черное отчаяние наполняло душу. Годы идут, она не молодеет. Так и будут они с дочкой на одной кухне толкаться? Надоело на зятя натыкаться всюду; хоть и хороший, а чужой, по сути, человек. Ссоры участились, члены семьи плохо спали, уставали, дергались, раздражались и упрекали друг друга.

И это можно прекратить, согласись Инна, будь она человеком. Так нет!

Инна.

Она стояла между Лидой и ее грядущей, возможной спокойной жизнью. Постепенно превратилась из любимой сестры и лучшей подруги в лютого врага. Потом пришли мысли, что лучше бы ее и вовсе не было. А следом – понимание: если Инны не будет, то вообще все ее имущество достанется Лиде, ближайшей родственнице.

Пусть бы этой стервы не было, крутилось в голове. Но Инна была, никуда не девалась. И не денется, если Лида не предпримет что-то.

Если бы несколько месяцев назад Лиде сказали, что она всерьез будет обдумывать идею, как избавиться от Инны, она бы этому человеку в лицо расхохоталась. Да и не только от Инны, вообще от кого бы то ни было. Это же ужас что такое! Лида хороший, порядочный человек.

Но скачок произошел не сразу, и в постепенности перехода была вся соль. Сначала вполне приемлемым показалось одно, затем другое, а потом и мысль о том, что Инна должна умереть, стала казаться обыденной.

Оставалось найти способ. Не садиться же за убийство в тюрьму.

Тут сработала пословица: на ловца и зверь бежит.

В одну из суббот встретила Лида на рынке бывшую одноклассницу. Разговорились, и та мимолетом упомянула, что у соседки муж загулял, ушел к другой. Чуть не развелись. Но потом супружник вернулся.

– Понял, что лучше родной жены не сыщет?

– Ага, как же! Понял он. Кобелина тот еще, всю жизнь ни одной юбки не пропускал. А она решила – хватит. Пошла к ведьме.

– Да ты что! Всерьез думала, что поможет?

Одноклассница ухмыльнулась.

– Еще как помогло! Сидит теперь, как пришитый, в глаза заглядывает, пылинки сдувает. Не надышится на жену. Сильная ведьма, свое дело знает.

– Что за ведьма?

– Неподалеку от Дворца пионеров живет, в старых домах. Да ты знаешь! Мы еще про нее в детстве всякие страшилки рассказывали.

Что-то такое и впрямь мелькало в памяти. Одноклассница еще раз объяснила Лиде, где живет ведьма, и…

Так и вышло, что через неделю Лида пришла к ней за помощью. А что? Ничего она не потеряет. Но вдруг ведьма в самом деле сделает все, как надо? Никакое следствие Лиду не заподозрит. Проблема будет решена.

Ведьма была на ведьму совсем не похожа. Не то чтобы Лиде приходилось часто их видеть, но в книжках и фильмах колдуний другими изображают. А у этой – ни косматых седых волос, ни бородавок, ни горбатой спины, ни черных одеяний. Женщина как женщина. Ухоженная, взгляд твердый, прямой, губы тонкие. Лида подумала только, что ведьма должна быть постарше, а она выглядела едва ли не моложе Лиды. Колдовские чары, не иначе.

Дом у ведьмы тоже оказался обычный, разве что побогаче соседних, а так – ни магических шаров, ни пучков сушеных трав, ни черепов, ни метлы, ни черной кошки. Обстановка современная, стильная, Лиде на такую в жизни не заработать. Забор двухметровый, каменный – богатство и тайны клиентов охранять.

Путаясь и запинаясь, Лида поведала ведьме свою печальную историю, пожаловалась на беду. Ведьма выслушала, никакого сочувствия не проявила, спросила деловито, чего конкретно хочет Лида. Смерти сестры?

Та помялась: нечасто такое в лоб спрашивают, неудобно как-то. Но решилась и ответила, что именно этого и желает.

– Уверены? На попятную не пойдете? Если согласие дадите, ничего изменить не получится.

Лида снова на секунду задумалась, но потом мотнула головой: согласна!

– Только чтобы все выглядело естественно. И на меня никто не подумал.

– Не бойтесь, не подумают.

– А как вы…

– Не ваша печаль, – отрезала ведьма и велела прийти через день, принести фотографию сестры, где она снята одна, а еще – вещь. Новую, специально для сестры купленную.

– Покупайте что-то по-настоящему хорошее, не копеечное, не скупитесь. Такое, что от всей души подарили бы, с любовью, желая порадовать сестру. Лучше из одежды что-то.

– Ой, она платочки, шарфики разные обожает. У нее их миллион!

– Шарфик – это отлично! – Глаза ведьмы вспыхнули. – Несите. И деньги не забудьте.

Женщина назвала сумму, присовокупив, что услуги ее недешевы, зато работает она с гарантией. Лида чуть в обморок не упала – цены-то нынче! Но сказала, что принесет и деньги, и шарфик, и фотографию.

Снова встретились через день. Ведьма осталась довольна. Да и как иначе, Лида все принесла до копеечки (пришлось извернутся, конечно, но достала), фотография была качественная, а шарфик – шелковый, дорогущий, нарядный.

Ведьма велела прийти завтра. Лида пришла и получила шарфик обратно. Удивилась, конечно, а ведьма ее огорошила:

– Сегодня или в крайнем случае завтра пойдете к сестре и подарите. Будет она его носить или нет, неважно. Главное, чтобы приняла из ваших рук. И все. Дальше вам останется только ждать исхода.

Так и сказала – «исхода».

…Вот и вышло, что Лида пришла к Инне в гости впервые после памятной ссоры. Принесла, мол, подарочек, от чистого сердца, прости ты меня, дуру грешную, была неправа, давай мириться и все в таком духе.

Лида волновалась настолько, что говорить не могла, руки тряслись, голос дрожал, слезы в глазах стояли. Но так даже лучше вышло, натуральнее. Инна тоже заплакала, обняла сестру, сказала, что очень скучала, жалеет об их ссоре и своих жестких словах, что Лидуся – ее самый родной и любимый человек.

Шарфик взяла, растрогалась, на шею повязала.

А про то, что согласна на ее предложение, ни словечка не произнесла, отметила про себя Лида, когда они стояли в прихожей в обнимку и рыдали друг у друга на плече.

После успокоились, пошли чай пить.

– Я как раз шарлотку испекла, – сказала Инна. – Ты же ее любишь, и мне захотелось. Увидела яблоки – красные, румяные, дай, думаю, испеку. Прямо как приманила тебя!

Инна радовалась, не знала, куда усадить сестру, выставила на стол, кроме шарлотки, много всякого разного, вкусного. Лида и ела, и пила, и улыбалась, стараясь не подать виду, что на душе кошки скребут. Инна была так счастлива их примирению! Она ведь не догадывалась, что Лида пришла фактически ее убить; шарфик теребила, улыбалась. А Лиде захотелось повиниться, сорвать тряпку с шеи сестры…

Но потом она вспомнила свою тесную квартирку, бессонные ночи, вчерашний скандал с дочерью и зятем и решила: что сделано, то сделано.

Уйдя от Инны, пришла домой и сразу легла спать. Всю ночь проспала, настолько вымоталась, что ничего ее не беспокоило.

Потянулось время в ожидании «исхода».

Сестры теперь опять постоянно были на связи, перезванивались, и Инна на второй уже день пожаловалась Лиде на дурное самочувствие.

– Давит в груди. Дышать трудно. Ночью спать не могла. Сердце, что ли?

Лида закудахтала, стала советовать пойти ко врачу, не запускать.

Инна сходила в больницу, отчиталась: кардиограмма хорошая, давление в пределах нормы, но симптомы тревожные, сказал доктор, надо бы дополнительные обследования пройти. И побыстрее. Инна записалась на анализы и прочие процедуры.

Звонила она каждый день, и голос ее с каждым разом становился все более слабым, тихим. Спала Инна теперь сидя, подвернув под спину свернутое в рулон покрывало: по-иному не могла заснуть, задыхалась. Но даже так сон не шел, сердце колотилось, голова кружилась, как от недостатка кислорода.

– Будто камень на грудь положили, – жаловалась Инна Лиде, – тяжесть постоянно.

Лиде было несладко это слушать. И жалко Инну, мучается ведь человек. И страшно: она тому причиной, обрекла сестру. Если есть на свете Бог, как он на этакое зверство посмотрит?

Сколько раз порывалась сказать: я, я виновата, но молчала, конечно. Чего уж теперь. От переживаний Лида и сама занедужила. Животом начала маяться, с пищеварением нелады. Живот вечно надутый, как барабан, побаливает, в туалет не набегаешься. И подташнивает еще.

Лида глотала таблетки, но они не особо помогали, симптомы нарастали. И однажды случилось страшное.

Она принимала душ, когда заметила это. Шишку, вздувшуюся на животе. Лида осторожно прикоснулась к ней. Вроде не больно. Плотная, упругая, но не слишком твердая. Лида продолжала ощупывать странное новообразование, как вдруг шишка прямо под ее рукой шевельнулась. Бугор пополз в сторону, на мгновение пропал, а потом вздулась новая шишка, на сей раз ближе к пупку.

Лида еле сдержалась, чтобы не заорать от ужаса. Кое-как выбралась из ванны, схватила полотенце. Из зеркала на нее смотрело молочно-белое лицо с глазами-плошками.

– Что это такое? – спросила Лида у своего отражения. – Оно живое?

Похоже, так и было. Причина дурного самочувствия именно в том, что внутри Лиды, в животе ее поселилось некое существо. Паразиты? Глисты? Но не могут же они быть такого размера! Какая-то тварь передвигается под кожей, ползает, и каждое ее движение отдается жгучей болью.

Лида перестала есть, ее постоянно подташнивало и лихорадило. Она побледнела, начала стремительно худеть. Домочадцы заметили, перепугались, стали гнать к доктору. Только Лида знала: никакие врачи не помогут. Кара это, самая настоящая кара Господня за дурные намерения.

Инне тем временем тоже становилось хуже, она звонила, жаловалась на здоровье. Сестры говорили друг дружке, до чего обеим плохо, и Инна удивлялась, как все синхронно.

– Мы с тобой всегда чувствовали друг друга. Помнишь, болели в детстве в одно время.

Говорила Инна сипло, слабо. Лида и сама еле языком ворочала. Тварь, которая обитала в животе, пожирала несчастную изнутри. Но никто, кроме Лиды, ее не видел – ни муж, ни дочь, ни доктор, к которому она по настоянию родных пошла. Люди не замечали, что под кожей Лиды движется неведомое существо, не замечали вспучивающихся бугров и шишек, даже если смотрели прямо на них.

«Моя жадность грызет меня», – думала Лида, плача по ночам в ванной.

Конечно, она позвонила ведьме. Сразу позвонила, как заметила существо в животе.

– Ваше колдовство ко мне вернулось! По мне ударило!

– Исключено. Полностью. Быть такого не может.

– Значит, я была права, – провыла Лида, – бог наказал.

– Я с богом дел не имею, – ответствовала ведьма. – С всевышним сами разбирайтесь. Вы сделали заказ, оплатили, я все выполнила в точности, как вы хотели. Еще несколько дней – и вопрос с вашей сестрой будет окончательно решен.

– Ага! И мой тоже! Я помру вместе с ней! – крикнула Лида. – Чувствую, так и будет! Давайте все вернем назад, как было! Я не хочу, отмените то, что происходит с сестрой.

Ведьма негромко рассмеялась.

– Как говорится, фарш невозможно провернуть назад. Я предупреждала: если согласие дадите, ничего изменить не получится. Вы знали, на что идете. Ничего не поделаешь, милочка. Ваша сестра не выживет. Это факт.

Лида уговаривала, взывала к совести ведьмы – ничто не помогало. Силы Лиды таяли, она и с постели поднималась с трудом, дни ее явно были сочтены. Как и дни Инны, которая уже и говорить не могла.

Несколько раз, пока они еще общались по телефону, Лида хотела рассказать сестре правду, повиниться, попросить прощения, но не могла заставить себя признаться. Да это и не помогло бы.

Зачем, зачем она все затеяла? Как хорошо было: и столько лет впереди, и совесть чиста. Надо было сделать, как положено, продать квартиру, деньги пополам. Не затевать этих разговоров, глупого спора, не ссориться – и жили бы припеваючи, и общались, и, может, Инна вправду поселилась у моря, а Лида с мужем к ней в гости ездила.

А теперь…

Тварь в утробе, по ощущениям Лиды, выросла до гигантских размеров и теперь не ползала, тело ее не выпирало тут и там в виде шишек, она лишь ворочалась, заняв все пространство в раздувшемся животе Лиды.

Дочь, муж, зять, даже крошка-внук плакали, переживали, места себе не находили. И тогда Лида решила предпринять последнюю попытку спастись. Снова позвонила ведьме и заявила, что придет к ней, сядет у ворот и не уйдет, пока та ей не поможет.

– Терять все равно нечего, – сказала Лида. – Так и эдак помру.

Ведьма вздохнула, разрешила прийти, обещала подумать, что можно сделать, назначила время. Лида собралась и поехала.

Вышла из дома гораздо раньше, чем было нужно: боялась опоздать к назначенному часу, а потому добралась намного ранее. Идя по улице, Лида снова и снова думала о том, как могла она столь жестоко поступить с сестрой. Сейчас это казалось диким, невозможным. Не иначе бес попутал.

Лида подошла к дому ведьмы. Еще полчаса подождать придется. Поискала глазами, куда присесть, увидела на другой стороне улицы лавочку. Села, приготовилась ждать.

Внезапно ворота ведьминого дома открылись, со двора вышла женщина. Предыдущая посетительница. Ведьма специально назначала прием так, чтобы клиенты не встречались. Не приди Лида чересчур рано, не увидела бы ее.

Она вскочила с лавки, позабыв про слабость и боль в животе.

– Инна!

Сестра вскинула голову и наткнулась взглядом на Лиду. Худая, изможденная, волосы сальные, нечесаные, под глазами синяки, лицо белое – сама на себя не похожа.

Лида хотела о многом спросить и многое сказать, но слова встали поперек горла, как…

Наверное, как кусок шарлотки, которую испекла тогда Инна. Конечно, она обрадовалась появлению сестры: не пришлось самой идти, угощать Лиду пирогом с проклятьем.

Инна тоже застыла, смотрела на Лиду, не в силах ничего сказать, только открывая и закрывая рот, шевеля бледными губами.

Почему ведьма не сказала, не предупредила, знала ведь, все знала!

Но что ведьме до их дел? Взяла деньги с той и с другой. Это был их выбор.

«Как мы с тобой дошли до такого?» – думала Лида.

Инна думала примерно о том же.

Так и стояли сестры по разные стороны дороги, глядели друг на друга и молчали.

Оборотень

Подобных видео в Интернете много. Речь о документальной хронике, о старых пленках, которые по разным причинам слиты в Сеть, – пленках с записями бесед с больными людьми, чаще с преступниками, у которых обнаружены психические отклонения.

Видели, наверное: врач за кадром спрашивает, а в кадре сидит человек и отвечает на вопросы. Записи производятся для обучения студентов-медиков, для оказания помощи в лечении, для изучения патологий – много причин. Кто и зачем делает их достоянием общественности, другой вопрос.

Однажды я наткнулся на один из таких роликов, и он произвел на меня столь сильное впечатление, что я не могу забыть, выбросить его из головы. Потому и решил записать, пересказать вам. Может, вы поймете, в чем дело?

На видео мужчина на вид не старше сорока рассказывает, что он натворил и почему. И не в том дело, что совершенное им преступление было чудовищным. Не в том, что я вдруг четко осознал, как страшно лишиться разума; еще Пушкин писал, «Не дай мне бог сойти с ума. Нет, легче посох и сума». Эти строки все знают, а там и продолжение есть: «Да вот беда: сойди с ума, и страшен будешь как чума».

Человек на видео «страшен, как чума». Безумец, убийца, от которого все нормальные люди будут шарахаться. Но ужас в том, что я не уверен, вправду ли он безумен! Может быть, в нашем мире существуют настолько жуткие вещи, что поверить в них невыносимо, гораздо легче объявить очевидца психом, сумасшедшим, опасным преступником, заточить в лечебницу до конца дней, считать диким зверем.

Я расскажу историю так, как услышал и запомнил ее, а вы сами решайте, происходило случившееся в действительности или являлось плодом больного воображения.

Итак, запись.

«– Как вас зовут? Представьтесь, пожалуйста.

– Самсонов Андрей Сергеевич, пятьдесят седьмого года рождения.

– Где вы родились?

– Красноярский край. Поселок Аверьяново. На берегу Енисея. Родился там, вырос. Думал, и умру. А теперь…

– Давайте не будем отвлекаться.

– Прошу прощения.

– Кто ваши родители? Есть ли сестры, братья?

– Родители местные. Мать – Агафья Тимофеевна, отец – Сергей Осипович, воевал в Великую Отечественную. Жили, как все. Работали, подсобное хозяйство вели, рыболовецким промыслом занимались. Я был пятым ребенком в семье, самым младшим. Родители померли давно, слава богу, не дожили, не увидели меня здесь. Сестры тоже обе померли. Братья живы.

– Кто вы по профессии? Чем занимались?

– С детства мечтал милиционером стать. Школу милиции окончил, вернулся в родные места. Служил. До звания лейтенанта милиции дослужился.

– Жена, дети есть у вас?

– Холост. Детей нет.

– Хорошо, теперь перейдем к тому, что случилось. Вы знаете, как здесь оказались?

– Да, конечно. Все считают, что я убийца.

– А вы так не считаете?

– Нет. Если бы вы видели то, что и я, вы бы не спрашивали. Это был не человек.

– Давайте разбираться по порядку. Расскажите все, что помните. А я буду спрашивать, попрошу вас пояснять непонятные моменты, договорились?

– Договорились.

– Когда все началось?

– Двадцать восьмого мая 1992-го года. В тот день Митя Колыванов нашел мальчишку. К берегу прибило лодку, а в ней был ребенок. Митя взял его за руку и привел ко мне. Утро было, но не раннее, одиннадцатый час. Я сидел за письменным столом, писал отчет. Поднял голову и увидел мальчика. Колыванов всю жизнь заикался, понять его иногда трудно, особенно если он волнуется. Или выпьет сильно. Но тогда говорил очень внятно, и в первый момент меня это даже больше удивило, чем рассказ про лодку.

– Что сказал Колыванов?

– Я же говорю, важно не то, что сказал, чего там скажешь? Он ничего не знал. Важно, как. Он говорил про мальчика, как будто это был его сын, пропавший много лет назад, которого он внезапно обрел. У него только что слез на глазах не было. Все восторгался, что мальчик чудо как красив. И это была правда. Лицо тонкое, будто нарисованное. И кожа прямо светится. Волосы светлые, до плеч. Вьются, как у херувима. Глаза огромные, печальные, как на старинных иконах в церкви. Я сам неверующий… был, но в церкви бывал, видел. Потом мальчик улыбнулся, и у меня на душе светло стало. В нем была невинность, чистота, и от этого ты чувствовал радость.

– Вы задавали мальчику вопросы?

– Конечно. Откуда он взялся, как попал в лодку, кто его родители? На вид ребенку было лет шесть или около того, он должен отлично говорить. Только мальчик молчал. Иногда улыбался, но не говорил ни слова. Я хотел оставить его в кабинете и пойти поспрашивать у людей, не видел ли кто чего, не знает ли, чей это сын, но потом решил взять мальчика с собой. Вот мы и пошли. Конечно, мальчик не из наших краев, не был он похож ни на кого из местных, но имелся шанс, что кто-то его узнает. Когда я подошел и хотел взять ребенка за руку, Колыванов напрягся, ощерился, будто я намеревался у него самое ценное в жизни отобрать. Мне показалось, он сейчас ударит меня, такая злоба промелькнула во взгляде. Говорю, Мить, в чем дело, что с тобой. Он глаза отвел, ничего, мол, нашло что-то. Но нас одних не отпустил, и вот так мы все вместе по поселку и ходили, спрашивали.

– Много ли жителей в поселке Аверьяново?

– С перестройкой поубавилось. У нас еще ничего, держались как-то, а в соседних деревнях, маленьких (вдоль реки много деревень, поселков рыбацких) – беда. Оттуда почти все перебирались в города и областные центры. Дома закрытые стояли, заколоченные, тяжело смотреть. Но, с другой стороны, рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше.

– И что же, никто из жителей поселка мальчика не узнал?

– Нет. Я еще не сказал, что накануне гроза сильная была. Ветер такой, что деревья падали, крыши с домов срывало. Хорошо еще, линии электропередач не оборвались, с электричеством перебоев не было. Была у меня мысль, что появление мальчика как-то с непогодой связано. Может, ехал или плыл куда-то с родителями, несчастье произошло, мало ли. Короче говоря, я спрашивал, но никто из наших его прежде не видел.

– Как вы думаете, откуда он тогда взялся?

– Я понимаю, к чему вы клоните. Мы тоже таким вопросом задавались. Лодчонка утлая, маленькая, далеко на ней не уплыть. Значит, по логике, мальчишка должен быть местный. Да и чужаки к нам редко забредают. И раньше редко, а уж в последние годы, как все в стране по-другому стало, и вовсе. Но никто не признавал мальчика. А вот тянулись к нему – все.

– Что вы имеете в виду?

– Когда люди видели ребенка, с ними творилось что-то. Они менялись. Каждому хотелось прикоснуться к нему, по голове погладить. Многие к родным-то детям равнодушны, а от этого их не отвести было. Кто сладости тащил, кто одежку: день прохладный, а мальчик в одной рубашечке светлой, в тонких штанишках. И босиком еще. Хорошо, Клава ему обувь принесла, от сына ее остались ботинки. Сын-то, конечно, взрослый уже, в армии. Мальчик каждому улыбался, но ничего не говорил, ни звука. Мы решили, он немой. Так-то смышленый, сразу видать.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Задумался. Простите. Людей от мальчишки не оторвать, все Аверьяново в итоге собралось возле него. Маруся Савина говорит: «Как святой!» Все подхватили. Откуда бы ни взялся мальчик, но это для нас хороший знак. Я подумал, надо бы ребенка куда-то в дом отвести, пусть поспал бы, поел. Как сказал про это, думал, передерутся: каждому хотелось «святого» к себе забрать. В итоге к Марусе пошел. Сам подошел к ней, взял за руку. До сих пор перед глазами стоит, как он приблизился к ней, улыбнулся, она чуть на колени не упала. Они пошли к ее дому, остальные хвостом – за ними. Около ста человек было в поселке, и все пошли. Кроме меня.

– А вам не хотелось быть ближе к этому ребенку? Вы не ощущали его притягательности?

– Ощущал. Любой бы ощутил, это как тепло, что от печи идет. Или холод из погреба. Кожей чувствуешь. Но у меня, может, профессия такая. Сделала меня недоверчивым. Любой факт проверять надо, так я был приучен. Или другая какая причина, не знаю. Только меня этот ребенок не радовал, а пугал. Сила его пугала, то, как он на людей воздействовал. Ну и по работе я должен был понять, кто он, откуда, что дальше с ним делать. Наверное, в центр надо отправить, чтобы там разобрались. Но я сначала решил в две соседние деревни съездить, ближайшие к нам, там поспрашивать. Речное, Еремеевка – они тоже на берегу Енисея. Пункта милиции, администрации нет, крошечные деревеньки, так что, как говорится, тоже моя вотчина. Может, кто видел лодку? Есть сведения о ребенке? Ничего не узнаю, тогда придется в центр.

– Значит, вы сели в машину и поехали.

– Да. В Речное, оно ближе. Надеялся дотемна обернуться, съездить туда и сюда. Добрался быстро, Речное от нас примерно в десяти километрах. Место там красивое, выезжаешь из леса – на холме дома стоят. А дальше река. Еду – никого нигде. Обычно хоть кто-то навстречу попадется, выйдет. А в тот раз – тишина. Даже собаки не брешут. Коровы не мычат. Я еду и вспоминаю, давно ли тут был, и выходит, что четыре дня. Простудился сильно, отлеживался дома. А вчера буря эта. Думаю, неужто случилось что-то? Но, с другой стороны, если так, кто-то доехал бы в Аверьяново, рассказал. А никого не было. Со всеми сразу не могло же быть беды! Это я так думал, но ошибался. Так никого и не увидев, в магазин пошел. Закрыто. Замок висит. В Речном ни школы, ни клуба, ни библиотеки, больше никаких, как говорится, центров социальной активности граждан. Пришлось по домам пройтись. В один ткнулся – заперто. В другой – то же самое. Стучу – не открывает никто. Тут уж меня прямо затрясло. И держу в голове, что ни кур, ни собак, ни скотины – пусто, тихо, как на погосте.

– Вы так никого и не увидели в Речном?

– В одном доме дверь была приоткрыта. Там местный пьяница жил. Многие пили, чего скрывать, большинство. Но Петюня совсем человеческий облик терял. Как его мать померла, вовсе под горку покатился, она еще держала как-то. Петюня давно не работал, до пенсии ему далеко. Кому забор подправит, кому дров наколет, ему и нальют, покормят. И просто так тоже кормили, жалели, загнется же. А ему и одной рюмахи много было в последнее время. От печени одни лохмотья, небось. Дом у него покосившийся, самый убогий. Я вошел, позвал. Вонь кругом, грязь. Я сначала подумал, мясо, что ли, оставил на солнце, оно и гниет? Запах характерный. Знал я уже, что увижу, но гнал эту мысль. Только гони или нет… Висел Петюня под потолком. Черный, страшный. Давно висел, судя по всему. Дня три уже, не меньше. Пока снимал его, вырвало несколько раз, простите за подробности. Не каждый день такое видишь. На улицу вышел, продышаться. Думаю, неужели никто не зашел, не проведал? Петюня, можно сказать, жил на улице, постоянно на виду, пропал бы – люди бы заметили. А раз не заметили, значит, некому было замечать. Меня пронзила эта мысль, голова закружилась. Но как такому поверишь? Я – в соседний дом. Барабаню, кричу. Не открывают. Выбил дверь, вошел. Так и есть. Хозяйка на кровати, хозяин на полу. Мертвые. Кровищи кругом! Скорее всего, муж жену зарубил топором, на кровать уложил, сам себе горло перерезал. Каково, а? Случилось это зверство, похоже, примерно тогда, когда и Петюня себя порешил. Я, помню, бегал по деревне, как ненормальный. Кричал, звал, стучал в двери. Никто не вышел, не отозвался. У меня и сомнений не было, что все в деревне мертвые.

Разговор ненадолго прерывается. Закадровый голос сообщает, что в Речном было обнаружено семнадцать тел. Шестнадцать – с признаками насильственной смерти. В десяти случаях – самоубийства, преимущественно через повешение. В остальных случаях один член семьи убивал другого или других, прежде чем совершить суицид. Причиной смерти одного мужчины стал инфаркт миокарда. Дома, чаще всего, были заперты изнутри. Посмертных записок нет. Возле берега, в воде, в ходе следственных действий обнаружено еще шесть тел. Тринадцать человек пропали без вести, местонахождение их на момент данной записи не установлено.

– Почему вы, обнаружив трупы, не поехали немедленно в районный центр, не попытались вызвать подмогу? Почему отправились в Аверьяново?

– Потому что он мне все рассказал.

– Кто?

– Я услышал голос. Кто-то кричал, мне показалось, звал меня. Думал, померещилось. Но все так и было. Я стоял возле дома Максимовых. Пожилые люди, на пенсии. Жена учительницей работала, муж электрик был. Вот он и звал. Иван Никитич. Я помчался к ним. Дверь закрыта, вышибить не смог, в окно пролез. Ивана Никитича в подвале обнаружил. Он ослеп. Глаза себе выцарапал, уж не знаю, как сумел решиться на такое. Хотел его вытащить, старик ни в какую. Умом тронулся: прикоснусь к нему – он в крик. Волком воет, вырывается. Я после спрашивал, сказали, Иван Никитич умер, сердце не выдержало.

– Вам удалось узнать, что произошло в деревне?

– Кое-как успокоил Ивана Никитича, у него просветление наступило. Несколько минут, не больше. Он меня узнал по голосу, прежде чем опять в буйство впал. Сказал, четыре дня назад у них мальчик появился. С реки пришел. Чей, кто, откуда – никто не знал. Красивый, как картинка, беленький. Ни слова не говорил. Вся деревня словно завороженная сделалась. Люди не отходили от него, ангелом чистым звали. Только это, сказал Максимов, не ангел никакой, а оборотень. Бес в обличье невинного ребенка, нежить речная. Меньше чем за два дня всю деревню извел, подчистую. Ну это я и сам видел. Началось с животных. При приближении оборотня собаки с цепей рвались, кошки шипели и царапались. Люди не чувствовали беды, а животные – они другие. Некоторые убежали, до сих пор, наверное, бродят в лесу. Другие передохли. Куры, коровы, козы – никого не осталось. Утром хозяева проснулись, а всюду трупы. В другое время плач бы стоял, беда немыслимая, но всем было все равно. За мальчиком, как привязанные, ходили, касались его, ждали, кому он улыбнется. На хозяйство плевать, на родных, лишь бы «ангел» рядом был. Внушал он им безусловную любовь. Никакого страха у людей не было, только обожание и ревность, если он чуть дольше на другого посмотрит. А он не просто смотрел – внушал плохие, смертоносные мысли. Заставлял идти на смерть, убивать близких. И радоваться, и думать, что это благое дело. Я спросил, не знает ли Иван Никитич, как в Еремеевке дела, он ответил, там все то же. Съездил, говорит, туда в первый же день, как животные погибли. Максимов почувствовал, что оборотень будто бы щупальцами к нему в голову лезет. В Еремеевке у него брат жил. Но не застал Иван Никитич никого живого, была деревня – стало кладбище. Догадался он, кто деревни одну за другой выкашивает. Понял, что не остановится нежить! Бросился назад, хотел рассказать все, предостеречь, но не успел. Жена его, как я понял, утопилась. Когда Иван Никитич вспомнил об этом в разговоре со мной, у него опять помутнение случилось, больше я ничего от старика не добился. Собственно, мне и без того все ясно было. Глаза он себе выковырял, чтобы не смотреть на оборотня. Чтобы тот на него не влиял. Так и спасся. Только это разве спасение?

– Почему вы поверили человеку, который, по вашим же собственным словам, пребывал в невменяемом состоянии?

– А как не поверить? Я видел, как тот ребенок на людей воздействует. Ивана Никитича всю жизнь знаю, человек он степенный, рассудительный. Уж точно не допился до синих чертей, до такого состояния его ужасные события довели. И своим глазам, знаете, я тоже верить привык. Сам видел эту бойню.

– Выходит, поговорив с Иваном Никитичем, вы решили вернуться в Аверьяново?

– А как? Надо было спасти людей, предупредить, чтобы близко не подходили к чудищу. Дело к вечеру шло. Пока я добрался, стемнело, еще и дождь опять пошел. Ехал по главной улице – пустота, тишина, но свет в окнах был. Непогода, все сидят по домам. Я подумал, не успел оборотень дел наворотить, в Речном тоже не в первый день все случилось. Заехал на работу.

– Зачем? Вы думали, мальчика приведут туда переночевать?

– Нет. Люди наверняка сражались за право предоставить кров «ангелу».

– Тогда зачем?

– Оружие взял. Табельный пистолет.

– То есть вы признаете, что заранее решили убить ребенка? Спланировали убийство?

– Говорю вам, это не ребенок!

– Хорошо, успокойтесь, пожалуйста. Скажите, зачем вы взяли оружие?

– Защищаться. Если будет сопротивляться, думал с помощью оружия заставить поехать со мной в центр.

– Уточним. Вы собирались перевезти мальчика в райцентр, верно?

– Да. Но сначала надо было его найти. Дом Мити Колыванова, который нашел лодку и мальчика, ближе всех. Там мальчишки не было. Колыванов сказал, он все еще у Маруси Савиной, Митя тоже там был, под окнами стоял, как и все. А потом дождь пошел, им велели пока по домам идти. Спрашиваю, кто велел? Тебе, здоровому мужику пятидесяти лет, кто мог велеть? Молчит, а глаза странные. Митя будто со мной говорил, но при этом смотрел сквозь меня, точно и не видел. И по-прежнему не заикался ни капельки.

– Вы направились к Марусе?

– Направился. Только не дошел. Воздух был застывший, дождь вроде, но духота, тяжесть. Со стороны реки слышался звук. Бормотание – грубое, гортанное, а еще нечто похожее на вибрацию, которую ухом не услышишь, но кожей чувствуешь. Я понял, это связано с существом, что явилось в деревню. Бесполезно идти к Марусе, оно на берегу. И я пошел на берег.

– Что вы там увидели, Андрей Сергеевич?

– Страшное. Дождь резко прекратился. Луна выкатилась – громадная, белая, как лицо мертвеца. Низко висела над землей, а в ее свете стоял мальчик. Я его хорошо видел. Тот глухой звук от него шел. А вокруг – животные. Собаки, кошки, козы, белки, зайцы – живой ковер. Не знаю, с чем сравнить. Окружили его. Те, кто не успели спастись, со всей деревни, со всей округи пришли, приползли на брюхе, чтобы умереть. Питался он от них, что ли? Силу черпал. Сначала от зверей, потом от людей. Это мои предположения. Я потихоньку обогнул животных и мальчика, подальше прошел, чтобы он меня не заметил. Хотел на лицо его взглянуть. И взглянул. От луны свет шел, говорю же, я ясно видел: это был не мальчик. Точно говорю. У меня последние сомнения отпали в ту минуту, когда он повернулся ко мне, посмотрел. Лицо исказилось, стало меняться. Вытянулось вперед наподобие волчьей морды, глаза вспыхнули желтым огнем. Не человек, но и не животное. Я про волка сказал, но нет, на волка существо похоже тоже не было. Что-то жабье в нем было, и кожа вся буграми, бородавками покрылась. Шея укоротилась, голова ушла в плечи, спина согнулась, плечи сгорбились. А потом…

– Что было потом?

– Существо побежало ко мне. Рванулось, скачками понеслось, как зверь. Я не успел сообразить, я вообще ничего не успел, я…

– Вы выстрелили.

– Да, выстрелил.

– Выстрел был меткий, пуля попала в голову. Вы убили ребенка на месте.

– Это не ребенок. Я же говорю! Вы не слушаете. Не хотите слушать.

Животные…

– Не было животных, «живого ковра», о котором вы говорили.

– Ясное дело. Смерть оборотня их освободила. Животные ушли, выжили. И люди выжили.

– Вы сами видели мертвое тело. Это был не монстр, а ребенок.

– После смерти обличье вновь изменилось, как вы не понимаете!

– Знаете, что говорят ваши односельчане? Что это был прекрасный мальчик, несчастный глухонемой ребенок. Попал в деревню случайно, теперь уже не понять, как, хотя поиски родителей продолжаются. Малыш никому не сделал зла, а вы его убили.

– Люди не знают правды! Что еще им говорить?

– Пока вы не признаете свое преступление, процесс исцеления не начнется.

– Зачем, по-вашему, я убил его?

– Андрей Сергеевич, думаю, прямой вины нет. Вы больны, ваш разум пошатнулся из-за того, что вам довелось увидеть в Речном. Вы связали два не связанных между собой события, сделали неверные выводы и убили невинного. А когда поняли, то не смогли пережить свое преступление, вот и выдумали эту дикую историю. Ваш мозг так среагировал.

– Вам не убедить меня. Мальчик – это оборотень. Возможно, найдутся его родители, и я даже уверен, что когда-то это вправду был ребенок, но потом его телом завладела злая сущность. Я ее видел, как вижу вас.

– Вы не…

– Погодите, постойте! А события в Речном и Еремеевке? Кто это сотворил? С чего людям делать такое? Убивать себя и близких?

– Это трагедия, истоки которой, очевидно, имеют психологическую, экономическую подоплеку. Время сейчас непростое, в стране перемены, которые не все способны воспринять и пережить. Это тема для отдельного разговора, даже не одного. Важно другое. Следствие установило, что вмешательства сторонних лиц не было. В домах нет следов пребывания кого-либо, кроме хозяев. Известны же, например, случаи массовых самосожжений, закапывания раскольников. Очевидно, имело место нечто подобное, исследования в этом направлении ведутся. Но то, что мальчик ни при чем, абсолютно очевидно и…»

На этом запись прерывается.

Последний кадр – лицо Андрея Сергеевича крупным планом. Искаженное страданием, дергающееся, с трясущимися губами. Он плачет.

По кому он плачет? По людям, которых знал? По мальчику, которого убил? Или над своей судьбой, над тем, что никто ему не верит, а значит, он обречен провести оставшуюся жизнь в заточении, обвиненный в том, чего не совершал?

Возможно ли, что Андрей Сергеевич – это человек, спасший многие жизни, но потерявший при этом свою собственную?

Я не знаю. А вы?

Моя девушка – ведьма

День с самого утра не задался. Как попался первый клиент капризный, все нервы вымотал, так и пошло дальше: с коллегой в курилке поцапался, начальник замечание сделал, сорвался выгодный заказ.

Влад вернулся домой с одним желанием: поесть, выпить пива и упасть на диван, отключить мозг, расслабиться. Однако ничего не вышло. С Мариной всегда так, не угадаешь заранее, что тебя ждет.

Изначально ее непредсказуемость и загадочность очаровывали, странности Марины придавали перчинки отношениям. Но они были вместе уже третий год, и Влад некоторое время назад понял, что устал. Образно говоря, хлеб надоесть не может, а вот попробуйте икру или фуа-гра с утра до вечера есть. Скоро подташнивать начнет.

Странности Марины были особого свойства, кому скажи – засмеют. Девушка Влада считала себя ни много ни мало ведьмой. Влад не знал, как реагировать, когда впервые услышал. Думал, шутка. Но Марина рассуждала про свой дар на полном серьезе. Говорила, ее ныне покойная бабушка была ведьмой, научила внучку разным штукам. И лечить она может, и удачу приманить, и прошлое увидеть, и так далее.

Влад только диву давался, когда смотрел на вещи, которые Марина перевезла в его квартиру, когда они съехались. Чего только не было! Амулеты, книги, ножи, банки-склянки, пакеты с травами… За несколько дней квартира пропахла чем-то горьковатым, на окне керамический колокольчик повис, над дверью – нет, не подкова, а непонятный символ.

Спасибо, хоть одевалась Марина нормально, как все: джинсы, блузки, юбки. Но темные волосы не стригла, обожала украшения, особенно кольца и браслеты (к счастью, это ей шло).

Поначалу все выглядело забавным и интересным: у всех девушки как девушки, а у Влада – колдунья. Потом он привык, почти перестал обращать внимание. Да, такой у Марины закидон. Один считает, что петь умеет, второй по компьютерным играм с ума сходит, третий на фитнесе или здоровом питании повернут. Никому Маринина дурь не мешает, а Владу так и наоборот, даже удачу принесла.

Совпадение, конечно, но все же. Захотел сменить работу – и в фирме, куда мечтал устроиться, как по заказу, появилась вакансия. Влада взяли. Потом дали проект, о котором он и мечтать не смел, и Влад справился: идеи хорошие в голове рождались, реализация тоже не подкачала.

В прошлом году померла дальняя родственница, оставила Владу дом в наследство. Позитивным событием смерть не назовешь, но, если учесть, что тетке было под сто лет, Влад ее никогда не видел, знал только, что она живет где-то в деревне, а та возьми да и вспомни про родственника, то можно это счесть и удачей. А потом и продать дом быстро удалось; нашелся покупатель, предложил отличную цену. Влад на эти деньги машину новую, как раз такую, о какой мечтал, купил безо всякого кредита. Ему еще и скидку в салоне сделали огромную.

Ну и по мелочи все получалось: уже упомянутые скидки, отсутствие очередей, со здоровьем без проблем. Марина говорила, это ее магия действует, Влад делал вид, что верит.

Хотя не верил, ясное дело. Это же чушь, верно? Битва экстрасенсов и прочая чепуха. Маринин таинственный, торжественный вид, когда она говорила про магические способности, порядком утомил, но Влад держался, старался не ворчать. Хотя теперь, честно говоря, старался все меньше – наскучило.

Сегодняшний дурной день ничем хорошим завершиться не мог. Влад открыл дверь и сморщился: пахло удушливой кислятиной.

– Прости, Владик, сейчас выветрится, сегодня обязательно надо было…

– Избавь меня от этого бреда, будь добра, – недослушав отмахнулся он. – Когда уже перестанешь дурью маяться.

Разулся, прошел в ванную.

– На ужин что у нас? – крикнул оттуда.

Выяснилось, что Марина проводила важный ритуал, в смысл которого не хотелось вдумываться, поэтому про ужин забыла.

«Идиотка чертова», – раздраженно подумал Влад.

– Пиццу закажем, – виновато сказала Марина. – Или роллы.

Он дернул подбородком и прошел в спальню, переодеться. Заглянул и обомлел.

Над кроватью болталась круглая дрянь вроде ловца снов. Вот чем Марина занималась весь день, вместо того чтобы поесть приготовить! Омерзительная штуковина переполнила чашу терпения Влада.

– Сними эту хрень немедленно!

– Ты не понимаешь, Владик.

Марина пустилась в объяснения, а он не мог отвести взгляда от предмета под потолком. Ловцы снов он видел, милые вещицы часто в сувенирных лавках продают, но тут нечто иное. Марина собственноручно смастерила эту гадость: черные нити, комки, похожие на катышки на старом свитере, серые облезлые перья, бусины.

Ругались долго. Спорили: Влад нападал, Марина плакала, но не отступала. В итоге ловец снов остался (но Влад решил, что все равно его снимет). Пицца была вкусная. Влад наелся до отвала, выпил несколько банок пива и уснул. Наутро проснулся огурцом, энергии через край.

Марина посмотрела понимающе, мол, вот видишь, а я говорила. И это показалось глупым. Что за привычка все хорошее колдовству своему выдуманному приписывать?

Но раздувать новую ссору не хотелось, вчерашнего скандала хватило. Вдобавок суббота, их с Мариной пригласили на дачу отмечать день рождения Семена, лучшего друга Влада. Народу собралось человек десять, хорошая компания, шашлыки, речка.

Было весело, шумно. Смеялись, купались, загорали. Марина, правда, как обычно, держалась в сторонке. С другими девушками не общалась, сидела у воды. Влад понял, что его бесит ее нелюдимость, высокомерие. Вообразила себя бог знает кем, считает остальных пустыми и докучливыми – и не скрывает этого! Он видел, как на нее косятся, пересмеиваются, и снова подумал, что пора им с Мариной расстаться.

Но в остальном было здорово. Вечером они с Семеном долго сидели у костра, когда все уже давно разошлись спать, разговаривали, как в старые добрые времена, а утром гости доели вчерашние разносолы, искупались напоследок и разъехались.

Неприятности начались прямо по календарю, с понедельника. Проснулся Влад с чугунной головой, ловец снов не помог выспаться. Выпил таблетку, завтракать не стал – подташнивало.

– Что с тобой? – встревоженно спросила Марина, огорченно глядя на нетронутую тарелку. – Приболел?

– Пройдет, – отозвался он.

Только не прошло. Тошнить стало частенько, головные боли усилились, Влад глотал таблетки пригоршнями. А потом заметил, что стали выпадать волосы, и это была катастрофа. Шевелюра у него всегда была роскошная, волосы густые, хоть в рекламе снимайся. Поэтому было особенно огорчительно, когда волосы, как выразился мастер-парикмахер Костик, посыпались. Вылезали пучками, и в один далеко не прекрасный день над правым ухом обнаружилась проплешина. Проплешина, Карл! В тридцать один год!

Марина предложила помощь, но Влад, разумеется, отказался. Что за средневековье, есть же нормальные врачи.

Так началась его эпопея. Анализы, обследования, походы по докторам. Как в калейдоскопе менялись специалисты – терапевт, эндокринолог, а позже – стоматолог, потому что стали шататься зубы, а вслед за ним – гастроэнтеролог, потому что начались проблемы с желудком. К тошноте прибавилось постоянное несварение, вздутие, боли. В довершение всего Влад, который даже сезонную простуду никогда не подхватывал, стал то и дело температурить, страдать от насморка и кашля, поэтому к лечению подключились иммунологи.

Месяца через четыре Влад только и мог говорить про болезни и лечение, сдавал анализы, составлял списки лекарств, которые следовало принимать по часам. Врачи проводили многочисленные обследования, взяли, наверное, десять литров крови на анализы, чесали затылки, сыпали мудреными терминами, меняли один диагноз на другой. Выписывали не только лекарства, но и БАДЫ, и витамины, и оздоровительные процедуры – и все это стоило немалых денег. У Влада все сильнее складывалось впечатление, что он работает исключительно на аптеку.

Только вот результата все это не давало. Пришлось обрить голову, потому что волосы не перестали выпадать, уж лучше ходить лысым, чем с плешью. Десны кровоточили, зубы шатались, приходилось есть протертую и жидкую пищу. Про любимые шашлыки, выпечку и пельмени пришлось забыть. Боли в желудке, насморк и тошнота сделались привычными, кожа испортилась.

На работе дела складывались не лучшим образом: кому нужен сотрудник, который то и дело отпрашивается в поликлинику или берет больничный? Да и качество работы неуклонно падало; сложно трудиться, когда плохо себя чувствуешь.

Надо сказать, Марина проявила себя наилучшим образом. Воистину, была с Владом не только в радости, но и в горе: готовила бульоны и каши, подбадривала, выслушивала его жалобы и брюзжание, а сама, в свою очередь, не жаловалась на возникающие финансовые проблемы.

Свою помощь больше не предлагала, рассудила, не хочет – как хочет, но Влад однажды сам не выдержал.

– Марин, ты говорила, можешь вылечить меня, – сказал он однажды, вернувшись из клиники, получив направление на новую серию дорогостоящих обследований.

– Могу попробовать, – осторожно ответила она.

– У меня такое чувство, что мы ходим по кругу, врачи ничего не знают, назначают анализы и процедуры наобум.

– Ты же так верил в возможности современной медицины, – проговорила Марина, и в голосе ее Владу почувствовалась скрытая усмешка.

Он надулся и резко спросил:

– Так ты попробуешь?

Марина пообещала. Что в точности делала, Влад не знал. Запиралась в комнате, бормотала часами. По квартире полз пряный аромат трав. Марина готовила и давала ему выпить отвары, один – утром, другой – вечером. Приготовила порошок, который Влад добавил в шампунь, стал каждый день мыть лысую голову. Ловец снов, которого Влад снял, как и собирался, вернулся на свое место, и Влад ничуть не возражал.

Пить назначенные врачами препараты Марина категорически запретила, и Влад сделал это с радостью: надоело пичкать себя химией. Врачи предрекали новые осложнения, но Влад не изменил решения.

Поначалу никаких перемен заметно не было. Прошел день, другой, третий, неделя… Он стал досадовать на себя и Марину: повелся на россказни придурковатой бабенки!

Но потом… На девятый день Влад заметил, что чистит зубы, не испытывая боли. Не было больше крови, зубы вновь твердо и плотно сидели в своих гнездах, перестали шататься. Влад воспрял духом, стал потихоньку есть нормальную еду – и через неделю понял, что его больше не тошнит. Вообще! И головной боли нет!

Коллеги заметили перемены, говорили наперебой, что он стал похож на себя прежнего, даже похорошел: глаза блестят, кожа сияет, волосы отрастают густые, шелковистые. Влад удачно завершил очередной проект, заказчик был доволен, начальник выписал премию и повысил в должности.

Через пару месяцев Влад и думать забыл про свои хвори, но понимал, кому обязан исцелением. Откреститься от способностей Марины было невозможно. А как не поверить, если результат налицо?

– Ты волшебница, – повторял Влад, уверовавший в ее силу.

– Ведьма, – поправляла она. – Я ведаю. Знаю.

Влад подумал-подумал и сделал Марине предложение. Бросить когда-то хотел, но теперь взвесил все за и против, посчитал, сколько пользы может принести брак с такой женщиной, и передумал. Сплошная выгода, так ведь? Очень удачно, когда ведьма влюблена в тебя, как кошка.

Марина согласилась, конечно же: она еще год назад стала заговаривать о браке, а Влад уходил от разговора. Поженились в ноябре, съездили на пару недель за границу – вроде как медовый месяц.

Влад понимал, что сделал верный выбор, хотя, конечно, Марина оставалась все такой же фриковатой, говоря современным языком. Но ничего, думал Влад, для души (и тела) всегда можно найти кого-то. Не проблема.

Примерно об этом он и думал, разглядывая себя в зеркале через несколько недель после возвращения из отпуска. Марина уехала на недельку в родной город, к матери, а Владу предстояло несколько дней пожить одному. Вот он и решал, не пригласить ли прямо сейчас кого-то, чтобы скрасить его одиночество?

Но через секунду ему стало не до общества.

Он заметил, что белки глаз слегка пожелтели. Не успев задуматься, что делает, провел рукой по волосам – на ладони осталось несколько волосков.

Влад похолодел: неужели снова началось?

Нет, не может быть! Ему всего лишь кажется. Волосы у всех выпадают, это естественный процесс. А что до белков глаз – освещение виновато.

Но вскоре обманывать себя стало невозможно. Процесс начался снова, только теперь развивался гораздо быстрее, чем прежде. В прошлый раз Владу казалось, что все плохо, но он понятия не имел, что бывает куда хуже.

Волосы стали вылезать клочьями, ныли десны, а зубы не просто болели и шатались, но стали выпадать один за другим. Желудок болел непрерывно, о еде – пусть и протертой, измельченной! – даже подумать не получалось. Поднялась и не спадала температура. Глаза покраснели и слезились, хотелось одного: лечь в кровать и не вставать.

Владу казалось, его организм разваливается прямо на глазах. Еще и жены, как назло, нет. А ведь больше надеяться не на кого, не к докторам же опять обращаться.

– Марина! Где тебя носит? Мне плохо, приезжай! – орал он в трубку. – Все пошло по новой!

К моменту возвращения жены Влад был в абсолютной панике. Состояние его ухудшалось стремительно, на работе смотрели с опаской, за сочувствием начальства крылось раздражение. Он взял дни за свой счет и засел дома.

Марина коротко взглянула на Влада, неторопливо разделась и прошла в комнату. Он плелся за ней, приговаривая:

– Стало еще хуже, посмотри, что со мной творится. Давай свои травы. Не могла пораньше приехать? Просил же! Не могу больше!

Жена уселась в кресло и закинула ногу на ногу. Не будь Влад настолько зациклен на своей проблеме, заметил бы: Марина ведет себя не так, как всегда. Никакой мягкости, понимания, заботы, желания помочь страждущему возлюбленному.

– Да, ты совсем плох, – подтвердила она. – То ли еще будет. Но есть и хорошая новость: мучиться будешь недолго.

– Что? Как? – Влад не мог произнести ни слова, отказываясь верить тому, что слышит.

– Умрешь примерно через неделю, больше не протянешь. Не волнуйся, я буду за тобой хорошо ухаживать.

– Но ты же можешь все исправить! Ты помогла мне в первый раз! Марина, что происходит? Можешь объяснить?

Она хищно улыбнулась.

– Что происходит? Ты меня еще спрашиваешь? А давай-ка я тебе историю расскажу. Сразу ясно станет, что к чему. Помнишь, как мы на день рождения к Семену ездили, к дружку твоему? Там-то у меня наконец глаза и открылись.

– Ты что – все слышала? – спросил Влад, чувствуя, как холодеет внутри.

В тот вечер они с Семеном долго сидели и разговаривали. О многом, в том числе и о Марине. Влад был уверен, что никто не слышит! Марина и все остальные давно спали. А оказалось…

– Знаешь, до чего ужасно стоять и слушать, как человек, которого ты любишь, с которым надеешься прожить жизнь, смеется над тобой, говорит о тебе гадости, рассуждает о том, как от тебя избавиться? Я бы для тебя горы свернула, все на свете готова была сделать, хоть ты и не верил в мои силы. И что получила взамен?

В памяти Влада всплыли его собственные слова в тот вечер:

– Я, по правде сказать, и не думал, что мы с Маринкой так долго будем вместе. С ней в общем-то прикольно было поначалу: знаешь, пикантная девушка, с чудинкой, непохожая на других. Надоели банальные девицы, у которых в голове шмотки, котики, косметика, сериалы про любовь. Клоны-пустышки! Марина другая, меня и потянуло. Но сейчас ее закидоны достали, сил нет. Всю квартиру мою провоняла своими травами, идеи эти дикие, амулеты, книжки. Бабе к тридцати, а она все не поумнеет. А запреты! Соль в той посуде нельзя хранить, мебель надо переставить, мясо в некоторые дни не есть, кота еще притащила! Маринка – чемодан без ручки: и тащить надоело, и бросить жалко. Смотрит собачьими глазами.

– Так она рассчитывает, что вы поженитесь, – заметил Семен, – вот и смотрит.

– Ага, щас! Что я – больной, всю жизнь с этой психической мучиться? Надо найти подходящий повод. Все же не вышвырнешь просто так на улицу.

Влад и забыл о том давнем разговоре, а Марина – нет.

– Погоди, моя странная болезнь – твоих рук дело, да? Ты порчу на меня навела, ты же и вылечила, а теперь…

Она не услышала.

– Как мне тогда было больно! Как обидно! Я ведь так старалась! Твои успехи на работе, наследство и прочее, по мелочи. Мне хотелось сделать твою жизнь удобной, счастливой, хотелось, чтобы ты понимал: без меня тебе будет труднее, тяжелее жить. Но ты все принимал как должное, не верил, не желал признавать мои заслуги и мою помощь. Но это бы еще ладно! Ты не только не ценил, но еще и думал, как меня от избавиться, бросить половчее хотел! После всего, что я для тебя делала! А ведь я могла тебя приворожить, ты бы за мной бегал хвостом. Заметь, я так не поступила. Хотела, чтобы все у нас по сердцу, по любви было. Чтобы ты был свободен в решениях. И что в итоге? В ту ночь я не спала. Ты пришел, улегся и храпел, а я плакала, жить не хотела.

Марина улыбнулась. Не Владу, а своим мыслям.

– А потом что-то во мне сломалось. Вернее, восстановилось. Я стала сама собой. И подумала: ты не достоин меня. Мне нужен мужчина, который будет меня ценить, боготворить, который умеет быть благодарным и любящим. А тебя следует проучить. Знаешь, как про месть говорят? Это блюдо, которое подают холодным. Я все продумала, приготовила – и довольна результатом.

– Погоди, погоди, Марин! – закричал Влад. – Ты меня проучила, я все понял! Я… Да я никогда… На руках буду носить! Слова поперек не скажу, на других женщин не посмотрю никогда.

– Не унижайся, – поморщилась она, – не поможет. Хотел избавиться от меня – получи. Скоро тебе не придется меня терпеть. Глазки закроешь, успокоишься.

– Зачем же ты замуж за меня вышла? – прошептал Влад.

– Совсем дурачок? Не понимаешь? – усмехнулась Марина. – Во-первых, самолюбие. Вот я и мужняя жена, как и хотела. А во-вторых, и это главное: мы же в материальном мире живем. Мне, как ты заметил, идти некуда, кроме как к маме в деревню. А теперь, когда ты завещание напишешь на свою законную жену – а ты напишешь, уж поверь! – у меня и квартира отличная в хорошем районе будет, и машина. Для старта – превосходно. А дальше я уж развернусь. Хватит на кухне сидеть, дар свой растрачивать. Пора способности применять, люди готовы щедро платить за то, что тебе даром доставалось: я ведь могу и деньги притянуть, и здоровье вернуть, и отношения построить, и карьерные успехи наворожить.

Влад понимал, что спорить и умолять бесполезно. Марина больше не любит его. Все, чего хотела, – отомстить. Хоть и говорит, мол, не унижайся, а на самом деле, чем громче он будет рыдать, просить, в ногах у нее валяться, тем ей приятнее.

Думать о том, что жизнь, такая яркая, насыщенная, успешная, позади, что скоро все для него закончится, была невыносимо. Рассказать кому-то о кошмаре, который с ним творится, о ловушке, в которую он угодил, Влад не мог: кто ему поверит? А если и поверят, чем помогут?

– Поздно уже, тебе пора в кроватку, любимый муж, – зевнув, сказала Марина. – Не советую замышлять что-то против меня. Умирать ведь можно по-разному, Владик. Последние твои дни могут стать вполне мирными, даже приятными, а могут пройти в немыслимых муках. Ты уж не вреди сам себе. Не суетись.

Она задумчиво посмотрела на него и вздохнула.

– Локти, небось, кусаешь, а? Мог бы жить, как король. Мы бы с тобой таких высот достигли, таких дел наделали, если бы ты в меня верил, уважал, был добрым и благодарным. Человеком был бы! И полюбил бы меня со временем, не сомневайся. Но ты свой выбор сделал. На кого теперь пенять? А уж я впредь тоже умнее буду. Сердце свое кому попало, проходимцам разным вручать не стану.

Марина встала и вышла из комнаты, оставив мужа в темноте.

Внученька

До деревни Ксения добралась ближе к вечеру. Вчерашний звонок, прозвучавший около двадцати часов, застал врасплох, пришлось утром ехать на работу, отпрашиваться на несколько дней, пристраивать кота: подруга взять не смогла, никому из соседей Ксения не доверяла настолько, чтобы оставить ключи от квартиры, поэтому отвезла Бублика в кошачью гостиницу.

Потом тряслась на междугороднем автобусе почти три часа, а после добиралась до деревни на попутке. Хорошо еще, до темноты успела.

Пока ехала, вспоминала вчерашний разговор с тетей Галей, соседкой.

– Ксеня? Ты? – произнесла та, опустив приветствия. – Бабка твоя нынче померла. Приезжай. В среду похороны.

Среда завтра. Ксении предстоит побыть с бабушкой совсем недолго. Точнее – эту ночь возле нее провести, вспомнить, помолиться, как положено.

Тетя Галя говорила отрывисто, даже сердито, словно злилась то ли на Ксению, то ли на ее покойную бабушку. Собственно, Ксения к этому привыкла: бабушку в деревне не любили, зачастую плохое отношение распространялось и на внучку.

Девушку обуревали двойственные чувства. С одной стороны – вина. Когда она в последний раз приезжала навестить бабушку? Почти три года назад, в ноябре: на семидесятилетний юбилей прикатила. А ведь после смерти родителей, которые погибли, когда Ксении было четырнадцать лет, бабушка, мамина мама, забрала ее к себе в деревню, растила, заботилась о внучке.

С другой стороны, Ксения понимала, что теплых чувств бабушка к внучке не испытывала – закономерно, что и сама тоже к ней привязана не была. Потому и уехала через неполных четыре года, едва дождавшись окончания школы. Поступила в вуз, который выбрала не потому, что хотела быть технологом, а потому, что сумела пройти по конкурсу, бесплатно. Жить стала в родительской квартире.

С той поры минуло много лет, Ксения давно отучилась, работала ожидаемо не по специальности, но неплохо зарабатывала, жизнью была вполне довольна. То, что оставалась не замужем в свои почти тридцать, ее не беспокоило.

К бабушке приезжала редко, но та не сказать чтобы ждала и скучала. Не радовалась визитам внучки, не звала, не навещала сама, не старалась угостить, расспросить о жизни. Была Нина Осиповна женщиной угрюмой, суровой и замкнутой. Ксения ни разу не видела, чтобы она смеялась, болтала о пустяках или хотя бы улыбалась.

Ничего удивительного, что в деревне ее считали ведьмой.

Вот и хорошо знакомая улица, а в конце ее – бабушкин дом. Крепкий, большой, обнесенный высоким забором. Ксения никогда не задумывалась о том, чем занималась бабушка, как зарабатывала на жизнь. Пенсию, видимо, получала. А до выхода на заслуженный отдых?

Ну уж точно не ведьмовала. Хотя бы потому, что ведьм не бывает.

Ворота были открыты; около них виднелось белое. Видно, рассыпали порошок какой-то. Ксения вошла во двор. Здесь, как всегда, было чисто и аккуратно: никакого мусора, деревья и кусты в саду ухоженные, цветы пышные и яркие, грядочка к грядочке. Хозяйство у бабушки было образцовое.

Дверь в дом тоже оказалась не заперта. Кажется, так всегда и делают, если кто-то умер: пусть желающие свободно приходят попрощаться. Ксения опустила глаза и возле порога снова увидела белый порошок. Теперь стало ясно, что это соль. Странно.

Дом оказался пуст. Похоже, никто не выказывал желания проститься с Ниной Осиповной, провести возле гроба последние часы. Наверное, все уже вчера простились? Ксения хотела пройти в большую комнату, но ее окликнули.

– Ксеня, обожди-ка!

Тетя Галя, соседка из дома напротив, шла к ней через двор.

– Здравствуйте, – сказала Ксения и улыбнулась, но не дождалась ответной улыбки.

– Приехала, значит, – хмуро констатировала соседка и оглядела Ксению. – Ничего такая, гладкая. Без мужика?

Какая бесцеремонность!

– Да, я пока не вышла замуж, – холодно отозвалась Ксения.

– Плохо, – отрезала тетя Галя. – Ты не кривись, я чего сказать хотела…

Она замялась, и Ксении показалось, что ей неловко.

– Мы твою бабку одели в похоронное, она оставила; в гроб ее положили. Место на кладбище у ней готовое. Завтра… – Тетя Галя откашлялась. – Священника она не велела звать. Сказала, не верую. Ну еще бы. А ты как скажешь? Ты же родственница.

Ксения растерялась.

– Если бабушка не хотела, так, видимо… Я вот тоже неверующая.

– Неверующая. – Тетя Галя покачала головой. – Ты смотри, осторожнее.

– Вы о чем?

– Ночевать в доме будешь?

– Конечно. В прошлую ночь бабушка одна была, никто возле ее гроба…

– Дураков нет, – отрезала тетя Галя. – А ты вот что, давай-ка подумай, как беречься станешь.

Ксения слегка опешила. Разговор с соседкой начал напрягать. К чему она клонит?

– От чего беречься? – раздраженно спросила молодая женщина и сделала шаг назад, давая понять, что собирается уйти.

– От кого, – поправила тетя Галя. – От бабки своей. Ведьма она. А то ты не знала!

– Перестаньте. Болтали люди всякое. Им только дай языками почесать.

Соседка неожиданно улыбнулась.

– Чаще да, так и бывает. Но не в этот раз. Ты тут мало пожила, не успела, видно, разобраться. К бабке твоей со всей округи люди приезжали. Ворожила, порчу наводила, сглаз снимала, будущее видела, так говорят.

Ксения хотела возразить, но память услужливо подкинула воспоминание о том, что к бабушке время от времени приезжали люди, которых она называла «гостями». Ксении запрещалось мешать бабушке, выходить из комнаты во время этих визитов. Однажды она спросила у Нины Осиповны, чего хотят «гости», бабушка ответила, это не ее ума дело.

– Но главное, умела твоя бабка с мертвецами говорить, – продолжала соседка. – Связь у нее была с тем миром. А такую связь запросто не порвать.

– Хотите сказать, она сегодня ночью из гроба восстанет? Как панночка из гоголевского «Вия»? – Внезапно Ксению осенило. – Так вот откуда соль у порога и у ворот! Специально насыпали, чтобы она из дома выбраться не могла?

Ксения всплеснула руками. Воистину, глупость человеческая не знает пределов.

– И возле окон тоже, – невозмутимо подтвердила тетя Галя. – Говорят, ведьмы помирают с трудом, грешная душа в небо подняться не может, но твоя бабка отошла быстро, даже знала, когда помрет. – Пожилая женщина нахмурилась. – Она ни с кем особо не общалась, особняком держалась. Да мы о том не плакали: не было охотников с нею дружбу водить. Никто ее не трогал – и она никого не трогала. А месяц назад постучалась ко мне. Не по себе было, врать не стану.

Тетя Галя поджала губы и вздохнула.

– Сказала она мне, что умрет скоро. Взяла с меня слово, что я тебе позвоню, когда это случится, и позову. Заставлю приехать.

– Спасибо, – сказала Ксения. – Вы сделали, как она просила. Я и не противилась. Как могла не приехать?

Тетя Галя поглядела в сторону.

– Это не все. Еще она хотела, чтобы ты ночевала в доме, у гроба. Велела мне за этим проследить. Но я такой грех на душу брать не хочу. Как видишь, не уговариваю тебя ночевать, наоборот. Только ты же неверующая, – это прозвучало язвительно, – по-своему сделаешь. Конечно, скоро двухтысячный год, новый век, кто в колдовство верит? Только старые дуры вроде меня, да?

Ксения промолчала.

– Дело твое, но говорю еще раз: остерегись.

Молодая женщина почувствовала неприятный холодок. Старуха верила в то, о чем говорила, и Ксении передалось ее волнение. Может, в самом деле не стоит ночевать в доме с мертвой бабушкой? С другой стороны, эти разговоры – чистой воды суеверия, очевидно же; не проститься из-за них по-человечески с той, кто приняла Ксению после смерти родителей, благодаря кому она не оказалась в детдоме, было неправильно.

– «Остерегись» – это засыпь все кругом солью? Круг очерти и встань внутрь?

– Неплохо было бы. Но хоть святой воды возьми! Крест есть на тебе?

Креста не было, молитв Ксения не знала. Поэтому они отправились к тете Гале, и соседка дала ей с собой простой медный крестик на веревочке, святую воду и молитвослов. Ксения взяла, поблагодарила и отправилась восвояси.

Дело шло к вечеру. Погода испортилась, лето обернулось осенью: солнце спряталось, подул холодный ветер, пригнал с севера серые клубки туч. Зарядил противный дождь, который грозил стучать по крыше всю ночь.

Ксения закрылась в доме и поначалу, пока за окном не стемнело, чувствовала себя вполне сносно, не было в душе никакого страха.

Бабушка лежала в гробу, стоявшем на столе посреди комнаты. Темное платье, белый платок, руки сложены на груди. В углу висела икона – старинная, почерневшая от времени, не понять, кто на ней. Ксения вспомнила, бабушка говорила, что она у них в роду из поколения в поколение передается. Перед иконой теплилась лампада.

Лицо Нины Осиповны было спокойным, даже благостным, уголки губ чуть приподняты в легкой улыбке. Кожа белая, без желтизны, кажется, будто румянец на щеках играет (хотя, скорее, это игра теней). Ксения опасалась запаха разложения (все-таки июнь, пускай сильной жары и нет), но ничего не почувствовала.

Банально, но бабушка словно спала. Ксении стало грустно. Вспомнилось, как Нина Осиповна кормила ее борщом и окрошкой, угощала клубникой со сметаной, пекла для внучки золотистые блины.

Однажды бабушка застала Ксению в слезах: над ней при всех посмеялся мальчик, в которого она была влюблена. Бабушка сказала, ни один мужик женских слез не стоит, нечего убиваться. А еще сказала, что все слезинки ему отольются. Через день мальчик оступился и упал на уроке физкультуры, когда бежал за мячом. Упал смешно, неловко, все хохотали, пока не стало ясно, что он сломал ногу в двух местах. Сейчас Ксения спросила себя, было ли это совпадением? Или бабушка отомстила за ее обиду?

«Конечно, совпадение! Никакая она не ведьма».

Ксения погладила бабушку по руке и поцеловала в щеку.

– Спи спокойно, – прошептала она. – Прости за все.

Примерно до одиннадцати Ксения сидела у гроба. Пыталась читать молитвы, как советовала тетя Галя, но мало что понимала, вскоре ее стало клонить в сон. Надо бы отдохнуть, она устала, много ходила пешком, а завтра предстоит трудный день.

Ксения решила прилечь, постелила в своей бывшей комнате. Помимо, как говорила бабушка, «залы» и этой комнаты, в доме имелись спальня бабушки и кухня.

Было тихо, только дождь хлопотливо шуршал за окном. Ксения не стала снимать халат, закуталась в одеяло (было прохладно) и прикрыла глаза.

Пока сидела возле гроба, страшно не было, но сейчас, находясь в спальне, Ксения почему-то остро ощутила тот факт, что в соседней комнате стоит гроб с телом покойницы.

«Это твоя бабушка, не глупи!» – сказала она себе, но стало только хуже. Вспомнилось, что говорила сегодня тетя Галя, о чем шептались люди за спиной, когда она была еще девчонкой.

«Твоя бабушка по ночам бродит по деревне в обличье черной кошки с человеческим лицом», – при дневном свете это звучало смешно, но сейчас казалось жутким.

«За бабкой твоей мертвецы по пятам ходят, она их на живого человека натравить может», – сказала как-то соседка по парте, и от этого нынче тоже было сложно отмахнуться.

Ксения почувствовала, что дрожит, и съежилась под одеялом. Быстрее бы утро! Но часы в большой комнате пробили полночь. Били громко, девушке хотелось, чтобы они перестали, потому что это может разбудить…

«Прекрати!»

Наконец снова наступила тишина.

И в этой тиши Ксения отчетливо услышала скрип.

«Это старый дом, такие дома скрипят, все нор…»

Следом раздалось шуршание. Неуловимый, легкий шелест, и Ксения, замерев от ужаса, поняла, что может быть источником звука. Так могла бы шуршать ткань, если бы бабушка села в гробу.

Ксения прислушивалась изо всех сил, но все стихло, и она принялась убеждать себя, что ей почудилось. Конечно, почудилось, иначе и быть не может, покойники оживают только в фильмах ужасов. Нужно пойти и убедиться в этом, успокоиться и уснуть, а то в голову от усталости лезет чушь!

Не давая себе возможности передумать, Ксения откинула одеяло, встала и вышла из спальни. Зажгла свет в коридоре – сразу стало спокойнее. «Спать лягу с включенным ночником», – мельком подумала она.

Льющийся из коридора свет освещал «залу», и Ксения ясно видела, что все по-прежнему: диван, старинный шкаф, два кресла. Лампадка и икона в углу. Гроб посередине, а в гробу мирно покоится бабушка.

Облегчение было таким сильным, что голова закружилась. Все-таки краем сознания она верила, что покойница может восстать. Ксения включила торшер в углу: пусть света будет больше, пусть он горит тут, а в спальне останется зажженным ночник и…

В коридоре оглушительно бабахнуло, и Ксения подскочила от неожиданности, развернувшись в ту сторону. Свет там погас – лампочка взорвалась.

Разве так бывает?

Но это оказались еще цветочки, потому что в следующий миг дверь в коридор сама собой захлопнулась. Ксения бросилась к ней, схватилась за ручку, не понимая, что происходит, пытаясь поверить, что дело в сквозняке, но за ее спиной раздался голос:

– Посмотри на меня.

Ксения слышала этот голос сотни раз, он был ей знаком, но вместе с тем звучал иначе. Глухо, утробно, точно доносился из-под земли. Мертвые связки утратили эластичность, мертвая глотка искажала звуки, хоронила их внутри остывшего, неповоротливого тела.

– Повернись, – прохрипела покойная бабушка. – Взгляни.

Ксения замерла. Собственное тело казалось чужим, ледяным и неповоротливым, а лицо пылало. Она почувствовала, что по щекам текут слезы. Можно плакать не только от горя или радости, но и от глубокого, запредельного ужаса. Ксения не хотела смотреть, не хотела поворачиваться, но неведомая сила заставила ее сделать это, словно потянув тело за невидимые нити, как марионетку.

Торшер давал мало света, по углам притаились тени, похожие на черные кляксы. Бабушка сидела в гробу, вцепившись в него костлявыми руками, похожими на паучьи лапы. Платок свалился с головы, короткие седые волосы облепляли череп. Казалось, белое лицо подвешено в темноте отдельно от тела.

Покойница растянула губы в улыбке.

– Внученька, – проскрипела она. – Теперь ты моя.

Ксения попятилась.

– Не выйдет. Дверь не откроется.

Мертвая старуха стала выбираться из гроба. Ужас придал сил, и Ксения бросилась к окну, но не успела сделать и пары шагов, как громоздкий шкаф легко отъехал от стены и загородил оконный проем.

Ксения взвизгнула и шарахнулась в сторону. Покойница стояла возле стола, на котором высился гроб.

– Не выберешься, – сказала она и усмехнулась.

Ксения снова метнулась к двери, чтобы оказаться подальше от восставшей из мертвых ведьмы, схватилась за ручку, стала трясти ее. Влажные от пота пальцы соскальзывали.

Бесполезно! Не получается! Что может спасти?

Крестик, который дала тетя Галя, Ксения сняла, когда умывалась с дороги и переодевалась из уличной одежды в халат, да так и забыла надеть. Молитвослов остался в спальне, возле кровати, соль, наверное, имелась на кухне, да только до нее не добраться.

От отчаяния Ксения закричала и, оставив в покое дверь, развернулась лицом к проклятой ведьме.

– Что тебе от меня нужно? Я ведь твоя внучка!

– Вот именно, – непонятно ответила мертвячка.

Взгляд Ксении упал на угол комнаты, где висела икона. Вот оно, спасение! Ведьма, вытянув руки, неуклюже двигалась к Ксении, стараясь схватить ее, но та увернулась и подбежала к стене.

Высоко, не достать! Она увидела стул и потянула его к себе.

– Ты не веришь. Икона без веры – деревяшка! – хрипела ведьма.

«А это мы еще посмотрим!»

Ксения схватила икону, прижала к груди, как щит, повернулась к ведьме. Та была уже совсем близко. Ксения поняла, что зажата в угол: с левой стороны от нее стоял стол с гробом, с правой надвигалась мертвая бабушка.

– Никуда не денешься, – сказала старуха. – Моя будешь.

Ксения, которая никогда не была верующим человеком, давеча она сказала тете Гале правду, почувствовала, что вся ее внутренняя сила и энергия, сама жизнь сосредоточены на иконе, которую она судорожно сжимала в руках. Ничто никогда не было ей так дорого, ни на что Ксения не уповала больше. Должно быть, это и есть истинная вера?

– Помоги, защити, – шептала она. – На тебя уповаю!

Ведьма, которая была в двух шагах, услышала. Захохотала, заухала.

– Вот ты и попалась! Знаешь ли, чей образ в твоих руках?

«Христос, Богородица, Николай Чудотворец», – пришло на ум.

Ксения понятия не имела, кто еще, кроме них, может быть изображен на иконах.

– Мой владыка, мой защитник, – выкрикнула ведьма. – Род наш древний, икона передается по женской линии к тому, в ком сила есть. Но не было силы ни в дочери моей пустоголовой, ни в тебе, дурехе. Порожние вы, сухие головешки, нет у вас дара. А потому…

Внезапно мертвая ведьма резким жестом выбросила руки вперед, и Ксения не успела уклониться. Да и не смогла бы, слишком потрясенная услышанным.

Ледяные, каменные руки легли сверху на ладони Ксении, сжимавшие страшную, богопротивную икону, стиснули пальцы молодой женщины – не вырвешься. Ведьма рванула внучку на себя, и теперь они стояли лицом к лицу, а между ними – икона, прижатая к груди Ксении.

– Твое тело – моя душа. Мое тело – твоя душа. Да свершится! – выкрикнула ведьма.

Ксения тоже закричала и дернулась изо всех сил, но мертвые руки держали крепко, а в груди разливался холод.

– Да свершится! Да свершится! – завывала ведьма, и Ксении казалось, весь дом дрожит и трясется, студеные вихри закручиваются вокруг нее, а сознание ускользает. Она летела куда-то – и не было больше полутемной комнаты, иконы, гроба, мертвой старухи.

Ничего не было.

…Галина не спала всю ночь. Грудь сдавило, сердце, наверное. Врач сказал, стенокардия, еще и давление высокое, и диабет. Лечиться нужно. Галина купила таблетки, но все никак не могла начать их принимать. Химия, ничего хорошего. Подсядешь на них, потом не слезешь, так и будешь до конца жизни глотать. С другой стороны, без них этот самый конец, может, скоро и придет.

Покойный муж всегда вставал рано, и Галину приучил. Спала ночью или нет, в шесть часов поднималась с постели. Умывшись, заправив кровать, пожилая женщина вышла на крыльцо.

Вчера был дождь, но сейчас небо чистое, ни облачка. Хороший день будет, ясный. Она прошла по двору, подошла к воротам, задумавшись о своем, не отдавая себе отчета, зачем это делает. Открыла ворота, выглянула на улицу. Пусто, никого нет, рано еще.

Галина посмотрела на дом напротив. Слава богу, померла Нинка, перестала глаза мозолить. А то, как ни выйдешь, только и ждешь, что ведьма высунет свою мерзкую рожу, зыркнет погаными глазищами.

Внезапно Галина увидела, что возле ворот ведьминого дома стоит женщина. Галина удивленно моргнула: все время она там стояла или только что появилась? На зрение Галина не жаловалась, как могла проглядеть?

– Доброе утро, – громко сказала женщина, и на миг Галине показалось, что перед ней Нинка, ведьма проклятая.

Но нет, Нина в гробу, померла, а это ее внучка, Ксения. Идет через улицу, никак, поздороваться хочет.

– Утро доброе. Как ночь прошла? – спросила Галина.

Она почувствовала, что все нутро дрожит и трепещет.

Что это с нею, в самом деле?

Ксения подошла ближе.

– Ночь-то? Прекрасно прошла. Лучше и не бывает.

Улыбочка у нее акулья, промелькнуло в голове, а глаза мертвые, злые, точь-в-точь как у бабки.

– Я ведь говорила тебе: пускай Ксения бдит у гроба, проследи. А ты что?

Галина почувствовала, что у нее отнимаются ноги. Светлое, погожее утро сделалось вдруг серым, солнечный свет померк.

– Я позвонила ей, позвала, как ты велела, – пролепетала она, отказываясь верить, но при этом понимая, с кем говорит.

– Не ври. Позвать позвала, а отговорить хотела, – произнесла ведьма. – Я такого не прощаю. Давно ты мне надоела, сплетница старая. Теперь – все.

Договорив, она ткнула пальцем в грудь Галины, и той показалось, что в сердце вонзилась раскаленная спица. Она открыла рот, пытаясь вдохнуть, но воздух сделался липким, вязким, не желал вливаться в легкие. Перед глазами сгустился мрак, и бедная женщина поняла, что больше ей не увидеть света.

Ксения (или Нина?) развернулась и пошла прочь, скрывшись за своими воротами, не обращая внимания на тяжело осевшую на землю Галину.

Похороны прошли тихо. Покойницу не отпевали, таково было ее желание. Проститься с Ниной Осиповной пришло всего несколько человек. Один из них, мужчина, живущий через улицу, откашливаясь и оглядываясь, сказал Ксении, мол, бабка ее была женщина непростая, а когда такие помирают, как бы чего не вышло.

– Хотите в ее могилу кол забить, чтобы не восстала? – спросила Ксения, и глаза ее странно сверкнули. – Я возражать не стану.

И рассмеялась. Мужчина шарахнулся в сторону и ничего не ответил.

Вскоре схоронили и Галину.

– Сердце слабое, врач говорил, предынфарктное состояние, да и диабетик она была, – грустно переговаривались соседки, бросая комья земли в разрытую могилу, на крышку гроба.

Молодая женщина к тому времени уже уехала из деревни, забрав самое необходимое, спрятанное в потайной комнате, в подвале.

Ее ждали великие дела и долгая жизнь.

Возможно, даже бесконечная.

Погоня

«Что происходит? Как же так? Не может быть».

Вопросы скакали в голове, как бешеные белки. Мне казалось, мозг бултыхается в черепной коробке, и я никак не мог заставить себя успокоиться, начать соображать, не поддаваться панике.

А как ей не поддаваться, если ты бежишь ночью по темному лесу, не понимая куда, просто несешься и все, пытаясь спасти свою жизнь!

Под ногами хрустели палки, ветки, я несся, не разбирая дороги, в любой момент мог врезаться в дерево, свалиться, сломать ногу. Дыхание сбилось, в груди горело, каждую секунду я ожидал, что потеряю равновесие, споткнусь, упаду, но останавливаться нельзя. Они за спиной, догоняют, а если догонят…

Лес был наполнен звуками. Что-то щелкало, хрустело, я слышал шаги, голоса вдалеке. За мной гнались, меня могли схватить!

В какой-то момент я все-таки споткнулся, почувствовал, что падаю, выставил руки вперед. Упал не плашмя, на четвереньки, но тут же, убедившись, что ничего не сломано, вскочил снова.

Во время короткой вынужденной остановки на поверхность сознания пробилась мысль: надо решить, куда двинуться, нельзя бесцельно нестись, как заяц по шоссе, ослепленный автомобильными фарами.

Стоило подумать об этом, как я заметил свет. Робкий, тусклый огонек впереди. Огонь – это люди, а люди – это помощь! Я кинулся вперед в слепой надежде. Открылось второе дыхание, я перестал чувствовать усталость и боль в мышцах. Преследователи были позади, я стал хуже их слышать. Оторвался, кажется!

Лес расступился, и я выскочил на небольшую поляну, посреди которой стоял дом. Впрочем, дом – громко сказано, передо мной была избушка. Наверное, там живет лесник. В маленьком окошке горел свет. Не электрический, конечно. Скорее, керосиновая лампа или свеча.

Я взлетел на крыльцо, забарабанил кулаками по деревянной двери. Хотел крикнуть, чтобы меня впустили, но подумал, что преследователи могут услышать мой крик и узнают, где я. Поэтому сжал зубы, продолжая стучать.

Никто не открывал. Неужели в доме никого нет? А как же свет? Я толкнул дверь и обнаружил, что она не заперта. Не раздумывая, вошел в дом, прикрыл ее за собой.

– Есть кто-нибудь? – позвал вполголоса.

Крошечные сени, дверь, ведущая в комнату. Я вошел, обшарил помещение беглым взглядом и убедился, что домик пуст. Спрятаться негде, комната – одна-единственная. Ни чердака, ни подвала. Печь, возле стены – лежанка, около окна – стол с лавками, на столе – керосиновая лампа, как я и предполагал. На стене – полки, есть еще шкафчик в дальнем углу.

В домике было тепло, а я весь взмок, пока бежал, поэтому снял куртку, пристроил на лавку.

«Спокойно, спокойно, здесь тебе ничего не угрожает», – уговаривал сам себя, отлично понимая, что это ложь.

В этом лесу опасность мне грозит везде. Затем посетила ужасная мысль: мои преследователи или преследователь, я так и не понял, один он или их несколько, могут быть хозяевами домика. Не найдя меня в лесу, не догнав, они вернутся, а я – вот он, тепленький, готовенький, сам пришел в руки.

Задохнувшись от ужаса, я еще не успел решить, что делать, если это окажется правдой, как увидел то, чего не заметил раньше. На лежанке покоилось охотничье ружье. Преспокойно лежало себе, поджидая, когда я подойду и возьму его. Что я и сделал в ту же секунду, не мешкая.

Я не умею стрелять, никогда в жизни оружия в руках не держал. Но по книгам, фильмам, компьютерным играм сумею разобраться и выстрелить. Ружье придавало уверенности. Все-таки я теперь не с голыми руками на врага!

Ружье оказалось помповое. Знаю, что бывают еще переломные, у которых откидывающиеся стволы, те, которые эффектно «разламывают» в кино. Осмотрев ружье, я убедился, что оно заряжено, патронник не пуст.

За окном раздался вопль. Я вскинул голову, прислушался. Ночь снова наполнилась звуками: кто-то кричал, голос был странный, только в чем именно странность, я сообразить не мог. Раздался хохот – безумный, совершенно сумасшедший, а после – вой.

Господи, что же это? Кто бродит в темноте? Они, наверное, узнали, где я, идут за мной! Снаружи темно, из окна ничего не разглядеть. Зато меня, вероятно, хорошо видно, ведь я стою на свету.

Что делать? Лампу погасить?

Вместо этого я метнулся к двери. Он или они могут войти в любую минуту. Надо действовать первым, лучшая защита – нападение, так у меня будет преимущество. Вдобавок я вооружен.

Я понятия не имел, есть ли в моих рассуждениях хоть капля здравого смысла, но размышлять некогда. В крови бурлил адреналин, было страшно, но одновременно с этим обуревали злость и отчаяние. Я устал бегать, скрываться, не понимать, в чем виноват, что происходит! Повинуясь не рассудку, а инстинктам, распахнул дверь и в свете луны увидел темную фигуру. Человек выбежал на поляну из леса и скачками понесся ко мне. Я вскинул ружье.

– Не подходи!

Человек – человек ли? – вскинул руки, но не замедлил шага. Меня словно огнем жгло, ужас достиг высшей точки. Я зажмурился и выстрелил.

Раздался грохот, страшный грохот, от которого я оглох, тело мое содрогнулось и…

Я громко чихнул и открыл глаза.

Машина подпрыгнула на кочке. Никакой поляны, дома, ружья, преследователей. Вместо оружия руки сжимали руль. Я ехал в автомобиле, в своей собственной машине, купленной два года назад в кредит.

Играла негромкая музыка, по радио на любимой волне в это время суток музыка в режиме нон-стоп. Говорливые ведущие дремлют, устав болтать, крутят старые хиты прошлых лет.

Ночь, тихая летняя ночь за окном; мимо проносятся деревья, растущие на обочине дороги. Я еду домой – возвращаюсь из командировки. Справа и слева высится мирно спящий лес.

Все в порядке. Эта жуть – вопли, темные фигуры, преследующие меня, вой, ночь, полная ужасов, – все мне приснилось. Видимо, я на краткий миг заснул за рулем. Никогда не подумал бы, что так бывает, а вот поди ж ты! Опасно, очень опасно, мог в аварию попасть.

Дело, конечно, в том, что выспаться прошлой ночью не удалось. Я всегда отвратительно сплю в гостиницах и отелях; при моей работе, предполагающей частые разъезды и командировки, это крайне досадное свойство организма. Поэтому иногда приходится принимать снотворное, чтобы выспаться. Вчера тоже принял таблетку, но все равно сквозь сон слышал шум: беготню, крики, еще и воняло не пойми чем.

В итоге за руль сел полусонный.

«Кстати, а почему сейчас ночь?» – подумал я.

Выехать собирался в восемь утра. В дороге предстояло провести около восьми часов. Почему сейчас ночь? Когда успело стемнеть?

Меня охватило странное ощущение нереальности, чувство, будто где-то что-то происходит, важное и необходимое, а я не могу сообразить, что и где. У меня неполадки с памятью: забыл минувший день! Почему-то не помню, как выселялся из номера, сдавал администратору ключи, садился за руль, ехал…

Голова была ватная, мутная, точно я толком не проснулся. Потер глаза, пытаясь стряхнуть сонный морок. Нашарил возле сиденья бутылку с водой, отвинтил крышку, сделал глоток.

Надо успокоиться. Временный провал в памяти – это ничего, все восстановится, все пройдет.

Я не успел додумать, мысль оборвалась. Из леса наперерез машине выбежал человек, бросился прямо под колеса. Я ударил по тормозам, услышав собственный вопль. Что за идиот, откуда он взялся?!

Выбираясь из машины, я чувствовал, что меня всего колотит. А если он мертв? Если я насмерть сбил человека? Что тогда? В тюрьму? Как я докажу, что этот придурок сам полез, сам виноват?

Какая ирония! Ведь я сегодня заснул за рулем, мог и в тот момент сбить кого-то, однако не сбил. А сейчас, когда и не спал вовсе, это случилось.

Открыв трясущимися руками дверцу, я выбрался из салона машины. Колени подгибались, мне казалось, я вот-вот упаду в обморок.

«Вдруг показалось? Это не может быть правдой!»

Однако было. Я увидел человека, лежащего поперек дороги. Одна фара разбилась от удара, вторая освещала пострадавшего скупым блеклым светом, но даже при скудном освещении я сознавал: сбитый мной человек мертв. Это было очевидно по его позе, по тому, под каким невероятным углом была вывернута шея: несчастный лежал на животе, а голова повернута так, что его лицо…

Рот наполнился желчью, перед глазами потемнело, я подумал, меня сейчас вырвет. Склонился у обочины, меня сотрясали сухие спазмы, уши заложило, будто в самолете.

Нужно подойти к пострадавшему, вдруг он чудом жив? Пересиливая себя, я сделал это, и мне вдруг показалось, что я знаю этого человека, по крайней мере, недавно видел кого-то в таких же светлых джинсах и кроссовках, только не столь грязных. Надо внимательнее взглянуть на лицо.

Темно, не видно ничего. Я подошел чуть ближе, склонился над лежащим человеком и отшатнулся. Узнать этого несчастного не смогла бы и родная мать. Лицо изуродовано, разбито в лепешку; вся верхняя часть туловища в крови, щека и шея разодраны в клочья.

Это не могло быть результатом аварии! Беднягу жестоко избили, изувечили! Я вспомнил, как стремительно он выбежал из леса на дорогу. Вероятно, искал помощи, спасался от того, кто гнался за ним.

Лихорадочный бег моих мыслей прервал крик – отчаянный, полный боли и ужаса. Следом раздался вой, треск, словно кто-то продирался сквозь ветви. Ночь вокруг дороги ожила, зазвучала, и я сообразил: те, кто гнались за этим несчастным, те, кто сотворили с ним такое, могут быть близко!

Они увидят меня, и кто знает, что со мной сделают, ведь я свидетель! Я бросился к машине. Уезжать отсюда – вот что нужно делать. Прыгнул за руль, повернул ключ.

Ничего. Никакой реакции. Я пробовал снова и снова, но двигатель был мертв, как лежащий на дороге человек. Я застонал сквозь стиснутые зубы, ударил по рулю и увидел человека, стоявшего у обочины, довольно далеко от моего автомобиля. Когда он появился? Я и не заметил.

Незнакомец сделал шаг в мою сторону. В руках у него что-то было. Что-то длинное, похожее на палку или…

Ружье!

У него в руках ружье!

Я выкатился из машины: нельзя сидеть и ждать, пока убийца подойдет ко мне. Нырнул в лес, побежал изо всех сил. Мчался не разбирая дороги, как…

«Как в том сне!»

От чего или кого я убегал во сне, непонятно, но все было именно так: вой вдалеке, крики, хруст веток, боль в мышцах, пересохшее горло. Прямо передо мной было дерево, и я, не успев сориентироваться, с разбегу врезался в него. Боль была дикая. Я треснулся лбом, ободрал лицо, но, к счастью, сознания не потерял, не упал.

Вой раздался прямо за спиной. Резко обернувшись, я увидел волка. Или тварь, напоминавшую волка. Глаза существа размером с крупную собаку горели красноватым огнем. Неужели у волков такие глаза?

«Оборотень!» – взорвалось в моем измученном сознании.

Из всех обитателей ужастиков и хоррор-романов сильнее прочих меня пугали оборотни, крадущиеся во тьме по ночным дорогам существа. Уродливые, мощные, жаждущие крови, вгрызающиеся в теплую плоть и вырывающие из нее куски. Заглядывающие в окна. Прячущиеся в чаще леса.

Возможно, это было что-то психологическое. Я вечно боялся быть обманутым, мало кому доверял; мне казалось, любой человек способен на предательство, может внезапно явить свое истинное лицо. Близкий рассмеется в лицо, милая улыбка превратится в волчий оскал. Девушка, которую любишь, изменит, бросит, как когда-то ушел от нас с мамой отец, а после, когда мне было всего девять, умерла мать, наглотавшись таблеток.

Оборотень ли стоял передо мной? Невозможно! Это нелепые игры разума, психосоматика. Оборотней не существует. В лесу темно, при свете луны много не разглядишь.

Зловещее создание пригнулось к земле, и я понял, что оно готовится к прыжку. Я не был спортсменом, но дважды в неделю ходил в зал, старался поддерживать форму. Тело приняло решения за меня, оказавшись быстрее разума.

Не отдавая себе отчета, я взлетел на дерево, рядом с которым стоял. Это оказалось не слишком-то сложно, даже вроде бы чересчур легко. Миг – и я уже довольно высоко от земли, твари до меня не добраться. Я посмотрел вниз, думая, когда можно будет спуститься, но обнаружил, что животное куда-то делось. Под деревом никого не было.

Или никакого волка не существовало: я ударился головой и мне почудилось? Слышал вой вдалеке, вот воображение и включилось. Правда, сейчас никакого воя не было – было гудение. Странное, на одной ноте, низкое и отвратительное. Опасное.

Шершни. Я всегда ненавидел их и страшно боялся. В детстве мать рассказала мне историю о своей подружке-соседке, которая каким-то образом ухитрилась потревожить гнездо шершней. Они набросились на нее, закусали до смерти, бедняжку не спасли.

Жужжание усилилось. Я покрылся ледяным потом. Волк (или все же оборотень?) был страшен, но шершни… Господи, что за твари обитают в этом проклятом месте! Откуда-то слева снова раздался дикий вопль, эхом прокатившийся по лесу. Одновременно с этим меня ударили по щеке.

Боль была страшной силы, меня будто ударило током. В следующую секунду я осознал: это не удар, а укус. Следом – еще один. Сердитое гудение превратилось в громкий гул, наполнивший голову. Вне себя от ужаса, отвращения, боли, ничего не соображая, ощущая, как распухает и немеет половина лица, я замахал руками, завертелся, заверещал от ужаса, не узнавая собственного голоса.

Ясное дело, с дерева я свалился, но, не успев испугаться, что упал с большой высоты и мог все переломать, кое-как поднялся на ноги. Повезло – не сломал ничего, но колено ушиб довольно сильно. Припадая на больную ногу, я похромал прочь так быстро, как мог, ожидая, что на меня опустится рой мерзких кровожадных насекомых.

Этого не случилось. Как и волк-оборотень, шершни тоже пропали, растворились во тьме леса. Однако крики, шорок, треск звучали со всех сторон. Непонимание происходящего подгоняло меня, заставляя двигаться вперед, уходя от погони.

Что-то было во всем этом неправильное, дикое; казалось одновременно реальным и фантастическим. Страх был реален, боль в голове, теле и ноге была более чем реальна, но прочее…

Под ногами захлюпало. Идти стало тяжелее, почва сделалась влажной, вязкой, как густая карамель. Потянуло сыростью. Фонарика у меня не было, телефон остался в машине. Я понятия не имел, где нахожусь, который час, куда я иду, от кого спасаюсь. Каждый следующий шаг был тяжелее предыдущего. Не повернуть ли назад?

Стоило об этом подумать, как путь назад оказался отрезан: я по пояс провалился в воду. Озеро или болото – вот где я оказался. Одежда отяжелела, потянула на дно, я поскользнулся и упал. Ледяная вода немедленно пропитала куртку и джинсы, кроссовки превратились в кандалы, которые не сбросить. Я забарахтался, забился, как птица в силках. Я ведь не умею плавать! Никогда не ходил на пляж, не купался, боялся утонуть. Вдобавок, если это болото, а не озеро или пруд, то меня может затянуть в трясину, я захлебнусь и умру.

Впрочем, в некотором смысле мне хотелось, чтобы это случилось, чтобы прекратилась погоня. Я смертельно устал от бессмысленной гонки, от ужаса, плывшего по венам, но, видимо, чашу свою до дна еще не испил.

Неожиданно под ногой обнаружилась опора, а прямо передо мной – ветка дерева, растущего у кромки воды. Уцепившись за нее, я стал потихоньку подтягиваться и в конце концов вытащил себя на берег.

Меня трясло от холода и усталости, кровь стучала в ушах; звуки, которыми полнился лес, доносились до меня, как сквозь вату. Не знаю, долго ли сидел, но в итоге нашел силы подняться, побрел дальше.

Я потерял все ориентиры, не понимал, в каком направлении следует двигаться. Просто шел, с трудом переставляя ноги. Одну кроссовку потерял в воде, носок порвался, в босую ногу то и дело впивались ветки, камни, бог знает что еще. Наверное, было больно, но я не чувствовал. Боль наполняла каждую клетку моего существа; ныли, кажется, даже ногти и волосы, так что раненые ступни были меньшей из проблем.

Внезапно деревья расступились, я очутился на поляне. Каким бы замутненным ни было мое сознание, я сразу узнал и поляну, и стоящий на ней дом. Я уже был здесь – во сне. Та погоня, которая мне приснилась, привела меня к этой сторожке. Какая-то еще мысль просилась наружу из подсознания, но я не мог уловить ее.

Во сне в избушке было ружье. Ружье – это способ защититься. Я не был уверен, что смогу столь же лихо выстрелить из него, как у меня вышло во сне, перед тем, как проснуться, но буду стараться.

Я поковылял к дому. Во сне подошел к нему с другой стороны, теперь же, чтобы добраться до двери, мне пришлось обойти строение. Вот окно, освещенное светом керосиновой лампы, а вот дверь.

Стучать и спрашивать, есть ли кто, я не стал. Открыл дверь, не удивившись, что она не заперта, и вошел. Все было в точности так, как мне запомнилось: стол, лампа, лавки.

Я сразу бросил взгляд на лежанку, где должно быть ружье. Его там не было. Ну что ж, не всем деталям из снов сбываться. Пошатываясь от усталости, я прошел в комнату, оставляя за собой на деревянном полу грязные следы – босой ноги и отпечаток ботинка.

Хотелось присесть, попить, отдохнуть, но взгляд наткнулся на предмет, который никак не мог здесь находиться. Никак, ведь это означало бы…

Черт возьми, что это означает?

На лавке лежала моя куртка. Моя собственная куртка. Лежала ровно там, где я – во сне! – положил ее, когда снял. Я взял куртку в руки с опаской, точно это было злое животное.

«Она просто похожа на твою!» – завопил голос внутри моей головы.

Голос лгал. Куртка была моя, и точно такая же была сейчас на мне.

Внутри головы словно бомба взорвалась. Я удивился, что меня не убило на месте осколками. Это был не сон! Я уже бывал здесь, попадал в этот дом, бегал по лесу, спасаясь от чего-то. Все происходило наяву, а потом я чудом очутился в машине!

Понятия не имея, как это возможно, как вообще может происходить то, что происходит, я сознавал лишь одно: этот лес – аномальное место. Нужно убираться отсюда! Быстрее! Бежать прочь, не рассуждая и не пытаясь найти логическое объяснение. Тем более его все равно невозможно отыскать.

Попятившись, бросив куртку, я выскочил из дома. Силы, которые покинули меня, снова вернулись. Или, скорее, у меня не было выбора. Я представлял, откуда пришел, помнил, что в прошлый раз, когда думал, что сплю, дорога до домика заняла не так много времени, а пришел я вон с той стороны.

Луна, к счастью, освещала путь, и я, не теряя времени, побежал. Лес переполняли крики, стоны, хохот, вой, треск, звуки погони, но я не обращал внимания. Это, вероятнее всего, иллюзия. Ничего нет, мне чудится. Главное – спастись, уйти отсюда. А если стараться не замечать ничего, то шансы возрастут.

То ли рассуждения мои оказались верны, то ли кто-то свыше сжалился надо мной, но возле дороги я оказался весьма скоро. Увидел, что деревья впереди расступаются, обнажая дорожное полотно. Надежда на спасение (самое сладкое в мире чувство) подстегивала. Меня найдут, мне помогут! Главное, жуткий лес, полный призраков и монстров, остался позади.

Меня переполняли эмоции, и я, не сдержавшись, захохотал, ужаснувшись тому, насколько безумно прозвучал мой смех. Я выскочил на дорогу и только в этот миг заметил, что на меня мчится автомобиль. Казалось, дорога была пустынной, машина взялась словно из ниоткуда, развив слишком большую скорость, чтобы успеть затормозить.

Я взмахнул руками, попытался отступить назад, увернуться от несущейся на меня смерти. Время повело себя странно. Сначала сократилось до размеров макового зернышка, не давая мне шанса отпрянуть, а потом вдруг растянулось, вместив в одну секунду целые часы.

И в эти часы я понял – понял все.

Я увидел человека за рулем, его искаженное ужасом лицо – и узнал в нем себя. Я ехал в машине – и я же стоял перед ней на дороге.

Я в тот же самый миг лежал на асфальте со сломанной шеей.

Я бегал по темному лесу, спасаясь от себя, себя же и догоняя, был и преследователем, и жертвой.

Я слышал за спиной свой собственный голос, крики и безумный хохот.

Я вскидывал ружье – и разряжал его себе в грудь.

Я в панике забегал в дом – и видел себя приближающимся к нему с другой стороны.

Лес был полон моих личных кошмаров: оборотней, шершней, болот. Я тонул и одновременно падал с дерева, смотрел в глаза зверя и чувствовал укусы насекомых.

Мне сейчас было ясно, что это значило: вопли в гостинице, где я остановился на ночь, шум в коридоре, беготня, запах. Теперь я вспомнил, что пахло гарью. Пожар. Какая ирония, если вдуматься. Всю жизнь бояться воды, а погибнуть от огня. Таблетки, которые я принял, чтобы лучше спать, сделали мой сон вечным, я не успел выбраться, сгорел в своей постели.

Наверное, в место, подобное этому, без шанса выбраться, попадает каждый, кто умирает так, как я. В народе это называется «не своей смертью», хотя звучит странно, согласитесь. Какая бы ни была, она моя, другой смерти у меня не будет. Как не будет и другой жизни.

…Машина, за рулем которой был я, врезалась в меня. Сильнейший удар отбросил мое тело на асфальт, а в следующий миг я открыл глаза, обнаружив себя за рулем своего автомобиля.

«Что случилось?» – подумал растерянно.

Видимо, заснул за рулем! Надо же!

За окнами машины чернел лес.

Светила луна, а впереди простиралась дорога.

Подношение

Как обычно и бывало, Андрей стоял возле машины и курил, пока деревенские загружали багажник. Приносили мясо, птицу, мед, яйца, масло; фрукты, овощи и ягоды, которые выращивали в саду-огороде. Багажник был уже полон.

– Давай, сбоку приткни, – бормотал Петр Максимович, глава поселения.

Дед Матвей под его чутким руководством пытался разместить на оставшемся месте громадную оранжевую тыкву.

Было холодно – поздняя осень все-таки, и Андрей притопывал, чтобы согреться.

– Все, что ли? – спросил он, глядя, как дед Матвей отошел от машины и присоединился к остальным жителям деревни. В такие дни они собирались вместе, кроме совсем хворых, которые с кровати не могли подняться.

Жили в Николинском одни старики: молодежь по городам разъехалась, а эти на дожитие остались. Деревня, когда-то большая, шумная, богатая, сжалась, скукожилась до двух десятков домов, остальные стояли заколоченные, смотрели незрячими окнами в скупое серое небо.

– Все, Андрюша, – сказал Петр Максимович. – Можно ехать.

Андрей захлопнул багажник. Поначалу, пару лет назад, он чувствовал себя немного неловко, когда приезжал забрать дань. Было в этом нечто ненормальное. Потом ничего, привык, конечно.

– Ладно, Петр Максимыч, на связи. – Андрей протянул ему руку, помахал остальным.

Старики вразнобой закивали, заулыбались, кто-то махнул в ответ. Андрей видел: сегодня они какие-то нервные. Боязливые. Озабоченные. Хотел спросить, что случилось, но Петр Максимович сам сказал:

– Погоди-ка минутку. – Он нервно оглянулся на остальных, словно ожидая поддержки. – Отойдем в сторонку. Я спросить тебя хотел…

– Давай, спрашивай.

Они отошли подальше от кучки людей.

– Все там в порядке? В лесу-то? Ты ничего не видел? На поляне, может?

Андрей удивленно вскинул брови.

– Все хорошо. Чего там сделается?

Петр Максимович вроде немного расслабился, выдохнул.

– Показалось, должно. Просто, вишь, собаки чё-то стали дохнуть. У нас, почитай, каждый пса держит, и вот пять штук… – Старик вздохнул. – Еще птиц мертвых видели. Кучкой, знаешь, около колодца. А еще Авдотья сказала, земля у ней в огороде скисла.

– Как это – «скисла»? Это же не молоко, а земля, – хмыкнул Андрей.

– Враз, знаешь, серая стала, как пепел. И все, что росло, погибло. Говорю же – скисла. Не родит больше.

– Может, Авдотья ваша с химикатами переборщила?

– С чем?

– С удобрениями, – пояснил Андрей.

– Нет, парень, ты чего! У нас из удобрений навоз один. Все натуральное. Никакой химии, – немного обиделся Петр Максимович. – Но Авдотья ладно, она с молодости дурная была баба, может, сама чего напортачила, а с деревьями как быть? С другого боку, не там, где ты приезжаешь, а на окраине деревни почти все деревья засохли, а земля вспучилась, будто крот какой прорыл, корни наружу торчат кое-где!

– Осень, вот и засохли, – лаконично ответил Андрей, игнорируя остальную часть рассказа.

Петр Максимович печально посмотрел на него слезящимися глазами.

– Неспокойно как-то, – сказал он. – Не было такого.

Андрей хлопнул старика по плечу.

– Не дрейфь, Петр Максимыч. Я все делаю в точности как надо, у меня все, как в аптеке. А эти глупости про деревья, псов и землю – совпадения. Иди домой, налей сто грамм, выпей для сугреву, холодно, зараза. Мне ехать пора, темнеет уже.

Старик заторопился, отошел от машины, пропуская Андрея за руль. Тот устроился на сиденье, стал закрывать дверь.

– Спасибо тебе, – с чувством сказал Петр Максимович, – выручаешь нас. Если бы не ты… В общем, спасибо, повезло нам с тобой. Ты это, звони, если что. А так – увидимся тринадцатого.

Они простились, и Андрей выехал из деревни, покатил в свою сторожку.

Старик сказал, он их выручил, и Андрей возражать не стал, хотя в глубине души был уверен, что ситуация обратная: это Петр Максимович и остальные стали для него настоящим подарком судьбы.

…Андрей приехал в Николинское почти два года назад, в конце августа две тысячи четвертого. Был он тогда совершенно разбит и сломлен, выбит из седла, как говорится.

Бывает в жизни, что все настолько хорошо, аж самому не верится: и работа отличная, и денег полно, и на личном фронте все тип-топ.

А потом раз – и посыпалось. Началось с того, что Андрей изменил жене. Не влюбился в другую, не заскучал в законном браке, а по глупости, по принципу «могу же, почему нет». Думал, мелочь, короткая интрижка, ничего не значащая встреча со смазливой коллегой, но жена обо всем узнала. Как ни уговаривал Андрей, как ни просил прощения, развелись.

Вскоре на работе проблемы начались, пришлось уволиться. Думал, ерунда, свою фирму открою. Все деньги, какие были, вложил, еще и кредит взял, а дело не пошло. В результате – ни квартиры, ни работы и долги в придачу. Машину шикарную пришлось продать; ведро древнее, на котором Андрей теперь и ездил, купил, чтобы безлошадным не оставаться, на друга оформил, дабы приставы не отобрали.

Все по одному месту пошло, иначе не скажешь. Еще недавно на Мальдивах отдыхал, по всей Европе катался, а дошло до того, что копейки считать начал. Хорошо еще, родители не дожили до такого позора, не видели, как все в итоге обернулось. Бывшая жена, наверное, только рада была, что вовремя Андрея бросила. Она, кстати, замуж второй раз вышла.

В Николинское Андрей приехал от отчаяния. Жилья своего в городе уже не было, снимать – дорого, а в деревне оставался бабушкин дом. Андрей бабушку видел всего несколько раз в жизни, когда она погостить приезжала, и было ему лет семь, а то и меньше. Сам Андрей в Николинском был до приезда лишь однажды: на похоронах бабушки.

Запомнилось, что деревня вроде богатая, дома красивые. Далеко только, в глуши, лес кругом, но это даже хорошо, думал Андрей, самое место, чтобы отлежаться, раны зализать, решить, как жить дальше.

Но судьба и тут над ним посмеялась. Когда Андрей, проплутав по проселкам, чуть не заблудившись, очутился в родной отцовской деревне, выяснилось, что с той поры, когда она была процветающим местом, много воды утекло. Сейчас деревня, со всех сторон окруженная непроходимыми лесами, умирала, а хуже всего было то, что бабушкин дом для жизни оказался непригоден.

Андрей, безусловно, понимал, что в строении, где людей не было несколько десятилетий, ожидать уюта и красоты не приходится, но все же не мог предвидеть такой разрухи: обои почернели и отошли от стен, все хорошее из дома вывезли (то ли соседи, то ли родственники, возможно, и родители), а остатки мебели сгнили, полы провалились. О том, чтобы переночевать в этом склепе, и речи не могло идти, но возвращаться в город сил не было тоже, вдобавок часы показывали восемь вечера, так что Андрей заночевал в машине.

А утром его разбудил Петр Максимович. Пригласил к себе в дом. Угостил, расспросил, сказал, что бабушку и отца хорошо знал, а его, Андрея, малышом видел. В общем, Андрей размяк и вывалил старику все, рассказал, что случилось, что дом бабушки должен был стать последним пристанищем, а в итоге не срослось.

Петр Максимович выслушал, а затем сказал, что Андрея им сам бог послал, не иначе. И сделал предложение, от которого тот не смог отказаться.

– Ты, Андрюша, меня выслушай, обдумай, что скажу, сразу не отказывайся. И не думай, что у меня на старости лет с головой плохо! Кого хочешь спроси, все мой рассказ подтвердят. Может, тебе отец или бабушка говорили, что стоит Николинское в непростом месте. Как нынче сказали бы, в аномальной зоне. А раньше старики говорили: леса кругом особые, здесь мир духов куда ближе к миру людей, чем везде.

«Он меня разыгрывает?» – думал Андрей, слушая старика, но тот вовсе не шутил.

– В наших краях всегда трудно было, опасно. Говорили, в былые времена леса полны были живности, зверья, ягод, грибов, орехов; не то что с голоду не помрешь, а жить можно сытно и богато, но сколько охотников да грибников погибло – не счесть. Не любили здешние духи добром своим делиться, наказывали тех, кто без спросу и разрешения совался на их территорию. Однако в древности жили тут и могущественные шаманы. Они смогли договориться с тем, что обитает в здешних лесах, сделали так, чтобы люди мирно уживались с той силой, которая владеет этими местами. Договор простой, но нарушать его нельзя. Каждые сорок дней, то есть девять раз в году, на особую поляну в глубине леса нужно приносить подношение. Мясо, мед, яйца и прочее. Хозяева леса подношение принимают, не вредят охотникам да грибникам. Это что-то вроде знака уважения, того, что мы понимаем, кто в доме хозяин, берем из леса – и отдаем от себя. Веками это было. Человек, который относит подношение, живет в лесном доме, лесничим зовется. Следит за порядком, обходит лес, как «Мороз-воевода дозором» из стиха, слышал? – Старик помедлил секунду, не дождался ответа. Андрей в поэзии силен не был. – Не важно, это я так, к слову. Лесничий следит, чтобы все в лесу хорошо, спокойно было, охотники из чужих мест не забредали и всякое такое. То есть в старые времена было так. Нынче уж какие охотники? Деревни кругом пустые, мы только скрипим еще. – Петр Максимович горестно вздохнул. – Я к чему это, Андрюша. Неделю назад лесничий наш помер. А через десять дней подношение отвозить. Давно уж лесничие наши не из числа шаманов, нету их, перевелись. Но все же всегда это кто-то из местных, деревенских. Схоронили мы лесничего, хороший был человек, бывший военный. Аккуратный, степенный, надежный. Земля ему пухом. Вот и стали думать, кому на его место заступить. В деревне – одни пожилые, больные, самому молодому шестьдесят пять стукнуло. Тяжело одному в лесу жить, мало ли, какая хворь. Сотовые телефоны у нас имеются, не у всех, но несколько штук на всю деревню есть, а все-таки связь неважная, вдруг с сердцем плохо станет или другая беда, не дозовешься. Но уж выбрали бы кого-то, пришлось бы. А тут ты!

– А что – я? В лесничие, что ли? – опешил Андрей.

– Понятное дело, ты молодой, в городе привык. Но ведь ты наш, местный. И сразу видно, что душевный, порядочный парень-то. А мы тебе платить станем. С пенсии каждый скинется, неплохо выйдет, каждый месяц у тебя, считай, зарплата! И еды подкинем, огороды у нас. А то сам огород сажай, там у лесничего и сад, и всё. Соглашайся, а?

Андрей почесал затылок. С одной стороны, в глуши жить радости никакой. С другой – сколько тут стариков? Человек тридцать? Можно договориться на неплохие деньги, за ничегонеделание-то!

– Слушай, Петр Максимыч, я не пойму, зачем вам это? Вы в лес уже вряд ли на охоту ходите. Сидите себе в деревне, к чему вам хозяев леса умасливать? Забейте и всё. Не суйтесь в лес. Дешевле выйдет.

Петр Максимович тяжело вздохнул.

– Эх, Андрюша, кабы все так просто было. В лес не ходим, так ведь деревня-то – в кругу деревьев, в лесу стоит. Дорога в ближайший райцентр через лес идет. Ни к чему хозяев леса злить! Да и топим мы дровами, а дрова откуда? Из леса. И уговор – он вечный, никто его не расторгал, мы соблюдать должны. Нет уж, пока последний житель нашей деревни не помрет, будем соблюдать правило, которое шаманы придумали. Так поможешь?

Андрей согласился. У него и выбора-то особого не было.

Согласился – и не пожалел. Дом лесничего, хоть и не дворец, а построен на совесть, из толстых бревен сложен, все в нем по уму, для удобства. Комнаты большие, светлые, мебель добротная, печь. Зимой тепло, летом прохладно. Огород ухоженный: продолжай делать, что предшественник делал, а земля щедрая, сама родит! И кур можно завести, а можно не заводить – деревенские обещали яйца давать.

Дом стоял в нескольких километрах от деревни, время от времени дорога бывала труднопроходима, но все же в основном добраться было можно. Для связи с жителями деревни у Андрея была кнопочная «Motorola», надежная, как автомат Калашникова.

Андрею не было страшно, дом среди леса не пугал, но Петр Максимович все-таки решил успокоить нового лесничего.

– Бояться нечего, дом и территория вокруг него защищены заклятиями. Шаманы обезопасили того, кто здесь живет, место спокойное, тихое, никто и ничто не потревожит!

С той поры много месяцев прошло. Андрей был доволен. Его и вправду ничто не тревожило, хотя он видел, что лес кругом не совсем обычный. Он порой выбирался в райцентр, там заходил в библиотеку, где можно было воспользоваться Интернетом. Хорошую штуку придумали, удобную, и общаться можно, и информацию искать, вот бы дома был Интернет, думалось Андрею. Но в его глуши это невозможно, там и телефона нет, а без телефона какая Сеть?

Так вот, нашел Андрей статью про то, что огромный лес, оказывается, зовется Николаевской аномальной зоной, не соврал старик. Причины аномалии неизвестны, разные есть предположения: залежи каких-то ископаемых, скорее всего. Написано было и про то, что шаманы здесь жили, они свои объяснения давали, но это уж фольклор, любому ясно.

Андрей видел, что деревья в лесу встречаются странные, кривые, стволы иногда так причудливо изогнуты, что, кажется, хочет дерево вырваться из земли и убежать. Наверное, вправду руда залегает. Вечерами видел Андрей в чаще блуждающие огни, будто кто-то ходит с фонариком, ищет чего-то.

Иногда по ночам слышались звуки: голоса, словно плачет человек или поет заунывно, но это, видимо, зверь какой-нибудь, Андрей знатоком в зоологии не был. А больше ничего особенного, ничего необычного.

Андрей привык к новой роли, даже научился удовольствие получать от одинокого житья-бытья. Успокоился, никто к нему не лез, никому угождать не надо, к чьему-то мнению прислушиваться не требуется. Деньги, которые старики давали каждый месяц, Андрей почти не тратил – на что? Еды хватало, по мелочи только покупал. Поэтому удавалось копить, откладывать. Подумалось, может, получится накопить достаточно, чтобы снова переехать в город, снять жилье, начать новый бизнес без особых вложений (мыслишки кое-какие были).

Примерно полгода Андрей добросовестно приезжал в деревню, загружал продукты, а после отвозил на поляну, раскладывал в кругу белых гладких камней, как Петр Максимович велел. Никаких упаковок, мясо из пакетов доставал, мед – в открытом туесочке, крышку снимал, овощи да ягоды на землю, аккуратненько, не в кучу, это важно.

Добираться до поляны на машине не получалось, потому Андрей перекладывал продукты в тачку, вез. Все сразу не умещалось, съездить требовалось раза три, и под конец Андрей выматывался. Это и навело на мысль – а зачем?

Каждые сорок дней, приходя на поляну, Андрей видел, что круг пуст. Не оставалось с прошлого раза ни мяса, ни меда, ни овощей, ничего. Туесок из-под меда пустой валялся и все. Значит, забирал кто-то? Нет, конечно! Кто мог забрать? Хозяева здешних мест, как говорил Петр Максимович? Не смешите мои тапочки!

Животные растаскивали, разумеется. Птицы клевали, белки разные, бурундуки, еноты всякие. А мясо хищники забирали. Так вот: зачем же добро переводить?

Стал Андрей потихоньку уменьшать порции подношения. Остальное себе забирал. Не пять, например, куриных тушек оставит, а четыре, а потом и две. Половину меда – себе, так и со всем прочим. Меньше так называемым хозяевам леса, а себе все больше с каждым разом. Кто проверит? Старики в лес не совались, на полянку не ходили. Благодарны были, рады-радехоньки, что Андрей за них эту миссию выполнял, в ножки кланялись.

Постепенно подношения в белом каменном кругу становились все скромнее. В прошлом месяце – одна куриная тушка, говядины кусочек, горстка овощей-фруктов. Мед и ягоды Андрей себе забрал, зимой пригодится.

Ничего страшного при этом не происходило, никаких изменений Андрей не замечал, так что лишь посмеивался над наивными стариками, которые платили ему не пойми за что, еще и продуктами снабжали, а в результате у Андрея накопилась кругленькая сумма за эти месяцы.

Сейчас, забрав подношение, он ехал в свое лесное жилище, прикидывая, сколько еще нужно подкопить, чтобы бросить все и уехать, начать жизнь с нуля. Не в городе, где вырос, нет. Андрей решил податься в южные края.

Чего там Петр Максимович говорил про то, что стариков беспокоит? Да, Андрей тоже видел, что огней в лесу прибавилось, они теперь каждую ночь появлялись. И пес с ними, вреда же не причиняли. А больше нету ничего. Или он не замечал, но какая разница?

Приехав домой, Андрей подумал-подумал и решил вообще не ездить на поляну. Дождь со снегом зарядил, куда по такой погоде? Распределил продукты: что-то в погреб отнес, что-то на полках расставил, мед – в буфет. Тыкву терпеть не мог, вот ее можно и на поляну отвезти. Но потом, как погода улучшится.

Решил – и забыл. Так и лежала тыква в тачке.

Прошли две недели, наступило тринадцатое число. Это число Андрей хорошо выучил: старикам тринадцатого пенсию выдавали, а для него, стало быть, день зарплаты. Обычно Петр Максимович звонил, Андрей приезжал и забирал. Но на сей раз старик молчал.

Андрей не забеспокоился. Мало ли, может, задержали пенсию. Назавтра ждал звонка, только не дождался. На Петра Максимовича не похоже: он обязательный, сказал – сделает. Приболел? Андрей набрал его номер. Гудок прошел, ответа нет. Он знал номер еще одного местного жителя, ему позвонил, но и тот не взял. Странно.

Дело шло к вечеру, и Андрей решил съездить утром в деревню, узнать, как дела, забрать положенное. Ночью снова слышал крики животных, долго не мог заснуть. Было неспокойно, еще и блуждающие огни светили ярче и было их больше.

«Кажется тебе! Уймись!»

Вспомнилось еще, что на днях ходил в лес. Чаще-то Андрей сидел дома, по лесу не бродил ни с каким «дозором», а вот пошел – и натыкался постоянно на тушки мелких животных, вроде белок. Еще увидел громадный муравейник, но без муравьев. Может, мураши к зиме всегда пропадают? На деревьях были мертвые птицы. Не сидели, а точно запутались в ветвях. Или ветки, как плети, удушили их.

«Бред! Чушь! Одно слово – аномалия. Витаминов разных, пропитания, небось, не хватило, вот и дохнут».

Андрей повернулся на другой бок, хоть с трудом, но заснул.

Утром прикатил в деревню, злясь на стариков. Какого черта они своих обязательств не выполняют? Если честно, в глубине души он чувствовал: что-то не то, не так, старался заглушать страх возмущением. Подумал даже, что отвезет на поляну тыкву, еще и прибавит чего-нибудь: картошки, лучка, масла.

Деревня встретила тишиной. Услышав звук мотора, жители обычно выходили во двор, не все, но многие. А нынче ехал Андрей, ехал – и никого.

Вот дом Петра Максимовича. Андрей покричал, постучал в ворота, никто не вышел. Уже оказавшись во дворе, Андрей увидел, что окно выбито, осколки на земле. И след странный по земле тянется, будто толстая веревка.

Окликая хозяина, который жил одиноко, овдовев три года назад, Андрей вошел в дом. Старик лежал в кровати. На посиневшем лице – ужас, выпученные глаза едва не вываливаются на щеки. Руки возле горла, как будто мертвеца душили, а он пытался отвести веревку, но не смог.

На полу – грязь.

Что-то влезло в окно и задушило несчастного старика!

«На окраине деревни почти все деревья засохли, а земля вспучилась, будто крот какой прорыл, корни наружу торчат кое-где», – вспомнились слова Петра Максимовича.

Андрей попятился от трупа, дыша сквозь стиснутые зубы, чтобы не заорать, и вылетел наружу. Заметался между домами, на помощь хотел позвать. В заколоченные не совался, а в другие забегал, звал хозяев.

Да только напрасно. Никто не откликнулся – некому было. Во всех домах лежали на кроватях мертвецы. Недавно померли: то ли прошлой ночью, то ли позапрошлой.

Одинаковые синие лица с застывшим на них, словно отпечатавшимся на коже выражением смертельного ужаса, вскинутые руки, багряные следы – борозды на шеях. Что-то заползало в окна, душило стариков и шло за следующей жертвой.

Некая голодная тварь пришла за жителями деревни. Та сила, которую требовалось кормить, задабривать, которой надо было выказывать уважение, уговор с которой следовало соблюдать.

«И мы ведь соблюдали, – печально сказал в голове Андрея голос покойного Петра Максимовича, – мы-то да, но ты – нет. Подвел нас, а мы тебе доверились. Тебе ничего не грозило, отсиделся в защищенном доме, а мы страшную смерть приняли. За что ты так с нами, Андрюша?»

Андрей выбежал из очередного дома и застыл посреди пустой деревни. Мертвецы шептали в его сознании, упрекали тихими шелестящими голосами, и он знал, что вряд ли сумеет заглушить эти голоса.

Хозяева леса забрали свое подношение.

Ведьмина ученица

Из клиники Эмма вышла совершенно раздавленная. Показалось, что на нее опустилась бетонная плита, прижала к земле, а железная рука стиснула внутренности в комок: не получается ни дышать, ни плакать.

Небо потемнело, похолодало, собирался дождь. Погода в последние дни не радовала разнообразием: дождь либо уже шел, либо собирался начаться. Эмме думалось, что все против нее: и природа, и погода, и собственное тело, и даже бог, наверное.

Телефон зазвонил. Мама.

– Как ты там? Как дела?

Эмма пошевелила губами, потом судорожно сглотнула и кое-как выговорила:

– Ты же дома? Не на смене?

Мать работала на складе, у нее был «плавающий» график.

– Дома, – ответила мама, немедленно поняв, что случилось плохое.

У них была тесная связь, они всегда отлично понимали друг друга. Мама была самым близким Эмме человеком, даже, как думалось частенько, единственным. Она одна воспитывала дочь, отец Эммы умер, когда ей было всего пять. Сильно пил, от водки и помер.

– Приеду сейчас, – сказала Эмма, – я неподалеку.

Квартира, где они всегда жили с мамой, пока Эмма не вышла замуж и не ушла жить к мужу, находилась в девятиэтажке на соседней улице. Эмма до сих пор была там зарегистрирована.

– Господи, ягодка моя, что с тобой?

Мама распахнула дверь, стоило Эмме позвонить. Услышав эту «ягодку», она почувствовала, что тяжесть в груди стала меньше, железный кулак ослабил хватку, и слезы хлынули из глаз. Эмма припала к матери и затряслась от рыданий.

Спустя минут двадцать, кое-как успокоившись и умыв лицо, Эмма сидела за кухонным столом. Перед нею стояли чашка чая, вкуснейшая мамина шарлотка и клубничное варенье, которое Эмма обожала и могла есть ложками, буквально килограммами. Отсюда и ласковое домашнее прозвище «ягодка».

Сейчас шарлотка и варенье не лезли в рот, чай остывал в любимой синей чашке.

– Ничего нет непоправимого, – уверенно сказала мама, усаживаясь напротив.

– Есть, – возразила Эмма. – Ты ведь знаешь, мы решили родить ребенка. Только не получалось, я была у нескольких врачей в разных клиниках. – Она задохнулась. – И сегодня… Это окончательный диагноз, мам. У меня не может быть детей. Я не смогу родить никогда и ни при каких обстоятельствах.

– Погоди, но есть столько разных обследований!

– Мама! Я прошла их все, все анализы сдала, какие можно. Я ведь тебе говорила. Так что не надо вот этого всего. Ничего не исправить.

Мать хотела что-то сказать, но умолкла, словно поперхнувшись.

– У меня не жизнь, а задница сплошная.

– Не говори так!

– А как говорить, мам? На работе полный швах. Мечтала в юридический центр устроиться, вкалывала, как лошадь, в отпуск годами не ходила, а теперь – всё, сокращают, увольняют, еще и придрались к ошибке. – Эмма покачала головой, на глаза снова слезы навернулись. – Ошибка была, согласна, не могу взять в толк, как я умудрилась ее допустить. Но разве это может перечеркнуть годы труда? – Эмма сама себе ответила: – Видимо, может. Да ладно работа, работу новую можно найти. Но ведь и в семье! С Вадиком мы в последнее время ссоримся каждый день. Он вчера сказал, наши отношения топчутся на месте, не движутся. Кто его знает, куда он «двинется»? К другой бабе?

– Вадим не такой, – возразила мать.

– В любом случае, будущего у нас нет. Все только хуже становится. Рано или поздно мы разведемся. Вдобавок он детей хочет, а я родить не смогу. Еще и работы лишилась. – Эмма резко схватила чашку, глотнула чаю, закашлялась. – Не понимаю, как так? В чем дело? Все всегда было хорошо, но вдруг выяснилось, что родить не смогу, с чего бы…

– Я знаю, почему, – внезапно произнесла мать.

Эмма умолкла и уставилась на нее. Лицо мамы побледнело, губы были плотно сжаты.

– Знаю, почему все стало плохо. Никогда не рассказывала, но пришло время. Я надеялась, что и не придется, но…

– Мам, в чем дело? Ты меня пугаешь!

– Это случилось, когда тебе пять лет было. Отец тебя из садика забрал, а по пути в пивнушку зашел, дочь возле входа оставил: приду скоро, жди. Я обычно всегда сама и водила, и забирала, к алкашу этому у меня доверия не было, но иногда не могла, а бабушек и дедушек, сама знаешь, нет. Приходилось Тольку просить. А он оставил тебя и забыл, наверное. Вышел через полчаса – ребенка нет. Пропала дочка.

Эмма позабыла о своих неприятностях, слушала, раскрыв рот.

– Пришел домой, от самого несет, как из пивной бочки, мычит, мол, нету, бес ее знает, куда делась, зараза мелкая. Я завыла, с кулаками на него! – Мама покачала головой. – Вспомнить страшно. Ребенок пропал, ничего хуже на свете и быть не может. Кинулась искать. От Анатолия толку мало, он еле шевелится, а я все округу обошла. Соседи узнали, тоже вышли, стали искать со мною вместе. Потом и милиция подключилась. Искали тебя три дня. Я не спала ни секунды, то плакала, то носилась по улицам. Муженек мой только водку хлебал и спал, говорил, переживает очень. Знаю я эти «переживания». Ясно было: с каждым днем шансы найти тебя живой таяли. К тому же шли слухи, что в городе пропали несколько девочек, возможно, орудует маньяк. А потом одна из соседок мне говорит тихонечко: «Ведьма есть одна. Сильная. Может помочь, к ней отовсюду едут, но дорого берет. Иди к ней, падай в ноги, пусть отыщет девочку». Я в колдовство никогда не верила, но бывают ситуации, когда во что угодно поверишь. Дорого – это, конечно, проблема, денег у нас отродясь не бывало, Толька все пропивал. Но я бы почку продала, все отдала бы, что есть, лишь бы ты вернулась.

Эмма потянулась к матери, обняла.

– Боже, мама, какой ужас ты пережила.

– Ох, не говори. До сих пор кошмары снятся, ягодка. Собрала все деньги, какие были, у соседки заняла, пошла. Ведьма жила в поселке, за городом, недалеко. Обычная улица, обычный деревянный дом, чистенький, аккуратный. И женщина вроде обыкновенная, лет пятидесяти или чуть старше. Все среднее – рост, возраст, внешность. Глаза только особенные – острые, черные, птичьи. Ты, говорит, дочь пришла искать. Сразу, с порога, и не вопрос это был. Я обомлела, только кивнуть и сумела. Проходи, говорит, посмотрю, что можно сделать. Провела в комнату, усадила за стол. Никаких кубков, хрустальных шаров, диковинных штуковин, как в кино показывают. Даже черной кошки у нее не было. Сидит, за руки меня держит и в глаза смотрит. Я чувствую, воздуха не хватает, голова у меня кружиться начала, думаю, сейчас сознание потеряю, грохнусь со стула. Она руки разжала, на спинку стула откинулась и говорит: «Нечем мне тебя порадовать. Нету твоей дочки в мире живых».

– Как? – потрясенно спросила Эмма. – Шарлатанка оказалась…

Мать жестом велела ей замолчать.

– Как я не померла в этот миг прямо на месте, не знаю, а ведьма говорит: «Вовремя ты ко мне пришла. Девочка твоя только что умерла, душа далеко уйти не успела, еще возле тела, в нашем мире. Ее вернуть можно, я сумею, знаю, как. Но решать надо сейчас же, времени нет». Чего, говорю, решать? А она сказала, что может тебя вернуть из мира мертвых, но за это две вещи требуются. Жертва и плата. Я спрашиваю, какая жертва? Для обмена, отвечает. Я твою дочь поменяю, но менять надо на кровного родственника. Готова кого-то отдать, спрашивает, или сама на смерть пойдешь? Первая моя мысль была: на меня пусть меняет! Я так и сказала, а ведьма прищурилась, дескать, уверена? Муженек-то у тебя – пропащий человек, к тому же злой. Дочь по его вине погибла, а ему хоть бы хны, знай себе бухает да дрыхнет. Бутылка ему дороже семьи. И тебя поколачивает. Хочешь ли ты, чтобы твой ребенок с таким отцом рос? Куда это годится?

Мама посмотрела Эмме в глаза.

– Врать не стану. Не колебалась ни секунды. Для меня выбора не было, он или ты. Конечно, ты. И во всем остальном ведьма права была. Не нужны Анатолию ни я, ни дочь. Согласилась, словом.

– Не вини себя, мама, ты не… – начала Эмма, но мать перебила, сухо улыбнулась.

– А я и не винила никогда. Только поверить не могла, неужто бывает такое на свете? Что же мне, спрашиваю, Тольку собственными руками убивать придется? Ведьма усмехнулась и отвечает: «Нет, девонька, от тебя согласие только. И кольцо обручальное отдай. Я сама все сделаю». Велела идти домой и не оглядываться ни разу, пока порог не переступлю. Что бы ни слышалось за спиной, назад не смотреть. Иначе все, конец сделке. Я про плату заикнулась, а ведьма сказала, после про то поговорим, свое возьму, не беспокойся. Я отдала кольцо и двинулась в обратный путь. Темно было, за ворота вышла – снег повалил, народу на улице нет. Фонари горят, снежинки летят, а я бегу, ног под собой не чую. Только бы добежать до станции, не обернуться даже случайно. Страшно было. Чудилось, кто-то идет за мной. Тяжелые шаги, снег хрустит под ногами. А один раз, уже возле станции, рука на плечо опустилась. То есть я ее не видела, но тяжесть почувствовала, не спутаешь ни с чем! Взял меня кто-то за плечо. Я охнула. Как не глянула назад, не знаю. Видно, от ужаса замерла. Секунда – и тяжесть пропала, а потом – смех. Низкий, глухой, булькающий. Электричка показалась, я рванула вперед. Оно и отстало, то существо. Доехала спокойно, вышла, до автобусной остановки добралась, села в автобус. Он пустой был, ехал, считай, без остановок. Бывает же, что водитель видит: никто не выходит, на остановке тоже никого, и едет себе дальше. Я села на одно из задних сидений. Смотрю перед собой в одну точку, твержу про себя: «Назад не смотри, не смотри». Головы не поворачиваю, плечи затекли от такой позы. Темень за окошками, в автобусе свет горит, у меня, помню, ощущение было, что мы под землей, в ад несемся, скоро лампочки погаснут, и я в кромешной тьме останусь. Доехали. Вышла на своей остановке, добежала до дома. Ключ в скважину вставила, а замок не открывается, дернула дверь – она не заперта. Зашла, в квартире никого. Толя ушел. Хотя, когда я к ведьме поехала, он в комнате был, на диване лежал, храпел, пьяный. Должен был проспать до самого утра, но нет, понесло куда-то, даже дверь не запер, ключа не взял. Подумала я, что это странно, а следом мысль пришла: значит, надо так. И чувствую: спокойно мне стало. Разжалась пружина внутри. Горе отступило, страх, который всю дорогу преследовал, пропал. Легко стало, вера появилась: все должно быть хорошо. Я пошла в ванную, воду погорячее сделала, долго под душем стояла. Ночь уже была, я чаю заварила, сижу на кухне в теплом халате. Точно помню: час двадцать три было, когда раздался стук в дверь. Я поднялась, иду открывать.

Эмма прижала ладони к груди.

– На пороге стояла ты. Моя доченька, ягодка, моя малышка Эмма.

Мама смахнула слезы, голос ее дрожал.

– Ты пришла босиком, вся грязная, в рваной одежде. Молчала, смотрела себе под ноги, ни словечка не произнесла. Я закричала, заголосила, бросилась перед тобой на колени, обнимаю. Соседи услыхали, вышли, суматоха началась, милиция приехала.

– Я ничегошеньки не помню, – прошептала Эмма. – Я умерла? В самом деле была мертва?

– Ведьма сказала, так и будет, не надо тебе помнить, откуда ты вернулась, где была, что делала. Никто никогда не узнал, что произошло. Кто украл тебя и… – Мама поперхнулась страшным словом. – Убил. Ты ничего не рассказала. Сотрудники и отпечатки взяли, и одежду твою забрали; что положено делать, все сделали. Ничего не нашли. Ты некоторое время в больнице провела, но скоро тебя выписали. И уже недели через две вела себя, как прежде, словно ничего не было. Я перевела тебя в другой садик, чтобы разговоров поменьше было, а скоро тебе шесть исполнилось, семь, ты в школу пошла, история постепенно забылась. Убежал ребенок, потерялся, нашелся спустя несколько дней – о чем тут говорить?

– А отец? – спросила Эмма.

Мать качнула головой, поджала губы.

– В ту ночь, когда ты вернулась, он замерз насмерть в сугробе. Упал пьяный, заснул, не проснулся. Ведьма, как и обещала, жертву принесла, кому следует. Обменяла тебя на него. Жалела ли я Толю? Как на духу скажу: нет. Конечно, живая душа, и замуж я выходила по любви. Только он мою любовь растоптал, исковеркал все. Работать не работал, пил – это полбеды. Но ведь еще и поколачивал меня, и я боялась, что за тебя примется. Не успел, помер. Так что, уж прости меня, дрянь человечишка был. Нет, дочка, я по нему не плакала. Но ничего для меня тогда не кончилось.

– Ведьма все-таки взяла плату?

– Утром после твоего возвращения раздался телефонный звонок. Я сняла трубку и услышала: «Вернулась?» Сразу узнала голос. Откуда она узнала номер, не знаю, я ей его не оставляла. Но чему удивляться? Гораздо более удивительные вещи происходили. Я опять в слезы, не отошла еще от потрясения, да, говорю, спасибо вам. Она велела снова к ней прийти. И я пошла. Ты в больнице лежала, увезли тебя ночью, а Толино тело не нашли еще. Прихожу, а она говорит: «Молодец ты, сильная, все сделала, как надо, вернула дочь. Теперь можно и про плату поговорить». Я завела старую песню, что все отдам, а она рукой махнула: молчи. Денег, говорит, твоих мне не надо, ни копейки не возьму, себе оставь, у тебя ребенок. А возьму я с тебя только одно: слово.

– Какое еще слово? – удивилась Эмма.

– Обещание. Ведьма сказала, что хочет тебя в ученицы взять. Ей нужно было со временем передать кому-то дар, обучить своему мастерству. Она искала, а тут явилась я со своей бедой. Ведьма сказала, тебе на роду написано стать, как она, ведь ты побывала на той стороне, а она тебя оттуда вытянула. Поэтому жить обычной жизнью ты сможешь только до поры до времени, рано или поздно эта жизнь начнет тебя отторгать, неприятности посыплются, и это станет знаком. Знаком того, что время, значит, настало. Я не знала, что ответить, как реагировать, а ведьма сказала, что это, вообще-то, не вопрос и не просьба. У меня, сказала, нет выбора. «Дочь твоя выжила – и она обещана», – вот что сказала ведьма.

– Она хотела забрать меня к себе сразу? Или ты должна была меня приводить? Что было потом, мама?

Эмма сама не понимала, что чувствует. Столько всего сразу свалилось на нее, столько информации! Ощущала себя марионеткой, которую дергает за ниточки кукольник, причем сама-то она и понятия не имела, что ее жизнью управляют.

– Нет, не сразу. И приводить, как на уроки английского, на уроки ведьмовства не потребовалось, – слабо улыбнулась мама. – Она велела идти и жить дальше, ничего тебе не говорить до срока. А то, что срок наступил, я сама пойму. «Все в жизни Эммы пойдет наперекосяк, станет плохо, – сказала мне в тот день ведьма. – Ей тогда будет около тридцати. Все, что раньше, не тот кризис, который я имею в виду. Так вот, ты поймёшь: это край, последняя капля, и тогда расскажи дочери все, пусть она придет ко мне. Ты знаешь, где меня искать».

Мать умолкла. Эмма тоже молчала, переваривая услышанное.

– Мне нужно поверить во все? – с трудом выговорила она наконец. – В это средневековье? В то, что я была мертва, а потом ожила? Мама, но ведь может быть так, что я потерялась и сама по себе нашлась, ведьма ни при чем? Она узнала как-то номер телефона, позвонила, когда выяснилось, что все в порядке. Голову тебе заморочила! А отец… Многие пьющие люди замерзают насмерть в сильные морозы, это не такая уж редкость.

Эмма говорила громко: ей казалось, чем громче, тем убедительнее.

Однако слова эти даже ее саму ни в чем убедить не могли.

– Слишком много совпадений, ягодка, – только и сказала мама.

Эмма умолкла. Возразить было нечего.

Спустя час она была дома. Муж пришел пораньше и объявил, что им нужно поговорить. Серьезно. О будущем. О его будущем, если точнее, потому что в нем нет Эммы.

– Я люблю ее, – с надрывом произнес муж, поведав банальную до зубной боли историю встречи с любимой и единственной. – Не хочу врать, поэтому говорю как есть. Мы встречаемся уже три месяца и…

– Она беременна? – отрывисто спросила Эмма.

– Почему? Нет еще, – ответил муж. – С чего ты взяла?

– Законы мелодрамы, – усмехнулась она. – Ты должен мне сообщить, что у тебя будет ребенок, именно в тот день, когда я узнаю, что бесплодна.

– А ты что же – узнала это сегодня? – спросил Вадик, и в глазах появилось что-то похожее на вину.

Эмма проигнорировала его вопрос.

– Значит, мы разводимся. Квартира твоя, мне следует немедленно освободить жилплощадь, я правильно понимаю? – деловито спросила она.

– Хочешь меня зверем каким-то выставить? – возмутился он. – Ну не прямо сегодня…

– Переночевать можно, значит. Спасибо. Но я не стану.

«Все в жизни Эммы пойдет наперекосяк, станет плохо», – вспомнилось ей. Вот она – последняя капля. Работа, карьера, личная жизнь и даже женское здоровье – во всем она потерпела крах.

Вскоре Эмма вынесла в прихожую большой чемодан и две сумки.

– Мы много чего совместно покупали. Если что-то хочешь взять сейчас или после, скажи, – с удовольствием сознавая собственное благородство, произнес Вадик.

Что ж, счастливые люди часто великодушны.

– Спасибо. Ничего не нужно, – ответила она и вышла из квартиры.

Хотела пожелать ему всего хорошего, но язык не повернулся.

Такси подъехало быстро, пожилой мужчина, сидевший за рулем, помог загрузить вещи в багажник.

– Не на вокзал, с вещами-то? А куда тогда, к маме? Муж выгнал?

Он хотел пошутить, думал, это остроумно. Эмма ответила без тени улыбки:

– Да, выгнал. У него другая женщина. Но я не к маме.

Таксист прикусил язык и больше не произносил ни слова. Поездка была довольно долгая, за город. Адрес Эмме дала мама, еще днем, хотя дочь не думала, что потребуется, еще и так скоро. А вот потребовалось.

– Вот нужный вам адрес, приехали, – проговорил таксист.

Эмма поблагодарила, вышла из машины. Такси уехало, и она осталась на незнакомой темной улице, с вещами, перед домом, в котором жила ведьма (если в такое можно поверить). Дом был добротный, обнесенный высоким забором, в окошках горел свет.

Эмма вздохнула. Что за дикая, сюрреалистическая ситуация? Приехала к черту на кулички, к женщине, которую в глаза не видела, на основании рассказа мамы о событиях тридцатилетней давности!

«Вызови снова такси и уезжай. Поживи у мамы, все как-нибудь утрясется, наладится», – посоветовал внутренний голос.

Вместо этого Эмма нажала на кнопку звонка. Услышала трель вдалеке. Потом дверь дома отворилась, на пороге показалась темная фигура.

Сердце Эммы забилось. Сейчас ее спросят, кто она такая, зачем явилась без приглашения на ночь глядя. И что отвечать?

Но хозяйка дома не задала ни одного вопроса.

– Вот ты и пришла, – сказала ведьма, отворяя калитку и пропуская гостью во двор, – заждалась я уже. Ого, прямо сразу с вещами? Правильно, так и надо.

И на душе у Эммы стало мирно и спокойно.

Она пошла к дому, думая о том, что теперь находится на своем месте.

Так и родилась новая ведьма.

Не вижу зла

Машину Виталий решил не брать. На самом деле, если не врать себе, никакого решения не потребовалось: оно было принято за него. Сесть за руль в его состоянии невозможно. И машину лучше продать: хоть какие-то деньги появятся. В их положении, когда каждая копейка на счету, это немаловажно.

Такси прибыло вовремя, и водитель, к счастью, попался не из болтливых. Молча рулил, не лез с разговорами, и Виталий погрузился в размышления, воспоминания, мысли о будущем, и были они такими тяжелыми, что лучше бы, пожалуй, водитель трепался, не закрывая рта, всю дорогу.

Началось все около двух месяцев назад, в конце лета. Они с Кариной вернулись из отпуска, с моря – загорелые, довольные и вместе с тем огорченные перспективой погружения в рабочие будни. В общем-то погружаться требовалось только Виталию, потому что Карина, выйдя замуж, с облегчением оставила ненавистную работу в магазине (где они и познакомились, кстати).

Виталий включил компьютер. Срочности не было, но, если честно, он соскучился по нему: все-таки профессию программиста выбирал по зову души. И, глядя на экран, обнаружил, что буквы и цифры расплываются.

Поморгал, закапал лекарство. Вроде бы помогло, Виталий успокоился, но вечером, когда они с женой смотрели фильм по телевизору, картинка снова стала расплываться.

В последующие дни все повторялось: то зрение было нормальным, то вдруг опять он видел перед собой пятна вместо четкого изображения. Виталий пытался не обращать внимания, но проблема тревожила: при его профессии требовалось хорошее зрение. Однажды неожиданная расфокусировка (как он назвал это) случилась во время совещания, и начальство было недовольно его заминкой.

– К доктору схожу, записался, – сказал он жене, стараясь говорить небрежно, чтобы не волновать ее понапрасну.

– А что такое? – спросила она, трепля за ухом их лабрадора Люка, которого обожала.

– Нужно зрение проверить, – ответил Виталий, – временами стал плохо видеть.

Карина не придала значения, не поняла, что это может быть серьезно, улыбнулась и сказала:

– Конечно, проверь. Мы с тобой не юные, через год тридцать, но для старческой дальнозоркости рановато.

Он улыбнулся в ответ, но с некоторой обидой подумал, если бы у Люка наметилась проблема, Карина уже была бы на грани истерики.

Осмотр ничего необычного не выявил. Доктор сказал, виной тому могут быть стресс, акклиматизация (имела место резкая смена климата, когда они приехали на юг, а потом вернулись обратно в Быстрорецк), переутомление и так далее. Прописал витамины, капли и гимнастику для глаз.

Виталий прилежно принимал пилюли, капал маслянистую жидкость в глаза и старался не филонить, делать гимнастику. Только никакого эффекта это не возымело. Расфокусировка происходила постоянно, причем все чаще не только когда он смотрел на экран компьютера, телевизора или телефона.

Один раз мутные пятна поплыли перед глазами, когда он сидел за рулем. Хорошо еще, скорость была небольшая, улица тихая, и Виталий свернул в сторону, припарковался у обочины, дождался, чтобы все прошло.

Бывало, что он не видел содержимого тарелки, лица собеседника, не мог рассчитаться на кассе, едва не угодил под машину, переходя дорогу.

– Со мной что-то не так, – пожаловался он жене вечером, спустя недели три после первого разговора.

– Ты про зрение?

Виталий не рассказывал ей подробностей, но теперь решил поделиться. Больше не с кем. В былые времена рассказал бы матери, но сейчас это невозможно. Карина слушала, волнуясь все сильнее.

– Но ведь доктор сказал, все в порядке, – сказала она, когда муж умолк.

– Выходит, ни черта он не понимает, – огрызнулся Виталий. – Какой там в порядке, если я то и дело ни пса не вижу.

Жена попыталась его успокоить, но Виталий лишь сильнее расстроился и даже разозлился. Карина не могла понять глубины его страданий и страхов, не могла подобрать нужных слов.

Со следующего дня начался кошмар, который продолжался по сей день. Виталию казалось, он спускается по ступенькам куда-то в темноту, причем в прямом и переносном смысле. Тьма брала в кольцо, сгущалась вокруг: зрение неуклонно падало. Медики не могли предложить лечения, не видели способа исцеления, происходящее грозило разрушить жизнь Виталия.

Помимо ухудшения зрения (периоды, когда Виталий ничего не видел, случались уже несколько раз в день), он мучился от головной боли, рези в глазах, а в моменты, когда зрение возвращалось, путал цвета. Сказать, что это мешало работе, значит, ничего не сказать.

Все кругом сочувствовали – друзья, соседи, коллеги. Про Виталия и Карину всегда говорили, что они идеальная пара. Пять лет вместе, душа в душу. Муж, жена, собака – молодая семья с рекламной картинки. Милые любящие супруги, дом – полная чаша: квартира (пусть ипотека еще не выплачена), две машины, ежегодный отпуск на море, спортивный клуб, рестораны. Скоро, наверное, и детишки появятся, Карина говорила, к этому делу надо подойти ответственно, проверить здоровье, отказаться от алкоголя и все такое.

И вдруг – гром среди ясного неба: болезнь Виталия.

В Быстрорецке не было известного офтальмолога, которого он не посетил бы. Его осматривали один за другим профессора, руководители и ведущие специалисты разных клиник. Затем были и заочные консультации с московскими светилами.

Но, собственно, тратить деньги и бегать на приемы не стоило, хоть в Израиль обратись, хоть в Америку, вердикт будет один – тот, которого самый первый осмотр не выявил (может, процесс был в самом начале, а может, врач недоглядел). Все остальные доктора были единодушны.

– Но как же так! – восклицала Карина. – Это ошибка! Неужели ничего нельзя сделать?

На медицинском языке диагноз звучал устрашающе и непонятно. А если говорить проще, для непрофессионалов, то еще хуже: отмирание зрительного нерва, прогрессирующая слепота. Процесс шел семимильными шагами, врачи были уверены, что он необратим. Отличались только оценки сроков: одни доктора давали Виталию полгода, другие утверждали, что у него нет в запасе и трех месяцев.

Мысль, что счастливая, налаженная жизнь рухнула в один момент, а сделать ничего нельзя, приводила в отчаяние. На работе пытались поддерживать Виталия, начальник был хороший мужик, сочувствовал его беде, но что поделаешь, дело есть дело. В итоге все проекты передали коллегам, и зарплата у Виталия осталась чисто номинальная, без премиальных выплат, которые составляли львиную долю дохода.

А походы по врачам требовали денег, а ипотеку все еще нужно было выплачивать каждый месяц! Накоплений практически не было, приближался день, когда оплата счетов станет невозможной.

Неделю назад Виталий и Карина разругались в пух и прах. Она пыталась проявлять сочувствие, но за ласковыми словами утешения Виталию чудилось недовольство, и в тот день оно прорвалось наружу.

– Я не виноват, что заболел!

– Никто не говорит, что виноват, но и ты меня пойми, разве мне легко?

Виталий язвительно засмеялся.

– Бедняжка, пожалейте ее! Шла замуж за здорового, перспективного, с престижной работой и высокой зарплатой, а оказалась связанной со слепым инвалидом.

– Но не понимаешь! – крикнула она. – Я переживаю!

– Переживаешь – это уж точно. Вопрос – по какому поводу, – ответил он. – Абонемент в фитнес-клуб нам больше не по карману, хорошо еще вошли в положение, хоть часть выплаченных денег вернули, на том спасибо. Машину, скорее всего, придется продать. Хватит и твоей, а может, и ее продадим тоже, если приспичит. Никаких ресторанов и отпусков в ближайшей перспективе. А еще ипотека!

– Как мы ее выплатим? – заламывала руки Карина. – Там же такие суммы!

Эти слова вывели его из себя окончательно.

– А я говорил: можно было взять «двушку» на имеющиеся деньги, нам бы почти хватило, чуть-чуть взяли бы в банке и уже давно вернули. Но нет, тебе подавай трехкомнатную, еще и в дорогом жилом комплексе, вдобавок и машину захотела.

– Откуда мне было знать! Ты говорил, все хорошо, мы ни в чем не будем нуждаться!

Она расплакалась. Этого Виталий не мог вынести: подошел, обнял.

– Мы справимся, – прошептал он. – Не буду же я на одну пенсию жить, придумаю что-то. А пока, может, тебе снова на работу выйти?

Договорить не успел, почувствовал, как напряглось ее тело. Карина высвободилась из объятий и унеслась лить слезы в ванную.

Потом, уже на следующий день, супруги помирились, к разговору больше не возвращалась, но проблемы не были решены, вопросы повисли в воздухе. Карине явно придется снова работать, машину Виталия надо будет продать, как ни крути, и это только начало.

А если подумать, что близок час, когда Виталий окончательно ослепнет, не сможет читать, писать, смотреть фильмы, ходить и делать кучу простых бытовых вещей без посторонней помощи, так совсем тошно.

– Вам следует привыкнуть к мысли, что вы станете… особым человеком, – сказал на днях очередной профессор. – Пока есть возможность, нужно учиться жить в таком состоянии. Существуют методики, причем у вас есть дополнительные преимущества перед тем, кто лишился зрения внезапно.

Виталий понимал справедливость его слов, но слушать это было невыносимо, и он вылетел из кабинета. К кошмарной перспективе лишиться зрения, остаться без работы и привычного уровня жизни, к призраку бедности и невозможности платить за квартиру, прибавлялось гадкое ощущение, что Карина скоро предаст его.

Она вела себя не так, как он ожидал от любящей жены, близкого человека. Могла выразить поддержку, попытаться утешить, но Виталий понимал: Карина не готова взвалить на себя груз свалившихся на них проблем. Она не предложила выйти на работу – эту мысль высказал он, и жену она привела в ужас. Карина ни разу не сказала, мол, мы все преодолеем, не стала искать выход из положения, даже про пресловутые методики не заикнулась, а могла бы попытаться убедить мужа, что ему стоит начать учиться жить в темноте.

Карина жалела не его, а себя, и Виталий понимал, что недалек тот час, когда она уйдет от него, подаст на развод. От этой мысли все внутри сжималось. К тому же на ум приходила мама – вот уж пример человека, который умел не пасовать перед трудностями.

Люди порой считали, что у матери тяжелый характер, еще и профессия накладывала отпечаток: всю жизнь проработала учительницей математики, а потом и завучем. Когда умер муж, отец Виталия, она осталась одна с сыном, в недостроенном доме. Помочь было некому, денег на жизнь и на строительство не хватало, но она не сдалась. Если и рыдала, то ночами, в подушку, когда никто не видел, а на людях всегда держалась. Давала уроки, работала с утра до ночи, в итоге и дом достроила, и карьеру сделала, и сыну образование дала. Сильная женщина, что и говорить.

Карина не из таких.

Правда, позавчера, когда Виталий вернулся с работы – продолжал туда ходить, выполнял обязанности попроще, дабы что-то зарабатывать, вышла из спальни и сказала робко:

– Ты только сразу не ори, выслушай.

Сердце упало: сейчас скажет, что уходит. Но Карина удивила.

– Я знаю, ты в такие вещи не веришь, но, если попробуешь, ничего же страшного не случится.

– В какие «такие вещи», Карина?

– В колдовство! – выпалила она.

– Ты считаешь, меня заколдовали, поэтому я слепну? – стараясь сохранять спокойствие, спросил Виталий.

Жена замотала головой.

– Нет, не в том дело! Есть одна ведьма. Целительница, ведунья – как хочешь, так и назови. Она может помочь.

Виталий молчал, переваривая услышанное.

– Знаю я, что ты думаешь. Но врачи отказались. Крест поставили. Кстати, о крестах. Я в церковь ходила, свечки ставила, все такое. Не помогло. Надо же что-то делать! А про ведьму Эмму говорят, она просто волшебница!

– Ведьму Эмму? – переспросил Виталий.

– Да, так ее зовут. Она не дает объявлений, никакой ерунды в Интернете, – тараторила Карина. – Да ей и не надо, от клиентов, говорят, отбоя нет. О ней узнают по цепочке, сарафанное радио. Всем может помочь, насквозь человека видит. К ней запросто не попасть, только по рекомендации. Кому надо, все про нее знают, весь Быстрорецк! Мне Лиза рассказала, мы работали вместе. К Эмме обращалась сестра Лизы, была проблема с… Не важно, Лиза просила не рассказывать. Так вот, сестра в восторге! Все решилось, как надо. Ведьма Эмма дорого берет, это да. Но надо рискнуть, попробовать.

И в тот день, и на следующий Карина поднимала эту тему. Оказывается, она записала мужа на прием заранее, недели две или три назад, уверенная, что сумеет убедить Виталия пойти, и сказала, только когда подошла его очередь. Повезло еще, повторяла Карина, что Эмма не отказала, что нашлось свободное место.

У Виталия, похоже, не было выбора. В противном случае жена станет говорить, что он не захотел ничего предпринимать, это увеличит ее недовольство, приблизит момент возможного развода.

Согласился.

Выяснилось, что Эмма живет за городом. Карина хотела отвезти мужа, но он отказался. Лучше на такси. Иначе Карина всю дорогу будет выносить мозг, рассказывая про кудесницу Эмму. И без того все уши прожужжала.

– Эмма – ученица другой ведьмы, теперь в ее доме живет. И вот та, старая ведьма умерла, когда ей было сто пятьдесят лет, представляешь? Тоже была сильная: людей лечила, искала пропавших, порчу снимала и наводила, с миром мертвых у нее связь была и все такое, но только Эмма в сто раз сильнее! Вроде бы она умирала – кто-то говорил, что мертвая родилась, еле откачали, а Лиза слышала, будто ее убили и воскресили, но точно никто не знает. Только она в мире мертвых вообще своя, как говорится. Должна помочь, не сомневайся. Ей, может, твоя проблема – на один зубок!

Сейчас, в такси, Виталий думал, что, должно быть, с ума сошел, если поверил в этот бред, но обратного пути не было. Да и что он теряет?

– Значит, вы к Эмме? – неожиданно спросил водитель, когда они приехали в нужный поселок и свернули на улицу, где стоял дом.

Виталий опешил и от неожиданности ответил, что да.

– Сильная она, – повторил слова Карины таксист. – Я к ней, бывало, возил. И самому довелось обратиться. – Он откашлялся. – Чудеса творит, натурально.

Виталию хотелось расспросить таксиста подробнее, но машина уже остановилась: приехали, пора выходить.

Дом окружал двухметровый забор. Ворота для автомобиля были закрыты, калитка – тоже, но стоило Виталию приблизиться, как что-то тихо щелкнуло, и она отворилась. Прямо как в сказке.

Двор оказался просторный, а дом – большой, кирпичный, выстроенный или перестроенный недавно, отделанный с большим вкусом. Как ему скоро пришлось убедиться, внутри тоже было красиво и стильно. Виталий вспомнил рассказ жены, что Эмма – ученица другой ведьмы, осталась жить в ее доме. По всей видимости, старый дом снесла, построила на его месте свой собственный.

Эмма встретила гостя в дверях, открыла сразу, стоило ему подойти.

– Спасибо, что не опоздали, Виталий, у меня довольно плотный график, – сказала она.

Голос красивый, сама Эмма – еще лучше. Стройная темноволосая женщина лет тридцати пяти с зелеными глазами и правильными чертами лица, дорого, но просто одетая, не походила на ведьму в привычном представлении.

– Клиент косяками прет? – спросил Виталий.

Хотел пошутить, но вышло грубо. Впрочем, Эмма не заметила или сделала вид, что ей все равно. Провела гостя в одну из комнат, закрыла дверь. Обстановка – как в кабинете психолога: стол, стулья, шкафы с книгами, пара диванов, светильники. Эмма пригласила Виталия присесть, устроилась рядом.

– Не надо спрашивать про хрустальные шары и прочие ведьмовские атрибуты, – сказала она, видимо, решив, что он полный придурок с идиотским чувством юмора, собирающийся отмочить очередную глупую шуточку. – У меня свои методы.

– Правда, что вы вернулись из мертвых? – ляпнул Виталий, хотя не собирался этого делать. Сорвалось с языка.

Зеленые глаза в упор смотрели на него, и Виталию стало не по себе.

– Да, – ответила она. – Правда. Что-то еще интересует или займемся вами?

Виталий смутился. Эта женщина ставила его в тупик.

– Простите. Я от растерянности. Сам не ожидал, что… Что приду за помощью к ведьме.

– Если врачи не могут вернуть зрение, куда денешься, – вздохнула она.

– Откуда вы знаете? – пораженно спросил Виталий. – Или жена сказала?

– Разумеется, нет. Мне звонят – я называю время, когда можно прийти, говорю, можно ли вообще. Узнаю имя, а больше мне ничего не нужно знать. Я и сама увижу, в чем дело. Вы слепнете, и это необратимо. Отсюда ваши проблемы с женой и на работе. Надо понять, в чем дело, потому что причина не медицинская. Дайте ваши руки.

Виталий, как завороженный, потянулся к Эмме. Ладони ее были прохладными, она смотрела внимательным, цепким взглядом.

Он проваливался в зеленый омут, ему казалось, он тонет в прозрачной изумрудной воде, а потом внезапно глаза женщины напротив потемнели, налились чернотой. Стало трудно дышать, грудь сдавило, в желудке заворочался тугой ком. Виталий хотел сказать, что ему плохо, но тут Эмма выпустила его руки. Отбросила их от себя. Ему показалось, прошло минут пять, а на деле – около получаса!

– Что вы увидели? Знаете, кто виноват? – хрипло спросил Виталий.

Эмма смотрела холодным, непроницаемым взглядом.

– Знаю, – ответила она, – и вы тоже знаете.

«Карина! – пронеслось в голове. – Неужели она? Любовника завела? Или Петрищев разозлился, что у меня клиентов больше и премиальные выше?»

– Ваша мама, – негромко произнесла ведьма. – Вспомните, что случилось.

На Виталия будто ушат ледяной воды опрокинули. Он не вспоминал, месяцами старался не вспоминать. Но сейчас, снова взглянув в глаза Эммы, которые опять уже были зелеными, заговорил.

…Они с мамой всегда хорошо ладили. После смерти отца были одной маленькой командой, члены которой горой стоят друг за друга и сражаются со всем миром плечом к плечу.

Все изменилось, когда появилась Карина.

К тому времени Виталий уехал из Борового – поселка под Быстрорецком, где они с матерью жили. Отучился в университете в Быстрорецке, работал, квартиру снимал, на выходные почти всегда к матери приезжал: рассказывал, как дела, какие новости. С Кариной Виталий познакомился в магазине электротоваров, закрутился быстрый, стремительный роман.

Матери Карина не понравилась. С присущей ей прямотой (между ними не было заведено притворства и вранья) сказала об этом сыну. У нее, мол, глаз наметан, педагогический стаж почти сорок лет.

– Девочка неплохая, но пустая. В браке надо искать ровню, а Карина тебе не ровня. Пирожок без начинки. Ленивая, безынициативная, стремиться ни к чему не станет: предел мечтаний – сидеть дома и не работать. Вдобавок росла в детском доме. Кто ее родители? А ведь это важно. С генетикой не поспоришь. Да и дети такие часто понятия не имеют, какой должна быть семья, они ее никогда не видели. Тебе будет сложно с нею.

Виталий разозлился.

– Что за фашистские идеи? Ровня, не ровня! Ты говоришь о ней свысока, хотя даже не знаешь Карину! Стаж у тебя! Всех под одну гребенку гребешь.

А Карина потом сказала, что мать ревнует: раньше сын ее больше всех любил, а теперь невеста появилась, все внимание ей.

Так они с матерью и поссорились. На свадьбу она, конечно, пришла, подарок подарила хороший, но все равно общались редко, только по делу. Причем мать раскаивалась в своей резкости, пыталась с сыном помириться, а он не был против, скучал по ней, но знал: Карина не одобрит, воспротивится.

Так и жили. Недалеко вроде, а как на разных континентах.

Прошел год после свадьбы. Потом еще один.

И вот однажды сын позвонил матери: мол, мы приедем, можно?

Мать обрадовалась. Напекла-наготовила. Виталий отметил, что она сдала, постарела, хотя в шестьдесят с небольшим нынче можно выглядеть куда моложе. Вспомнилось, что сердце у нее неважное, да еще и давление высокое прибавилось с возрастом.

Обнялись, мать чуть не плакала от счастья: сын приехал, простил.

День прошел отлично. Все в поселке видели: молодцы молодые, приехали, про ссору забыли, матери помогают.

Карина в огороде копошилась, Виталий калитку починил, замок заменил, еще кое-что по хозяйству сделал – полно в частном доме работы, она никогда не кончается. Здесь, говорит, надо поправить, там подкрасить, ничего, сделаем.

Мать рада-радёшенька. Извинилась перед Кариной: прости, неправа была, плохо о тебе думала, ошиблась. Спасибо, что зла не помнишь, приехала.

Чудесный был день, и следующий такой же. В воскресенье вечером, уже перед тем, как обратно в Быстрорецк ехать, Виталий сказал:

– Мам, мы подумали… У нас к тебе предложение. Надеюсь, оценишь.

Они с женой переглянулись. Карина ободряюще улыбнулась мужу.

– Мы уже три года вместе, решили, что можно и о детях подумать.

Мать улыбнулась: отличная мысль.

– А как детей растить в съемном жилье? Надоело по чужим углам мыкаться.

Мать поняла, в чем дело, и обрадовалась.

– Господи, ну конечно! Дом огромный, переезжайте и живите!

Но поняла, как выяснилось, неправильно.

– Что вы, – сморщила нос Карина, – от города на машине полчаса. Это далеко. В городе много возможностей и для детей, и для взрослых, а здесь?

– На работу и обратно каждый день туда-сюда не наездишься, – подхватил Виталий.

– И что же тогда? – спросила мать. – Как же?

Они объяснили. Выход один: продать дом. За очень большие деньги не продашь, он в поселке, за чертой города, но если подлатать, подправить…

– Вот ты зачем про починку говорил, – сообразила мать. – Я думала, обо мне беспокоишься, а ты на продажу.

– Мам, давай без этого, – поморщился он. – Отличная же идея. Карина молодец, придумала. Добавить, конечно, придется, но ничего, кредит возьмем на недостающую сумму. Купим «трешку», тебе комната, нам, плюс гостиная. Когда ребенок родится, ты с ним будешь. Ты же хотела внука? Все вместе будем жить.

– Этот дом твой отец начинал строить. А после я. Мы с тобой. Ты вырос тут, – сказала мать.

– Надо смотреть в будущее, а не оглядываться назад, – вставила Карина.

– А как же настоящее? Мое настоящее? Тут вся моя жизнь, друзья мои, соседи, ученики бывшие. А в городе что мне делать? Здесь я себе хозяйка, а там приживалкой при вас буду?

– Как что делать? За внуками присматривать! Мам, ты же педагог!

Виталий видел: разговор развивается не так, как он предполагал. Мать, хоть и размякла с годами, и соскучилась, но твердого характера не утратила, ума тоже, понимает, что ее пытаются использовать. А тут еще Карина ляпнула:

– Пожилым людям нужно не так много, как молодым. Вы уже пожили, вам и одежды не столько нужно, и места, и всего остального. Можно на старости лет о других подумать, помочь молодым. А мы…

– А я что же, не думала о сыне, когда растила? О ком же думала-то тогда? А сейчас состарилась, так меня, по-вашему, можно в каморку запихнуть, на дожитие, ждать, пока помру? – вскипела мать. – А пока скриплю, живу, не только дом и всю мою жизнь отобрать хотите, еще и домработницу, и няньку в довесок получить?

– Что ты передергиваешь! – Виталий разозлился. – Никто такого не говорил, мы хотели предложить жить вместе, одной семьей!

– Нет, сынок, вы не это хотели предложить, себе-то хоть не ври. Не нужна я вам ни капельки, только мешаю. А уж если дом продам и с вами жить стану, вовсе со свету сживете. Я, дура старая, поверила, будто вы меня проведать решили, а вы мне голову приехали дурить. Ругала себя, что про Карину дурно думала, а теперь вижу: неправа была, она тебе подходящая пара. Оба вы одинаковые.

– Что ты за мать! – заорал он. – Лучше, как Карина, вовсе родителей не иметь, чем такую мамашу, как ты! Другие все детям готовы отдать, а ты сидишь в своем доме, вцепилась в него, ничем помочь не хочешь. Глаза б мои тебя не видели!

Мать покраснела, слезы навернулись, но она их сдержала.

– Вот, значит, как. Плохая я? Плохой матерью тебе была? Не надо тебе такой матери? Так и мне такого сына не надо! Говоришь, век бы тебе меня не видать – и будь по-твоему, Виталий, не увидимся больше. Да будь ты проклят за такие слова!

Она развернулась и вышла из комнаты.

Виталий и Карина собрались и уехали. Дело было к ночи, но ясно, что после такого ночевать не останешься. Карина кипела от гнева, Виталий тоже злился, но вместе с тем чувствовал себя виноватым. Понимал, что свершилось непоправимое, не стоило такого затевать. Предательство это по отношению к матери, и наговорил он ей много лишнего.

«Но ведь в сердцах же, не со зла, – думал он. – Завтра вернусь. Один, без Карины. Побеседуем по-хорошему, нормально. Мама тоже, небось, думает, что перегнула, переживает».

Он и правда приехал. Только не мириться с матерью, а хоронить. Потому что той ночью, когда они уехали, у нее случился сердечный приступ.

В итоге дом достался Виталию по наследству. Они с Кариной, как и собирались, продали его, а после купили большую квартиру, как хотела жена.

– Глаза твои перестанут видеть, никого не увидишь больше, – сказала Эмма. – Обида матери – самая горькая. Проклятие матери – самое сильное. Никто, ни одна ведьма так проклясть не сможет, как родная мать, когда от сердца говорит, с гневом, с обидой, вот как твоя. Ударило проклятие по тебе, пусть не сразу, но неизбежно. Не думаю, что она сознательно собиралась тебе вред причинить, но от нее мало что зависело. Сказанного не отменишь, сделанного не воротишь.

Валерий посмотрел на Эмму. Лицо ее расплывалось: снова накатывал приступ слепоты.

– Что же делать? – спросил он. – Вы сильная ведьма, сможете помочь.

– Я сильная. Сильнее многих. Но проклятие матери – особая штука. Его не ведьма должна снимать. Есть лишь одно-единственное средство, способное его снять. И только один человек на всем белом свете может это сделать.

– Кто? Кто этот человек? Что за средство? – жадно спросил Виталий.

Он не видел ее, но услышал, как Эмма хмыкнула.

– А ты и вправду незрячий. Не только глаза твои не видят, но и сердце слепо. То, что может тебя спасти, – это прощение. И только один человек может тебя простить – это твоя мать, которая давно уже в сырой могиле. Так что, Виталий, не видать тебе прощения. Да и вообще – ничего не видать.

Дочки-матери

Впервые Марина Геннадьевна заметила, что все плохо, на поминках мужа, на девятый день. Потом, задним числом, сообразила, что и на похоронах все было примерно так же, но в тот день Марина Геннадьевна была совсем плоха, себя не помнила, ничего не видела от слез. А к девятому дню немного оправилась – и ужаснулась. То есть раньше тоже замечала неладное, но на поминках ощутила, так сказать, масштабы бедствия.

Возможно даже, что осознание этого факта в конечном итоге помогло Марине Геннадьевне пережить смерть мужа, с котором она прожила почти четыре десятка лет. Ведь если видишь, что любимая внучка, единственное родное существо, в беде, то невозможно дать горю поглотить себя, нельзя раствориться в своих страданиях и перестать замечать все вокруг. Поэтому Марина Геннадьевна сумела взять себя в руки, настроиться на борьбу, на помощь родному человеку.

Поминки устроили дома, люди приходили и уходили, сидели за столом, ели кутью и блины, скорбно глядели и качали головами, вздыхали и призывали вдову держаться.

– Петя хороший был человек, – говорили все, и Марина Геннадьевна знала, что это они искренне, от души.

Мужа в поселке любили: не дурак, не пьяница и не драчун, работящий, готовый помочь. Любил в разговоре ввернуть острое словцо, но без язвительности и насмешки, никогда ни над кем не издевался.

Умер в шестьдесят пять. Еще бы жить да жить, говорили люди, и Марина Геннадьевна чувствовала, как все внутри сжимается. Представишь себе одинокие дни и ночи в доме, неделю за неделей, месяц за месяцем, так тошно становится, что хоть рядом с мужем ложись да помирай. Но как помрешь, если с внучкой нехорошее творится?

Лизе недавно исполнилось двенадцать, и большую часть этих лет она прожила в поселке под Быстрорецком, с дедом и бабушкой. Матвей, сын Петра Сергеевича и Марины Геннадьевны, женился слишком рано, родители отговаривали, пока не узнали, что будущая сноха беременна.

Поженились, чего уж. Жить стали у Насти. Сын бросил университет, устроился на работу, потом и на вторую – ночным сторожем. Родилась Лиза. Молодые жили в городе, потому родители толком и не знали, как у них дела, хотя догадывались: не очень. По обрывкам фраз, намекам и прочим косвенным признакам понимали, что ссоры и скандалы в новообразовавшейся семье – обычное дело.

Настя была недовольна скромными заработками мужа, его постоянным отсутствием дома (а как иначе, если хочешь хоть что-то заработать?), вдобавок Лиза плохо спала, недостаточно быстро набирала вес, то и дело простужалась, страдала от колик, капризничала…

Родители помогали, как могли: давали денег, приезжали в Быстрорецк при первой возможности, нянчились с внучкой, но это были капельные вливания, глобально-то ничего не решалось.

Матвей начал выпивать. Многие решают свои проблемы именно так, пытаясь попросту сбежать от них. Родители сына не оправдывали, с утра до вечера думали-гадали, что делать, но все решилось самым ужасным образом: Матвей сел пьяным за руль и разбился насмерть.

Лизе тогда было три года. Сначала Петр Сергеевич и Марина Геннадьевна забрали девочку на время, чтобы дать Насте прийти в себя, отдохнуть, справиться со случившимся, но вскоре стало ясно: временное превратилось в постоянное.

Супруги никогда об этом не говорили (слишком больно обсуждать), но оба видели: Настя не особенно-то переживает из-за случившегося. Ей было немногим больше двадцати лет; жизнь, которая по причине вынужденного замужества, нахождения бок о бок с фактически малознакомым человеком стала казаться унылой и неудавшейся, внезапно снова наладилась. Матвей исчез, растворился, дав молодой вдове шанс начать с нуля.

Правда, имелась Лиза. Ненужный, случайно появившийся на свет ребенок, на которого Настя порой взирала с рассеянным удивлением, будто не вполне понимала, откуда взялась эта девочка. Но эту проблему охотно решили Петр Сергеевич и Марина Геннадьевна.

Убитые горем родители, потерявшие единственного сына, всю свою любовь перенесли на внучку, которая была вдобавок очень похожа на Матвея: черноволосая, большеглазая, с упрямым подбородком и носом с небольшой горбинкой. Симпатичная девочка, живая и подвижная, смешливая и активная. Такая радость на старости лет!

В итоге все сложилось как нельзя лучше: Настя освободилась от пут, зажила прежней жизнью, даже лучше прежнего, а Петр Сергеевич и Марина Геннадьевна стали воспитывать внучку. Жили втроем душа в душу, ладили превосходно. Лиза перестала хандрить и болеть, отлично спала и ела, рано научилась читать, росла смышленой и любознательной, обожала деда и бабушку, а уж те и вовсе души в ней не чаяли.

Марина Геннадьевна втайне опасалась, что, когда придет пора отправлять Лизу в первый класс, Настя заберет дочь в Быстрорецк, скажет, учиться лучше в городе, а не в поселковой школе. Уже приготовилась убеждать, что школа, отличная, она сама там всю жизнь проработала учителем математики. Но никакой дискуссии не возникло, уговаривать Настю не пришлось: она и не подумала забрать дочь.

Виделись Настя и Лиза редко, в основном по праздникам, иногда мать забирала девочку на пару дней погостить. Чаще созванивались, и разговоры были формальными, «привет – веди себя хорошо – пока».

Лиза, как любой ребенок, любила мать, восхищалась тем, какая она красивая, покупает сладости и игрушки, бойко шутит. Это была отстраненная любовь, так можно смотреть на кинозвезду, приписывая ей самые замечательные качества, восторгаясь и обожая. Издалека.

Время шло, девочка росла, все оставалось по-прежнему, и Марина Геннадьевна постепенно успокоилась, стала думать, что заведенный порядок не изменится, Лиза останется с ними навсегда.

Гром грянул, как в поговорке, прямо среди ясного неба. Неожиданно позвонила Настя и объявила, что в субботу приедет и заберет дочь в Быстрорецк.

– На выходные? – холодея, спросила Марина Геннадьевна, сразу поняв, в чем дело.

– Навсегда, – отрезала Настя. – Хватит ей с вами в деревне жить.

В последние годы, надо сказать, Настя изменилась. У нее появился постоянный мужчина, они собирались пожениться. Настя переехала жить в его большую квартиру, а свою стала сдавать.

Будущего мужа звали Олегом, был он старше Насти на шесть лет – важный, серьезный, основательный. Работал много, зарабатывал достойно, занимал ответственную должность, обеспечивал Настю – все, как она хотела, о чем мечтала. Сначала Марина Геннадьевна подумала, что Настя с ним по расчету сошлась, но потом увидела, как бывшая сноха смотрит на Олега и поняла: вправду любит. На Матвея, горько думала мать, Настя так никогда не смотрела.

Ну и ладно, совет да любовь, как говорится. Поженятся, родятся у них общие дети, про Лизу и вовсе забудут. Эгоистично, конечно, но ведь Лиза им без надобности, а для Марины Геннадьевны и Петра Сергеевича внучка – центр Вселенной.

Только вышло иначе.

По неведомой причине Настя вспомнила про материнские обязанности. То ли подумала, что так будет выглядеть лучше в глазах будущего супруга (мать-кукушка – это так себе репутация), то ли была другая причина, но только как сказала, так и сделала: прикатила в субботу и увезла Лизу в Быстрорецк.

Петр Сергеевич и Марина Геннадьевна словно осиротели. Глянули друг на друга – и обоим пришла в голову мысль, как сильно они постарели. Словно потерявшиеся дети, бродили по комнатам вдруг ставшего слишком огромным и пустым дома. Она наткнулась на брошенную внучкой, забытую впопыхах старенькую футболку и заплакала. Он часами сидел, уставившись в книгу, но не мог разобрать ни строчки.

Впрочем, время шло, постепенно все налаживалось, супруги стали привыкать к своему новому положению. А тут и огород, и забот прибавилось очень кстати. Лиза сначала звонила часто, по сто раз на дню. Жаловалась, дескать, скучает, рвалась обратно. Говорила, что мама, конечно, добрая, покупает мороженое и шоколадки, и теперь у Лизы новая комната – большая и уютная, ей подарили телефон и кучу платьев, но только она грустит, хочет к бабушке и деду, своим подружкам, к коту Фунтику. Мама не так готовит, не знает про Лизу того и этого, ей вечно некогда…

Но потом девочка тоже привыкла, тем более мать впервые взяла ее с собой в отпуск на море, а потом нужно было к школе приспосабливаться, знакомиться с ребятами – не до звонков же, да?

Это Петр Сергеевич и Марина Геннадьевна так себе говорили. И только после смерти мужа женщина позволила себе понять: нет, не так. Лиза была из числа людей глубоких, не поверхностных. Ее привязанность к деду и бабушке была сильной, не могла выродиться за несколько месяцев до куцых разговоров ни о чем, до полного нежелания общаться. Причем случилось все резко, отношение поменялось буквально в одночасье – и столь же сильно изменился характер девочки.

Даже голос стал другой – заторможенный, глухой. Куда-то пропали непоседливая жизнерадостность и смешливость, на смену пришли недовольство, молчаливость, угрюмость.

В поселок, к старикам, как Настя выражалась, если думала, что бывшие свекр и свекровь не слышат, Лизу не привозили. К себе в гости их не приглашали. Один раз только и увиделись со дня расставания – на дне рождения Лизы. Девочка была тихая, вялая, говорила мало, сидела, опустив глаза. Деду и бабушке будто и не обрадовалась. Поклевала, повозила по тарелке вилкой и сказала, что устала, спать хочет.

– Она не заболела? – встревожились «старики».

– Да перестаньте вы! Все у нее хорошо, – досадливо отмахнулась Настя. – Живет – как сыр в масле катается. Просто возраст такой. Подростковый.

– Сложности переходного периода, – глубокомысленно заметил Олег. – Детские влюбленности, проблемы роста.

Он, казалось, постоянно был погружен в свои важные дела. Чужая девочка его, наверное, только раздражала. Впрочем, он не выказывал отрицательного отношения. И Настя, и Олег вели себя по отношению к Лизе примерно одинаково: вежливо, участливо, прохладно.

Петр Сергеевич и Марина Геннадьевна расстроились, огорчились. Долго обсуждали, судили-рядили, как быть, как воздействовать на Настю, чтобы попыталась понять, что с дочерью творится. А потом Петр Сергеевич простудился, слег. Ему становилось все хуже, но Марина Геннадьевна и подумать не могла, что через короткое время похоронит мужа.

Итак, на поминках она отвела Настю в сторону и спросила:

– Что с Лизой? Не юли и ври, я же вижу. С ней давно…

– Все хорошо! – перебила бывшая сноха, но глаза подозрительно забегали. – Вы то и дело спрашиваете, а что мне ответить? Адаптация в городе. Возраст сложный. Еще вот дед умер! Чего ей радоваться?

– Смерти деда она будто и не заметила, – отрезала Марина Геннадьевна. – Она и меня едва видит, не то что раньше. Ты ее так к нам настроила или есть другая причина, сейчас неважно. Но с Лизой точно творится дурное, и я хочу знать, что!

После смерти мужа в ней самой тоже произошли перемены. Марина Геннадьевна устала ходить перед Настей на задних лапках, не задавать лишних вопросов из страха испортить отношения. Она потеряла двух дорогих людей – сына и мужа, не намерена была рисковать еще и внучкой.

– Ты давно водила ребенка к врачу, на обследование?

– Все с ней хорошо, – твердила Настя.

– Она плохо ест, похудела, побледнела. Это, по-твоему, нормально?

– Девочки сейчас стремятся сбросить вес, вы не в курсе? Широкая кость и кровь с молоком – это в ваши времена было, а теперь все иначе.

– Хорошо, но почему она вечно словно пришибленная?

– Характер такой!

– Не было у нее никогда такого характера!

На них начали оглядываться, и Настя, почувствовав, что скандала на поминках Марина Геннадьевна не захочет, ускользнула. Бабушка предприняла попытку поговорить с внучкой, но та была сонная, жаловалась на усталость, не смотрела в глаза.

«Что с ней стало? Прямо другой человек, – думала Марина Геннадьевна, – неужели город ее так изменил? Или впрямь возраст влияет?»

Обдумывая это позже, женщина пришла к выводу: ни при чем городская жизнь и возрастные изменения. Она ж в школе столько лет проработала, подростков на своем веку перевидала! Тут другое, но что?

Перво-наперво следовало исключить болезнь. Хотя, скорее всего, дело в этом, с ужасом думала Марина Геннадьевна. Проглядела нерадивая мамаша диагноз. Да и она, дура старая, не настояла вовремя!

Но ничего, даст бог, еще не поздно. Лучшая подруга Марины Геннадьевны была врачом. Они с первого класса решили: одна врачом станет, другая учительницей, так и вышло. Елена Павловна была эндокринологом, заведующей отделением, профессором, легко сумела организовать полное всестороннее обследование.

Настя попыталась откреститься, отказаться, но Марина Геннадьевна и слушать не стала. Встретила внучку утром возле школы, в такси посадила и отвезла в клинику.

– Все у нее в порядке, Мариш, – сказала Елена Павловна вечером, когда Марина Геннадьевна уже отвезла внучку домой и вернулась. – Будь у меня малейшие подозрения, я бы Лизу на более детальное обследование направила, но смысла нет. В физическом смысле девочка здорова. Нет никаких повреждений на коже, следов… Ты понимаешь, о чем я.

Женщины знали друг друга всю жизнь, и Марина Геннадьевна видела: подруга еще не договорила, но сказать пока не решается. Профессор встала, прошлась по кабинету, некоторое время стояла и смотрела в окно, а потом вернулась за стол, постучала по столешнице авторучкой, вздохнула и сказала:

– Люди полагают, медики поголовно атеисты и верят лишь в науку. Но я не знаю ни одного коллегу, который не верил бы в Бога.

Марина Геннадьевна побелела и прижала руку к сердцу.

– Ленуся! Ты хочешь сказать, только Бог и может спасти…

– Нет же! Я совсем не о том. Дай с мыслями собраться. – Доктор откашлялась. – Я уверена, что научные знания весьма ограничены, многого мы не понимаем. Врач часто движется ощупью, во тьме, истоки и причины многих болезней, состояний медицине не ясны, вылечить их не под силу. Твоя внучка здорова, но при этом, скажем так, я вижу: она чахнет. Не настолько хорошо ее знаю, как ты, но тоже понимаю: Лиза сильно переменилась. В ней появилось нечто темное, нездоровое. Как ты понимаешь, я видела много больных людей, среди них были смертельно больные. У них особый взгляд, особая аура.

– Как у Лизы, – упавшим голосом сказала Марина Геннадьевна.

– Списывать все на период полового созревания неверно. – Профессор покачала головой. – Я могла бы тебя успокоить и сказать, будто все хорошо, все в норме, но это ложь. С девочкой что-то происходит.

– Как же нам разобраться?

Оказалось, у подруги был вариант. Правда, когда Марина Геннадьевна услышала, что та предлагает, опешила.

– К ведьме обратиться? Не шути так!

– А я и не шучу, – отрубила Елена Павловна. – От нескольких пациентов и их родных слышала об одной… Она себя ведьмой Эммой зовет – и мы будем. Говорят, лечит все, за что берется, а если не возьмется, значит, никто не поможет.

В том, что эти слова произнесла профессор медицины, была определенная ирония, но ни та, ни другая женщина этого не заметили.

– Ведьма Эмма будто бы ученица другой сильной ведьмы, в ней теперь двойная сила, она умеет говорить с мертвыми и всякое такое, сама реши, чему верить. С улицы к ней не попадешь, но у меня есть контакт. Нет, я не ходила! – в ответ на невысказанный вопрос сердито проговорила Елена Павловна. – В общем, дорогая, я бы на твоем месте обратилась. Вероятно, мы ошибаемся, ничего плохого с Лизой не происходит, но для очистки совести сходить стоит.

Марина Геннадьевна, по-прежнему ошарашенная тем, в какую сторону свернуло медицинское обследование, согласилась с мнением подруги. И через неделю попала на прием к ведьме Эмме.

Принимала та в своем доме – светлом, просторном, современном. Кругом царила не кричащая роскошь, но сдержанно шепчущий достаток. От клиентов, видимо, отбоя не было. Ведьма Эмма оказалась молода (не старше сорока) и чудо как хороша: густая волна темных волос, точеные скулы, выразительные зеленые глаза. Голос негромкий, певучий, манеры приятные. Не знай Марина Геннадьевна о роде занятий Эммы, решила бы, что та университетская преподавательница или доктор.

– Мне понадобится личная вещь вашей внучки, – сказала ведьма. – И дайте мне руку.

Прикрыв глаза, сжимая в левой ладони футболку Лизы, в правой – руку Марины Геннадьевны, ведьма Эмма сидела минут пять, не меньше. А потом открыла глаза и вынесла вердикт.

– Вы правильно сделали, что пришли ко мне. Если кто и может спасти вашу внучку, то это вы. А я вам помогу.

– Спасти? Все плохо? Она больна?

– Хуже, – сказала ведьма Эмма, и во взгляде ее промелькнула жалость. – Мне сложно объяснить весь процесс, но я постараюсь. Это древняя черная магия. Один человек соединяется с другим, в результате первый кормит собой второго.

– Как вы сказали? Кормит?

– Фигурально выражаясь. Отдает энергию, силы, здоровье. В древности колдуны при дворах королевских особ, знатных людей делали такое: соединяли ребенка и угасающего старика, чтобы ребенок силой своей жизненной энергии, отдавая часть себя, своих сил, удерживал старика в мире живых. Это могло длиться годами, пока ребенок не лишится сил, не заболеет.

– Лиза! Она…

Как выговорить страшное слово?

– Все зависит от того, насколько слаб, стар или болен тот, кого она питает. Повторяю, это может длиться и достаточно долго. Но Лиза не сможет жить нормальной, полнокровной жизнью. У нее откачивают силы, у нее нет резерва, чтобы хорошо учиться, быть крепкой и подвижной. Выйти замуж, влюбиться, родить – ни на что ее не хватит. Лиза вынуждена экономить энергию, организм как бы включает режим энергосбережения. Вы заметили, что у нее нет эмоций, угасли чувства, она ничему не рада. Ухудшается память, угасают творческие способности. Представьте себе мать и дитя в утробе, соединенных пуповиной. У них одно кровообращение, ребенок питается, дышит за счет матери. Так и тут, только это противно природе, а потому мерзко. Я подобными вещами не занимаюсь. – Ведьма Эмма поджала губы. – Ваша внучка держит кого-то на плаву, не дает умереть. Ее тело и дух – питательная среда для того субъекта.

– Для кого? Кто это? – прошептала несчастная женщина.

– Не могу сказать, но вы сразу поймете, если присмотритесь. Тот человек находится рядом с Лизой. Это ее ближний круг, иначе магия не сработает. Кто-то из тех, с кем девочка тесно общается, обратился к черной ведьме. Та помогла. Разумеется, за немалые деньги.

В памяти Марины Геннадьевны всплыло лицо Олега – важного, богатого, исполнившего все материальные грезы Насти. Вот, значит, что он потребовал взамен! Господи, неужели такое возможно?!

– Вы должны обнаружить пиявку, которая присосалась к вашей внучке, и разорвать связь, – продолжала ведьма Эмма. – Не волнуйтесь, это довольно легко. Ваша внучка носит на теле что-то, что символически соединяет ее с вампиром, скажем так. Это пара предметов – на нем и на ней, на предметы и был сделан заговор. Нужно, чтобы ваша девочка перестала носить ту вещь. Тогда она снова станет прежней. Просто забрать Лизу недостаточно, да вам и не позволит никто. При живой-то матери.

У ведьмы Эммы были понимающие глаза и успокаивающий голос.

– Вы должны сделать все, что от вас зависит. У вас получится.

Марина Геннадьевна уяснила, что ведьма права: у нее нет иного выхода.

Ближний круг Лизы – это Настя и Олег («Ох, мерзавец, паразит, глаза бы ему выцарапала!») Нужно срочно пойти и поговорить.

Подходя к нужному дому, Марина Геннадьевна прокручивала в голове события последних месяцев и укреплялась в мысли, что ведьма Эмма права, какими бы дикими ни казались ее слова.

Настя внезапно изъявила желание забрать дочь.

Девочке не давали видеться с родными.

А уж если принять во внимание произошедшие с Лизой изменения…

– Мы как раз ужинать садимся, – сказала Настя, то ли приглашая Марину Геннадьевну к столу, то ли намекая, что общество не ко времени.

«Знаешь ты или нет, какую гадину пригрела? Что он тебе наплел?»

Кухня в квартире огромная – сразу и кухня, и столовая. Олег сидел за столом, Лиза тоже. Как и всегда в последнее время, апатичная, бледная, тихая, тень прежней себя. Едва скользнула взглядом по бабушке и опустила голову. Распущенные волосы – тусклые, безжизненные – скрывали лицо.

– Подбери космы-то, не видишь, в тарелку падают, – сердито сказала Настя и подала дочери резинку для волос.

Девочка послушно взяла, стала собирать волосы в хвост. Марина Геннадьевна, все еще не зная, с чего начать разговор, смотрела на внучку. Ведьма Эмма сказала, на Лизе будет некий предмет…

Ее словно обожгло. Сережки! Переехав к матери, Лиза сразу проколола уши. Тогда она еще вела себя, как обычно, взахлеб рассказывала бабушке обо всем. Сказала, мама предложила. Еще и сережки они с Олегом Лизе подарили – золотые «гвоздики» с зеленым камушком. Маленький, да удаленький, горделиво говорила потом Настя, не стекляшка какая, изумруд!

Марина Геннадьевна повернула голову и увидела изумрудного брата-близнеца: точно такой же камень сверкал на мизинце Олега! Вот она, связь! Вот они, парные предметы!

Сдерживаться Марина Геннадьевна была не в силах. Правильные слова, гладкие речевые обороты вылетели у нее из памяти, и она вскричала:

– Изумрудное кольцо и серьги, верно? Магические предметы, на них сделан заговор!

Олег поднял голову. Настя, стоявшая спиной, обернулась.

– Мы подумали, это символично. Мы семья, будем теперь всегда вместе. У Лизы сережки, у Олега перстень, а у меня браслет есть с изумрудным глазком, только я его дома не ношу, – растерялась молодая женщина. – А что?

– А то! – Марина Геннадьевна не могла сдерживаться. – Идиотка! С кем связалась? Он дочь твою уморить решил!

Олег моргал, делая вид, что ничего не понимает.

– Заболел, так? Так или нет? Не старый же, значит, не в старости дело, а в болезни! – Марина Геннадьевна говорила бессвязно, но ее понимали, потому что она попадала в точку.

– А откуда вы… – начал Олег.

– Ага, угадала! Что у тебя? Онкология? Сколько врачи давали? А потом ремиссия, да? Скотина ты, убийца!

Олег уронил вилку и побледнел так, что Марина Геннадьевна даже испугалась: никогда не видела, чтобы кровь с такой скоростью отливала от лица.

– Мы никому не говорили, что я обречен. Вы не должны были знать, – слабым голосом произнес он. – А затем случилось чудо.

– Так это правда.

В ту минуту силы внезапно оставили Марину Геннадьевну, гнев утих. До этого оставалась слабая надежда, что ведьма Эмма ошиблась, наговорила чепухи. Не бывает такого – древняя магия, связь, поддержание жизни за счет ребенка. А оказалось, бывает. Женщина смотрела на Олега и понимала: всё так и есть.

– Как вы могли? – жалобно спросила она. – Ради себя, чтобы жизнь свою продлить, на страшное, черное дело пойти готовы. За что вы так с нами? Лиза за что страдает? Чудо, говорите? Это не чудо, а…

– Не понимаю, о чем вы! – неожиданно закричал Олег. – В чем меня обвиняете?

Марина Геннадьевна пристально посмотрела на него и с ужасом еще более острым, ледяным, чем испытывала до этой минуты, поняла: а ведь не знает! Этот человек вправду ничегошеньки не знает! Понятия не имеет, что выжил и продолжает жить благодаря Лизе.

Олег-то не знает. А вот Настя…

Марина Геннадьевна вскочила со стула, подлетела к бывшей снохе и со всего маху влепила ей пощечину.

– Дрянь. Какая же ты дрянь!

Дальше были хаос и кошмар. Марина Геннадьевна сняла с внучки сережки, швырнула на стол, рассказала, как обследовала Лизу, как к ведьме Эмме ходила, что узнала. Олег слушал, не перебивал, Настя подвывала в уголке, прижимая к щеке ладонь. Лиза, словно очнувшись ото сна, прикусив губу, смотрела на бабушку, глаз с нее не сводила.

– Доктора надежды не давали, надо было что-то предпринять! Да, я пошла, – захлебываясь словами, заговорила Настя. – Олежка, милый, это ради тебя, ради нас! Девочка крепкая, смотри, ничего не случилось! Мы бы скоро поженились, ты поправился окончательно, сняли бы сережки, кому от этого хуже?

– Родной дочери не пожалела. Настя, что ты за человек?! И человек ли ты? Выйти замуж, благополучно жить хотела, а попутно из меня монстра сделать! А провинился бы или надоел, управа быстро найдется, вдоветь тебе не впервой. – Голос Олега был тихим и страшным. Он поглядел на Лизу. – Я который месяц в долг живу, у ребенка отнимаю. Прости, милая.

Он снял кольцо и бросил на стол.

– А ты убирайся из моего дома.

На Настю он больше не взглянул.

Прошел месяц. Сложно поверить, но все вернулось на круги своя. Бабушка и внучка снова жили в поселке под Быстрорецком. Лиза вернулась в свою школу, оправилась, стала прежней – дети выносливы и умеют забывать плохое.

Настя возвратилась в свою квартиру, с дочерью и бывшей свекровью не общается. Что творится в ее голове, как она сумела договориться со своей совестью, бог весть.

Олег открыл счет на имя Лизы, перевел большую сумму. Лиза сумеет получить ее, когда ей исполнится восемнадцать. Пока он жив. Врачи говорят, в любой момент все может измениться, конечно. Но, с другой стороны, то же самое можно сказать каждому из нас…

Куколка

Лина была невзрачная. Не было в ней яркости, манкости, мужчины на улицах не оборачивались, с ума по ней никто никогда не сходил. Когда она смотрела в зеркало, то видела миловидную молодую женщину, не уродину, не толстуху, но и не худышку. Черты лица правильные, волосы густые. Но что-то все равно было не так.

Подруга Лиза сказала, что нет в Лине огонька, стержня, энергии – и эта вялость, излишняя покорность и соглашательство все портят. Возможно, подруга была права. Даже скорее всего. Но такой уж характер, не переделаешь.

А вот Дима, муж, сумел разглядеть Лину, полюбил, женился. Может, она и раскрылась бы, расцвела пышным прекрасным цветком, но не сложилось. Жили молодые с Диминой мамой. Квартира хорошая, трёхкомнатная, как говорится, не сталкивались лбами, не мешали друг другу на кухне. Мамина комната, Димы с Линой, общая гостиная и кухня – места всем хватало.

Вдобавок Димы по большей части и дома не бывало, такая профессия: механик на судне, в дальнее плавание ходил, постоянные разъезды.

Возможно, в этом и крылся корень проблемы. В редкие периоды, когда Дима приезжал домой, обе женщины крутились вокруг него, он был окружен заботой, нежностью, никаких ссор и конфликтов, сплошная радость. Мать не критиковала сноху, а Лина, как уже было сказано, в силу характера своего не жаловалась, не возмущалась и не роптала.

А вот когда Дима, насладившись домашним уютом, отбывал в очередной рейс, для Лины начинался кошмар.

Надо сказать, что свекровь, Инна Петровна, в общем-то не была отвратительной бабищей, только и думавшей, как сжить невестку со свету. Скорее всего, она полагала, что делает хорошее дело: советует, поправляет, учит жизни.

В лице Лины она нашла отличный объект для воспитания. Сирота, мать умерла, когда девочке было три года, отец – когда только исполнилось восемнадцать.

Много лет одна на свете, а родители, как говорила Инна Петровна, были настолько непутевые, что все, что сумели нажить, – гараж, в котором даже машины не было, барахло одно.

Лина перебралась к мужу и свекрови из общежития; из имущества – пара сумок, и Инна Петровна почитала своим долгом научить ее азам «нормальной жизни». Лина полагала, что и прежде жила нормально, но у свекрови было иное мнение.

Решительно все Лина делала неправильно: готовила, убирала квартиру, стирала, гладила, одевалась, разговаривала, ходила. В корректировке нуждался каждый шаг, и Лина задыхалась в бесконечном потоке рекомендаций и замечаний.

Капусту в борщ следует добавлять на двадцать минут раньше остальных овощей. Блины делаются исключительно на сыворотке. Генеральная уборка подразумевает (в том числе) и мытье окон, неважно, какая погода на улице. Зубную щетку нужно хранить в футляре. Постельное белье меняют раз в десять дней. Розовый цвет отвратителен. Фиолетовый и сиреневый еще хуже. Тоник для лица, как и лосьон для тела, – бесполезная трата денег. Хорошая хозяйка сама выпекает торты, печенье и пирожные, не покупает готовые. И так далее и тому подобное.

До открытого конфликта никогда не доходило, Лина улыбалась, благодарила за науку и делала все так, как ей велели. Хотя, наверное, более независимая, своенравная женщина попыталась бы поставить Инна Петровну на место, отстоять право поступать по своему разумению, но у Лины на это не хватало духу.

Однако в глубине души она ненавидела свекровь все более отчаянно. Невысокая, поджарая, с коротко подстриженными волосами и накрашенными бордовой помадой губами, источающая запах фиалки, Инна Петровна улыбалась с оттенком снисходительности, говорила тихо, но ядовито, в дверь входила без стука. При одном лишь звуке ее голоса в душе Лины все чаще поднималась тяжелая, душная волна неприязни, которую, впрочем, ей удавалось подавить.

Скорее всего, учитывая безропотность, терпеливость Лины, эта ситуация могла длиться годами. Но вышло иначе.

Однажды свекровь завела старую пластинку про то, что Лине нужно продать гараж. Находится на краю города, машину (которую молодые супруги собрались покупать) туда ставить все равно не будут. Хоть какие-то деньги можно выручить! Лине следовало бы более активно вносить вклад в семейный бюджет.

В итоге в одну из суббот Лина отправилась готовить гараж к продаже: разбирать завалы, выкидывать старье, делать фотографии для объявления.

Настроение было, мягко говоря, не очень. Не то чтобы гараж этот был нужен Лине, стоял и стоял себе на окраине годами, обычная скромная прямоугольная коробка в ряду таких же однотипных строений гаражного кооператива. Но вместе с тем, как ни смешно звучит, это была единственная недвижимая собственность, которая принадлежала лично ей, здесь были вещи, который связывали Лину с детством.

Серое небо будто приклеилось к земле, моросил дождь, что тоже не добавляло оптимизма. Лина с трудом повернула ключ, открыла замок. Дверь взвизгнула, повернувшись в петлях, и Лина вошла в гараж. Включила свет, поморщилась от запаха сырости.

Велосипед со сдувшимися колесами и погнутой рамой, санки без спинки и двух дощечек, пара ветхих стульев, шкаф с оторванной дверцей. Тюки с тряпьем, полки, затянутые паутиной, на которых был навален всякий хлам: журналы, сломанные инструменты, ржавые ножницы, перегоревшие лампочки. В углу – куча тряпья и полусгнивший ковер, свернутый в рулон, несколько коробок.

На секунду в голову пришла мысль выбросить отсюда все ненужное, привести помещение в порядок, благоустроить. Печку притащить, диванчик поставить, стол – и сбежать от Инны Петровны. Нет, не навсегда, как тут жить-то, но хотя бы соорудить временное укрытие.

Глупость, конечно.

Следующие несколько часов Лина трудилась, аки пчела. Разбирала вещи, складывала в заранее принесенные пластиковые мешки, относила на свалку. Освобождаясь от хлама, гараж рос в размерах. Ближе к вечеру оставалось разобраться лишь с содержимым картонных коробок.

Лина откладывала это на потом, поскольку понимала: будет нелегко. Там были вещи родителей: мамино зеркальце, шкатулка с дешевой бижутерией, отцовские часы, какие-то блокноты. Выкинуть рука не поднимется, но и к Инне Петровне не притащишь. Этакая грязь и ветошь в ее стерильно чистой квартире! Даже в кладовку или на балкон не даст поставить.

Зазвонил сотовый.

– Ты скоро? Темно уже становится! – сказала свекровь.

– Собираюсь обратно, мама, – ответила Лина.

Инна Петровна требовала, чтобы она называла ее только так.

– Все сделала?

– Очень много всего, придется еще прийти, – соврала Лина.

Будет повод уйти из дома – это раз. Можно потихоньку перетащить, не привлекая внимания, кое-что из самых ценных родительских вещей, которые она не хочет выбрасывать, – это два.

– Ладно, не задерживайся. Опасно там, гаражи, алкаши, – недовольно проговорила Инна Петровна. – Хлеба купи. И йогурт мне возьми, слышишь?

Лина сказала, что слышит, нажала отбой и продолжила перебирать вещи в картонной коробке. Сломанный будильник, керамическая собачка с довольной улыбкой на мордашке, свадебная фотография родителей в простенькой рамке. Смотрят, улыбаются, не знают еще, что ничего хорошего их в семейной жизни не ждет. Юная невеста через несколько лет попадет под машину и погибнет, а жених начнет пить все сильнее и в итоге допьётся до цирроза.

А их дочь…

Ну в общем-то Лине жаловаться не на что.

Но все равно сердце заныло от жалости – к родителям, таким молодым и уверенным, что весь мир у их ног, к себе, одинокой и не очень счастливой, зависимой и слабой.

Лина не заметила, как расплакалась. Плакала, убирая фотографию в сумку, плакала, доставая из коробки следующую вещь. Куклу.

Маленькая пластмассовая куколка в грязном рваном платье, с ярко-синими глазами, которые смотрели живо и осмысленно. Слезы Лины капали и расплывались по ее личику, а в голову пришла старая сказка про Василису Прекрасную, которую ей, малышке, давным-давно читал отец.

Сказка забылась, подробностей Лина не помнила. Но кое-что в памяти осталось. Мать Василисы умерла, отец женился второй раз, разумеется, на злой женщине, у которой были собственные дочери. И все они завидовали Василисиной красе. Изводили, мучили, а под конец послали к Бабе-яге за огнем.

Лине запомнилось, как страшна была изба Бабы-яги: забор из человеческих костей, на заборе – черепа; вместо столбов у ворот – ноги человечьи, вместо запоров – оторванные руки, вместо замка – рот с острыми зубами. А еще был черный всадник, да и сама старуха – малоприятная особа. Все, конечно, закончилось хорошо – встречей с женихом и свадьбой, а помогла Василисе куколка. Куколку оставила ей матушка. Умирая, сказала, что нужно кормить ее и обращаться за советом.

– На, куколка, покушай да моего горя послушай, – вслух проговорила Лина.

Конечно, мама не оставляла ей ничего, и вообще это сказки, выдумки и полная чушь, но почему-то пальцы, державшие куколку, стали горячими, сердце забилось часто-часто, кровь прилила к лицу. Слезы высохли, появилась уверенность, что все будет хорошо.

Куколку Лина взяла с собой. Убрала в сумку, на самое дно. Назавтра зашла в магазин тканей, а после, вечером, потихоньку от свекрови, сшила куколке красивое платье. Вымыла ее, расчесала каштановые волосы, нарядила в обновку.

«Что я делаю? Зачем?» – спрашивала она себя.

Это лишь кукла, кусок пластика, никакого наказа мама перед смертью Лине не давала. Но все же молодой женщине казалось, что ухаживать за игрушкой, беречь ее – это правильно.

Она спрятала куколку в тумбочку, каждый вечер доставала ее, гладила по волосам, сама не заметила, как стала рассказывать о своих радостях и бедах.

Ей казалось, куколка внимательно, сочувственно слушает. А вскоре случилось нечто – и Лина стала думать, что так оно и есть на самом деле.

Лина не была рассеянной, хотя Инна Петровна и говорила, что у нее ветер в голове. Но каким-то образом умудрилась оставить в магазине на прилавке свой телефон.

И ладно бы просто телефон! Но дорогой, подаренный недавно мужем ко дню рождения. Свекровь скривилась. При сыне ничего не сказала, но Лине потом все мозги проела: зачем позволяешь на тебя так тратиться, он, бедный, пашет, как конь, чтобы тебе все это покупать.

При этом Лина никогда не просила дорогих подарков, телефону была бы рада любому и уж точно не заставляла мужа работать на износ, из одного рейса сразу уходя во второй, почти без отдыха. Дима хотел накопить денег и купить дом за городом – мечта такая была у человека. Лина, ясно дело, не возражала, но, если бы и возражала, это ничего не изменило бы, муж все равно всегда поступал по своему усмотрению.

А вот теперь Лина телефон потеряла. Купить новый такой же она не сможет, трех ее зарплат не хватит, к тому же заработанное она (за небольшим вычетом) отдавала Инне Петровне на хозяйство.

Кредит взять? Тоже нет, его же отдавать придется, этот факт от зоркого глаза свекрови не скроешь. Ситуация была ужасная, при мысли о том, какой ушат помоев на нее выльется, Лина задрожала.

Вид у нее был, видимо, ужасный, потому что Инна Петровна заметила, стала спрашивать, все ли в порядке. Пришлось солгать. После ужина, который она еле запихнула в себя, Лина вымыла посуду и ушла к себе, сказав, что хочет лечь пораньше.

А сама открыла тумбочку, достала куколку, стала жаловаться. Вдруг что-то точно кольнуло ее в бок. Она прокралась на кухню, взяла молока, печенья, порезала на кусочки персик, вернулась в комнату, разложила еду на туалетном столике, усадила рядом куколку.

– На, куколка, покушай да моего горя послушай, – произнесла Лина, в подробностях пересказав, что случилось.

На сердце стало спокойнее. Лина заснула, спала крепко и мирно. Утро принесло потрясение, равного которому она не испытывала никогда в жизни.

Чашка с молоком была наполовину пуста. Персик съеден. От печенья остались одни крошки. А рядом с куколкой лежал сотовый телефон Лины.

Это было настолько невероятно и поразительно, что…

Что Лина поверила. И приняла, не рассуждая. Бог с ней, с логикой! Мир велик и полон чудес, и это – одно из проявлений чуда. Сказка – древнейший жанр, сказка – ложь, да в ней намек, это все знают. Что-то правдивое, всамделишное должно быть в основе любой сказки.

– Спасибо, куколка, – сказала Лина и прижала ее к груди.

В течение следующего месяца куколка еще не раз выручала Лину.

Однажды исчезла допущенная в отчете ошибка, за которую Лину могли запросто лишить премии. Потом внезапно уволилась коллега, которая вечно подтрунивала на Линой, подкалывала и выставляла дурой перед всеми. А на ее место пришла милая женщина, с которой Лина сразу подружилась.

Свекровь прекратила требовать разместить объявление о продаже гаража, она будто вовсе позабыла об этом своем желании, а еще словно бы не заметила и потому не возразила, когда Лина принесла в квартиру кое-что из родительских вещей.

Лина, в свою очередь, как сказочная Василиса, не забывала каждый вечер кормить свою куколку. Как выяснилось, больше всего куколке были по вкусу мармелад и мясо.

Все это настолько поднимало настроение Лине, что она даже придирки и проповеди свекрови воспринимала легче и проще. Пока в один отнюдь не прекрасный день Инна Петровна не перегнула палку.

Близился сентябрь, Дима должен был вернуться через день. Инна Петровна и Лина, как и всегда в таких случаях, затеяли генеральную уборку.

Драили квартиру весь день, большую часть работы делала, разумеется, Лина, а свекровь в основном руководила процессом. Конфликт разгорелся вечером, когда все было сделано, оставалось поужинать, принять душ, разойтись по комнатам и лечь спать.

Инна Петровна завела любимую песню о том, как Лине повезло попасть в их семью. Она долго распространялась о себе, своих родителях, семейных достижениях и прочем, Лина это слышала не раз.

– По правде сказать, не понимаю, чем ты приглянулась Димочке.

Дальше последовал рассказ, как сын всегда хорошо учился, успевал по всем предметам, как увивались за ним красивые, умные девочки из обеспеченных семей, не чета такой дворняжке, как Лина.

– Он всегда был жалостливым, – нудела свекровь. – Но ведь на жалости далеко не уехать. Я не со зла говорю, пойми. Я добра желаю. Ты должна расти, тянуться за ним. Внешность уже не изменить, это уж как бог дал. Но посмотри, кем ты работаешь. Бухгалтер в заштатной фирме, зарплата – смех один, никаких перспектив. Ты не читаешь серьезных книг, не имеешь хобби, увлечения, которое развивало бы тебя. Катя, первая девушка Димочки, прекрасно играла в шахматы и писала стихи. А вторая, Мариночка, была талантливой спортсменкой – красавица, гибкая, стройная.

Лина терпела, слушала: не впервой. Про Катю, Марину и прочих прелестниц знала наизусть. Про свое убожество тоже слышала многократно и привыкла, но в тот день что-то мешало отключиться, перестать воспринимать, как она обычно делала. Каждое слово ранило, каждая насмешка переворачивала душу.

– За что вы так не любите меня? – внезапно спросила Лина. – Я не урод и не дура, у меня есть высшее образование, в отличие от вас, между прочим. Никаких вредных привычек, во всем вас слушаюсь, не грублю, не спорю. Сына вашего люблю, не гуляю, не перечу ни в чем. Почему вы вечно меня изводите?

Лина поймала себя на мысли, что кричит, а не просто говорит. Лицо свекрови пошло алыми пятнами, губы задрожали. Надо бы остановиться, но Лина не могла, прорвались годами копившиеся раздражение, обида, боль.

– Эти ваши Мариночки и Катеньки давно уже послали бы вас куда подальше! Не они сами, так их родители. Или наставили бы вашему драгоценному сыночку ветвистые рога, его же дома месяцами не бывает! Но вы не цените меня! А почему? А потому что вы злобная старая ведьма с неустроенной личной жизнью. Свою семью не сохранили, муж сбежал от вас, вот вы и вымещаете все на мне, измываетесь, знаете, что заступиться некому!

Инна Петровна боком, словно воробей, подскочила к Лине и ударила по щеке. Пощечина обожгла и отрезвила. Еще секунда – и Лина отвесила бы свекрови ответную, но что-то остановило ее. Они смотрели друг на друга, а после Инна Петровна прошипела:

– Всё, дрянь, ноги твоей больше в моем доме не будет. Димочка приедет, я ему все расскажу. Пусть знает, какая ты. Живешь на всем готовом и оскорбляешь его мать.

Она развернулась на каблуках и удалилась к себе.

Лина упала на табурет. Можно представить, что скажет Диме Инна Петровна. Дима хороший сын, очень любит мать, уважает, прислушивается к ее мнению. Если она решит развести их с Линой, то можно не сомневаться: так и будет. Разойдутся они.

До этой минуты старухе была удобна такая сноха, как Лина: безответная серая мышь, вдобавок сирота, но теперь, когда Лина показала зубы…

Хотя и знала, что бесполезно, Лина попробовала извиниться, постучалась к свекрови. Ответом было каменное молчание. Инна Петровна так и не вышла из комнаты.

Одна была надежда – на куколку.

Собрав угощение, Лина пошла к себе в комнату, сделала все, как всегда: усадила куколку на столик, разложила еду.

– На, куколка, покушай да моего горя послушай.

Жаловалась Лина на этот раз долго. И плакала, не могла успокоиться. Так и заснула в слезах. Среди ночи проснулась, шум послышался, но такая слабость напала, что глаза открывать не хотелось. Лина повернулась на другой бок и снова заснула.

Угощения на столике утром не было – этому Лина давно перестала удивляться. Проследить, как куколка ест, она и не пыталась. Сразу поняла: не ее ума дело. Меньше знаешь – крепче спишь.

Было воскресенье, на работу идти не нужно, поэтому проснулась Лина не по звонку будильника. Оделась, умылась. В квартире было тихо, свекровь еще не вставала, что было странно. Скоро десять, а Инна Петровна еще в кровати?

Потоптавшись возле двери ее спальни, Лина постучалась. Потихоньку, потом громче. Позвала, окликнула еще раз. А после открыла дверь.

…Дима сидел на кухне и пил водку.

Пил он мало и редко: плохо переносил алкоголь. Но сейчас не знал, как еще снять стресс, все-таки поминки по родной матери, сороковой день.

Через три дня Диме опять уезжать. Давно не жил дома так долго, больше месяца. Но уж такие обстоятельства, куда деваться.

Смерть матери от инфаркта Дима переживал тяжело. Лина знала, что он любит ее, поэтому всячески старалась поддержать мужа в его горе.

У самой же в душе бушевала буря. Она не знала, как реагировать правильно, поэтому реагировала честно. В первое время был шок, потом – чувство вины. Лина не врала себе, причинно-следственная связь нарисовалась сразу и четко: она пожаловалась куколке, та решила проблему. Похоже, иного выхода не было. Инна Петровна разрушила бы семейную жизнь Лины, и предотвратить это можно было единственным способом.

Вина постепенно таяла, сменялась чувством удовлетворенности. Сколько веревочке ни виться, конец будет. Сколько можно было гнобить безответную сноху? Инна Петровна, грубо говоря, долго нарывалась – и в итоге нарвалась.

Был бы у Лины отец, заступился бы; была бы мать, не дала бы в обиду.

А в отсутствие родных нашлась иная заступница. Инна Петровна и не догадывалась, что выбрала добычу не по зубам. Поделом ей.

Успокоив свою совесть, Лина стала радоваться. Одни они теперь с Димой. Никто не будет вмешиваться, выносить мозг, попрекать. Заживут! Будет Лина одна в доме хозяйка. Заведет свой уклад, уют наведет по-своему.

Однако все не очень-то складывалось.

Дима был не просто убит горем и мрачен, он огрызался на жену, замыкался в себе, все время думал о чем-то, а под конец, ближе к сороковому дню, начал поговаривать, что Лина неправильно скорбит по его матери.

– Мама всю себя нам отдавала, всей душой любила тебя, а ты… Холодная, как рыбина. Для вида ходишь с кислым лицом, а сама даже и рада! Думаешь, слепой, не вижу? Не знал бы, что мама от сердца умерла, так и подумал бы… А может, ты ее довела, расстроила чем-то!

Он проговаривал это в разных вариациях, не слушал оправданий, объяснений. Чем больше Лина пыталась уверить его, что тоже скорбит и переживает, что любила «маму» и ничем не огорчала, тем фальшивее это звучало.

Дима уехал. Впервые они попрощались, как малознакомые люди. Точнее, Лина попыталась обнять, поцеловать мужа, но он отстранил ее и сел в такси. Слезы на лице жены не смягчили его сердца.

Лина думала, что, оставшись в квартире одна, она будет спокойна и счастлива, станет с радостью ждать мужа, но было ей тоскливо, хоть плачь. Призрак свекрови не беспокоил, не бродил по квартире. Никакого страха Лина не испытывала, но постоянно плакала из-за того, как сухо общался с ней муж. Сам не звонил, отвечал отрывисто, писал формально. Расстояние, разделившее их, не помогло ему понять, что он все так же любит Лину, что пора перестать дуться не пойми из-за чего, накручивать себя.

Куколку Лина продолжала кормить, но просьбами не беспокоила. Однако в итоге, когда до возвращения Димы оставалось несколько дней, не выдержала. Как представишь себе его отрешенное, замкнутое, суровое лицо, жить не хочется.

Лина страстно желала, чтобы муж стал любящим, ласковым, заботливым. И, держа в голове эту мысль, она произнесла свое привычное: «На, куколка, покушай да моего горя послушай», излила душу и оставила куколке угощение.

Возвратившись, муж крепко обнял Лину еще на пороге. Долго целовал, говорил, что скучал. Она млела, но вместе с тем точило ее беспокойство. Что-то было не так. Дима обычно вел себя иначе. Нет, так ей даже больше нравилось, но разница все же тревожила.

Пройдя в квартиру, муж сразу направился к тумбочке, где Лина хранила куколку, как будто точно знал, что и где искать. Вытащил, повернулся к жене и широко улыбнулся.

– Не нужна она тебе больше, Лина, – сказал он, взял и переломил куколку пополам. – Не горюй, нет в ней больше силы.

Подошел к Лине, привлек к себе.

– Сила во мне, верь. Славно будем жить, женушка. Я всегда выслушаю и отведу от тебя любое горе.

Тот, кто занял место Димы, не прокомментировал всё куколкино заклинание, но Лина поняла: что бы он ни любил «кушать», придется кормить досыта. Только вряд ли это молоко или мармелад.

Лина еще не осмыслила, хорошо это или плохо, пугает ее то, что произошло, или нет, волнует ли, куда делся настоящий Дима…

Лишь поняла, что невольно пробудила к жизни нечто мощное, неведомое и не очень доброе. Оставалось лишь надеялась, что прибывшее в мир существо окажется благодарным, благосклонным к ней и щедрым.

Она улыбнулась и обняла его в ответ.

Брошка

Сергей Сергеевич Трофимов почувствовал, что устал сидеть, встал из-за стола и с наслаждением потянулся. Ноги затекли, спина ноет, шея деревянная – надо бы на массаж походить, давно не был. А еще в бассейн или в зал тренажерный, жена Марина все уши прожужжала, что надо заботиться о своем здоровье. Конечно, надо. Тем более что здоровье, можно сказать, визитная карточка доктора Трофимова.

Он окинул взглядом кабинет: не слишком большой, но вмещающий все, что нужно, обставленный с ненавязчивым шиком, намекающий, что хозяин – человек тонкого вкуса и глубокого ума, имеющий солидный доход, но не выпячивающий свои успехи и благосостояние.

В шкафу – толстые книжные тома, на стенах – многочисленные дипломы и сертификаты. Неважно, что книги эти Трофимов никогда даже не открывал, понятия не имел, что в них написано, а выставленные на всеобщее обозрение бумажки либо липовые, либо ничего не значащие, либо купленные.

Подробности были известны лишь ему, а для остальных он – знаменитый доктор Трофимов, имеющий миллионы подписчиков в соцсетях, автор прогрессивных методик по снижению веса, оздоровлению, очищению и омоложению организма, по излечению опасных заболеваний; человек, разработавший уникальные БАДы, способные исцелить даже тех больных, от которых отказались врачи.

БАДы (в составе – травки вроде ромашки, пищевые красители и прочее) продавались через Интернет, онлайн и офлайн. Трофимов постоянно рассказывал, что регулярно принимает свои добавки, чтобы поддерживать здоровье и тонус, хотя на деле, конечно, близко их ко рту не подносил.

Профессиональное врачебное сообщество ненавидело Сергея Сергеевича, многие врачи выпускали разоблачительные ролики, поясняли, что неизвестно где откопавший свой диплом доктор несет чушь и пропагандирует глупости.

Однако люди охотно слушали Трофимова, потому что объяснял Сергей Сергеевич доступно, говорил уверенно, то и дело невзначай «прикладывая» в своих выступлениях врачей, которым лишь бы химией человека травить; обещания раздавал легко, а ведь людям (особенно тем, кто перестал надеяться) так хочется верить в чудо.

Сергей Сергеевич дарил им сказку, и, возможно, кто-то похудел, омолодился и даже вылечился, благодаря этой вере. Ну не дарил, конечно. Продавал, если точнее. И деньги брал немалые, но на здоровье не жалко же?

А уж продать Трофимов мог кому угодно и что угодно, как говорится, даже снег эскимосам. Вот в этом он и вправду был гуру, профи, специалист высокого уровня.

Учился в ветеринарном институте, но ушел после второго курса, поняв, что не его это дело, хотя, получается, некоторое отношение к медицине он вправду имеет (пусть и готовился лечить не людей, а животных). Его же делом была коммерция, это Сергей Сергеевич, тогда еще просто Серый, понял быстро.

Начинал в 90-е с развода доверчивых граждан, в основном – пенсионеров. Ходил по квартирам, продавал якобы брендовые вещи вроде столовых приборов, соковыжималок и чайников по опять-таки якобы низким ценам. На деле это был одноразовый мусор с китайского рынка. А еще предлагалось купить сразу гору всякого барахла, оплатив при этом что-то одно, остальное – в подарок. Это «одно» было размером почти со всю пенсию. Кстати, окучивать стариков следовало сразу, как только они ее получали, пока потратить не успели (расписание узнать – раз плюнуть).

Народ падок на халяву: как начинал Трофимов доставать коробки и коробочки одну за другой, приговаривая, что все почти даром, у людей глаза загорались. Выгода же. Сплошная выгода! Про то, на что жить потом целый месяц, многие и не думали. Вспоминали, снова оставшись одни в квартире, со счетами за коммуналку и необходимостью купить еду, на которую денег уже не было. Ладно, если родственники есть, чтобы помочь, не дать пропасть, а если нет?

Трофимова это мало заботило. В один и тот же дом он дважды никогда не совался, никто его с лестницы не спускал, за ментами не бежал – везло всегда. Самое страшное – пошлют из-за двери матом, не откроют.

Бизнес шел хорошо. Внешность у Трофимова была располагающая, язык подвешен, как надо, манера общения – доверительная. Люди, в особенности, одинокие старики, которым дети и внуки и звонить-то забывали, являлись, как красно солнышко, по большим праздникам пару раз в год, счастливы были попить чайку, пообщаться с вежливым, обаятельным молодым человеком интеллигентного вида, в очках и костюме.

Потом в газетах стали появляться статьи о мошенниках, народ поумнел, прозрел, втюхивать дрянные вещи стало сложнее, и Трофимов переквалифицировался. Сменил много разных направлений, пока в итоге не остановился на медицинском.

Понял, что есть две вещи, на которые люди всегда найдут деньги: еда и лекарства. Без того и другого не прожить. Насчет производства или продажи продуктов сложнее, конкуренция выше, затрат больше. Лекарства – тут тоже ясно, этим концерны занимаются. А вот с БАДами, биодобавками, средствами для похудания и омоложения куда проще. Особенно если вовремя зайти на рынок и уметь показать товар лицом.

Юридических претензий к деятельности доктора Трофимова быть не может, не подкопаешься: БАДы не относятся к лекарственным средствам, проходить необходимые для лекарств клинические исследования добавкам необязательно, стандартов для их производства нет. Ответственность на покупателе, рекомендовать-то можно что угодно, дело потребителя – купить или пройти мимо. В составе трофимовских таблеток – ничего опасного, а пользоваться ли методиками – дело добровольное.

Золотое дно!

Так что теперь, по прошествии почти трех десятков лет, Сергей Сергеевич был человеком известным и богатым, женатым на красивой молодой женщине; с будущим, блистающим яркими красками, и замечательным настоящим. А прошлое… А кто прошлое помянет, тому глаз вон!

В дверь постучали.

– Сергей Сергеевич, к вам женщина просится, – проговорила Нина.

Кабинет Трофимова находился в задней части магазина. Здание было солидное, в хорошем районе. Здесь не только торговали в розницу, но и выдавали покупателям товар, заказанный онлайн; в этом же здании имелся склад, где коробочки и баночки упаковывали, чтобы отправить почтой страждущим из других городов.

Нина была продавщицей в зале, секретарши у Трофимова не было. То есть раньше была, но потом он на ней женился, и Марина настояла на том, чтобы эта должность была упразднена.

«Дурочка смешная, – думал Трофимов, – как будто у человека мало возможностей гульнуть, если ему хочется».

Трофимову не хотелось. Пока, по всяком случае.

– Женщина? Какая женщина? – Трофимов вернулся за стол, уселся.

Нина пожала плечами.

– Говорит, ей очень надо.

Невнятное объяснение.

– Ладно, иди в зал. Пригласи ее, пускай войдет.

Вскоре посетительница возникла на пороге. Наметанный глаз Сергея Сергеевича сразу оценил и старенькое пальтишко, и вязаный берет, и дешевую сумку, которую женщина судорожно сжимала в руках. Было ей, наверное, лет сорок пять, но дурное питание, вечная нищета и, возможно, болезнь состарили ее лет на десять, а то и пятнадцать. Кожа серая, глаза тусклые, губы бледные. Чего ее принесло? Скорее всего, клянчить начнет. Вряд ли ругаться явилась: похожа на просительницу, а не на скандалистку.

– Добрый день, – улыбаясь, проговорил Трофимов. – Вы по какому вопросу?

Сергей Сергеевич демонстративно взглянул на часы, давая понять, что человек он занятой, некогда ему разговоры разговаривать.

Она поняла, не глупая, значит. Заторопилась.

– Вы меня простите, доктор. Я знаю, времени у вас мало, я не задержу. Не пришла бы, но… – Глаза наполнились слезами. – Ситуация отчаянная.

«Точно, клянчить будет».

– Я участвую в благотворительных проектах через фонды, а не прямым пожертвованием, – слегка поморщился Трофимов.

– Пожертвование? – Она испугалась. – Нет, что вы! Вы не поняли! Я в жизни никогда ничего ни у кого не просила! – Женщина выпрямилась во весь свой невысокий росточек.

– Хорошо, присаживайтесь и расскажите, – смилостивился Трофимов.

История была банальная: женщина, назвавшаяся Ларисой, больна, диагноз звучит, как приговор, врачи предлагают операцию, но она боится не проснуться после наркоза. Поэтому хочет попробовать нетрадиционную медицину. Врачи против: время уходит, но Лариса готова рискнуть и доверить свою жизнь доктору Трофимову.

– Я все ваши видео смотрела, подписана на вас в соцсетях, читаю все, что вы публикуете! Вы уникум, доктор, второго такого нет, вы спасаете жизни, помогаете в безнадежных ситуациях! Я верю, что излечусь благодаря вашим добавкам и методике. Вы мой спаситель! И подруга вас рекомендовала, она полностью поправилась.

Трофимов важно кивнул.

– Моя система разработана тщательно, хотя, вы же понимаете, все индивидуально.

– Я понимаю! – горячо сказала Лариса и поправила берет. – Но чувствую, что мне сто процентов поможет.

– Простите, а в чем же проблема? – мягко проговорил Трофимов. – Консультанты моего центра здоровья проконсультируют насчет препаратов и дозировок, помогут…

– Цена, доктор! – заламывая руки, проговорила несчастная Лариса. – Мне не по карману курс, я видела цены на сайте. Видите ли, работаю я…

Она начала сбивчиво объяснять ситуацию, рассказывать о своем тяжелом финансовом положении. Трофимов поскучнел.

«Вот зараза, – думал он. – А еще корчила из себя! «Я ни у кого ничего не просила»! Тварь лживая».

– Но это не значит, что я прошу дать мне препараты в долг или даром, – донеслось до уха Сергея Сергеевича. – У меня есть фамильная драгоценность. Она передавалась в нашей семье из поколения в поколение. Очень дорогая, редкая вещь.

– Что за вещь?

Лариса суетливо полезла в сумку и вытащила мешочек из тонкой черной кожи. Сунула руку в мешочек и вынула оттуда брошь.

– Вот, взгляните. Я отдам ее вам. Я одинокая, завещать мне ее все равно некому. Хватит, чтобы пройти курс?

Трофимов взял украшение и, едва глянув на брошь, с трудом подавил алчный блеск в глазах и дрожь в голосе. Идиотка, что сидела перед ним, понятия не имела, сколько в действительности может стоить то, что она ему предлагает.

А Сергей Сергеевич понял сразу. Бриллианты чистой воды, да еще такого размера! И сапфиры вдобавок! А какая тонкая работа, какое золото, сразу видно, старинная брошь, а цена ей…

Хватит купить миллионы его фальшивых курсов! Перед внутренним взором Трофимова замелькали яхты, автомобили, растущие цифры на счете.

Ай да Лариса, ай да мадам Брошкина! Удивила так удивила!

Он покосился на нее. Может, издевается? Нет, вправду ничего не подозревает. Со страхом ждет решения доктора. Примет брошь или нет?

Что ж, надо оправдать ожидания.

– Брошка, конечно, миленькая. Но, думаю, если показать ее оценщику, выяснится, что камни тусклые, огранка не очень качественная, оригинальности особой нет, – плел Трофимов.

Лариса побледнела еще сильнее. Он поспешил ее успокоить. Важно не перегнуть.

– Однако вижу, что для вас это вопрос первостепенной важности. Я всегда готов помочь людям. Я, собственно, живу и работаю для вас, во имя спасения.

Она прослезилась.

– Доктор, вы… Вы…

– По́лно, голубушка, дорогая моя, по́лно! Давайте мы с вами так договоримся. Я возьму брошку в счет оплаты. Пройдите в зал, консультант побеседует с вами, подберет курс препаратов для эффективного лечения и дальнейшей профилактики рецидивов. В подарок мы предоставим курс для укрепления иммунитета. Я отдам необходимые распоряжения сотрудникам. Будем с вами на связи, а когда вы исцелитесь, встанете на ноги, сможете доплатить разницу. Она будет невелика, я предоставлю вам личную скидку!

Лариса чуть снова не разрыдалась в припадке благодарности и выкатилась из кабинета.

Трофимов ничем не рисковал. Никто не видел, как эта несчастная передала ему брошь. Она одинока, сама сказала. Когда умрет (вряд ли экстракты шалфея и подорожника вылечат болезнь в запущенной стадии), можно спокойно сбыть брошь, сказав, что получил по наследству от бабушки. Есть человечек, который купит. Господи, от продажи можно выручить такие деньжищи! Вырученной суммы на несколько жизней хватит.

Сергей Сергеевич убрал украшение в сейф, продолжая счастливо улыбаться. Надо же, вот так удача! Раз в жизни выпадает такая карта!

Прошла неделя.

Самая кошмарная неделя в жизни Трофимова. Началось с мелочей, но потом покатилось быстрее и быстрее, как катится под откос камень.

Сначала он отравился, весь день из дома выйти не мог, полоскало его, живот крутило, голова болела. Потом оклемался, но одновременно выпали пломбы из четырех зубов, а два передних зуба раскололись, словно Сергей Сергеевич орехи грыз. Стоматолог сказал, все сразу не сделать, время уйдет. А как в такой ситуации с людьми общаться, видео записывать?

Трофимов расстроился, но оказалось, что это цветочки. На третий день в доме перегорела проводка – вся разом, по неизвестной причине. И бытовая техника сгорела, от холодильника до электроплиты. Будто молния ударила.

Покупка новой техники, замена проводки в копеечку влетит, да и дело небыстрое. Жена надулась, будто Трофимов виноват. Он в ответ накричал на нее, а Марина обозвала его шепелявым, беззубым придурком, и это было обидно.

Наутро Сергей Сергеевич отправился на второй прием к стоматологу, но не доехал: по глупости, по своей вине попал в аварию. Перед глазами вдруг потемнело, мушки замелькали, страх накатил… Не справился с управлением, влетел в другую машину. Никто не пострадал, но свой и чужой автомобили придется чинить, а это долго и дорого. Страховка ущерба не покрыла.

Пока метался между ГИБДД и страховой компанией, из офиса позвонили. Был уже вечер, магазин и склад закрылись. Не успели работники от здания отойти – а там как полыхнет! Пожар случился. Такой силы, что магазин и склад подчистую выгорели, ничего не осталось. Производство БАДов не здесь располагалась, поэтому уцелело, но запасы, торговое оборудование, данные клиентов, заказы – все пропало. Пожарные не могли понять, из-за чего произошло возгорание.

– Складывается впечатление, что все в секунду само по себе вспыхнуло, даже негорючее, – чесал в затылке специалист и обещал дать заключение.

Кабинет Сергея Сергеевича, а вместе с ним и сейф, и его содержимое, не пострадали, хоть это радовало. Он проверил: деньги и, главное, бесценная брошь с драгоценными камнями были на месте.

Но в остальном радости мало. Линия по производству БАДов внезапно сломалась. Сайт, страницы и канал доктора Трофимова были по разным причинам заблокированы.

Заказчики, не получившие своих заказов, звонили, жаловались, грозили натравить на Трофимова «компетентные органы». Хейт в соцсетях, который прежде был не очень заметен на фоне мощной рекламы, купленных хвалебных отзывов и прочих штучек, внезапно стал настолько масштабным, что администраторы не успевали вносить пользователей в черный список.

А в довершение всего Марина случайно оставила дома телефон, отправившись в салон красоты, и Трофимов, устав от потока сообщений, приходящих на ее номер, взял мобильник в руки и…

И узнал, что у Марины есть любовник. Моложе Сергея Сергеевича на пятнадцать лет, красивый, плечистый, с нагловатой улыбочкой и похотливым взглядом.

– Пошла вон, мразь! – беспомощно орал Трофимов, шепелявя и выплевывая слова вместе со слюной.

Марина не слишком расстроилась. Спокойно и методично собрала шмотки, шубы, драгоценности и ушла, хлопнув дверью. Ей принадлежали квартира и машина, которые Сергей Сергеевич купил Марине, когда она еще была его любовницей, их у нее не отобрать. А за нажитое в браке Марина обещала побороться в суде.

– Как у тебя совести хватает! Ты и копейки не заработала! Все я!

– А я обеспечивала уют и поддерживала огонь в домашнем очаге, – парировала Марина. – Смотрите-ка, про совесть вспомнил. В твоем возрасте нервничать вредно, иди таблеточки свои попей, доктор!

Неделя – всего неделя, а жизнь лежит в руинах, не собрать.

Трофимов напился и, неожиданно для себя, позвонил бывшей жене, которую бросил семь лет назад ради юной красотки. Сейчас жалел, конечно. Наташа никогда не нанесла бы ему удара в спину.

– Чего тебе? – холодно спросила она.

– Наташ, – прохрипел он.

– Сергей, ты пьяный, что ли?

Он сопел в трубку.

– Ну ясно, – бросила она. – Про Маринку узнал? И про меня вспомнил!

– А ты… Откуда ты…

– Видела их пару раз в ресторане. – Наташа назвала чуть ли не самый дорогой ресторан в городе. Что она сама там делала, интересно? Ответ прозвучал немедленно. – Мы с мужем туда частенько обедать ходим.

– С мужем? – поперхнулся Трофимов.

– А ты думаешь, я сижу и жду твоего звонка? Я, если хочешь знать, благодарна, что ты меня тогда бросил. По-новому на себя взглянула, здоровьем занялась, работу сменила. Выучилась на курсах в Москве, зарабатывать стала, хорошего человека встретила.

«Еще и богатого, – подумал Трофимов. – Если по таким заведениям тебя водит».

Проговорив это, Наташа хотела положить трубку, но пожалела Трофимова, который от потрясения не мог и слова вымолвить.

– Слышала, проблемы у тебя? – спросила она, и в голосе прозвучало нечто похожее на сочувствие.

Сергей Сергеевич чуть не разрыдался и стал вываливать бывшей жене подробности. Был бы трезвый, не стал бы так унижаться. Но хорошо, что рассказал, ведь Наташа выдала дельную мысль.

– А ты не думал, что это карма?

– Карма?

– Будь честен перед собой: ты всю жизнь на чужом горе наживался. Я как-то не задумывалась об этом, а зря. Потом, после развода, осмыслила. Ты продавал людям воздух, а они верили. Одни просто не получали результата в похудании или омоложении, но другие запускали болезнь, лечась твоими пустышками, и погибали. Ты мошенник, вор и убийца, вот тебя и наказали.

– Кто? – сдавленно произнес он.

– Бог. Дьявол. Судьба. Ведьма. Выбирай на свой вкус.

А после все-таки дала отбой. В трубке запикали короткие гудки, а перед глазами Трофимова всплыл образ Ларисы. Жалкой, верящей в спасение, отдавшей доктору единственную ценную вещь. После ее визита все началось.

«Верну чертову брошку. Искуплю грех», – с пьяной уверенностью решил Трофимов и вызывал такси.

Спустя час он, протрезвевший от потрясения, смотрел на брошку, которую вытащил из сейфа. Открыл тесемки кожаного мешочка, достал.

Глазам не мог поверить. Никакого золота, камней изысканной огранки, блеска бриллиантов и сапфиров. Вместо старинного украшения в мешочке покоилась дешевая бижутерия, даже отдаленно не напоминающая великолепное украшение, принесенное Ларисой.

Фальшивая брошка для оплаты фальшивых препаратов.

«Обокрали!» – была первая мысль.

Но кто? Сейф надежный, как швейцарский банк, никто не знал шифра, да и про брошку не знали. Деньги на месте, почему их-то воры не взяли?

Хотя теоретическая возможность кражи существовала, Трофимов в это не верил. Нутром чуял: дело в другом.

«Бог. Дьявол. Судьба. Ведьма. Выбирай на свой вкус», – сказала Наташа, и Трофимов понял, что она права. Карающей рукой была ведьма, тихая женщина, назвавшаяся Ларисой. Как он сразу не понял?

«Подруга рекомендовала, вы ей жизнь спасли», – так ведь она сказала. Кого он мог спасти? Какая подруга будет рекомендовать доктора Трофимова? Одни покупатели его методик и БАДов разочаровывались и лечились у нормальных докторов, другие махали рукой, не вернув себе молодость кожи и не сбросив вес, а третьи, видимо, вправду умирали. Жалобщиков отбривали и попросту банили. Но вряд ли кто-то мог советовать близкому человеку доктора Трофимова!

Лариса соврала.

Надо что-то делать, спасать свою жизнь! Трофимов развил бурную деятельности. Начал с поисков. К счастью, данные клиентов хранились в облаке, поэтому спецы восстановили базу после пожара.

Получив адрес Ларисы, Трофимов бросился на одну из улочек старого города, но выяснил, что на месте дома, который указала лгунья, находится здание молодёжной театральной студии.

Теперь Трофимов окончательно убедился, что именно Лариса его и подставила. Имелся и своеобразный символизм: она играла роль, придя к нему! Выходит, правда: ведьма виновата в том, что творится.

Что делать дальше?

Может, в церковь сходить? Но в Бога Трофимов не верил. А вот в ведьмовство уже начал, поэтому обратился к коллеге Ларисы. Искал, перебирал недолго, выбрал наиболее известную, дорогую, популярную.

Конечно, она может оказаться мошенницей и шарлатанкой. Но Трофимов решил довериться народной молве – и не прогадал. То, что ясновидящая самая натуральная, понял сразу, с порога.

Никакого колдовского антуража в ее приемной не было, но сама ведунья была дамой удивительной проницательности и немалых способностей.

Ничего о Трофимове не знала и знать не могла, он по телефону вымышленными именем назвался. А едва ступил за порог, как она выдала подробности: сама ему рассказала, что потерпел доктор жизненный крах.

«Может, она мой канал смотрит, в соцсетях подписана, потому и узнала обо всем?» – растерянно думал Трофимов, слушая перечисление своих несчастий.

Но ясновидящая вещала о деталях, о которых даже теоретически узнать из Интернета не могла. Например, рассказала, что процесс запустила женщина, явившаяся к Трофимову. Далее был назван день, час и прочее.

– Вы с ней в сговоре! – вскипел Трофимов.

– Нет, – вздохнула ясновидящая. – Та ведунья такой силы, что ей ни с кем сговариваться не нужно. Сильнее меня в сто раз. Как вы умудрились ее прогневать?

– Вы можете это убрать? Снять? Любые деньги отдам!

– Бросьте вы уже все деньгами измерять, – досадливо сказала женщина. – Некоторых ничему жизнь не учит. Нет, не могу я помочь. Заговор только она сама и снимет. Если простит вас. Единственный выход – прощение получить. Подумайте, кого вы могли обидеть, пойдите к тому человеку или людям, в ножки поклонитесь, попросите простить вас.

Она продолжала говорить, советовать, но Трофимов не слушал. Поднявшись с кресла, побрел к двери, вышел на улицу.

Он четко понял, что выхода нет.

Хотел бы Сергей Сергеевич бухнуться в ноги тому, за кого вступилась Лариса! Но нельзя отыскать иголку в стоге сена. Невозможно среди сотен и тысяч людей найти того единственного, кто нашел способ дать отпор, отплатить за себя или близкого человека.

А значит, все потеряно для фальшивого доктора Трофимова.

«Карма», – сказала Наташа.

Одна из тех, кого Сергей Сергеевич обидел и предал.

Сказала – и была, судя по всему, совершенно права.

Ведьмино золото

Объявление выглядело немного странно. Даже не немного, а очень странно.

«Пожилая женщина ищет помощника. Зарплатой не обижу. От вас требуются честность, порядочность, исполнительность. Мошенников и аферистов прошу не беспокоиться».

Во-первых, каждый себя считает честным и порядочным, даже самый последний лжец и жулик не думает о себе, как о лживой скотине. А во-вторых, допустим, прочитает объявление аферист или мошенник. И что же, подумает и решит не звонить: просили же?!

Леня еще десять лет назад посмеялся бы над объявлением, ему и в голову не пришло бы набрать номер. Даже и пару лет назад посмеялся бы.

А теперь дошел до ручки.

Ужасно признаваться себе в таких вещах, но от правды не сбежишь. Леня был неудачником. Что ж, если кто-то выглядит, как неудачник, ведет себя, как неудачник, думает и говорит, как неудачник, значит, он кто? Все верно.

Как-то вот с самого начала жизнь не задалась, стартовые условия были плохие. Одни с серебряной ложкой во рту рождаются, а другие – в тесной, грязной коммуналке, у вечно уставшей, издерганной, отупевшей от бедности и бесконечных проблем матери и пьющего отца.

Лёнин отец пил, как верблюд в пустыне, лупил жену, матерился и орал. Его постоянно увольняли с работы, вряд ли он понимал и помнил, что у него есть сын, какое уж там воспитание? Когда, наконец, отец избавил семью от своего присутствия, помер, Леониду было тринадцать. Мать, освободившись от мужа, не взялась за себя, не расправила плечи, а стала пить, покатилась под откос и к моменту, как сын окончил одиннадцатый класс, превратилась в опухшую бабищу с потухшим взглядом и трясущимися руками.

Ожидаемо не поступив в институт, Леня отслужил в армии, вернулся в уже опустевшую комнату: мать умерла. Леня старался выплыть: отучился в техникуме, усердно работал, вскоре стал заведующим складом строительных материалов, женился на коллеге Танечке, сын у них родился.

Но вырваться из круга не смог, так и побежал послушно, как цирковая лошадь. Сколько раз в юности говорил себе, что ни за что не станет таким, как отец и мать: пить не будет, построит карьеру, начнет хорошо зарабатывать, машину купит, все его уважать будут…

А все равно послушно потрусил по накатанной. Сначала по праздникам стал выпивать, потом сам себе праздники придумывал: пятница, премия, первый день отпуска, последний, середина недели (среда же – маленькая пятница) и так далее.

Иногда думал: сын подрастает, что мальчик видит, какого отца? Но говорил себе, что он не такой, как его родители. Вон в прошлом году семью на море свозил, игрушки сыну дорогие покупает, в детском кафе в субботу были. Чем он плох?

Оправдывал себя, оправдывал, пока в один не прекрасный день не понял, что пьет каждый день, ждет вечера, чтобы расслабиться. Испугался так сильно, что напился, чтобы не думать о плохом.

Итог был плачевный. С женой разошлись три с половиной года назад. В прошлом году Таня снова вышла замуж, дочку родила, а сын Лени сторонился родного отца и любил отчима. С той поры процесс пошел очень быстро, и вот уже Леня снова там, с чего начал: вернулся в замызганную родительскую комнату в коммуналке, семьи нет, работы нет. По специальности не устроишься, грузчиком здоровье не позволяет, а больше никуда не берут.

Сорока нет, а выглядит на шестьдесят. Случайные заработки, никаких перспектив, невозможность бросить пить, потому что, как известно, на хлеб денег не найти, а на выпивку – всегда.

Газета с объявлением попалась на глаза случайно: в нее рыба сушеная была завернута, Мишка принес. С Мишки закуска была, с Лени – пиво. Утром Леня стал шарить по карманам в поисках денег, нашел совсем немного, закручинился, подумал, надо бы на рынок сходить, там иногда подворачивалась работенка. Тут объявление само и прыгнуло в глаза.

Леня полагал, что он честный и порядочный: не воровал, не обманывал, по крайней мере, по-крупному. Исполнительный – тоже про него. Инициативностью не отличался, но то, что ему поручали, всегда выполнял.

Жаль только, газета старая. Нашла уже, небось, старушка помощника. В чем, интересно, ей помощь требовалась? Через дорогу туда-сюда переводить?

Леня взял старенький мобильник, набрал номер.

– Да, – отозвался женский голос. Глубокий, красивый, как у певицы.

– Я по объявлению. – Женщина молчала. – Помощник вам нужен еще?

– А ты, значит, порядочный и честный? – В голосе звучала усмешка. Ответить Леня не успел. – Адрес записывай. – Она назвала улицу, номер дома. – Там кафе, «Синяя роза» называется. Через час жду.

И повесила трубку. Через час?!

Леня заметался по комнате. Место было неподалеку, но проблема в том, что на потенциальную нанимательницу надо хорошее впечатление произвести, а он и собраться толком не успевает.

Из дома вылетел, когда до назначенного времени оставалось пятнадцать минут. Еле-еле успел. Леня надеялся, что выглядит более-менее прилично: щетину соскреб, волосы вымыл (слава богу, стрижка почти под ноль), футболка, можно сказать, чистая, одно пятно сбоку, незаметное; а джинсы – они же чем хуже, тем лучше!

«Синяя роза» располагалась на первом этаже девятиэтажки. Элегантное заведение, явно не из дешевых. Леня толкнул дверь и вошел, слегка робея. Его ждали. Не успел войти, как бармен, который протирал стаканы за стойкой, спросил:

– Вы по объявлению? – Леня кивнул. – Вам туда.

Мужчина указал, куда именно. За столиком, стоявшим в уютной нише, сидела женщина. Больше в кафе никого не было.

Не старушка, мелькнуло в голове. Через дорогу уж точно перебраться в состоянии. Было ей не более пятидесяти, да и то – взгляд возраст выдает, а кожа идеальная, волосы натурального черного цвета, без единой серебряной нити. Глаза большие, темно-карие, брови вразлет. Минимум косметики. Одежда дорогая, украшения изысканные.

– Я Анна Васильевна, – представилась женщина.

– Леонид.

Секунд десять, которые показались Лене вечностью, она пристально смотрела на него изучающим взглядом.

«Скажет, катись отсюда, чего приперся, алкаш», – тоскливо подумал Леня. Но Анна Васильевна произнесла:

– Присаживайтесь, Леонид. Вы завтракали?

Он откашлялся.

– Да я, в общем-то, никогда и не…

– Ясно, – перебила она и сделала неуловимое движение рукой.

Возле столика точно по волшебству вырос официант.

– Костя, кофе нам принеси, будь добр. Булочки готовы? Яичницу с ветчиной и помидорами пускай пожарят. Салатик. Ты сам знаешь.

Костя исчез, а Леня спросил:

– Вы тут, видать, часто бываете? Раз они знают?

– Это мое кафе. Мне принадлежит, – спокойно ответила Анна Васильевна. – Пока мы не поговорим, оно не откроется.

– Ясно, – ответил Леня, хотя ничего ему ясно не было.

В качестве кого Анна Васильевна хочет его нанять?

Через несколько минут на столе появились тарелки, чашки с дымящимся кофе, плетенка с хлебом. У Лени свело желудок. Он давно не ел нормальной горячей еды.

– Не волнуйтесь, оплачивать счет вам не придется. Ешьте спокойно, – велела она. – Раньше, говорят, как принимали на работу? Кормили будущего работника и смотрели, как он ест. Как ест, так и работать станет: лениво, медленно или быстро, с азартом.

Уговаривать Леню не пришлось, он лишь надеялся, что поглощает пищу не слишком жадно. Анна Васильевна пила кофе, не притрагиваясь к еде, и пристально смотрела на Леню. Он старался вести себя естественно, не замечать ее взгляда, что было непросто.

Когда тарелки опустели и Костя унес их, Анна Васильевна сказала:

– Давай поговорим о тебе.

Он начал было рассказывать, где учился и работал, но она перебила:

– Это значения не имеет. Как ты дошел до такого, Леня?

Мужчина хотел было возмутиться или дурака включить, мол, до какого еще, но потом отчетливо увидел себя ее глазами: встрепанный, трясущийся с похмелья, голодный человек в неопрятной одежде, с плохими зубами – и проговорил обреченно:

– Думал, никогда не буду, как родители. И получалось одно время. Неплохо получалось. А потом… Проклятие прямо. Может, порча на мне?

Ему стало стыдно, чего он несет-то? Леня смутился, засуетился, начал вставать.

– Пойду я, наверное.

– Сядь, – властно сказала Анна Васильевна. – Ты мне подходишь. Нужна работа?

– Нужна. Но я…

– Что запьешь, не беспокойся. В рот больше спиртного не возьмешь. Хочешь, попробуй, проверь. Костя!

Тот возник возле стола уже с бутылкой и рюмкой.

– Пей.

Леня протянул руку к рюмке. Рот наполнился слюной. Он поднес стопку ко рту и…

Случилось невероятное. Стоило водке попасть на язык, горло полыхнуло огнем, будто вся желчь разом поднялась из желудка. Одновременно с этим накатила тошнота, и Леня испугался, что его вырвет прямо на стол. Ноздри наполнил мерзкий запах – гнилое мясо, протухшая рыба, экскременты – ничего отвратительнее не нюхал. Он поставил рюмку на стол, с трудом подавляя рвотные позывы.

– Унеси, Костя.

– Что это было?

– Отвращение к выпивке. Я тебя избавила от зависимости. Больше на спиртное смотреть не сможешь. До конца жизни. Как подумаешь об алкоголе, каждый раз это станешь чувствовать.

У Лени отвисла челюсть.

– Как? Так просто?

– Нет на тебе никакой порчи, – продолжала она, не слушая его. – Лень, глупость, безответственность есть, потому и жена ушла, и стариком стал в сорок лет, и без работы сидишь, и без денег. Это есть, а порчи нет.

– Откуда вы знаете?

– Я про тебя все знаю, Леня. Я ведьма. Самая настоящая. Пойдешь ко мне работником?

Леня посмотрел в ее глаза – черные, бездонные, всеведущие. Не глаза, а дула. Ему стало страшно как никогда. Но язык против воли выговорил:

– Да. Пойду. Что нужно делать?

– Платить буду пятьдесят тысяч.

– В месяц? – еле выговорил Леня, который и близко на такое не рассчитывал.

Хоть и насчитывают среднюю зарплату по стране в семьдесят или восемьдесят тысяч, на самом-то деле большинству эти деньги и во сне не привидятся.

– За особо хорошую работу и премию выдам. Вижу, ты согласен.

– А делать-то что нужно? – хрипло спросил Леня.

– Золото для меня искать.

Леня подумал, что ослышался.

– Как же я его буду искать?

– Не переживай. Будет у тебя такая способность. Уже есть, вернее сказать. Но если не понравится, я ее завтра заберу. Так вот, коли не передумал, вечерком пройдись-ка по пляжу, искупайся – сам увидишь. Что найдешь, все мне приносить станешь. Не утаивай ничего. Ничего, понял? А в конце месяца зарплату получишь.

Голова у Лени шла кругом. По пути домой он думал, не приснился ли ему разговор с Анной Васильевной. Она велела вечером испытать себя, а утром принести ей добытое.

Но ведь это ерунда, бред!

Подходя к подъезду, Леня увидел соседа-приятеля Мишку. Собутыльника, если честно. Тот пил пиво, сидя на лавке. Леня представил себе, как берет банку, подносит ко рту, делает глоток. Накатило сразу все, одновременно, даже сильнее, чем в прошлый раз: и вонь, и тошнота, и жар в горле.

– Лень, ты чё? – окликнул сосед.

Зажав рот руками, тот пробежал мимо него.

«Не ерунда, – подумал Леня. – Ведьма она – и точка».

Вечером отправился на пляж. Через провинциальный городок протекала речка, народ в жаркие дни загорал и купался. К десяти вечера отдыхающие почти разошлись, народу было мало. Леня, чувствуя себя дураком, шел по грязному песку, усыпанному фантиками, окурками и прочим мусором.

«Что я делаю?»

Не успел задаться этим вопросом, как внутри родилось необычное ощущение. В районе солнечного сплетения появилось что-то вроде щекотки – навязчивое, острое чувство. Сделал шаг влево – оно усилилось. Шагнул еще раз, наклонился, присел, не рассуждая: не мог поступить иначе. Щекотка усилилась, появилось ощущение, которое можно назвать предвкушением.

Леня поворошил песок – предвкушение стало приятным, все нутро будто пело. А в следующий миг в руке у него очутилась толстая золотая цепочка. Он охнул и тихонько засмеялся: надо же!

Бродил по пляжу до темноты, в воду залез, неглубоко, плавки взять не додумался. Помимо цепочки принес ведьме на следующий день три кольца и одну сережку.

С той поры так и повелось.

Леня ходил по улицам, пляжам, ездил за город, бродил по заброшенным зданиям. Находил много всего, однажды настоящий клад в стене старого дома обнаружил: монеты золотые и серебряные, тяжелый портсигар, часы.

Все это приносил ведьме, она исправно платила. Встречались в кафе.

Поскольку пить Леня бросил, заработанные деньги стал тратить с умом. Оделся, мебель купил, телефон новый, технику бытовую. В порядок себя привел, зубы вставил. Машину подержанную купил. Деньги стал откладывать, копить.

Прошло полтора года с тех пор, как начал на Анну Васильевну работать. Теперь из зеркала смотрел на него помолодевший, симпатичный мужчина – гладкий, ухоженный, хорошо одетый.

Сотрудничество с ведьмой долгое время казалось ему подарком небес.

А потом в руки Лене попало то ожерелье.

На развалинах купеческого дома нашел он завернутое в истлевшую тряпицу драгоценное украшение. Под половицей лежало. Старинная вещь, дорогая. Огромные деньги можно выручить!

Сознание, что, если найти кому продать, то громадные деньги получишь, переворачивало душу. С одного ожерелья квартиру купить можно, из коммуналки переехать в отдельное жилье, зажить, как человек.

С другой стороны, как ослушаться Анну Васильевну, обмануть?

Но разве она узнает? Он будет приносить остальное, что найдет; неужто ей мало? Бывают же у людей подработки, шабашки! Один-то раз можно!

Леня спрятал ожерелье дома, а остальное, что нашел, отнес. Ходил он к ведьме не каждый день, а примерно раз в неделю. Гора золота набралась немалая, она должна быть довольна.

Анна Васильевна принесенное Леней взяла, похвалила. Ничего не заметила, не сказала, отпустила, дескать, до встречи.

У Лени от души отлегло: до чего просто оказалось! Он стал обдумывать, как искать покупателя. Торопиться не следовало, надо действовать осторожно, через Интернет, возможно, покупатель найдется в столице. А дальше, размечтался Леня, можно будет и снова что-то интересное утаить, продать, найти собственный постоянный канал сбыта. Это ж какие деньжищи можно получать! Не жалкие пятьдесят тысяч в месяц!

Размечтавшись о будущем, опьяненный грядущими перспективами и замаячившими на горизонте миллионами, Леня долго не мог заснуть, но в итоге забылся сном.

Пробуждение оказалось ужасным. Леня проснулся от боли в животе – резкой, раздирающей. Никогда прежде ничего подобного не испытывал: бывало, конечно, скрутит пузо, но чтобы с такой интенсивностью!

«Таблетку? Скорую? Я умру сейчас», – металось в голове.

У него словно раскаленными клещами кишки вытаскивали, средневековая пытка! Леня вертелся в кровати, лицо и тело покрылись липким ледяным потом, в глазах потемнело. Ему казалось, внутри сидит зубастая тварь, которая прогрызает себе дорогу наружу, хочет выбраться. Бедолага прижал руки к животу и ощутил, как под ладонями что-то шевельнулось.

Леня заорал от ужаса и свалился с кровати.

Внезапно боль стихла. На ее место пришло хорошо знакомое ощущение, то, что Леня чувствовал, когда поблизости находилось спрятанное от людских глаз золото: нетерпение, предвкушение, приятная щекотка в том самом месте, где только что жгла нестерпимая боль.

Ожерелье, которое он утаил от Анны Васильевны, призывало его. Леня понял намек. Если он не отдаст находку ведьме, боль сведет его с ума.

Встретились, как всегда, в «Синей розе». Было шесть утра, заведение, конечно, не открылось для посетителей; уборщицы, поваров, бармена Костика и других сотрудников еще не было. Анна Васильевна сама открыла дверь. Часом ранее Леня буквально умолял ее встретиться как можно скорее: боялся, что боль вернется. Она ничуть не удивилась такой прыти.

– Что у тебя? – спросила и выжидательно уставилась непроницаемыми черными глазищами.

– Я это… – Он облизнул губы. – Забыл вам вчера отдать одну штуковину.

Леня положил на стол украшение. Она едва взглянула на него, снова перевела взгляд на Леню.

«Что вы на меня так смотрите, отец родной? На мне узоров нет и цветы не растут! Вы на мне дыру протрёте!» – вспомнилась фраза из «Ивана Васильевича», только смешно на сей раз не было.

– Напомни, что было написано в моем объявлении? Чего я ждала от тех, с кем работаю?

«Я не один такой, так и знал», – подумал Леня, а вслух сказал:

– Честность, порядочность, исполнительность.

– Именно. Только ты, Леня, жуликом мелким оказался. Своровать хотел. Продать, нажиться. Но меня еще никому не удавалось на повороте обойти, нет на свете человека, который меня обманул бы. Пытались, бывало. А ведь я предупреждала.

– Как вы узнали? – тихо спросил он.

– А откуда, по-твоему, твой дар искать золото взялся? Думаешь, в тебе самом способность открылась?

– Но как же тогда?

– Не твоя это способность, а Нору́шки моей. Настоящее ее имя тебе знать не следует, а я ее так ласково зову.

– Что еще за Норушка такая?

Ведьма тихонько засмеялась.

– Про икотку слышал когда-нибудь?

Леня молчал, слушал.

– По разному их изображают: черная плесень, муха, существо с лицом воробья, головастик, на ящерку похожий. Но это не важно. Колдуны, хозяева икоток, добавляют их в питье или еду другим людям, либо по ветру насылают. Икотка растет внутри человека, питается, чаще молчит, а порой предвещает, пророчит.

– И вы мне подсадили ее, когда мы в первый раз встретились? У меня внутри эта тварь сидит?

– Не совсем такая, – успокоила ведьма. – Норушки мои – существа особые. Клады золотые чуют, зовут к ним. Норушка тому, в ком живет, шепчет – мой работник золото забирает и мне приносит. Я Норушке хозяйка, почитает она меня, связана со мной крепче крепкого. Что она знает, то и я.

Ведьма вдруг прищурилась и пальцем ему погрозила.

– А поскольку про того, в ком поселилась, Норушка знает все, так и я тоже в курсе всех твоих дел и мыслишек гадких, уловил, мил человек? Норушка слушается меня: прикажу ей изнутри тебя на клочки разорвать, кровью захлебнешься, ни в одной больнице не спасут. Или все по-хорошему будет. От человека зависит. Плохо ли тебе жилось? Я платила, что обещала, без обмана. А ты что сделал?

Леня сполз со стула и бухнулся на колени. Стыдно не было, при мысли о том, что у него в животе, можно сказать, бомба заложена, такой страх брал, что о гордости и достоинстве не помнилось.

– Простите, Анна Васильевна, голубушка! Простите! Бес попутал!

– Жадность – вот твой бес. Ишь ты, запел, посмотрите. Ты теперь, Леня, мой раб. Захочу – заберу Норушку. Захочу – оставлю, и будешь работать на меня до скончания века, бесплатно, за похлебку, за корку хлеба.

Он уже и не просил, глаз не поднимал. Плакал только: сам, сам виноват.

Ведьма помолчала. Леня ждал.

– Ладно, – выговорила наконец, – пожалею на первый раз. Прощу. Поднимайся с колен и помни мою доброту. Поработаешь три месяца бесплатно. Коли для тебя деньги всего важнее на свете, вот тебе и наказание. А дальше, если не огорчишь ничем, будешь послушным, по-старому пойдет.

Леня был счастлив, что легко отделался.

– Второго раза не будет, учти. Иди.

Он двинулся к выходу, но не успел дойти до двери, как ведьма снова его окликнула. Мужчина обернулся.

– Еще одно, Леня. Чуть не забыла. Был у меня один работник. Все никак угомониться не мог, замышлял против меня дурное. К другой ведьме пошел – спаси, помоги. А о том забыл, что Норушка мне обо всем шептала. И работник этот, и ведьма умерли страшной смертью. Нашли их с черными лицами, у него живот разорван изнутри, она в петле болталась в собственной спальне. Так-то. Может тебе и другая глупая мысль в голову забраться: меня не станет – заклятие спадет. И такому не бывать. Даже если подберешься ко мне тайно, чтоб я не учуяла (хотя сие невозможно), так все Норушки, все детки мои, почуяв, что нету хозяйки среди людей, знают, как им поступать.

Он хотел спросить, как, но не осмелился. Ведьма сказала сама.

– Сердце твое сожрет Норушка. Всю кровь из тела вытянет, все другие органы поедом поест. Пустую оболочку в могилу опустят, а душе покоя не будет: уж я слугу моего на том свете встречу достойно, будь уверен.

Анна Васильевна улыбнулась, и Леня понял в этот миг, что перед ним – древнее существо, которое шагает сквозь годы, десятилетия и, быть может, века. Ведьма живет на свете долго – и переживет Леню, как пережила десятки, сотни других работников. Переступит через него и двинется дальше.

«Во что ты влез, идиот?» – с тоской подумал Леня и испугался, что Норушка прочитает его мысли.

Ведь больше он никогда не бывает один, наедине с собою.

Папин крестик

Платон ехал домой с тяжелым сердцем. Всячески старался пробудить в душе восторг, но не выходило. Темное облако (дурное предчувствие? горькая тоска?) окутало его, не давая вдохнуть полной грудью.

А ведь стоило бы порадоваться. Разве может долгожданное возвращение к семье, любимым людям, в родной домой быть печальным? Платон работал вахтовым методом, по два-три месяца не бывал дома. Жил на Севере, в поселке, работа была непростая, зато оплата достойная.

До некоторого времени вся его жизнь и была – сплошная работа. Как после института устроился в эту компанию, так и трудился по сей день. Был на отличном счету – непьющий, добросовестный, неконфликтный. Когда Платона повысили до начальника участка, коллеги за него только радовались, никто не думал завидовать, работать под его началом людям нравилось.

Годы шли, умерла мама, вслед за нею как-то очень быстро ушел и отец. Платон продал родительскую квартиру, добавил накопления и купил просторную «трешку». Сам не знал, зачем она ему, одному-то…

Хотя нет, знал, точнее, надеялся. Платон всегда мечтал о семье – такой, какая была у него. Родители жили душа в душу, и Платону тоже хотелось обрести тихое счастье с близким человеком, хотелось сына и дочку – играть с ними на детской площадке, читать книжки, ходить в походы, вместе есть мороженое, что-то мастерить, купаться в море.

Но не складывалось. Так и умерли родители, не дождавшись внуков. Платону исполнилось тридцать пять, а он был одинок.

Все изменилось как по волшебству, под Новый год. Платон раздумывал, встречать праздник дома или пойти в гости (друзья звали), пришел в торговый центр за подарками и увидел ее, спускающуюся на эскалаторе. Глупо, конечно, но ему казалось, это ангел небесный плывет прямо к нему в облаке духов и золотистых кудрей.

– Лилия! – выдохнул он.

Это в самом деле была она, первая красавица школы. В нее были влюблены все поголовно – и одноклассники, и мальчишки из параллельных классов, и старшеклассники. Каскад светлых волос, бездонные синие глаза, сияющая улыбка – как в такую не влюбиться? Скромный, молчаливый отличник Платон не то что не пытался завоевать внимание Лилии, он даже не занимал очередь среди желающих это сделать. Понимал: шансы нулевые.

Однажды вышло так, что они оказались рядом в автобусе. Поездка была долгая; почти час Платон провел наедине с Лилей, и ему почудилось, что между ними, старомодно выражаясь, проскочила искра. Он что-то рассказывал, смешил Лилю, она отвечала, кивала, улыбалась благосклонно…

Но когда он, окрыленный успехом, подошел к своему кумиру на следующий день, Лиля не только осталась холодна, словно и не было вчерашнего общения, но еще и едко высмеяла его перед другими ребятами, выставив полным ослом.

Рана в душе осталась надолго, хотя умом Платон понимал, что не все девушки одинаковые, а он сам – хорошая партия, многие охотно стали бы с ним встречаться.

При этом про саму Лилю ходили нехорошие слухи. Поговаривали, что королева школы не дура выпить, меняет парней, обожает шумные компании и гулянки, мягко выражаясь, ведет себя не самым целомудренным образом.

– Бог тебя от нее отвел, – сказал отец, которому Платон однажды поведал про случившееся между ним и Лилей. – Пропащая бабенка, сразу видно. С такой жить – одна морока. Всю душу вымотает, все испортит, а ты же еще и виноватым окажешься.

Платон понимал: отец целиком и полностью прав, но Лилия, белая королева, продолжала царить в его душе. Редких девушек, с которыми ему доводилось знакомиться, он сравнивал с нею, и все неизменно проигрывали Лиле.

И вот предновогодний вечер явил Платону чудо: спустя семнадцать лет он встретил свою первую и единственную любовь. Лилия его сразу узнала, заулыбалась еще шире, подошла к нему, застывшему, как ледяная статуя.

– Платоша, это же ты, да?

Вблизи было заметно, что красота ее слегка померкла, но это на взыскательный, строгий взгляд. Платон же смотрел на Лилю иначе, ничего не замечал: ни лишнего веса, ни тщательно замаскированных мешков под глазами, ни злоупотребления косметикой.

Они пошли в ближайший ресторан. Платон не поскупился, заказал все, что она пожелала. Лиля пила белое вино и благосклонно взирала на взявшегося откуда ни возьмись бывшего одноклассника. Оказалось, она тоже с недавних пор одинока.

– Не сложилось у меня. Замуж вышла рано, как школу окончила. Года не прожили вместе, дрались, ругались. Развелись. Потом как-то все… – Она сделала неопределенный жест рукой. – Влюблялась, но вечно не в тех. Искала свое счастье, понимаешь?

Платон закивал, мол, а как же, хотя понятия не имел, где и как следовало это счастье искать. Сам он его просто покорно ждал. И, кажется, дождался.

– Потом показалось: вот он! Толик предложение сделал. Три года вместе были, а потом он бросил меня.

Как можно было бросить Лилию, не укладывалось в голове. Неведомый Толик, видимо, не дружил с головой. А Лиля продолжала рассказ. Как выяснилось, был у нее в анамнезе и третий муж, с ним она развелась недавно, в ноябре.

– Я теперь женщина одинокая, – кокетливо улыбнулась Лилия, допивая очередной бокал и заметно захмелев. – А ты, смотрю, в порядке, да, Платоша? Эх, дура была, не оценила тебя, не разглядела. Мама говорила, смотри, Лилька, пробросаешься, разберут хороших мужиков. А тебя еще никто не подобрал?

Она засмеялась, и он вместе с ней.

Закрутился стремительный, головокружительный роман. Ошалевший от любви Платон не чуял под собой ног, летал над землей, не веря в собственное счастье. Приземлила его Лиля, заявив, что беременна. Увидев, как любимая женщина хмурится, напряженно покусывает губы, Платон не мог взять в толк, чем она расстроена. Потому что, спустившись с небес на землю, Платон понял, что стал еще счастливее: сбудется мечта, появится семья, родится ребенок!

– Ты выйдешь за меня замуж? Ты согласна?

Спрашивал с замирающим сердцем: решалась его судьба. Если Лиля откажется, значит, у нее нет к нему чувств. Сделает аборт и вскоре его бросит.

Лилия согласилась.

Сыграли свадьбу. Не пышную, для своих. Многочисленные подружки Лили веселились от души. Платон, все еще не пришедший в себя, не замечал, что приглашенные с его стороны (дядя – мамин брат, двоюродная сестра с мужем, близкие друзья, пара коллег, с которыми он приятельствовал) не очень-то радуются за него, хотя усиленно делают вид.

Жили у Платона (у Лили имелась лишь комната в коммуналке). Беременность она переносила тяжело. Подолгу приходилось лежать в больнице, никаких вечеринок и подружек. Лиля капризничала, сердилась, и только подарки могли ненадолго облегчить ее страдания.

Дочь родилась в марте, и родители решили назвать ее в честь первого весеннего месяца – Мартой. Счастье Платона, когда он впервые взял на руки новорожденную дочь, не поддается описанию. Удивительно, как сердце из груди не выскочило. Марта была прекрасна, как сама весна, и очень похожа на мать: синеглазая, с тонкими светлыми волосиками.

С той поры минуло четыре года. Платон по-прежнему работал вахтенным методом, приезжал и уезжал, трудился еще усерднее, чем раньше, ведь у него теперь была семья, его любимые девочки.

Когда приезжал, брал на себя все заботы по дому, проводил время с дочкой. Лилия постоянно жаловалась, что устает, плохо спит и выматывается, сетовала, что Марта непослушная, чересчур непоседливая, избалованная. Платону так не казалось. Дочка любила рассматривать картинки в книжках, рано научилась говорить, с первого раза делала то, о чем ее просили. Но с женой он не спорил: понимал, как тяжело тащить на себе дом, хозяйство, заботиться о ребенке, когда ты постоянно остаешься одна, мужа нет рядом.

Когда Марте исполнилось два года, Лиля заявила:

– Ее нужно отдать в садик. Там развитие, занятия и питание правильное.

– Но ты можешь сама с ней заниматься, – попробовал возразить Платон. – Давай запишем ее в школу раннего развития, в городе есть хорошая, «Соколенок» называется, там…

Что «там» Лилия не дослушала. Раскричалась, заявила, что устала быть привязанной к ребенку, ей нужны свобода и личное пространство. Платон уступил, и Марта пошла в садик. Он нашел самый хороший, частный, где маленькие группы и всесторонняя забота о малышах. И все равно ему было так жалко оставлять дочку с чужими людьми!

– Нечего делать из нее неженку, – говорила Лилия.

Она снова расцвела: ходила на массаж, в салоны красоты, покупала красивые вещи. Пошла на йогу, чтобы похудеть, но это показалось скучным, Лилия заявила, что спорт – это не ее. Подружки, с которыми она обожала проводить время, завидовали: отхватила-таки богатого мужика.

А вот Платоново счастье постепенно становилось не таким безоблачным. Таяло, как мороженое в жаркий полдень.

В первые год или два после рождения Марты он, если и замечал что-то нехорошее в поведении жены, старался закрывать на это глаза. Объяснял трудностями позднего (как говорили в женской консультации) материнства, особенностями Лилиного характера – активного, вольного.

Но постепенно не видеть становилось все сложнее. Лиля была ленива, ни к чему не стремилась; кроме бесконечного шопинга, сидения в соцсетях и встреч с подругами, ее ничто не интересовало. Больно, но замечал он, что Марта вовсе не так дорога жене, как ему, мать не была привязана к дочери, с большой охотой отдавала ее в руки воспитателей, учителей, аниматоров – кого угодно, лишь бы не заниматься ребенком самой.

Но холодность к малышке, как и легкомыслие, и мотовство, и неряшливость Платон готов был жене простить, считая, что его любви к Марте хватает сполна, хозяйством он и сам может заняться, к тому же есть клининговые службы, чтобы убираться, а еду можно заказывать.

Гораздо хуже были тяга Лили к выпивке и подозрения в ее неверности. Пристрастие жены к алкоголю Платон игнорировать не мог, частенько пенял ей, но она всегда отмахивалась. Подумаешь, немножко винца, шампусика выпила, чего ты из меня алкоголичку делаешь! Да, веселая, да, заводная, не всем такими занудами быть!

Когда Платон бывал дома, Лилия почти не пила, но когда уезжал…

Жена знала: он по голосу поймет, пила она или нет, потому, если была подшофе, не брала трубку, отговаривалась после по-всякому. Платон, конечно, сразу догадывался, в чем дело. Таких случаев становилось все больше и больше.

Что же до измен… Лилия под мухой теряла над собой контроль, это тревожило. Но доказательств неверности не было, Платон не находил (да и не искал) переписок с любовниками или, упаси боже, следов на теле Лили. Но подозрения были, и это разъедало душу Платона.

Он отлично знал: стоит ему уехать на вахту, встречи с подругами, вечеринки возобновляются; не мог отделаться от мысли, что на них присутствуют и другие мужчины.

«Ой, брось, просто с девочками посидели», «Перестань, у Зои был юбилей, я что, должна отказаться?», «Да, мы обожаем в сауне собираться, для здоровья полезно», «На девичнике была, что ты дуешься?»

И бросалась целовать-обнимать, тормошить, смешить Платона.

Это было бесконечно. А запрещать Лиле что-либо было бесполезно.

Окружающие капали на мозги. То и дело кто-то стремился пролить свет, просветить Платона относительно неверности жены. Он затыкал уши, не желал слушать.

Ему и без того хватало проблем. Например, Платон понимал, что во время его отъездов дочь то и дело остается с соседкой. Бывшая учительница, а ныне пенсионерка Галина Федоровна охотно выступала в качестве няни. Это было ужасно с его точки зрения, и постепенно он начал приходить к мысли…

Нет, не о том, что брак был ошибкой. Ведь тогда не было бы Марты! Да и Лилю он еще любил, хотя светлый ореол, который окутывал ее, уже померк и грозил вот-вот погаснуть. А мысль была – сменить работу, не уезжать. И то, как хмурилась Лилия, стоило Платону об этом заикнуться, укрепляло в мысли о правильности решения. Но, как ни крути, усиливало разочарование в жене.

Сейчас, когда очередная вахта завершилась, и он скоро окажется дома, настроение было хуже некуда. Конец декабря, снова скоро Новый год – как тогда, когда он встретил Лилию в супермаркете. Платону вдруг почудилось, что замкнулся какой-то круг, и тяжесть на душе стала совсем невыносимой.

Что он увидит дома?

Лилия, конечно, вызвала уборщиков, как делала это всегда, и квартира сверкает и блестит. Следы чего она старается скрыть, смыть? Конечно, жена станет улыбаться, обнимать его и целовать, но Платону все сильнее казалось, что за всем этим нет любви и уважения. Несколько раз в последнее время он видел на ее странице в соцсети геолокацию – дорогой загородный клуб. Фоточки невинные, еда да интерьеры, но что Лиля там делала? Девичник очередной? Ее подружкам не по карману туда ходить. А как вспомнишь пропущенные звонки, совсем тошно.

Платон поймал себя на мысли, что если бы не Марта, он бы и вовсе не хотел домой. Как же так вышло, грустно размышлял мужчина, подходя к подъезду. Не успел достать ключ, как железная дверь отворилась, вышла соседка, та самая, что подрабатывала у них няней.

– Ой, Платон, добрый день. Вернулись, значит.

Поздоровавшись, поблагодарив Галину Федоровну, он хотел пройти мимо нее, но женщина тронула его за локоть, останавливая.

– Простите, Платон.

– Что такое?

– Понимаю, вам не терпится домой попасть. – Видно было, что Галина Федоровна смущена и не может подобрать слов. – Лезу не в свое дело. Вы же знаете, я не из тех женщин, что сидят на лавочке и перемывают кости всем подряд.

– Конечно, нет. То есть, я знаю это, – сказал Платон, внутренне сжимаясь от тоскливого предчувствия и уже понимая, о чем она хочет сказать.

Путаясь и сбиваясь, по сто раз повторяя, что это вовсе не сплетня, а она своими глазами видела, но никому не сказала и не скажет, только Платону, женщина поведала, что Лиля ведет себя неподобающе. Стоит мужу уехать, устраивает пьянки-гулянки, приглашает кучу народу, а Марта то с няней, то дома. А это же нехорошо, говорила Галина Федоровна, люди бывают разные, поэтому она нередко забирала девочку к себе, даже когда мать не просила, просто по доброте душевной. Да и не только в гулянках дело, несколько раз Галина Федоровна видела, как Лилия выходит из машины, а за рулем – мужчина, точно не таксист, потому что…

– Я понял! – Платон не в силах был слушать. – Я сейчас возмещу вам все те часы, что вы сидели с Мартой.

– Да перестаньте вы! – возмутилась женщина. – Я же не для того! Мы уж сколько лет соседи, вы хороший человек, работящий, добрый. Не заслуживаете… – Галина Федоровна прикусила язык. – Простите меня. Но так-то не я одна вижу. Хотя я ни с кем про это! – вновь повторила она. – Но люди шушукаются.

У Платона кровь застучала в висках. Вот, значит, как. Шушукаются. Рогоносцем, наверное, называют, смеются.

Лилия открыла дверь, выбежала Марта, повисла на шее отца. Платон смотрел на жену – улыбающуюся, в нарядном платье, с красивой прической, красивую и милую, и ему хотелось забыть обо всем, не верить плохому, не слушать досужих разговоров.

Дочка схватила его за руку, потащила за собой, желая что-то показать. Он смотрел, слушал, силясь вникнуть в ее наивные рассказы.

– А что ты нам привез? – спросила Лилия. – У папочки есть для нас подарки?

Платон полез в сумку, стал вытаскивать игрушки, сладости для Марты. Не успел добраться до того, что привез жене, как дочка, раскрывая свои пакеты, сказала:

– Ой, шоколадный Дед Мороз. А мне такого дядя Володя принес. Я съела уже. Но ты не волнуйся, папуль, я твоего тоже съем.

Платон повернулся к дочери.

– Вот как! Здорово! А дядя Володя – это…

– Мамин друг.

Платон посмотрел на жену. Она пожала плечами и вышла из комнаты. Он пошел за ней, чувствуя, как накатывают багряные волны ярости и отчаяния. Однако дверь детской за собой прикрыть не забыл: ребенок не должен быть свидетелем скандалов взрослых.

– А ты, смотрю, тоже мне подарочки приготовила?

Лилия залебезила, залепетала про давнего знакомого и про то, что дети, они, сам знаешь, фантазеры.

– Не слишком ли много кругом фантазеров? Мне кто только не говорил, чем ты занимаешься в мое отсутствие, кто ты такая, но я не хотел верить. Как же! Мой белый ангел! Эта грязь и Лилия несовместимы. – Он ударил кулаком по стене. – Каким же идиотом я выглядел в глазах людей! Соседи, родные, друзья – все видели, один я упорно не хотел признать, что женился на пьянице и потаскухе!

– Прекрати немедленно меня…

– Да я не начинал еще! – заорал Платон. – А ведь я так тебя любил. Чувство свое через всю жизнь пронес. Все для тебя и Марты готов был сделать. А ты взяла и растоптала мое сердце!

– Сам виноват, – закричала она в ответ. – Я тебе не тупая домохозяйка, не хочу сидеть и сопли твоему ребенку подтирать!

– «Моему» ребенку? Вот как! Никогда руки на тебя не поднимал, голоса не повышал, но это! Никогда не прощу. С того света достану!

Зачем произнес последние слова, Платон и сам не понял. Слетело с языка. Бешенство душило, и он, испугавшись, что может совершить непоправимое, попятился от жены, метнулся в прихожую, схватил пуховик и выбежал из квартиры.

…На девятый день народу пришло намного меньше, чем на похороны. Лилия знала, почему, и это ее не волновало. Не пришли со стороны Платона – родственники, друзья. Соседи тоже проигнорировали. Лилия узнала от противной старухи Галины Федоровны, что двоюродная сестра Платона устроила свои поминки, туда всех и позвала.

И скатертью дорожка. Пусть катятся, а то сидели бы с кислыми минами. Лилия знала, что они винят ее в смерти Платона. Ведьма старая нашипела всем, настроила против Лили. Только пусть болтают, руки у них коротки доказать хоть что-то! Не убивала же она его, в самом деле!

А что выбежал вон, едва приехав из командировки, сел в машину, покатил куда-то, с управлением не справился и в ограждение бетонное вписался, так это к кому вопросы? К Платону. Лилия не при делах.

Умер на месте, оставив ее вдовой с дитем малым на руках – так Лилия всем говорила, превратившись в собственных глазах в страдалицу и героиню.

Девятый день проходил в квартире. Лилия и в церковь сходила утром, и столы накрыла, все чин по чину, кто бы что ни говорил о ней. Сейчас застолье подходило к концу. Незаметно получилось, что собравшиеся позабыли, зачем они тут, по какому поводу. Скорбные гримасы пропали с лиц, голоса стали громче, кто-то включил музыку.

– А все-таки умеешь ты устраиваться, Лиль, – сказала одна из подруг, затягиваясь сигаретой.

Платон бы второй раз помер, увидев, что в доме курят, подумалось вдове, и она хмыкнула.

– Да, смотри-ка, и квартира шикарная, и машина – всё тебе! – завистливо протянула вторая.

– И на карточке немало, последняя зарплата, накопления, – сказала Лилия.

Пускай прямо лопнут от зависти.

– Мужика всегда найдешь, богатая теперь невеста! – воскликнула третья.

Лилия, конечно, порой задумывалась, что станет делать, чем на жизнь зарабатывать, но не хотелось о грустном. В конце концов, замуж можно снова выйти. Тот же Володя холост, при должности. А она завидная партия. Прицеп, конечно, имеется, но это ничего.

Наверное, грешно, но кто узнает? Лилия думала, что без Платона, без его постоянной опеки и присмотра, назойливого внимания она станет счастливой и свободной, сможет делать, что захочет. Начнется ее новая жизнь!

К моменту, когда все разошлись, оставив в квартире полный разгром, стукнуло десять вечера, и Лилия была основательно пьяна.

«В ванну – и в кроватку», – думала она.

Мысли тяжело ворочались в голове, перед глазами все расплывалось.

Лилия кое-как выбралась из ванны, завернулась в банный халат. Вышла в коридор и уже хотела выключить за собой свет, как голова ее дернулась от удара. Кто-то отвесил ей подзатыльник! Кто? В квартире никого нет, кроме нее и Марты, которая давно спит в своей комнате. Новый удар невидимой руки сбил с ног. Хмель смыло ужасом.

Подвывая, Лиля поползла обратно в ванную комнату, надеясь укрыться. Заперлась, отдышалась – вроде бы все прекратилось. Глянула на зеркало – и обомлела. На запотевшей поверхности было написано: «Получила, дрянь?»

Завопив, Лилия попятилась к двери, и тут зеркало лопнуло, словно по нему ударили кулаком, рассыпалось на сотни осколков. Некоторые из них попали в Лилю. Она закрыла лицо руками, но все равно на щеке осталась рана. И на руках – тоже.

Но раны заживут, а вот как пережить то, что происходит? Даже подумать о том, кто это творит, было страшно, невозможно. На ум пришло, как Платон в сердцах ударил кулаком по стене, слова его вспомнились, которые успели позабыться: «Никогда этого не прощу. С того света достану».

Кровь текла из ран, и Лилия поплелась на кухню, чтобы взять антисептик, пластырь. Странно, что Марта ничего не слышит. Хотя, с другой стороны, у детей сон крепкий, да и привычная она к шумным посиделкам, если честно. Мало ли что билось, кто кричал, смеялся, пока она в детской сидела.

На кухне Лилия потянулась за аптечкой и в этот момент услышала звонок телефона. Немыслимо, невероятно, но эту мелодию Лиля установила для входящих только с одного номера. А тот, кто звонил с него, чьи звонки она так часто игнорировала, лежал на местном кладбище. Сам телефон был разбит в аварии, не подлежал восстановлению.

Телефон звонил и звонил, не умолкая. Сердце Лилии колотилось, готово было переломать ребра и пробить грудную клетку.

«При жизни он ждал, пока я перезвоню, но теперь…»

Теперь лучше ответить, не злить еще сильнее.

Дрожа всем телом, прошла она по коридору, взяла телефон, который лежал на тумбочке в прихожей. Номер не определился. Может, ошибка? Или хулиганы телефонные?

– Алло, кто это? – произнесла Лиля тонким, жалобным голосом.

– Сама знаешь, – отозвалась трубка.

Платон говорил жестко, голос звучал приглушенно, но слова раздавались отчетливо.

«Неужто и вправду звонит из могилы»?

Руки затряслись так сильно, что Лилия едва не выронила телефон.

– Ты! – только и сказала она.

– Слушай внимательно, милая женушка. Всю тебя теперь вижу насквозь, душонку твою поганую, мыслишки мерзкие. И будущее твое знаю. Если не изменишься, сопьешься через несколько лет, все потеряешь: и остатки красоты, и квартиру, и деньги. Плевать на тебя, да дочь жалко. Значит, так. Либо станешь Марте лучшей матерью, завяжешь с гулянками, либо сгинешь. Может у тебя возникнуть искушение не поверить, оставить как есть, и будь что будет. Но в этом случае знай: изведу я тебя быстро, ни на секунду в покое не оставлю, а Марту родственники возьмут, не оставят на произвол судьбы. Никуда тебе от меня не скрыться, я и сейчас смотрю на тебя, лживую гадину.

Как только прозвучала последняя фраза, некая сила развернула Лилю лицом к зеркалу, и она увидела рядом высокую фигуру. За спиной ее стоял Платон в черном похоронном костюме. Взгляд, при жизни кроткий и любящий, полыхал ненавистью.

«Погубила, предала!» – раздался в ее мозгу яростный вопль, и Лилия, выронив телефон, повалилась на пол.

– Мамочка! Мама!

Открыв глаза, Лиля увидела дочь. Девочка встревоженно смотрела на нее и трясла за плечо.

– Ты почему здесь спишь, не в кроватке? У тебя кровь, мамочка, тебе больно?

Лилия повертела головой. Было утро, солнечный свет заливал квартиру. То, что случилось ночью… Возможно, это сон? Она с трудом поднялась на ноги. Руки были изранены, на щеке красовалась глубокая царапина. Лилия прошла в ванную – зеркало разбито.

Но могло же быть, что оно случайно разбилось, Лилия поранилась, а остальное – игра воображения? Все-таки она была вчера, мягко скажем, не трезва.

«Может у тебя возникнуть искушение не поверить», – вспомнилось ей. Но ведь и это могло быть сном!

Она посмотрела на Марту, которая хвостом ходила за нею, растерянная, ничего не понимающая. На груди дочки что-то блестело.

– Что это у тебя? – спросила Лилия.

Дочка улыбнулась.

– Папина цепочка с крестиком. Он сегодня ночью приходил и подарил. Велел носить. Сказал, что любит меня, а еще сказал, что всегда будет рядом. Будет присматривать за мной и за тобой. Правда, здорово?

Лилия не могла вымолвить ни слова. Цепочку, которая теперь была на шее дочери, Платон носил, не снимая, это был подарок его матери. Ее и с мертвого тела не сняли, в гробу он покоился с цепочкой и крестиком.

– Это же хорошо, мамочка, правда? Мы всегда-всегда будем вместе.

Лилия закрыла лицо руками, пытаясь справиться с мыслью, что вот она и началась, ее новая, совсем другая жизнь.

Дом Виолы

– Дом шикарный! – сказала Настя, всплеснув руками.

Алик, ее восьмилетний сын, почувствовал в мамином голосе фальшь и удивился. Он понимал: мама пытается быть вежливой, удивило не то, что она сказала, будто дом хорош, хотя сама считала иначе. Поразило, что и ему дом тоже не по душе, хотя никаких видимых причин нет. Пока Алик уговаривал себя прекратить думать о плохом, внезапно выяснилось, что и мама такого же мнения о доме.

Только Слава был всем доволен. Но Слава нравился и маме, и Алику, поэтому не стоило его огорчать. Проще сказать то, что будет ему приятно, и поэтому Алик с мамой хором нахваливали дом его покойной тети, сестры отца по имени Виола. Тетя была бездетная, умерла три года назад и завещала дом племяннику.

Они втроем уже почти час ходили по комнатам, любовались старинной мебелью и картинами, развешенными на стенах, и мальчик убеждал себя, что здесь нет ничего, что могло бы вызвать антипатию. На одной из картин была изображена пожилая женщина в бордовом платье – Виола, бывшая хозяйка. У нее было надменное лицо с острым носом и пронзительным взглядом карих глаз.

Может, в молодости она была красивой, но на портрете выглядела злой и высокомерной. С другой стороны, какой значение имеет ее характер, если Виолы давно нет в живых?

Ее племянник Слава («Зови меня по имени, никаких «дядь») был маминым другом. Познакомились весной, мама говорила, что они, возможно, поженятся, скоро будут жить все вместе. По крайней мере, к этому шло.

Алик не был против: Слава веселый, добрый, невредный, с ним можно поговорить про компьютерные игры. Работал он кем-то по части строительства, громко говорил по телефону, ездил на огромной черной машине и постоянно приносил Алику с мамой подарки и гостинцы.

Мама с ним, как она сама говорила, расцвела. Папу своего Алик не знал, мама растила сына в одиночку, но он от этого не страдал. И в садике, и в школе, и среди соседских ребят много у кого не было папы. Алик с мамой привыкли жить вдвоем, но и со Славой будет, пожалуй, неплохо.

Теперь они часто проводили втроем выходные, праздники, даже в отпуск вместе летом ездили, а на эти выходные Слава привез Алика с мамой сюда, в завещанный тетей дом.

– Она его мне оставила, потому что больше некому, – сказал Слава. – Мы не были особенно близки. Да и отец с сестрой не ладил, так, созванивались по праздникам. Характер у тети Виолы был не сахар, ей бы в армию, командовать личным составом, всех строить и требовать. – Он засмеялся, и мама с Аликом улыбнулись за компанию. – Я здесь не живу, использую в качестве дачи, но приезжаю редко.

– Здесь аккуратно, никакого хлама, – заметила мама.

– О, у тети Виолы был пунктик насчет чистоты и порядка. Ни пылинки, ни соринки. Старики обычно копят всякий мусор, который жалко выкинуть, но тетушка была не такова. А я пару раз в год клининг заказываю, поддерживаю, так сказать, чистоту.

В доме имелись четыре просторных комнаты, кухня, большой коридор, веранда и чердак. На чердак из коридора вела лестница.

– Наверху была тетушкина мастерская, – сказал Слава, когда они осмотрели все комнаты. – Я еще не говорил? Она была портниха. Выдающаяся мастерица с большим вкусом, зарабатывала кучу денег. Весь мир объездила, дом обставила антикварной мебелью, украшения покупала. В последние годы, правда, не шила уже: артрит мешал, зрение подводило.

Говоря это, Слава поднимался по лестнице на чердак. Алик подумал, что ему туда не хочется, но мама уже шла следом, и мальчику тоже пришлось.

Здесь странно пахло: чем-то сухим, немного химическим.

– Нафталин? – спросила мама, тоже обратив внимание на запах.

– Бог его знает, тут всегда так пахло, – отозвался Слава. Окна на чердаке не было, и он зажег электричество, чтобы прогнать темноту. – Не то трава какая, не то еще чего. Или старыми тканями пахнет? Не знаю.

Чердак был большой: одна огромная комната, площадью почти как весь дом. Был он пуст, если не считать полок вдоль стен, на которых, наверное, прежде лежали ткани и всевозможные принадлежности для шитья, старинной швейной машины с ножной педалью и манекенов.

Алик сначала вздрогнул, увидев их. Шесть кукол в человеческий рост, лысых, безглазых, безносых, стоящих безмолвной жутковатой группой в углу.

– Тетя не признавала современных электрических швейных машин – только этого монстра. Запретила выкидывать, надеялась, кто-то из родных продолжит ее дело, но таковых не нашлось. Я не хожу сюда, так что и машина, и манекены – все, как при ней. А полки были пустые, она, видать, сама швейные принадлежности и прочее отдала кому-то, еще при жизни.

Алик, как завороженный, смотрел на манекены, и Слава, проследив за его взглядом, потрепал мальчика по волосам.

– Ты их не бойся. Это всего лишь куклы, хотя и уродливые, согласен. Но все равно куклы, болваны пластмассовые. – Он обнял маму. – Пойдемте отсюда. У нас с вами дел полно.

Дел хватило до самого вечера. Жарили шашлыки, запекали картошку, Слава рассказывал всякие смешные истории, мама и Алик смеялись, а еще играли в мяч и в домино. Темнело поздно, лето все-таки, хотя погода стояла прохладная, и мама все время пыталась укутать Алика потеплее.

– Не страшно было твоей тете Виоле жить одной? – внезапно спросил Алик, когда они пили чай и ели пирожные.

Сидели на кухне, перебрались из сада в дом, потому что начал накрапывать дождик. Вопрос был не праздный: место вряд ли назовешь обычным. Формально дом являлся частью пригородного поселка, но стоял не на одной из улиц, а в отдалении, за мостом, перекинутым через узкую речушку. К тому же неподалеку располагалось кладбище. Хотя его и не было видно из окон дома, но все-таки оно находилось рядом, и от этого становилось не по себе.

– Почему она построила дом в стороне ото всех? – не отставал Алик.

Слава пожал плечами: он не знал ответа.

– Понятия не имею. А касаемо того, страшно ли ей было, думаю, что нет. Тетя Виола была себе на уме, независимая дама. Ей, вероятно, наоборот нравилось, что никто в ее дела не лезет, глаза не мозолит. Она с жителями поселка и не общалась, считала, ей не по статусу.

– В смысле? – спросила Настя.

– Я же говорил, она портниха была. И не на швейной фабрике работала. К ней со всего города ездили, клиенты в очереди стояли, запись была на полгода вперед. Говорили, что в ее нарядах самые некрасивые женщины выглядели королевами. Между прочим, у нее даже кинозвезды наряды шили, например, Анна Самохина, Марина Левтова, Ирина Метлицкая.

Эти имена ничего не говорили Алику, но мама округлила глаза, покачала головой: надо же.

– Настолько хорошо шила, что ее, представляете, обвиняли в ведьмовстве! Отец рассказывал, про тетю Виолу болтали, будто ей нечистый помогает, от него ее редкий дар швеи. А она ему за это жертвы приносит.

Мама поерзала. Боялась, что Слава расскажет нечто страшное, напугает Алика. А мальчик слушал с открытым ртом.

– Жертвы – это как? – спросил он.

– Да это чушь, конечно, – засмеялся Слава. – Говорили, некоторые из клиенток тети Виолы умирали преждевременной смертью. Кто от внезапной болезни, кто от несчастного случая, но всегда на них было что-то недавно сшитое теткой. Если и правда, это совпадения. Ладно бы все подряд помирали! Тогда да, подозрительно. А так…

Алик задумался. Если бы все подряд, кто стал бы шить у тети Виолы? Но вот если время от времени, так люди спишут на случайность, как это сделал Слава, и тогда новые клиенты придут.

– Ты чего скис? – весело спросил Слава. – Говорю же, ерунда. Никаких ведьм не бывает. А злющие бабенки – еще как, и моя тетя Виола была из них. А вот твоя мама – совсем нет!

Разговор перетек в другое русло, про предполагаемую ведьму Виолу Алик на какое-то время позабыл.

В двенадцатом часу отправились спать. Слава с Настей устроились в бывшей спальне тети Виолы (в этой комнате Слава полностью все переделал, купил новую мебель), а Алику досталась гостевая.

– Здорово тут, да? – неуверенно сказала мама, помогая мальчику устроиться на ночь.

Алику не казалось, что так уж здорово, скорее, тревожно, потому что на окне были лишь прозрачные занавески, а он любил зашторивать окна, когда темно. К тому же не было его любимого фиолетового ночника в форме звезды, а все кругом чужое, вдобавок старомодное, как в музее.

– Но одну ночь провести можно, – снова подала голос мама, не дождавшись ответа, и мальчик нехотя кивнул.

– Тебе тоже не понравился дом? – спросил Алик.

Мама посмотрела на сына и отвела глаза.

– Просто он нежилой. От пустых домов веет чем-то…

– Зловещим? – подсказал Алик.

Некстати вспомнилось, что дом стоит на отшибе, поблизости – кладбище.

– Ладно тебе! – Мама засмеялась, но смех ее показался мальчику не слишком искренним.

– Ты веришь, что она была ведьмой? Эта тетя Виола?

– Конечно, нет! – А сейчас мама не соврала, Алик сразу понял по голосу. – Она здорово шила, у других так не получалось, вот ей и завидовали, слухи распускали. Люди, знаешь ли, иногда поступают гадко, когда сами не могут добиться успеха, а у кого-то получается.

Мама, сидевшая на краешке кровати, поцеловала сына и встала.

– Спокойной ночи, Алик. Пусть тебе приснится хороший, добрый сон. Если что понадобится, зови, ладно?

Алик ответил, что позовет, мама выключила свет и ушла.

Мальчик устал, к тому же, как недавно сказал Слава, они надышались свежим воздухом, поэтому с непривычки спать должны крепко. Слава оказался прав, Алик быстро заснул, однако сон был не столь долгим, как ему бы хотелось. И не добрым, как желала мама.

Алик проснулся с колотящимся сердцем, не помня, что в точности видел, но точно зная, что приснилось ему дурное, страшное. Включить бы свой ночник, взять в кровать зайца Сеню! Проснуться ночью в незнакомом доме было неприятно, а уж если кошмар приснился, еще и кладбище близко, и поблизости нет других домов…

Ночь стояла ясная, в окно заглядывала луна, и в комнате было довольно светло. Алик хотел повернуться на другой бок, но ему показалось, что тьма в комнате сгустилась, как если бы кто-то встал возле окна, закрыв собою луну.

Кто?

У Алика и мысли не возникло, что во дворе стоит и заглядывает в его окно мама или Слава. Мальчик зажмурился. Пошевелиться нельзя: будешь лежать неподвижно, оно, может, оставит в покое, уйдет. Когда он рискнул открыть глаза, в комнате снова стало светлее. То ли неведомый ночной гость ушел, то ли его и не было вовсе.

«Как маленький, честное слово. Конечно, не было!» – строго сказал себе Алик.

Собрался все-таки повернуться, попробовать заснуть, но понял: не получится. Захотелось пить. Секунду назад не хотелось, но стоило начать об этом думать, как в горле моментально пересохло. В голову полезли мысли о газировке, которая с шипением льется в стакан, о яблочном соке, самом любимом и вкусном, да и о простой воде, самой обычной, без которой теперь точно не заснуть.

Надо было с вечера прихватить в спальню что-нибудь попить, а теперь придется вставать и идти на кухню. Нашарив выданные Славой тапочки (огромные, не по размеру), Алик встал и прислушался. В доме было тихо, но тишина казалась не сонной, а напряженной. Алик подумал, что кто-то еще в доме прислушивается вместе с ним. Ощущение, что в доме, кроме троих людей, есть и другие существа, усилилось. Алик осознал, что именно это и насторожило его днем: ощущение обитаемости пустого дома.

«Перестань сейчас же!»

Мальчик подошел к двери, взялся за ручку, выглянул в коридор. Спальня мамы и Славы рядом, можно войти, позвать, и осознание этого придало храбрости. Нечего бояться, всегда можно попросить взрослых о помощи. Но, разумеется, без необходимости делать этого Алик не станет.

Мама с вечера показала ему, где включается свет. В коридоре стало светло, страх отступил окончательно. Алик пошел на кухню, открыл холодильник, взял пакет сока. Он уже закрывал дверцу, когда раздался скрип, а потом что-то вроде глухого удара. Звуки доносились из коридора.

Алик замер. Пакет сока в руке внезапно потяжелел.

– Мам, – позвал он.

Никто не отозвался.

Что это был за звук? С другой стороны, чего бояться? Мама не ответила, потому что крепко спит. Надо выйти в коридор, посмотреть, что там скрипело и гремело, заглянуть в спальню мамы и Славы. Уговаривая себя, что бояться нечего, мальчик поставил пакет сока на стол (пить расхотелось), снял огромные тапки и на цыпочках двинулся к двери.

Источник звуков обнаружился сразу же, стоило выйти в коридор. Дверь на чердак была открыта. Это она скрипела, отворяясь, а потом ударилась о стену.

Почему она открылась? От сквозняка? Нет, дверь тяжелая, к тому же Слава, кажется, ее запирал. Или забыл? Но если и не запер, разве могла дверь распахнуться сама по себе? Если ее никто не толкал изнутри?

«Кто мог толкнуть? Там ведь никого нет!» – думал Алик, глядя на дверной проем, похожий на большой черный рот неведомого чудища.

– Мама, – снова пискнул мальчик и услышал топот.

Шаг, другой.

Над его головой, на чердаке кто-то ходил, и звуки шагов были отчетливыми: ходивший не старался двигаться тише.

Не спуская глаз с чердачной двери, Алик бросился к спальне мамы и Славы. Толкнул дверь, но она не открылась. Подергал – никак. Уже не боясь разбудить Славу, выглядеть смешным, потревожить людей среди ночи, Алик забарабанил в дверь, громко призывая маму.

Но она не слышала. Не откликалась на зов, не просыпалась! Алик в отчаянии озирался по сторонам и наткнулся взглядом на портрет тети Виолы.

«Ее обвиняли в ведьмовстве!» – прозвучал в голове голос Славы.

«Я в доме ведьмы, мертвой ведьмы, – в ужасе подумал Алик. – Она заколдовала маму!»

В этот миг женщина с портрета вдруг растянула губы в улыбке.

Алик заорал и отпрянул к стене, больно ударившись затылком. На миг ему почудилось, что он потеряет сознание, но этого не случилось. Зато наверху снова раздались шаги, и на сей раз они звучали совсем близко. Кто-то подошел к чердачной двери.

Мальчик повернул голову в ту сторону, оставив попытки достучаться до матери и Славы, не глядя на ведьму, что усмехалась с портрета.

В дверном проеме показалась фигура. Алику было настолько страшно, что он перестал соображать, только стоял и смотрел, как один из ведьминых манекенов ступает на лестницу. Плоское пространство на том месте, где полагалось быть лицу, было повернуто к Алику. У существа не имелось глаз, но и слепое, оно знало, что Алик рядом, и двинулось к нему. Шаг, еще – движения неуклюжие, механические, рваные, ноги непостижимым образом гнутся, ломаются в коленях, руки вытянуты вперед, словно тварь желает схватить мальчика.

За спиной первой куклы показалась вторая.

«Их там шесть штук!» – в панике подумал Алик.

Нечего стоять, смотреть и ждать, когда они все, оживленные черной магией, спустятся вниз и схватят его! Мальчик решил вернуться на кухню, вооружиться ножом, закрыть дверь, а потом можно и в окно вылезти. До входной двери бежать дальше, к тому же она заперта. Пока он ее открывает, манекены его настигнут.

Твари одна за одной выбирались из своей норы, где дремали, выжидали все эти годы после смерти хозяйки. Первая кукла шла на двух ногах и успела добраться до подножия лестницы. Вторая опустилась на четвереньки, как собака, и, споро перебирая конечностями, двигалась вниз головой. За ними ждало своей очереди и третье адское существо: вертело головой, точно силилось учуять жертву, найти по запаху.

Алик завопил и влетел в кухню. Только в этот миг до него дошло: кухонной двери попросту нет, вместо нее – арка, закрывать-то нечего! Да и толку никакого, поскольку два уродливых манекена поджидали мальчика внутри. Где они прятались, почему он не заметил их, когда пришел сюда в первый раз?

– Отойдите от меня! – завопил Алик и развернулся.

Он сглупил, надо было все-таки бежать к выходу!

«Все равно не успел бы, – злорадно произнес в его голове незнакомый женский голос. – Ты мне нужен, поэтому тебе не вырваться из моего дома».

Мальчик не желал сдаваться. Снова выскочил в коридор, хотел бежать в свою комнату, но манекены окружили его, все шесть. Твердые ледяные руки держали цепко, безликие головы склонились над ним.

– Нет, нет! – кричал Алик, кричал так громко, что болело в груди и в горле, но его воплей не слышал никто – ни мама со Славой, ни жители поселка, ни усопшие, погребенные на соседнем кладбище.

Твари поволокли Алика на чердак, и он не переставал кричать, звать на помощь даже тогда, когда дверь закрылась, заперев его во мраке.

Утром Настя проснулась с головной болью и ощущением беды.

«С вином, похоже, перебрала», – виновато подумала она.

Вдруг Алик звал, а она спала и не слышала? Слава, оказывается, уже встал: принес кофе в постель. Какой он все-таки милый, им с Аликом повезло.

– Привет, соня, – сказал он, присаживаясь на край кровати. – Завтрак в постель для моей принцессы.

Однако беспокойство росло внутри нее, мешая наслаждаться вниманием.

– Где Алик?

– Наверное, тоже спит. Его дверь закрыта. Я к нему не заглядывал.

Слава хотел обнять и поцеловать Настю, но она увернулась от его рук, встала с кровати, умудрившись при этом не пролить кофе.

– Проверю, как он там, ладно?

Если Слава и был недоволен, удивлен, виду не подал. Пошел следом.

– Настена, он, похоже, ночью вставал. Я его тапки возле стола на кухне обнаружил. И пакет сока на столе стоял. Пить, видно, захотел.

Молодая женщина слушала вполуха. Распахнула дверь в комнату, где с вечера оставила сына, но внутри было пусто. Кровать расправлена, Алика нет.

Где он? Что случилось? Она готова была расплакаться от ужаса. Не зря ей не понравился дом Виолы! Надо было уехать, не оставаться ночевать!

– Ого, а вот и он! – раздался голос Славы. – Мы тебя везде ищем, мама беспокоилась!

Настя выскочила в коридор и, едва не свалившись на пол от нежданно накатившего облечения, увидела сына. Он, как ни в чем не бывало, спускался по чердачной лестнице. Лицо спокойное, на губах – улыбка. Настя бросилась к мальчику, обняла, принялась тормошить.

– Ты куда подевался? Зачем на чердак полез? Ты мог упасть!

– Не упал же, – засмеялся Слава. – Обследовал территорию, верно, парень? Ты голодный? Сейчас завтрак сварганим.

Он пошел на кухню, а Настя, обхватив сына за плечи, всматривалась в родное лицо. Алик выглядел немного непривычно. Смотрел слишком серьезно? Нет, скорее, холодно. Немного даже высокомерно. Обычно в его взгляде светились тепло и любовь. Впрочем, это мелочи. Должно быть, не выспался. Человек не может всегда пребывать в одинаковом настроении. Главное, нашелся.

– Что ты там делал? – спросила Настя и только тут заметила, что в правой руке Алик держит что-то. Пригляделась – альбом с выкройками.

Она не успела спросить, зачем ему понадобился пыльный старый альбом, как мальчик произнес:

– Мам, я подумал, что хочу стать модельером. Мне нужно научиться шить, и швейная машинка Виолы вполне подойдет.

– Шить? Но ты же никогда не…

– По-моему, я всегда этого хотел, но раньше не сознавал, – перебил Настю Алик. – Ты же не станешь возражать, если я попробую?

Конечно же, она не возражала.

Я его приворожила

Закрывая за Сашей дверь, Оксана твердо знала, что больше они не увидятся. Он поспешно одевался, вяло обещая перезвонить, но делать этого, конечно, не станет. Либо сообщение напишет, мол, понял, что лучше перестать встречаться, либо просто пропадет и внесет номер Оксаны в черный список.

Она вернулась в комнату и тоскливо поглядела на остатки романтического ужина – свечи, вино, мясо по-французски, закуски, на диван, который они так и не успели разложить (а ведь планировалось, что за ужином последует ночь любви). Надо бы прибраться, но сил не было.

Саша не первый, с кем она пыталась встречаться, итог всегда одинаковый. А как хорошо начиналось! На этот раз Оксана даже подумала, что все может получиться, что проклятие, которое над ней нависло, ушло, рассеялось.

Они познакомились в кафе, куда Оксана забежала, чтобы спрятаться от начавшегося дождя. Забыла зонтик, хотела переждать. Заказала кофе с пирожным. Саша подошел к ее столику, попросил разрешения присесть. Познакомились, разговорились. Дождь давно закончился, а они сидели, пили вино, лакомились мороженым.

Через день увиделись снова, сходили в кино, прогулялись по набережной. Созванивались, обменивались сообщениями, еще раз увиделись… Оксана чувствовала душевный подъем и гнала от себя дурные мысли: все получится, надо перестать думать о плохом.

Но думай или нет, а плохое случается.

Оксана решила, что хватит им за ручки держаться и целоваться на бегу, можно вывести отношения на новый уровень, а потому пригласила Сашу к себе. Купила соблазнительное кружевное белье, выбрала красивое платье; долго вертелась перед зеркалом, укладывая волосы, и в итоге осталась довольна собою.

Все шло прекрасно: свечи горели, отбрасывая таинственные отсветы на лица, играла тихая музыка, Саша остроумно шутил и говорил, как Оксана красива сегодня. Она призывно улыбалась и смеялась воркующим смехом.

А потом…

Они сжимали друг друга в объятиях, его руки становились все настойчивее, а у нее внутри разгорался жар, и тут это случилось снова.

Как всегда.

Сначала Оксана почувствовала запах – каждый раз с этого и начиналось. Яркий, чувственный аромат – морская свежесть с нотками апельсина и еще чего-то древесного. Запах усиливался, бил в нос и не имел ничего общего с туалетной водой Саши. Он ничего не замечал, продолжая страстно целовать Оксану, но она уже запаниковала, в точности зная, что будет дальше.

Ее хватил ледяной холод, от которого все нутро вымораживается. На плечи легла тяжесть, будто кто-то положил на них руки, навалился сверху. Краем глаза Оксана видела справа от себя фигуру, закутанную в белое, – она стояла и смотрела на Оксану и Сашу, и девушка чувствовала тяжесть этого взгляда так же остро, как ощущала тяжесть ладоней на своих плечах.

Призрачный аромат усиливался, нарастал, становился непереносимым, удушающим; голову наполнил голос – он твердил раз за разом одно и то же все громче и громче, вгрызаясь Оксане в уши.

Она не выдержала, закричала, оттолкнула Сашу. Что было силы вопила, чтобы он убирался, оставил ее в покое. Это относилось, конечно, вовсе не к Саше, но он-то больше никого не видел, а потому принял слова на свой счет. Оксана едва успела увидеть его ошарашенное лицо, как ее вырвало прямо ему под ноги, и обида, изумление в его глазах сменились отвращением.

И все, был Саша да сплыл.

Никогда, никогда ей от этого кошмара не избавиться, не выйти замуж, не обрести женского счастья. А главное – винить некого, сама кругом виновата. Оксана прислонилась к стене и расплакалась.

Случилось все несколько лет назад, когда Оксана была совсем молоденькой, в одиннадцатом классе училась. Жила в небольшом городе, стоявшем на крутом речном берегу, готовилась поступать в институт, расположенный не здесь, а в областном центре.

Мать с отцом давно развелись. У матери был, как она выражалась, «друг», отец жил на другом конце страны с новой женой, однако принимал участие в воспитании дочери от первого брака, звонил, присылал деньги и обещал помочь снимать квартиру, если Оксана поступит в вуз.

Вдвоём родители все уши прожужжали девушке о том, как важно получить высшее образование, и Оксана старалась изо всех сил.

До того момента, как к ним в класс пришел новенький – Костя.

Все девчонки сразу сделали боевую стойку: парень был так хорош собой, что запросто мог заткнуть за пояс какого-нибудь признанного голливудского красавца. Вдобавок Костя был из обеспеченной семьи, поэтому хорошо одевался, пользовался дорогим парфюмом, выглядел всегда на все сто. На его фоне остальные мальчишки померкли.

Оксана поддалась всеобщей увлеченности. Она, конечно, в любом случае обратила бы внимание на столь привлекательного одноклассника, но, возможно, ее интерес не пошел бы дальше обычной симпатии, если бы не развернувшаяся между девочками конкуренция и борьба за сердце Кости.

Каждая старалась показать себя в наиболее выигрышном свете, и Оксана не отставала. Беда в том, что она была обычной: не страшненькой, вполне симпатичной, но не блистательной красавицей, как, например, Кузьмина или Савицкая.

Свет для влюбленной Оксаны сошелся на Косте, голова была занята лишь им: куда он пошел, что сделал, что сказал, как посмотрел на нее, а как – на другую девочку. Учеба была заброшена. Оксана не могла спать, почти ничего не ела, худела и сохла.

Ходить в школу стало одновременно величайшим счастьем и горьким страданием. Видеть Костю – счастье, а отвечать на уроках у доски – настоящее мучение: Оксана постоянно боялась выставить себя глупой перед Костей, стеснялась отвечать, а в результате ошибалась, путалась, хватала двойки и тройки.

Потом стало совсем плохо. В жесткой борьбе победила Савицкая, Костя стал встречаться с нею, а для Оксаны наступил новый этап боли. Парочка вечно обжималась на переменах, Костя провожал Савицкую, и каждый раз, когда он шептал ей что-то на ухо или брал за руку, в сердце Оксаны будто вонзали нож. Она рыдала, отчаяние ее не знало предела; взволнованные родители наперебой спрашивали, в чем дело, мать созванивалась с отцом, жаловалась на Оксану, предлагала помощь, но помочь, конечно, не могла.

Однако был человек, который мог.

Тут пришла пора рассказать про бабушку Риту.

Это была папина мама, жила она здесь же, по соседству. Бабушка Рита была, пожалуй, самым близким Оксане человеком. Девочка постоянно проводила время у бабушки, оставалась ночевать, на каникулы так и вовсе перебиралась к ней. Мама не возражала, отец, расставшись с женой, уехав из города, был рад, что развод не помешал, его мать тесно общается с обожаемой внучкой.

Оксана никого добрее бабушки не знала. У нее имелся огромный запас историй, она была понимающей и чуткой, с ней можно было поделиться, все рассказать без утайки. А еще бабушка Рита была ведуньей.

Это никакая не выдумка, не глупость, в городке все про то знали, относились к бабушке с огромным уважением, постоянно обращались за советом. Она умела заговаривать разные хвори, лечила болячки получше многих врачей, снимала сглаз. Ребенок плохо спит, в доме неспокойно или еще какая напасть приключилась? Горожане знали, куда идти за спасением от бед. Бабушка Рита никогда никому не делала зла, силу свою использовала во благо.

Влюбившись, Оксана поначалу замкнулась в себе, но потом все же стала делиться с бабушкой своими горестями. Та выслушивала, заваривала для внучки отвары из пахучих трав, чтобы успокоить нервы.

– Любовь в этом возрасте, как ветрянка. Переболеет человек, потренирует душу и сердце, получит иммунитет, исцелится и станет дальше жить, – так она сказала однажды, но Оксана не восприняла этих слов.

Что значит – «исцелится и станет дальше жить»? Никогда-никогда это чувство не пройдет! Жить без Кости она не сможет.

В декабре произошло то, что Оксана сочла последней каплей. Она вышла из школы после дежурства, одной из последних, когда уже стемнело. Перед ней был школьный двор, а посреди этого двора, освещенные светом фонаря, склонившегося над ними, стояли Костя и Савицкая. Они так тесно сплелись, приникли друг к другу, что казались единым организмом. Стояли, не замечая ничего и никого вокруг, включая Оксану с разбитым сердцем, и целовались.

Оксана, не в силах сдержаться, бросилась прочь. Слезы текли по щекам, от рыданий было больно в груди, хотелось умереть, потому что только смерть может избавить от муки. Пойти завтра в школу, увидеть там Костю рядом с Савицкой, торжествующей, уверенной в своем могуществе и своем безоблачном счастье, казалось невыносимым.

Ноги сами принесли Оксану к бабушке Рите.

– Ты должна помочь! Всем помогаешь – и мне помоги! – с порога прокричала она.

Бабушка волновалась, спрашивала, пыталась утешить, но Оксана лишь плакала, кричала, топала ногами и талдычила:

– Сделай так, чтобы Костя в меня влюбился! Пусть он будет без ума от меня, пусть полюбит так, как я его люблю. Не смей говорить, что это пройдет, что я еще молодая и встречу кого-то. Никого я больше не встречу, никто мне не нужен, только Костя.

– Да пойми же, заставить человека полюбить невозможно! Любовь либо есть, либо нет.

– Глупости! Можно приворожить, только ты не хочешь!

– Проворожить можно, но приворот – это не любовь, а зависимость. Не принесет он счастья ни тому, кто приворожил, ни тому, к кому приворожили.

– А мне плевать, – горячо возражала Оксана.

– Не занимаюсь я этакими вещами, – заламывала руки бабушка Рита. – Грех на душу не беру. Это темная магия, я такого не знаю и знать хочу, не умею и учиться не стану.

Тогда Оксана привела последний аргумент. Внезапно успокоившись, она вытерла слезы и произнесла безжизненным голосом.

– Хорошо. Не делай. Не греши. Но знай: я без Кости жить не смогу, убью себя, и моя смерть будет на твоей совести.

Было что-то в ее голосе, в лихорадочно блестевших глазах, что бабушка испугалась. Испугалась и поняла: Оксана запросто сделает, что сказала. И ведь не будешь круглосуточно за ней ходить, не уследишь все равно, и что тогда? Она, получается, будет повинна в смерти любимой внучки?

Оксана развернулась и пошла к дверям, но не успела дойти до порога, как бабушка Рита остановила ее.

– Хорошо. Я попробую.

Оксана немедленно бросилась к бабушке, хотела обнять, но та промолвила:

– Погоди. Я тебе еще раз скажу, а ты послушай. Никогда я приворота не делала, но попытаюсь ради тебя. Подумай еще раз, хорошо подумай, нужно ли тебе это, ведь ты Костю и разлюбить можешь, а вы уже будете связаны.

Оксана, не слушая бабушку, сказала, что все понимает, на все согласна, пусть так и будет.

Бабушка Рита была сильной ведуньей. Приворот, сделанный ею впервые в жизни, сработал на все сто. Костя бросил Савицкую, даже не смотрел в ее сторону. И на других девчонок не смотрел тоже.

Оксана была теперь его звездой, его светочем. Все изумлялись, насколько быстро Костя забыл свою прежнюю любовь. Несчастная Савицкая пыталась требовать объяснений, плакала, жаловалась, но все было впустую. Костя смотрел на бывшую девушку, как на пустое место. Его взор был направлен лишь на Оксану.

Влюбленная пара не расставалась. Он сдувал с возлюбленной пылинки, угадывал ее желания, дарил цветы. Другие девчонки завидовали Оксане, и это было почти так же здорово и приятно, как обожание Кости.

Они вместе встречали Новый год, и Оксана думала, что на всем свете нет девушки счастливее ее. Потом настал Валентинов день – и она впервые в жизни получила роскошный букет алых роз и самого большого и дорогого розового мишку. В кафе Костя не сводил с Оксаны глаз, и они пообещали друг другу, что поженятся, всегда, всю жизнь будут вместе.

Потом пришла весна, а вместе с нею стало приходить то, что можно было назвать отрезвлением. Мало-помалу Оксана начала понимать, о чем говорила ей бабушка. Пылкое юношеское чувство постепенно сходило на нет, потому что в нем не было подлинной любви.

Красота Кости стала приедаться, завистливые взгляды не приносили больше радости. Костя оказался глуповатым и занудным, у них с Оксаной было мало общего. Он не мог говорить ни о чем, кроме своей любви, и Оксане стало скучно.

Девушка боялась признаться, но вскоре скрывать от самой себя свое охлаждение стало невозможно. Она старалась реже видеться с Костей, говорила, что ей нужно заниматься, чтобы поступить в институт (это была правда). Утешала себя тем, что уедет в большой город, так они с Костей и расстанутся – жизнь разведет.

Но чем больше старалась отстраниться от Кости, тем сильнее он привязывался к Оксане. Чувство его превратилось в навязчивую одержимость. Он таскался за нею в школе, буквально прохода не давал. Оксана не могла бросить его, чувствуя свою вину, поэтому изо всех сил пыталась воскресить в душе прежние чувства. Но ничего не выходило.

Бабушке она об этом не рассказывала – стыдно было. Приходила к ней редко, говорила, что занята подготовкой к экзаменам и романом с Костей. Несколько раз Оксана порывалась попросить снять приворот, отвернуть Костю от себя, но не решалась. Истерила, умоляла – а теперь наигралась? Не хотелось видеть разочарование в бабушкиных глазах, и Оксана молчала, надеясь как-нибудь справиться сама.

Прошел апрель, потом и май. Вот и школа позади, и выпускные экзамены.

У Оксаны были отличные результаты. Косте тоже нарисовали хорошие оценки (благодаря связям родителей). И в местный институт он тоже поступит – никаких сомнений. Оксана радовалась: скоро она уедет, а Костя останется, осточертевшая история прекратится естественным образом.

Время показало, что она ошибалась. Костя не намерен был отказываться от Оксаны.

Они продолжали встречаться, она не отказывала ему, просто ждала, когда сможет уехать. Отношения становились все более нездоровыми. Порой Оксана замечала, что в страсти, любви Кости явственно проступает оттенок ненависти. Они часто ссорились, Костя мог наговорить злых слов. Несколько раз сказал, что рад бы не встречаться с нею, только не может и дня без нее прожить, тянет его, как магнитом, потому и ходит за ней по пятам, как бычок на веревочке. Она, конечно, понимала, в чем дело, но помалкивала.

Такие выпады давали ей возможность обидеться, некоторое время не встречаться с ним, не отвечать на звонки, и тогда Костя осаждал ее, подкарауливал всюду, плакал, просил прощения.

Лето было кошмаром: сплошная нервотрепка из-за зачисления в вуз и отношений с Костей. Уезжая в конце августа из родного города, девушка строго-настрого наказала матери не говорить Косте ее адреса. Отец, как и обещал, дал денег, они с мамой нашли и сняли квартиру для Оксаны.

Она чувствовала себя так, словно вырвалась из клетки: всегда любила свой город, маму, бабушку, но теперь была рада, что оставила прошлую жизнь за спиной. Надеялась, что сложности с Костей теперь в прошлом. Он красивый, найдется девушка, с которой ему захочется встречаться, а Оксану позабудет: с глаз долой – из сердца вон.

В глубине души она знала, что это не так, ведь привязанность Кости искусственного свойства, бабушка Рита предупреждала. Но думать о плохом, о своих промахах и ошибках не хотелось.

Вскоре Оксану завертел бурный круговорот: знакомство с сокурсниками и преподавателями, лекции и семинары вместо привычных уроков, новые правила и распорядок, столько всего нужно было узнать, запомнить!

Дни летели, от ощущений захватывало дух, Оксана неслась вперед, пока не врезалась лбом в Костю. Фигурально выражаясь, конечно.

Она вышла из здания, окруженная толпой студентов, и увидела стоящего возле ограды Костю. Нашел ее все-таки! Может, все вузы обошел, пока искал, кто знает. Поначалу Оксана не узнала его, настолько сильно изменился некогда самый красивый парень школы.

Единственное, что роднило Костю с собой прежним, – дорогая, модная одежда и запах шикарной туалетной воды, которой он всегда пользовался, ни у кого из парней такой не было. А в остальном…

Костя отощал, вещи висели на нем мешком. Худое лицо с запавшими, обведенными красными кругами глазами посерело, потеряло краски. Он нервно облизывал пересохшие, растрескавшиеся губы, вел себя, как ненормальный.

– Ты что здесь делаешь? Зачем явился?

Оксана огляделась: ей не хотелось, чтобы ее видели в такой компании. Когда-то общество Кости льстило, но те времена давно прошли.

– Ты забыла сообщить свой новый адрес.

Костя говорил одновременно заискивающе и зло. Что-то внутри него стремилось к Оксане, но другая часть его существа ненавидела девушку за эту власть над ним.

– Мог бы догадаться, что тебя не хотят видеть! – произнесла она. – Между нами все кончено, ясно? Уезжай обратно. Видеть тебя не могу.

Он подскочил к ней, взял за локоть.

– Я бы рад! Но днем и ночью о тебе думаю, ни есть не могу, ни спать. Мне без тебя жизни нет. Куда ты, туда и я. Мы же с тобой так договаривались. Или забыла?

Оксана резко вырвала руку. Что же это такое? Приперся сюда, будет мотаться по пятам, надоедать.

– Отвали от меня! – грубо сказала она. – Для тупых повторяю: ничего у нас не будет. Я тебя не люблю и… – Она запнулась, а потом выпалила, не сдержавшись: – И никогда не любила, просто мне так казалось. Если еще раз явишься, ментов вызову, скажу, что ты меня изнасиловать хотел, понятно?

Не дожидаясь ответа, Оксана помчалась прочь.

Костя стоял и смотрел ей вслед.

После того дня она видела Костю то тут, то там. Боясь подойти к ней близко, он маячил на остановках, под окнами и у дверей института. Смотрел издали, пожирал Оксану глазами. Номер телефона она давно сменила, звонить ей Костя не мог, поэтому действовал по старинке: писал и передавал через вахтеров, сокурсников, курьеров письма и цветы.

Послания были сбивчивые, бессвязные, с кучей ошибок. Костя то проклинал Оксану, то умолял простить, рассказывал, как сильно ее любит, как им будет хорошо вместе, если она согласится выслушать его, вернуться.

Ситуация выводила Оксану из себя, на письма она не отвечала. Но однажды, спустя примерно неделю, в очередной записке Костя написал, что если Оксана не поговорит с ним сегодня же, после занятий, то он покончит с собой. Повесится – и дело с концом. Потому что больше так жить не может.

«Это шантаж», – возмущенно подумала Оксана, но потом вспомнила, что сама шантажом вынудила бабушку сделать по-своему, а теперь расплачивается за собственную глупость.

Костя поджидал ее после пар, и она подошла к нему, поздоровалась. Прежде, чем он открыл рот и успел сказать хоть слово, Оксана произнесла:

– Послушай, Костя. Я тебе правду скажу, делай с ней, что хочешь. Ты меня не сам полюбил, бабушка моя помогла. Приворот сделала. Я была в тебя влюблена, а ты меня не замечал. Только я ошиблась, никогда по-настоящему не любила тебя. И сейчас не люблю. Не будем мы вместе, понимаешь? Найди-ка лучше ведьму какую-нибудь, пускай она отворот сделает, а меня оставь в покое. И нечего меня повешением пугать, мне пофиг. Хочешь – вешайся, мне легче будет.

Конечно, она не была по натуре жестокой, но очень уж измучила Оксану тянущаяся несколько месяцев история. Девушка сказала Косте правду, пусть предпринимает что-то, ищет выход.

И он этот выход нашел.

Несколько дней Кости не было. Он перестал караулить Оксану, преследовать и забрасывать дурацкими письмами. Пропал с радаров, исчез из ее поля зрения. Она вздохнула с облегчением, но, как оказалось, рано радовалась. Вскоре Костя дал о себе знать, да так, как Оксана и в кошмарном сне представить не могла.

Утром в субботу позвонила мама. Вибрирующим от рыданий голосом она сообщила дочери ужасную весть: бабушка Рита погибла, ее задушили в собственном доме. Кто мог поднять руку на женщину, которую все любили, которая помогла стольким людям, пока неясно, говорила мама. Но убийцу, конечно, ищут.

Оксане казалось, она спит и видит сон. Ужасный сон, от которого хочется проснуться. Не успела отойти от этой новости, как пришла вторая. Застала она девушку дома, куда Оксана, сраженная горем, приехала на похороны. Не успела переступить порог, как мама огорошила известием: Костю нашли мертвым. Повесился в своей комнате.

– А вот это я в почтовом ящике нашла, – сказала мама и протянула дочери запечатанное письмо. – Написано, что тебе. От кого, не знаю. Но догадываюсь.

Оксана сразу узнала почерк. Костя.

Закрывшись в ванной, читала она прыгающие строки. Хорошо, что мама не открыла письмо! Послание было коротким. Костя признавался в убийстве бабушки Риты. Пошел к ней, чтобы выяснить, правду ли сказала Оксана, и, если это правда, спросить, что делать, как снять приворот.

Но все пошло не так. Костя был на пределе, взвинченный, отчаявшийся, злой. Вдобавок ведьма (как называл ее Костя в письме) принялась блеять, как сложно снять приворот, и он психанул. Прежде видел в Интернете или в кино, что некоторые заклятия убрать невозможно, но чары спадают, когда умирает тот, кто их навел.

В общем, он сделал то, что сделал. Убил ее. А теперь не может с этим жить. Да и страсть к Оксане никуда не делась.

«Я стал убийцей из-за тебя. Будь ты проклята, тварь, за все, что со мной сделала», – таковы были последние слова в записке. И именно их Оксана всегда слышала, когда неупокоенный дух Кости являлся, чтобы мучить ее.

Когда Оксана читала письмо, сквозь завесу ужаса и боли пробивалась мысль, что все так или иначе закончилось. Теперь Костя от нее отстал навсегда. Да, на ней, на Оксане, грех и вина, но она замолит, будет просить прощения, и Бог ее простит.

Только ничего не кончилось.

Вот уже шесть лет прошло после его смерти и гибели бабушки Риты. Оксана окончила вуз, устроилась на работу. Ее мать вышла замуж, а вот Оксана все эти годы оставалась одна.

И, наверное, останется до самой смерти. Костя продолжал преследовать ее, мятущаяся душа не знала покоя – и Оксане тоже в нем было отказано.

Но самое ужасное – Костя являлся с того света не один.

Бабушка Рита в белом саване стояла рядом с ним на границе тьмы и света. Стояла, смотрела на внучку и… не прощала.

В темноте

Звонок в дверь прозвучал оглушительно, резко, шибанул по нервам. Ирина вскрикнула, рука ее дрогнула, и котлета, которую она собиралась переворачивать, свалилась с лопатки. Во все стороны полетели капли масла, одна упала на запястье, и Ирина разнервничалась еще больше.

«Кого принесло?» – сердито подумала она.

Никакого покоя!

Час назад она пришла с работы, по пути забрав Лизу из продлёнки и зайдя в магазин за подсолнечным маслом и хлебом. Заодно пряники прихватила. И пару бутылок пива. В последние месяцы пить пиво (или вино) по вечерам вошло в привычку, но Ирина старалась не задумываться над этим. Да и чего особенного? Человек после трудового дня выпить не имеет права? Все в пределах нормы.

Теперь Лиза сидела в своей комнате, а Ирина готовила ужин, параллельно следя за событиями на экране небольшого телевизора, который примостился в углу кухни. Пиво дожидалось своего часа в холодильнике.

Шел интересный сериал, звонок в дверь пришелся на паузу в перебранке главных героев. Сосредоточившаяся на происходящих событиях Ирина ждала, что ответит женщина, узнав, что муж ей изменяет, когда прозвучала назойливая трель.

Ирина сдвинула сковороду на соседнюю конфорку, чтобы котлеты не пригорели, убавила газ под кастрюлей с картошкой и пошла открывать.

За дверью стояла Нина Ивановна.

«Только этой чокнутой не хватало», – с досадой подумала Ирина, с трудом изобразила подобие улыбки и поздоровалась.

Ссориться с Ниной Ивановной не следовало. Как про похожую даму в «Служебном романе» Эльдара Рязанова сказано, ее выдвинули на общественную работу и с тех пор не могут задвинуть обратно.

Правда, Нину Ивановну никто не выдвигал, сама себя назначила главной по дому и двору. Делать старухе нечего, скучно на пенсии, вот и выдумывает себе занятия, людям жить спокойно не дает. Старая дева, пренебрежительно думала про соседку Ирина, которая развелась с мужем три года назад. Теперь бывший муж жил с другой женщиной, у него родился сын, а про существование дочери он позабыл.

Справедливости ради надо сказать, что некоторые начинания Нины Ивановны были полезны. Например, она решила, что детская площадка у них во дворе плохая: качели сломаны, на лавочки не сесть – дощечек не хватает, а горка проржавела. Куда только Нина Ивановна ни ходила, куда только ни писала! Подписи собирала, обивала пороги, а ведь у нее детей, внуков нет.

В итоге детскую площадку привели в божеский вид, новые качели и горки установили. Но неугомонная пенсионерка не успокоилась.

Она поднимала вопрос о сломанном лифте в третьем подъезде. Хотя сама жила во втором, и этаж у нее тоже второй, а там лифт, даже исправный, все равно не останавливался. Все одно пешком ходить, пусть другие проблему с лифтом решают, так нет!

Добившись ремонта, старуха собирала деньги на цветы и вместе с такими же престарелыми бездельницами высаживала их. Клумбы симпатичные получились, ничего не скажешь. Но Ирина, если бы стала этим заниматься, сажала бы полезные цветы, вроде календулы или бархатцев, а не глупые петунии.

От Нины Ивановны никакого покоя не было: то деньги на похороны одинокой престарелой соседки собирает и эти самые похороны устраивает (а ведь потом родственница объявилась, за наследством пожаловала, вот пусть бы и хоронила). То предлагает скинуться понемножку для уборщицы, потому что зарплата маленькая, никто работать не хочет, а Наташа старается, молодец, надо поддержать. Ага, а все другие – прям миллионеры! Ирина вон одна дочь тянет, кто ей помогает?

И так далее, одна идея за другой. Только успевай кошелек открывать.

Нет, Ирина не думала старуху в корысти обвинять, та все до копеечки на нужды дома тратила, не в этом дело. Но зачем надрываться и всем остальным покою не давать? Уже пройти мимо Нины Ивановны страшно: того и гляди новая затея в голову придет, опять активность какую-то замутит, а все нормальные люди отдуваться должны.

Сейчас старая ведьма тоже не к добру пожаловала, не поздороваться заглянула. Но носу – очки, в руках – толстая тетрадка, она туда все записывает: приходы-расходы, что сделано, что нужно сделать.

– Добрый вечер, Ира, – проговорила и смотрит строго, будто соседка провиниться перед ней успела. Хорошо еще, Ирина пива не выпила, а то старая карга мигом бы по всему дому растрезвонила! – Я начала заниматься проблемой с люком. Ты знаешь, на краю пустыря.

Ирина, конечно, знала. Их девятиэтажка – последняя на улице, дальше – большой пустырь, а за ним – другой микрорайон. На пустыре вечно что-то собирались строить: то магазин, то котельную, но так и не собрались пока. Эта плешь зарастала травой и кустарником, замусоривалась, портила вид, но, с другой стороны, сделалась настолько привычной, что на нее не обращали внимания.

Люк, про который говорила старуха, был проблемный. Крышку с него однажды сняли, и она куда-то подевалась. Украли, может. Теперь люк чернел в земле, как раззявленный рот. Поставили колышки, натянули ленту, чтобы сразу видно было, так и оставалось пока. Жильцы уже свыклись. Надо будет – закроют люк, чего проблему на ровном месте создавать?

– Знаю про люк, и что? – спросила Ирина.

– Как что? Непорядок.

– Пусть соответствующие службы придут и закроют. Мы с какого боку?

– Они просто так, сами по себе, не придут, ты же знаешь. Нужно звонить, ходить, добиваться.

«Так ходите, я причем?» – хотела огрызнуться Ирина, еле удержалась.

А Нина Ивановна завела песню про то, как это опасно, может провалиться ребенок или, к примеру, кошка. Котлеты стояли недожаренные, сериал несся дальше, Ирина уже столько пропустила из-за навязчивой дуры, холодное пиво манило, а Нина Ивановна все вещала про общую ответственность, про то, что нельзя быть безучастными, нужно поставить подпись. Она, дескать, сама сходит, но со списком подписавшихся ей будет проще.

Наверное, Ирина поставила бы в итоге подпись, но она была голодна, устала, хотела спокойно посмотреть сериал, выпить, расслабиться, а ей мешали.

– Надо каждому своим делом заниматься, с себя начинать. Пусть у себя в доме и на рабочем месте каждый порядок наведет. Тогда и проблем не будет. Вам делать нечего? Вы на пенсии – сидите себе, отдыхайте, не надоедайте людям. Работники домоуправления пусть люки закрывают, строители – строят. И так далее.

– Но если они не делают, сотрудники эти? Что, пусть так и стоит все?

Ирина хотела ответить, но из комнаты вышла Лиза, и Нина Ивановна, увидев ее, сказала:

– У тебя дочь! Вдруг заиграется, подойдет слишком близко и свалится в люк? Как ты можешь быть такой равнодушной, Ира?

Ирина мельком взглянула на девочку.

– Я не равнодушная, а рациональная. И хватит каркать! – возмутилась она. – Я свою дочь воспитываю правильно, нечего мне указывать. Лиза взрослая, знает, что к открытым люкам подходить нельзя, и не подходит. Еще раз говорю – пускай каждый с себя начнет!

Нина Ивановна оскорбленно поджала губы.

– Как знаешь, – произнесла она и повернулась, чтобы уйти. – Из-за таких, как ты, которым наплевать, все беды и несчастья. Не хочешь – не подписывай, дело добровольное.

Соседка развернулась и зашагала к лестнице, других окучивать. Ирина захлопнула дверь. Выпустив пар, она успокоилась и отправилась дожаривать котлеты, досматривать сериал, надеясь, что не слишком много пропустила. На ходу крикнула Лизе, чтобы сидела тихо, делала уроки, не мешала, пока мама не позовет ужинать.

Лиза знала, что маме некогда, что лучше не сердить ее. Послушалась и ушла обратно в комнату. Она вообще была послушной девочкой. Про опасный люк знала и не собиралась к нему приближаться. Только вышло по-другому.

В субботу после обеда мама внезапно затеяла уборку: ближе к вечеру к ней должен был прийти гость. Мама сказала, что нечего Лизе путаться у нее под ногами, и отправила дочь погулять во двор.

– Будь рядом, чтобы я тебя из окна видела! – велела мама.

– Хорошо, – пообещала Лиза, хотя знала, что маме будет не до окошек. Нужно пылесосить, мыть полы, убираться на кухне, чистить в ванной раковину и унитаз. Гость придет и увидит, что она хорошая хозяйка.

Стоял май. Почти все ребята, с которыми Лиза дружила и обычно играла, на выходные разъезжались по дачам, кто-то ездил в деревню. Во двор вышла только Майя из первого подъезда. Лиза не особенно-то с ней водилась, потому что Майя была вредная: толкалась, ябедничала, показывала язык, жадничала, дразнилась.

Девочки покатались на качелях, покрутились на карусели. Майя, которая окончила четвертый класс и была старше Лизы на два года, рассказывала, как ее хвалила учительница, сказала, что она лучше всех в классе (Майя врала, скорее всего). А в июле она поедет с мамой и папой на юг, будет купаться в море, папа подарит ей очки для дайвинга.

Противная девчонка хвасталась и хвасталась, Лизе надоело ее слушать. К тому же Майя все время давала понять, что Лиза глупая, отца, готового дарить всякие интересные вещи, у нее нет, и южное море ей не светит.

К счастью, вскоре девочку позвали домой. Лиза осталась одна. Общаться с Майкой не нравилось, но одной было скучно. Она прошлась по пустой детской площадке, прогулялась по двору, дошла до пустыря.

С того места, где она стояла, маме уже не будет видно Лизу, если она посмотрит в окно. Девочка виновато вздохнула, но подумала, что мама все равно не узнает о том, что дочь вышла из зоны видимости. Лиза ведь тотчас вернется, так что ничего страшного.

Да маме и не до Лизы, у нее дела. Маме вообще всегда некогда, вдобавок Лиза – настоящая обуза. Не будь Лизы, она бы второй раз замуж вышла, а так – кому нужна? Лиза слышала, как мама говорила об этом подруге.

Боковым зрением девочка заметила движение возле высоких кустов, которые росли на краю пустыря. Спустя секунду стало ясно, что там стоит и смотрит на Лизу незнакомый мальчик.

– Привет, – сказала Лиза.

– Привет, – отозвался он.

Девочка подошла ближе. Теперь Лизу не было видно не только из окошек квартиры, но и вообще из любых окон девятиэтажки, потому что ее и мальчика скрывали из виду густые, высокие кусты.

– Я Лиза, а тебя как зовут?

– Дима, – ответил мальчик.

Лиза никогда раньше его не видела. На вид Дима был чуть старше ее, выше на полголовы. Темные волосы были спутанными, светло-карие глаза смотрели весело. Дима был одет в черные шорты и синюю футболку.

– Ты что здесь делаешь? – спросила Лиза.

– Как что? Мы играем. – И уточнил: – В прятки.

– Мы? – удивилась Лиза.

Дима кивнул и указал себе за спину.

– Ага, вон там.

«Там» был пустырь, куда Лизе строго запрещалось ходить. Мама говорила, на пустыре можно встретить бродячих собак, злых дядек, а еще в том месте был люк.

– На пустыре играть нельзя, – строго сказала Лиза. – Это опасно. А еще можно в люк провалиться.

Мальчишка захохотал.

– Кто тебе сказал? Мамочка? Взрослые всегда это твердят, не выносят, если дети веселятся и играют, как им хочется. «Не уходи со двора! Будь на виду, чтобы я тебя из окна видела!»

Он так похоже передразнил ее маму, что Лиза не выдержала и прыснула.

– Откуда ты знаешь, что моя мама так сказала?

Дима закатил глаза.

– Все они одинаковые.

Он обернулся, прислушиваясь к чему-то, а потом шагнул в сторону.

– Ладно, некогда мне с тобой, меня ждут.

И скрылся в кустах, которые колыхнулись и скрыли его из виду. Лиза помедлила секунду, разрываясь между любопытством, желанием последовать за Димой и обещанием, данным маме. Наконец она решила, что ничего страшного не произойдет, если она быстренько сходит и посмотрит.

– Погоди, Дима, я с тобой!

Она полезла в кусты и, миновав зеленую стену, очутилась на территории пустыря. Дима, оказывается, стоял возле открытого люка, игнорируя выцветшую, рваную заградительную ленту.

– Не походи к краю! – заволновалась Лиза. – Свалишься!

Дима поглядел вниз, картинно взмахнул руками и пропищал:

– Ой-ой-ой, спасите-помогите, я падаю!

Лизе снова стало смешно. Какой Дима все-таки классный! Почему она прежде не встречала его во дворе? Или он недавно переехал? Лиза хотела спросить об этом, когда из люка раздался звонкий мальчишеский голос:

– Дим, чего застрял?

– Да, спускайся, сколько можно ждать? – А это уже девочка крикнула.

– Твои друзья внизу? Вас много?

Лиза ужасно удивилась.

– Иду! – крикнул Дима, наклонившись к люку, и снова поднял взгляд на Лизу. – Говорю же, мы играем в прятки.

– В колодце?

– А что такого? Внизу целое подземелье – ходы, коридоры, комнаты. Круто!

С этими словами Дима присел на корточки, уперся ладонями в землю и стал спускаться.

– Здесь лесенка есть. – Спускался он быстро, снаружи остались лишь голова и плечи. – Пока, Лиза.

Не успев задуматься, Лиза подбежала к краю люка. Лестница была узкая: железные ступеньки-перекладины.

– Постой, Дима! Я тоже хочу! Примете меня в игру?

Он с сомнением покачал головой.

– Тебя мамаша заругает. Ты возьмешь и проболтаешься ей, нам всем потом влетит. Люк закроют, больше мы не сможем прятаться.

– Я не ябеда! – воскликнула Лиза. – Ничего я никому не скажу!

– Ты с кем там болтаешь? – спросили снизу.

– Девчонка одна. Лизой звать, – ответил Дима. – С нами просится.

Снизу заговорило сразу несколько голосов. Кто-то возмущенно гудел, кто-то считал, пусть Лиза играет, если хочет, чем больше народу, тем лучше.

Дима уже полностью скрылся в люке. Лиза видела, что внизу темно, и ей показалось, что Дима опускается в темную воду, маслянистую и плотную.

– Ладно уж, – решил он, – давай к нам.

Лиза обрадовалась и сделала точно, как Дима: присела на корточки, поставила на железную перекладину одну ногу, потом вторую, начала осторожно спускаться, стараясь не оступиться. Голоса внизу стихли. Наверное, остальные ребята стояли и смотрели на нее, хотели познакомиться.

Спуск оказался долгим, видать, с непривычки. Наконец Лиза ступила на дно. Подняла голову: в вышине сверкал круг ярко-голубого неба. Был он далеко: люк оказался очень глубоким. Лиза опустила голову и стала озираться по сторонам в поисках Димы и новых друзей. Она ждала, что он ее со всеми познакомит, но рядом никого не было.

– Привет, – робко сказала Лиза, – вы где?

Справа донесся тихий, сдавленный смех, а потом голос Димы прокричал издалека:

– Игра началась! Ты водишь!

Ого, вот как, подумалось Лизе. Такое часто бывает: кто последний вступил в игру, тот и водит. Значит, Лиза должна искать. Она сделала шаг, еще один, двинулась по коридору. Впереди слышались шаги, взрывы хохота, и Лиза тоже улыбалась, радуясь, какие веселые у нее друзья.

Она шла и шла вперед, сворачивала то вправо, то влево, ориентируясь на смех и детские голоса. Темнота была плотная, густая, Лиза ничего не видела, но, слава богу, не падала. Если испачкать платье, мама отругает, накричит.

Синий круг неба давно остался позади, и теперь Лиза не смогла бы отыскать дорогу назад: столько раз свернула, что запуталась, но долгое время страшно ей не было, ведь она была не одна.

А потом девочка осознала, что не слышит голосов, шагов и смеха. Лиза стояла в кромешной темноте, тщетно силясь разглядеть хоть что-то перед собой, услышать чей-то голос. Только сейчас она заметила, насколько под землей холодно. Лиза задрожала в своем тонком платьице, ей стало боязно и одиноко. Где же все? Она заблудилась! Мама посмотрит в окно, увидит, что Лизы нет, спустится во двор, станет искать, а когда поймет, что дочь не послушалась, ушла на пустырь, спустилась в колодец, то будет сильно ругаться, накажет!

Надо скорее вернуться домой, пока мама не заметила, что ее нет.

– Дима! – позвала она. – Где ты? Так нечестно!

Нет ответа.

Лиза побрела наугад, чувствуя, что сейчас расплачется. Да что там, вот уже и расплакалась. В темных холодных коридорах было жутко, пахло сыростью и чем-то кислым, противным. Закралась в голову мысль: что будет, если она не найдет дороги? Если гадкие дети убежали, бросили ее, думая, что это хорошая шутка?

– Зачем вы так поступаете? Что я вам сделала? – громко закричала Лиза и вдруг увидела свет далеко впереди.

– Иди сюда, – позвали ее.

У Лизы отлегло от сердца. Это была всего лишь проверка! Ребятам надо было убедиться, что она хорошая девочка – смелая и находчивая. Прежде чем принять Лизу в свою команду, начать с ней играть, надо понять, что она станет хорошим другом, не подведет, умеет хранить секреты.

Поспешно вытирая слезы, Лиза бежала по коридору. Желтый свет приближался, и скоро Лиза выбралась из темноты, шагнула в небольшую круглую комнату. Источника света не увидела – он просто сочился из стен, подобно влаге, зато увидела своих новых друзей. Их было много, больше десяти.

Дима тоже стоял среди них. Только выглядел теперь совсем иначе. Как и все они, выглядел так ужасно, что Лиза прижала руки ко рту и закричала.

У детей были творожно-белые лица, которые давно не видели солнечного света. По коже змеились черные червеобразные трещины, глубоко запавшие глаза горели желтым огнем. Свалявшиеся клочковатые волосы, темные балахоны, провалы ртов, в которых виднелись мелкие острые зубы.

Лизе хотелось убежать, но она не могла пошевелиться. Кричала, а жуткие дети подземелья смотрели на нее. Тот, кто называл себя Димой, выступил вперед. Лиза отпрянула, но он сказал:

– Не кричи, не бойся нас.

– Кто вы? – еле слышно спросила Лиза, всхлипывая.

– Твои новые друзья. Ты хотела дружить с нами. Просила принять в игру!

– Я не знала… Больше не хочу… – лепетала Лиза. – Я хочу домой.

Дима покачал головой.

– У тебя больше нет дома. Незачем нас бояться, ты такая же, как мы.

«Нет, – подумала Лиза. – Не может быть».

– Может, – прочитал ее мысли Дима. – Посмотри на свои руки.

Лиза опустила глаза и взглянула. Она увидела, что вместо светлого платья на ней тоже темный балахон, как на всех остальных; увидела, какой стала ее кожа – белой, перечеркнутой змеящимися трещинами (теперь Лиза поняла, что это сосуды, только текла по ним не кровь, а нечто иное, черное).

– Ты наша сестра, – сказал Дима. – Не бойся, теперь ты сама можешь напугать, кого хочешь. Например, вредную Майку! Или свою мать. Она дурная женщина. Плохо присматривала за тобой, тяготилась, ей было плевать на дочь.

– Мы умерли? – спросила Лиза, хотя все и так было ясно.

– В черных коридорах время идет по-другому. Ты пропала, погибла давно, Лиза, – сказал ей кто-то из новых друзей. – Больше года прошло. Быть ребенком порой опасно: дети могут заблудиться в лесу, они тонут, падают в люки, их уводят за собой в ночь злобные люди.

– А потом вы… то есть мы все попадаем сюда? – спросила Лиза.

Мертвые дети кивали. Лиза потихоньку привыкала к их виду, переставала бояться. Одни ребята были старше, другие – совсем маленькие.

– Мир пугал нас, мог обидеть, но нынче, когда земная жизнь осталась позади, пугаем мы, – сказал Дима, и Лиза вдруг вспомнила: он виноват в том, что она очутилась в этом месте.

– Ты заманил меня! – сердито сказала девочка. – Если бы не ты…

– Нет, Лиза, ты просто не помнишь. Никто из нас не помнит свою смерть, так уж заведено. Но я расскажу, как все было. Тебе стало скучно, подружка ушла, ты погуляла еще часок, проголодалась и отправилась домой. Твоя мама была недовольна. Уборку она закончила, но к ней пришел друг, они пили вино и разговаривали. Ты помешала им, и твоя мама разозлилась, сказала, чтобы ты пошла и погуляла еще. Ты не хотела, но послушалась. Во дворе не осталась, отправилась на пустырь. Рассердилась на маму, сделала ей назло. Лезть в люк не собиралась, это вышло случайно. Любопытно стало, что внизу, наклонилась – и потеряла равновесие. То ли голова закружилась, то ли напугал резкий звук, ты вздрогнула, не удержалась и свалилась.

Он продолжал говорить, но Лиза не хотела слушать, прижала руки к ушам.

– Хватит! – крикнула она. – Хватит, я поняла!

Ее новые друзья подошли ближе.

– Скоро ночь, – говорили они. – Ночь – это наше время. Мы – хозяева ночи, можем прийти в гости к тому, к кому захотим.

Внезапно Лиза совершенно успокоилась. Не было больше страха, тревоги, отчаяния. Живущие в темноте дети правы: она одна из них, ей нечего бояться, они все заодно.

– К кому захотим? – задумчиво переспросила Лиза.

Дети кивали и повторяли, что это правда. Дима взял Лизу за руку. Его ладонь была холодной, но это казалось Лизе естественным, правильным.

При мысли о том, как она явится к маме под покровом ночи, мертвая девочка улыбнулась ледяной улыбкой, обнажившей зубы, ставшие острыми и мелкими, как у ночного зверька.

– Я навещу тебя, милая мамочка, – тихо пообещала она, – и на этот раз тебе придется пустить меня домой.

Content

Альбина Нури
Тьма внутри
Сборник рассказов

Подарок для Леночки

Деревенька

Сестры

Оборотень

Моя девушка – ведьма

Внученька

Погоня

Подношение

Ведьмина ученица

Не вижу зла

Дочки-матери

Куколка

Брошка

Ведьмино золото

Папин крестик

Дом Виолы

Я его приворожила

В темноте