Дж. Д. Сэлинджер

Выше стропила, плотники. Симор – введение

© 1955, 1959 by J.D. Salinger, RENEWED 1983, 1987 by J.D. Salinger Russian language rights arranged with the J.D. Salinger Literary Trust through the Andrew Nurnberg Literary Agency, Moscow, Russia

© Шепелев Д., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Выше стропила, плотники

Однажды вечером, лет двадцать тому назад, когда в нашем необъятном семействе разразилась эпидемия свинки, мою младшую сестренку Фрэнни перенесли, с кроваткой и всем прочим, в комнату, заведомо свободную от микробов, которую занимали мы со старшим братом, Сеймуром. Мне было пятнадцать, Сеймуру – семнадцать.

Часа в два ночи меня разбудил крик новой соседки. Несколько минут я безучастно лежал, не шевелясь, и слушал ее вопли, а затем услышал, или почувствовал, как на соседней кровати заворочался Сеймур. В те дни у нас на тумбочке между кроватями лежал фонарик для экстренных случаев, но не припомню ничего особенного. Сеймур включил его и встал с постели.

– Бутылочка на плите, мама говорила, – сказал я ему.

– Я не так давно давал ей, – сказал Сеймур. – Она не голодная.

Он подошел в темноте к книжному шкафу и медленно поводил фонариком вдоль полок.

Я сел в постели.

– Что ты надумал? – сказал я.

– Я подумал, может, почитаю ей что-нибудь, – сказал Сеймур и взял книгу.

– Ей десять месяцев, господи боже, – сказал я.

– Я знаю, – сказал Сеймур. – У них есть уши. Они могут слышать.

История, которую Сеймур прочитал Фрэнни той ночью, при свете фонарика, была его любимой даосской сказкой.

По сей день Фрэнни клянется, что помнит, как Сеймур читал ей:

Князь Му Цзинь сказал Бо Лэ: «Ты уже обременен годами. Есть ли кто в твоей семье, кого я могу взять конюхом вместо тебя?» Бо Лэ отвечал: «Хорошего коня видно по общей стати и повадкам. Но конь превосходный – тот, что пыли не вздымает и следа не оставляет, – это нечто эфемерное и мимолетное, неуловимое, как воздух. Таланты моих сыновей столь глубоко не простираются; хорошую лошадь они отличат, но не превосходную. Впрочем, есть у меня друг, некий Цзю-фан Гао, торговец хворостом и овощами, который знает лошадей не хуже моего. Призови его».

Князь Му так и сделал и в итоге отправил его на поиски коня. Три месяца спустя он вернулся с новостью, что нашел, кого искал. «Покамест в Шаю», – добавил он. «А что за лошадь»? – спросил князь. «Да кобыла гнедая», – последовал ответ. Однако, когда князь послал за ней, ему привели вороного жеребца! Раздосадованный князь послал за Бо Лэ. «Этот твой друг, – сказал он, – кого я нанял конюхом, изрядно осрамился. Да ведь он не знает ни масти, ни пола! Что вообще он может знать в лошадях?» Бо Лэ издал довольный вздох. «Неужто он и вправду так продвинулся? – воскликнул он. – Да ведь он стоит десятка тысяч таких, как я. Нас и сравнивать нечего. На что смотрит Гао, это духовное строение. Радея о главном, забывает о мелочах; нацеленный на внутренние качества, упускает из виду внешние. Он видит, что хочет видеть, а что не хочет, не видит. Он смотрит на то, на что надобно, пренебрегая тем, что ненадобно. Уж такой Гао знаток лошадей, что дано ему знать нечто получше лошадей».

Когда же лошадь привели, все увидели, что она превосходна.

Я привел здесь эту сказку не только потому, что неизменно рекомендую родителям и старшим братьям читать хорошую прозу для успокоения десятимесячных младенцев, но и по совсем иной причине. Далее вас ждет рассказ об одном свадебном дне, имевшем место в 1942 году. Рассказ, на мой взгляд, самоочевидный, с началом и концом, и особым предчувствием смерти. Тем не менее, поскольку мне это известно, я чувствую себя обязанным упомянуть, что жениха в настоящее время, в 1955 году, уже нет в живых. Он покончил с собой в 1948 году, отдыхая с женой во Флориде… Впрочем, на самом деле я, вне всякого сомнения, хочу сказать вот что: с тех самых пор, как жених навсегда сошел со сцены, я не могу представить никого, кого бы мог нанять конюхом вместо него.

* * *

В конце мая 1942 года отпрыски – числом семь – Леса и Бесси (урожденной Галлахер) Глассов, в прошлом актеров водевиля Пантэйджеса[1], были разбросаны, цветисто выражаясь, по городам и весям Соединенных Штатов. Я, к примеру, второй по старшинству, лежал в гарнизонном госпитале Форт-Беннинга, штат Джорджия, с плевритом – скромным сувениром в память о тринадцатинедельной пехотной подготовке. Близнецы, Уолт и Уэйкер, к тому времени уже год как разлучились. Уэйкер сидел в лагере для лиц, отказавшихся от военной службы по убеждениям, в Мэриленде, а Уолт был где-то в Тихом океане – или по пути туда – в составе части полевой артиллерии. (Мы так и не узнали точно, где Уолт был в то конкретное время. Он никогда не отличался страстью к письмам, и мы получили очень мало – почти никаких – личных сведений о нем после его смерти. Он погиб в результате несчастного, невыразимо нелепого случая поздней осенью 1945 года, в Японии.)

Моя старшая сестра, Бука, хронологически идущая между близнецами и мной, была мичманом в женском военно-морском резерве[2] и периодически дислоцировалась на военно-морской базе в Бруклине. Всю ту весну и лето она жила в нашей с братом Сеймуром нью-йоркской квартирке, откуда мы практически съехали после того, как нас призвали. Двое младших детей, Зуи (мальчик) и Фрэнни (девочка), были с родителями в Лос-Анджелесе, где отец раскапывал таланты для киностудии. Зуи было тринадцать, а Фрэнни – восемь. Оба они каждую неделю выступали в детской радиовикторине под названием, сдобренным вполне типичной всеамериканской иронией, – «Это мудрое дитя». Я могу также добавить, что в тот или иной период – или, точнее, в тот или иной год – все дети в нашей семье успели побывать еженедельными «приглашенными гостями» «Мудрого дитяти». Первыми в программе появились мы с Сеймуром, еще в 1927 году, в возрасте восьми и десяти лет соответственно, в те дни, когда передача «вещала» из зала для собраний старого отеля «Мюррэй-хилл». Все семеро из нас, от Сеймура до Фрэнни, участвовали в программе под псевдонимами. Что может показаться чем-то неслыханным, учитывая, что мы – дети водевильщиков, секты, обычно не чурающейся публичности, но моя мама как-то раз прочла в журнале статью о том, какие крестики обречены нести дети-профессионалы – об их исключенности из нормального, по умолчанию достойного общества, – и настояла на своем с железной решимостью, ни единого раза не дрогнувшей. (Сейчас совсем не время углубляться в вопрос о том, заслуживают ли большинство, если не все «профессиональные» дети, того, чтобы их объявляли вне закона, жалели или порицали без всяких сантиментов как возмутителей спокойствия. На данный момент я лишь замечу, что наш совместный доход от «Мудрого дитяти» позволил шестерым из нас окончить колледж, а седьмая еще учится.)

Наш старший брат, Сеймур – главный герой моего повествования, – был капралом в организации, известной в 1942 году как авиакорпус. Он служил на базе Би-17 в Калифорнии, где, насколько я в курсе, исполнял обязанности ротного писаря. Могу добавить, как бы в скобках, что к письмам он относился прохладнее всех в семье. Сомневаюсь, что получил от него за всю жизнь хотя бы пять писем.

Однажды утром, 22-го или 3 мая (никто в моей семье не датирует писем), в гарнизонном госпитале Форт-Беннинга, пока мне обматывали диафрагму лейкопластырем (обычная медицинская процедура для больных плевритом, предположительно гарантирующая, что они не развалятся от кашля), в ногах моей койки появилось письмо от моей сестры Буки. Претерпев это испытание, я прочел письмо Буки. Оно до сих пор у меня, и я привожу его здесь дословно:

ДОРОГОЙ БРАТОК,

Я собираюсь в страшной спешке, поэтому будет кратко, но пронзительно. Адмирал Попощип решил, что должен лететь для нужд войны в неведомые края, а также, что возьмет с собой секретаршу, если я буду хорошо себя вести. Меня от этого просто тошнит. Не говоря о Сеймуре, это значит бараки на промозглых авиабазах, мальчуковые забавы наших доблестных вояк и эти ужасные бумажные штуки, в которые травишь в самолете. Суть в том, что Сеймур женится – да, женится, так что, пожалуйста, будь внимателен. Я не смогу там быть. Я могу отсутствовать в этой поездке неведомо куда от шести недель до двух месяцев. С девушкой я знакома. На мой взгляд, она пустышка, но зверская красотка. Вообще, не стану утверждать, что она пустышка. То есть она за весь вечер, когда мы познакомились, едва сказала пару слов. Просто сидела, улыбалась и курила, так что несправедливо так говорить. О самом романе я совершенно ничего не знаю, кроме того, что они, очевидно, познакомились, когда Сеймур служил в Монмуте прошлой зимой. Мать ее – это что-то с чем-то: знаток всех искусств и дважды в неделю ходит к хорошему юнгианцу (она меня дважды спросила за вечер, когда мы познакомились, проходила ли я анализ). Сказала мне, что хотела бы, чтобы Сеймур был более коммуникабельным. И тут же добавила, как она любит его, пятое-десятое, и что слушала его с благоговением все годы, что он был в эфире. Вот и все, что я знаю, не считая того, что ты должен выбраться на свадьбу. А не то в жизни не прощу. Я серьезно. Мама с папой не смогут выбраться сюда с побережья. У Фрэнни корь, между прочим.

Кстати, ты ее слушал на прошлой неделе? Она прекрасно распространялась о том, как летала по квартире в четыре года, когда никого не было дома. Новый ведущий хуже Гранта, если такое возможно – даже хуже Салливана в прежние дни. Он сказал, что ей, конечно же, снилось, что она летает. Но детка стояла на своем с ангельской невозмутимостью. Она сказала, что знала, что умеет летать, потому что, когда спускалась, у нее всегда оставалась на пальцах пыль от того, что она трогала лампочки. Я по ней соскучилась. Как и ты. Короче, ты должен быть на свадьбе. Хоть в самоволку уходи, но, пожалуйста, будь там. Это в три часа, 4 июня. Очень светски и эмансипе, в доме ее бабушки, на 63-й. Их обвенчает какой-то судья. Номера дома не знаю, но он ровно на две двери дальше того дома, где жили в роскоши Карл и Эми. Я дам телеграмму

Уолту, но он, наверно, уже отбыл. Пожалуйста, поезжай туда, Браток. Он весит не больше кошки, и такой экстаз на лице, что слова сказать не может. Может, все будет как нельзя лучше, но я ненавижу 1942-й. Наверно, я по гроб жизни буду ненавидеть 1942-й, просто из принципа. Целую крепко и до встречи, когда вернусь.

Бука

Через пару дней после получения письма меня выписали из госпиталя, так сказать, в сопровождении порядка трех ярдов лейкопластыря на ребрах. Затем началась крайне напряженная недельная кампания по получению отпуска на свадьбу. В итоге я добился своего путем упорного заискивания перед командиром роты, книголюба, по его признанию, чей любимый автор – Л. Мэннинг Шик (или Пшик) – оказался, по счастливой случайности, и моим любимым автором. Несмотря на такую духовную скрепу, большее, что я сумел из него выжать, это трехдневный отпуск, означавший, в лучшем случае, что я успею смотаться поездом до Нью-Йорка, увидеть свадьбу, перехватить где-нибудь обед и в мыле вернуться в Джорджию.

В 1942-м все сидячие вагоны, насколько я помню, были оборудованы вентиляцией чисто номинально, кругом кишела военная охрана, пахло апельсиновым соком, молоком и ржаным виски. Ночь я провел, кашляя над журналом комиксов, который кто-то одолжил мне из жалости. Когда поезд прибыл в Нью-Йорк – в десять минут третьего пополудни в день свадьбы, – я еле сидел из-за кашля и общей усталости в пропотевшей измятой одежде, а мой лейкопластырь адски чесался. В самом Нью-Йорке было неописуемо жарко. Заскочить к себе на квартиру я не успевал, поэтому оставил багаж, состоявший из довольно унылой парусиновой сумки на молнии, в одном из этих стальных ящиков на Пенсильванском вокзале. И словно этого мне было мало, пока я слонялся по одежному району, высматривая пустой кеб, младший лейтенант службы связи, которому я, похоже, забыл отдать честь, переходя Седьмую авеню, внезапно вынул самописку и записал мое имя, номер части и адрес под любопытными взглядами прохожих.

Когда я наконец сел в кеб, я совсем расклеился. До «старого дома» Карла и Эми приходилось показывать дорогу водителю. Однако, едва мы достигли того квартала, все стало просто. Нужно было лишь следовать за толпой. Там был даже полотняный балдахин. В следующий момент я вошел в огромный старый дом из песчаника, и меня встретила очень симпатичная женщина с лавандовыми волосами, которая спросила меня, друг ли я невесты или жениха. Я сказал – жениха. «Ну, – сказала она, – что ж, мы просто всех тут скучиваем». И рассмеялась, весьма безудержно, показав мне, по-видимому, последний свободный складной стул в безразмерной комнате, запруженной людьми. Что касается деталей обстановки, у меня в памяти тринадцатилетний провал. Помимо того, что там было битком набито и удушающе жарко, я могу вспомнить только две вещи: почти прямо за мной играли на органе, а женщина на стуле справа от меня повернулась ко мне и прошептала с наигранным энтузиазмом: «Я Хелен Силсберн!» Исходя из расположения наших стульев, я сообразил, что это не мать невесты, но, на всякий пожарный, улыбнулся ей и отзывчиво кивнул, и уже был готов представиться, но она приложила себе к губам палец, унизанный кольцами, и мы повернулись вперед. Время было около трех часов. Я закрыл глаза и стал ждать с легкой настороженностью, когда органист закончит играть произвольную музыку и вдарит «Лоэнгрин».

Смутно припоминаю, как прошли следующие час с четвертью, не считая того твердого факта, что «Лоэнгрин» так и не вдарил. Помню, как периодически оборачивалась украдкой рассредоточенная группка незнакомых лиц, любопытствуя, кто там кашляет. И что женщина справа от меня снова обратилась ко мне тем же весьма радостным шепотом. «Вероятно, какая-то заминка, – сказала она. – Вы вообще видели судью Ранкера? У него лицо святого». Также помню, как органная музыка в какой-то момент сделала прихотливый, почти отчаянный вираж от Баха к ранним Роджерсу и Харту[3].

Но в целом, боюсь, я коротал время, одаривая себя профилактическим вниманием за необходимость подавлять приступы кашля. Все время, что я был в той комнате, меня не отпускала трусливая мысль, что у меня того гляди случится кровоизлияние или в лучшем случае треснет ребро, несмотря на корсет из лейкопластыря.

В двадцать минут пятого – или, говоря прямолинейней, когда уже час и двадцать минут как истекла последняя разумная надежда, – невенчанную невесту, шедшую нетвердым шагом, с понурым видом, отец с матерью вывели под руки из дома и проводили по длинной каменной лестнице к тротуару. Ее поместили – казалось, передали из рук в руки – в первую из гладких черных арендованных машин, припаркованных в два ряда вдоль бордюра. Сцена была чрезвычайно живописной – можно сказать, журнальной, – и, как это свойственно журнальным сценам, свидетелей было хоть отбавляй, поскольку свадебные гости (я в их числе) уже начали высыпать на улицу, пусть благочинными, но встревоженными, если не сказать офонарелыми, кучками. Если в этом зрелище и было некое мало-мальски смягчающее обстоятельство, то лишь благодаря погоде. Июньское солнце палило так ослепительно, с такой прожекторной интенсивностью, что силуэт невесты, когда ее едва не волокли по каменным ступеням, размывался как раз в самых нужных местах.

Как только машина с невестой хотя бы физически скрылась из виду, напряжение на тротуаре – особенно возле полотняного балдахина, у бордюра, где я слонялся, – убавилось до степени, которая могла бы означать, будь это в воскресенье перед церковью, вполне привычную суматоху расходящихся прихожан. Затем, совершенно неожиданно, разлетелись веские слова – якобы, от дяди невесты, Эла, – что свадебные гости могут брать машины, стоящие вдоль бордюра; хотя прием есть прием, и планы есть планы. Если реакция в моем окружении была хоть сколько-нибудь показательна, в этом предложении увидели своего рода beau geste[4]. Тем не менее никто не придал особенного значения, что машины можно «брать» только после того, как внушительного вида сборище, обозначаемое как «ближайшие родственники» невесты, разберет транспортные средства, угодные ему. И после довольно таинственной пробкоподобной задержки (в течение которой я оставался как бы приросшим к месту) «ближайшие родственники» таки начали свой исход, то набиваясь по шестеро-семеро в одну машину, то рассаживаясь по трое-четверо. Численность, насколько я мог судить, определялась возрастом, манерами и шириной бедер первых счастливых пассажиров.

Неожиданно, по чьему-то прощальному, но весьма настоятельному предложению, я очутился у бордюра, возле самого входа под полотняный балдахин, и стал подсаживать людей в машины.

Стоит поразмыслить, как это мне доверили такую обязанность. Насколько я в курсе, незнакомый деятель средних лет, выбравший меня для этой работы, ни в малейшей мере не подозревал, что я брат жениха. Поэтому мне кажется логичным, что меня выбрали по другим, гораздо менее лирическим причинам. Шел 1942-й год. И я был двадцатитрехлетним новобранцем. Меня осеняет догадка, что лишь мой возраст, форма и безошибочно узнаваемая оливково-бурая аура услужливости, окружавшая меня, не оставляли сомнений в моей пригодности на роль швейцара.

Я был не просто двадцатитрехлетним – я был двадцатитрехлетним олухом. Помню, как из рук вон плохо я грузил людей в машины. Более того, я делал это с притворным подобием кадетского рвения, преданности долгу. Через несколько минут мне стало ясно, что я обслуживаю по большей части более старое, низкорослое и упитанное поколение, и мое выступление в качестве рукоподавателя и дверезакрывателя обрело еще более напыщенный вид. Я стал изображать исключительно проворного, крайне увлеченного молодого великана с кашлем.

Но вечерний зной был, мягко говоря, немилосерден, и награда за мои старания, должно быть, казалась мне все более эфемерной. Несмотря на то что толпа «ближайших родственников» едва ли начала редеть, я вдруг нырнул в очередную набитую людьми машину, когда она уже начала отъезжать от бордюра. При этом я ударился о крышу головой с отчетливым (возможно, карательным) треском. В числе прочих пассажиров оказалась не кто иная, как моя шепчущая знакомая, Хелен Силсберн, которая принялась выражать мне безоговорочное сочувствие. Треск, вероятно, раскатился по всей машине. Но в двадцать три я был таким молодым человеком, который на всякое публичное членовредительство своей персоны легче черепно-мозговой травмы реагировал звучным, нарочито раскатистым смехом.

Машина двигалась на запад, прямиком, фигурально выражаясь, в открытую топку предвечернего неба. Она двигалась на запад два квартала, пока не достигла Мэдисон-авеню, где резко повернула вправо, на север. У меня возникло ощущение, что лишь неимоверная сноровка и бдительность безымянного водителя уберегла нас всех от ужасной солнечной пламенной трубы.

Первые четыре-пять кварталов к северу по Мэдисон разговор в машине в основном сводился к фразам вроде «Вам со мной не слишком тесно»? и «Мне в жизни не было так жарко». Дама, которой в жизни не было так жарко, – дородная матрона лет двадцати четырех-пяти, в розовом атласном платье, с венком из искусственных незабудок на голове – была, как я выяснил, погрев уши у бордюра, замужней подругой невесты. В ней отчетливо чувствовался атлетический дух, словно за год-другой до того она получила диплом тренера по физкультуре. Даже букет гардений у нее на коленях напоминал сдутый волейбольный мяч. Она сидела на заднем сиденье, зажатая между мужем и крошечным старичком в цилиндре и визитке, державшим незажженную сигару, явно гаванскую. Мы с миссис Силсберн – мое правое колено платонически касалось ее левого – занимали откидные сиденья. Дважды, без малейшего оправдания, движимый исключительно дружелюбием, я оглядывался на крошечного старичка. Когда я грузил пассажиров в машину и придержал для него дверцу, у меня возникло мимолетное побуждение проворно подхватить его и бережно просунуть в открытое окошко. Это был форменный коротышка, не выше четырех и девяти-десяти[5], хотя он не был ни лилипутом, ни карликом. В машине он сидел, уставившись прямо перед собой с самым суровым видом. Оглянувшись на него второй раз, я заметил у него на лацкане визитки что-то, очень похожее на застарелое пятно от соуса. Также я заметил, что его шелковый цилиндр не доставал до крыши машины добрых четыре-пять дюймов… Но в основном в те первые минуты в машине меня все еще занимало, главным образом, собственное здоровье. Помимо плеврита и шишки на голове, я мучился подозрением, что мне грозит острый фарингит.

Я, как последний ипохондрик, тишком выгибал язык и исследовал предполагаемый участок поражения. Помню, я сидел, уставившись прямо перед собой, в шею водителю, представлявшую собой рельефную карту шрамов от фурункулов, и тут вдруг моя соседка с откидного сиденья обратилась ко мне: «Я не успела спросить вас в доме. Как там ваша матушка? Вы ведь Дики Бриганза?»

Язык у меня в тот момент был закручен назад и обследовал заднее небо. Я раскрутил его, сглотнул и повернулся к ней. Ей было пятьдесят или около того, одета модно и со вкусом. На лице у нее лежал густой грим. Я ответил, что нет, я не он.

Она чуть прищурилась на меня и сказала, что я вылитый мальчик Селии Бриганзы. Рот один в один. Я попытался выразить лицом, что всем свойственно ошибаться. И снова уставился в шею водителю. Все сидели молча. Решив сменить вид, я глянул в окошко.

– Как вам нравится армия? – спросила миссис Силсберн. В лоб, между делом.

В тот же момент меня одолел краткий приступ кашля. Когда он прошел, я повернулся к ней со всей возможной живостью и сказал, что завел массу знакомств: привет, браток, и все такое. Мне было трудновато поворачиваться в ее сторону, даже с диафрагмой, облицованной лейкопластырем.

Она кивнула.

– Думаю, вы все просто чудо, – сказала она несколько двусмысленно. – Вы друг невесты или жениха? – спросила она, деликатно подбираясь к главному.

– Ну, вообще-то, я не то чтобы друг…

– Не вздумайте сказать, что вы друг жениха, – перебила меня замужняя матрона с заднего сиденья. – Попадись он мне минуты на две. Две минуты – мне бы этого хватило.

Миссис Силсберн крутанулась – туда-сюда – и улыбнулась говорившей. Затем снова повернулась вперед. Вообще-то, мы с ней крутанулись почти в унисон. Учитывая, что миссис Силсберн обернулась всего на секунду, улыбка, коей она одарила матрону, была своего рода откидным шедевром. Достаточно наглядно выразив безграничную преданность всей молодежи во всем мире и в особенности этой бодрой, речистой его представительнице, с которой она, вероятно, была знакома – и то не факт – лишь мельком.

– Кровожадная бестия, – сказал со смешком мужской голос. И мы с миссис Силсберн снова обернулись. Это был муж подруги невесты. Он сидел прямо позади меня, слева от жены. Мы с ним коротко обменялись тем пустым недружественным взглядом, каким, вероятно, в тот дрянной сорок второй могли обменяться лишь офицер с рядовым. Старший лейтенант войск связи, он носил примечательную фуражку авиакорпуса – с козырьком, но без проволоки в тулье, что обычно придает носящему ее этакий бравый, предположительно, достойный восхищения вид. В его случае, однако, фуражка не достигала такого эффекта. Казалось, единственным ее назначением было придавать моему уставному безразмерному головному убору вид клоунской шляпы, которую кто-то впопыхах вытащил из мусоросжигателя. Лицо у него было желтушного цвета и в целом каким-то зашуганным. Он потел с прямо-таки поразительной интенсивностью – у него лоснился лоб, верхняя губа и даже кончик носа, – так что ему вполне могли прописать солевые таблетки. – Я женат на самой кровожадной бестии в шести округах, – сказал он, обращаясь к миссис Силсберн с очередным мягким светским смешком. Из автоматического уважения к его званию у меня едва не вырвался смешок – краткий, простецкий смешок незнакомца и новобранца, который ясно показал бы, что я заодно с ним и со всеми в машине, что я свой.

– Я серьезно, – сказала матрона. – Всего две минуты – мне бы, брат, хватило. Ух, попадись он в мои ручки…

– Ну хорошо, не напрягайся, не напрягайся, – сказал ей муж, видимо, не растерявший неистощимых запасов доброго супружеского юмора. – Просто не напрягайся. Дольше протянешь.

Миссис Силсберн снова повернулась к заднему сиденью и одарила матрону едва ли не блаженной улыбкой.

– Хоть кто-нибудь видел на свадьбе его людей? – поинтересовалась она с легким нажимом, выдававшим безупречное воспитание, на личном местоимении.

Ответ матроны прозвучал с губительной громкостью:

– Нет. Они все на Западном побережье или где-нибудь еще. Просто попадись они мне.

Ее муж снова издал смешок.

– Ну и что бы ты сделала, дорогая? – спросил он и безучастно подмигнул мне.

– Ну я не знаю, но что-нибудь бы сделала, – сказала матрона. Смешок слева от нее прозвучал чуть громче. – Да, сделала бы, – настаивала она. – Я бы нашла, что им сказать. Серьезно. Божечки, – она заговорила с возраставшим апломбом, словно сообразив, что, с подачи ее мужа, все мы, в радиусе слышимости, находили что-то привлекательно-прямолинейное в ее чувстве справедливости, пусть сколь угодно незрелом или непрактичном. – Я не знаю, что бы я сказала им. Наверно, выпалила бы что-нибудь идиотское. Но божечки. Честно! У меня просто сил нет смотреть, как кому-то сходит с рук форменное убийство. У меня кровь закипает, – она чуть притихла ровно настолько, чтобы дождаться наигранно-сочувственного взгляда от миссис Силсберн. Мы с миссис Силсберн теперь сидели, полностью развернувшись на откидных сиденьях с самым светским видом. – Я серьезно, – сказала матрона. – Нельзя просто фланировать по жизни, делая людям больно, когда тебе хочется.

– Боюсь я очень мало знаю о молодом человеке, – сказала миссис Силсберн мягко. – Между прочим, я его даже не видела. Впервые, когда я услышала, что Мюриел помолвлена…

– Никто его не видел, – сказала матрона весьма задиристо. – Я – и то не видела. Мы два раза репетировали, и оба раза его место приходилось занимать бедному папаше Мюриел, просто потому, что его дурацкий самолет не мог вылететь. Он должен был махнуть сюда в прошлый вторник, вечером, на армейском самолете, но там шел снег или что-то такое в этом дурацком Колорадо или в Аризоне, каком-то таком дурацком месте, и он прилетел только в час ночи, вчера. И вот – в такой безбожный час – он звонит Мюриел по телефону откуда-то с Лонг-Айленда или вроде того и просит встретиться с ним в фойе какого-то ужасного отеля, чтобы они могли поговорить, – матрона выразительно передернулась. – А вы ведь знаете Мюриел. Она до того покладиста, что дает собой помыкать каждому встречному-поперечному. Вот что меня бесит. Всегда таким хорошим людям достается в конце… В общем, она одевается, садится в кеб и торчит в каком-то ужасном фойе, разговаривая с ним до без четверти пяти утра, – матрона выпустила из цепкой хватки букет гардений и сжала два кулака. – У-у, зла на него не хватает! – сказала она.

– А что за отель? – спросил я матрону. – Вы не знаете?

Я попытался придать голосу самую спокойную интонацию, как если бы, к примеру, мой отец работал в отельном бизнесе, и я проявлял определенный, вполне понятный сыновний интерес к тому, где люди останавливаются в Нью-Йорке. На самом же деле мой вопрос почти ничего не значил. Я просто, можно сказать, думал вслух. Меня заинтересовало то, что брат попросил свою невесту встретиться с ним в фойе отеля, а не в своей пустой, никем не занятой квартире. Подобный поступок был вполне в его духе, но тем не менее пробуждал во мне умеренный интерес.

– Я не знаю, что за отель, – сказала матрона раздраженно. – Просто какой-то отель, – она уставилась на меня. – А что? – спросила она требовательно. – Вы не друг ли ему?

В ее взгляде было нечто однозначно устрашающее. Казалось, на меня смотрит толпа женщин, которые в другом времени и при других обстоятельствах занимались бы вязанием возле самой гильотины. Меня всю жизнь пугают толпы, любого рода.

– Мы росли вместе, – ответил, точнее, промямлил я.

– Что ж, поздравляю!

– Ну, ну, – сказал ей муж.

– Ах, извините, – сказала ему матрона, как бы обращаясь ко всем нам. – Но вас не было в комнате с этой девочкой, пока она битый час выплакивала все глаза. И это не смешно – имейте в виду. Слыхала я о женихах, пошедших на попятную, и все такое. Но так не делают в последнюю минуту. То есть не делают такого, чтобы чуть не до смерти смутить совершенно приличных людей и чуть с ума не свести эту девочку, и все такое! Если он передумал, почему не написал ей и не расторг все, как джентльмен, господи боже? До того, как наломал дров.

– Хорошо, не напрягайся, не напрягайся, – сказал ей муж. Его смешок, чуть натянутый, был тут как тут.

– Что ж, я не шучу! Почему он не мог написать ей и сказать, как мужчина, чтобы не было этой трагедии и всего такого? – она уставилась на меня. – Вы случайно не имеете представления, где он есть? – спросила она требовательно, с металлом в голосе. – Если вы дружили в детстве, у вас должна быть какая-нибудь…

– Я всего пару часов как прибыл в Нью-Йорк, – сказал я нервозно. Теперь на меня уставилась не только матрона, но и ее муж, и миссис Силсберн. – Мне пока не удалось даже добраться до телефона.

Помню, в тот момент меня скрутил кашель. Вполне натуральный, но должен сказать, я почти не пытался справиться с ним или как-то смягчить.

– Вы куда-то обращались с этим кашлем, солдат? – спросил меня лейтенант, когда я пришел в себя.

И тут меня снова скрутил кашель – совершенно натуральный, как ни странно. Я все еще сидел в четверть или вполоборота на откидном сиденье, но корпусом отвернулся вперед, стараясь кашлять гигиенично.

Пусть это не добавит порядка, но думаю, что сюда стоит втиснуть абзац, проясняющий пару темных мест. Прежде всего, почему я продолжал сидеть в машине? Отметая всякие случайные соображения, машина, по всей вероятности, должна была доставить пассажиров к дому родителей невесты. Никакие сведения из первых или вторых рук, которые я мог бы получить от несчастной невенчанной невесты или от ее раздраженных (и, вполне вероятно, рассерженных) родителей, не могли оправдать нелепости моего нахождения у них в квартире.

Так почему же я тогда продолжал сидеть в машине? Почему не вышел, скажем, на светофоре? И что еще существенней, почему вообще заскочил в машину?.. На эти вопросы у меня есть как минимум с десяток ответов, и все они, при всей своей размытости, вполне разумны.

Впрочем, я, пожалуй, обойдусь без них и просто повторю, что шел сорок второй год, что мне было двадцать три, меня совсем недавно призвали в армию и внушили мне чувство стадности – и, самое главное, мне было одиноко. Ты просто заскакиваешь в битком набитые машины, как мне это видится, и сидишь в них.

Возвращаясь к сюжету, я вспоминаю, что, пока все трое – матрона, ее муж и миссис Силсберн – сверлили меня взглядами и смотрели, как я кашляю, я взглянул на крошечного старичка на заднем сиденье. Он сидел, по-прежнему глядя прямо перед собой. Я заметил, едва ли не с благодарностью, что ноги у него не достают до пола. Они показались мне старыми бесценными друзьями.

– Чем этот человек вообще занимается? – сказала мне матрона, когда я пережил второй приступ кашля.

– В смысле, Сеймур? – сказал я. Сперва я подумал по ее интонации, что на уме у нее какая-нибудь редкостная гнусность. Затем вдруг меня осенило – это была чистая интуиция, – что ей вполне могли быть известны некие пестрые факты из биографии Сеймура; точнее сказать, факты неприглядные, досадно драматичные и (в моем понимании) необъективные. Например, что в течение шести лет отрочества он был национальной «радиознаменитостью» по имени Билли Блэк. Или что поступил в Колумбийский, когда ему едва исполнилось пятнадцать.

– Да, Сеймур, – сказала матрона. – Чем он занимался до армии?

И снова меня озарила искорка интуиции, подсказавшая, что матроне известно о нем гораздо больше, чем она по той или иной причине готова признать. Казалось, ей, во всяком случае, прекрасно известно, что Сеймур до призыва преподавал английский – что он был профессором.

Профессором. Более того, когда я взглянул на нее, на секунду меня охватило пренеприятное ощущение, что ей даже, возможно, известно, что я брат Сеймура. Но лучше было не думать об этом. Вместо этого я посмотрел на нее исподлобья и сказал:

– Он был подологом.

Затем я резко повернулся и стал смотреть в окошко. Машина уже какое-то время стояла, а я только обратил внимание на звук военных барабанов, доносившийся откуда-то издалека, со стороны Лексингтон или Третьей авеню.

– Это парад! – сказала миссис Силсберн.

Она тоже обернулась. Мы были на верхних Восьмидесятых. Посреди Мэдисон-авеню стоял полисмен и перекрывал все движение на север и юг. Насколько я видел, он его просто перекрывал; то есть не перенаправлял ни на восток, ни на запад. Три-четыре машины и один автобус ожидали движения на юг, а наша машина оказалась единственной, двигавшейся из центра к окраине. На ближайшем углу и там, где было видно боковую улицу, шедшую из центра к Пятой авеню, люди стояли вдоль бордюра и на тротуаре в два-три ряда, ожидая, очевидно, пока отряд солдат, медсестер, бойскаутов или кого-то еще оставит свой пункт сбора на Лексингтон-или Третьей авеню и пройдет мимо них маршем.

– О господи. Этого еще не хватало, – сказала матрона.

Я обернулся и чуть не столкнулся с ней головой. Она подалась вперед, прямо между нашими с миссис Силсберн сиденьями. Миссис Силс-берн тоже к ней повернулась, с выражением мучительной отзывчивости на лице.

– Мы можем проторчать тут несколько недель, – сказала матрона, пытаясь рассмотреть что-то через водительское окно. – Я сейчас должна быть там. Я сказала Мюриел и ее маме, что буду в одной из первых машин и доберусь до дома минут за пять. О боже! Неужели мы ничего не можем поделать?

– Я тоже должна быть там, – сказала миссис Силсберн, весьма поспешно.

– Да, но я ей дала обещание. В квартире будет полным-полно разных полоумных тетушек и дядюшек, и полнейших незнакомцев, и я сказала ей, что буду охранять ее с десятком гвардейцев и позабочусь, чтобы ее не слишком тревожили… – она не договорила. – О боже. Это ужас.

Миссис Сисберн издала натянутый смешок.

– Боюсь, я одна из этих полоумных тетушек, – сказала она. Она явно была оскорблена.

Матрона посмотрела на нее.

– Ой… простите. Я не имела в виду вас, – сказала она и вернулась на заднее сиденье. – Я просто имела в виду, что у них такая маленькая квартирка и, если все станут туда набиваться десятками… Понимаете, что я имею в виду.

Миссис Силсберн ничего не сказала, а я не стал смотреть на нее, чтобы понять, насколько серьезно ее оскорбило замечание матроны. Хотя я помню, что был впечатлен или, скорее, поражен интонацией матроны, извиняющейся за опрометчивое высказывание о «полоумных тетушках и дядюшках». Извинение было искренним, но в нем не чувствовалось ни смущения, ни тем более заискивания, и на секунду мне показалось, что, при всем ее наигранном негодовании и показной суровости, в ней действительно есть нечто гвардейское, нечто достойное уважения. (Готов безотлагательно признать, что мое мнение в данном вопросе имеет ценность весьма условную. Я часто проникаюсь чрезмерной симпатией к людям, знающим меру в извинениях.) Суть, однако, в том, что именно тогда во мне впервые шевельнулось легкое неодобрение пропавшего жениха, едва ощутимое порицание за его необъяснимое самоустранение.

– Посмотрим, нельзя ли тут чего-то предпринять, – сказал муж матроны. У него был голос человека, сохраняющего спокойствие под обстрелом. Я почувствовал, как он развертывается у меня за спиной, а затем его голова внезапно втиснулась в узкое пространство между мной и миссис Силсберн. – Водитель, – сказал он властным голосом и подождал ответа. Водитель не замедлил откликнуться, и тогда в его голосе чуть прибавилось мягкости, демократичности: – На сколько, по-вашему, мы тут застряли?

Водитель обернулся.

– Вопрос на засыпку, Мак, – сказал он. И отвернулся. Его занимало происшествие на перекрестке. Минутой ранее на расчищенную, запрещенную часть улицы выскочил мальчик с полусдутым красным шариком. Его сразу же поймал отец и утащил обратно к бордюру, стукнув пару раз полураскрытой рукой между лопаток. Толпа единодушно освистала его за это.

– Видели, как тот мужчина обошелся с тем ребенком? – обратилась ко всем миссис Силсберн.

Никто ей не ответил.

– Как насчет спросить того копа, насколько нас здесь могут задержать? – сказал муж матроны водителю. Он все еще стоял, подавшись вперед. Было похоже, что его не удовлетворил лаконичный ответ на первый вопрос. – Мы все тут, знаете ли, несколько торопимся. Не могли бы вы спросить его, надолго мы тут застряли?

Не оборачиваясь, водитель резко пожал плечами. Но выключил зажигание и вышел из машины, хлопнув тяжелой дверцей лимузина. Это был неряшливый, хамоватый тип в неполной шоферской форме – черном саржевом костюме, но без кепки.

Медленно, с крайне независимым, если не сказать вызывающим, видом, он проделал несколько шагов до перекрестка, где хозяйничал облеченный властью полисмен. Они двое простояли за разговором бесконечно долгое время. (Я услышал, как за спиной у меня застонала матрона.) Затем неожиданно они разразились громовым хохотом, словно вовсе не беседовали, а травили друг другу грязные анекдоты. Затем наш водитель, продолжая натужно смеяться, по-братски махнул полисмену рукой и направился – медленно – обратно к машине. Он сел, хлопнул дверцей, достал сигарету из пачки над приборной панелью, сунул за ухо, а затем – и только затем – обернулся и доложил нам:

– Сам не знает. Надо ждать, пока тут парад пройдет, – сказал он, окинув всех нас безразличным взглядом. – Опосля окей, можем двигать.

Он повернулся вперед, взял из-за уха сигарету и закурил.

Матрона на заднем сиденье издала сдавленный стон разочарования и досады. А затем стало тихо. Впервые за несколько минут я оглянулся на крошечного старичка с незажженной сигарой. Прошедшее время, похоже, никак на нем не сказалось. Его манера держаться на задних сиденьях машин – машин на ходу, машин на месте и даже, как подсказывало воображение, машин, летящих с моста в реку, – казалась непоколебимой. Она была изумительно проста. Всего-то и надо, что сидеть очень ровно, сохраняя зазор в четыре-пять дюймов между цилиндром и крышей, и сурово смотреть в ветровое стекло. Если бы Смерть, которая все время была где-то рядом – возможно, восседала на капоте, – чудесным образом вошла бы через стекло и призвала тебя, ты, по всей вероятности, просто встал бы и последовал за ней, сурово, но тихо. Не исключено, что ты смог бы взять с собой сигару, если это настоящая «Гавана».

– Что же мы будем делать? Просто сидеть здесь? – сказала матрона. – Мне так жарко, что я умереть готова, – и мы с миссис Силсберн обернулись и увидели, как она впервые за все время нахождения в машине посмотрела непосредственно на мужа. – Ты не мог бы хоть чуть-чуть подвинуться? – сказала она ему. – Я тут так зажата, что едва могу дышать.

Лейтенант выразительно всплеснул руками со смешком.

– Я и так сижу практически на крыле, зайка, – сказал он.

Тогда матрона взглянула со смешанным чувством любопытства и осуждения на другого своего соседа по сиденью, который, словно бы решив между делом позабавить меня, занимал гораздо больше места, чем ему требовалось. Между его правым бедром и основанием подлокотника оставалось добрых два дюйма. Матрона, несомненно, тоже заметила это, но, при всей ее браваде, ей недоставало решимости обратиться к этому устрашающего вида человечку. Вместо этого она повернулась к мужу.

– Можешь достать свои сигареты? – сказала она в раздражении. – Я свои ни за что не достану, до того мы утрамбованы.

На слове «утрамбованы» она снова повернула голову и метнула беглый недвусмысленный взгляд в крошечного виновника своего положения, узурпировавшего пространство, которое, как она считала, по праву принадлежало ей. Он продолжал сидеть с невозмутимым видом. И все так же сурово смотрел прямо перед собой, в ветровое стекло. Матрона посмотрела на миссис Силсберн, выразительно вскинув брови. Миссис Силсберн изобразила на лице полнейшее понимание и сочувствие. Лейтенант между тем накренился влево, то есть к окошку, и достал из правого кармана офицерских розоватых брюк пачку сигарет и картонку спичек. Его жена вынула сигарету и подождала, пока ей поднесут – вот, пожалуйста – огоньку. Мы с миссис Силсберн смотрели, как она закуривает, с таким интересом, словно лицезрели нечто небывалое.

– О, прошу прощения, – сказал вдруг лейтенант и протянул пачку сигарет миссис Силсберн.

– Нет, спасибо. Я не курю, – сказала миссис Силсберн быстро, почти с сожалением.

– Солдат? – сказал лейтенант, протягивая пачку мне после секундного колебания. По правде говоря, я проникся к нему за это предложение, означавшее маленькую победу элементарной вежливости над кастовой моралью, но от сигареты отказался.

– Можно взглянуть на ваши спички? – сказала миссис Силсберн, поразительно неуверенным, почти девчоночьим голосом.

– Эти? – сказал лейтенант и с готовностью передал миссис Силсберн картонку со спичками.

Я с интересом смотрел, как миссис Силсберн рассматривает картонку. На внешней стороне золотыми буквами на малиновом фоне было напечатано: «Эти спички были украдены из дома Боба и Эди Бёруик».

– Прелесть, – сказала миссис Силсберн, покачав головой. – Правда, прелесть.

Я прищурился с безразличным видом, пытаясь показать, что не вижу надпись без очков. Казалось, миссис Силсберн не хотелось возвращать картонку ее владельцу. Когда же она сделала это и лейтенант убрал картонку в нагрудный карман своего кителя, миссис Силсберн сказала:

– Кажется, я никогда еще не видела такого.

Она теперь почти полностью развернулась на своем откидном сиденье и смотрела во все глаза на нагрудный карман лейтенанта.

– Мы заказали целую партию таких в прошлом году, – сказал лейтенант. – Поразительно, между прочим, как это помогает экономить спички.

Матрона повернулась к нему – или, точнее, накинулась на него.

– Мы не за этим заказали их, – сказала она. Взглянув на миссис Силсберн с выражением вы-же-знаете-этих-мужчин, она сказала ей: – Я не знаю. Просто подумала, будет мило. По́-шло, но как-то мило. Знаете.

– Это прелесть. Кажется, я никогда еще…

– Между прочим, в этом нет ничего такого оригинального. Теперь такие у всех, – сказала матрона. – Откуда я взяла эту идею, кстати говоря, это от папы с мамой Мюриел. У них всегда такие были в доме, – она глубоко затянулась сигаретой и, продолжая говорить, выпускала дым маленькими слоговыми порциями. – Ей-богу, они потрясающие люди. Вот что меня убивает во всем этом. То есть почему что-то подобное не случается со всякими поганками во всем мире, а только с хорошими? Вот чего я не пойму.

Она посмотрела на миссис Силсберн, ожидая ответа.

Помню, как миссис Силсберн улыбнулась ей улыбкой одновременно светской, утомленной и загадочной – этакой улыбкой Моны Лизы с откидного сиденья.

– Я часто задаюсь этим вопросом, – сказала она задумчиво. А затем упомянула несколько двусмысленно: – Знаете, мама Мюриел была сиделкой моего покойного мужа.

– О! – сказала матрона с интересом. – Ну тогда вы знаете, – она протянула немыслимо длинную левую руку и стряхнула пепел с сигареты в пепельницу у окошка рядом с мужем. – Я искренне ее считаю одной из немногих действительно блестящих людей в моей жизни. То есть она прочла едва ли не все, что только выходило из печати. Божечки, да если бы я прочла хотя бы десятую часть того, что прочла и забыла эта женщина, я была бы счастлива. То есть она преподавала, работала в газете, она сама кроит себе одежду, делает всю без остатка работу по дому. А как она готовит – это что-то неземное. Ей-богу! Я искренне ее считаю чудесней…

– Она одобрила женитьбу? – перебила ее миссис Силсберн. – То есть, почему я спрашиваю, я много недель пробыла в Детройте. Моя свояченица неожиданно скончалась, и я…

– Она по доброте своей не скажет, – сказала матрона сухо и покачала головой. – То есть она слишком – ну, знаете – сдержанна и все такое, – она задумалась. – Между прочим, сегодня утром я впервые услышала, чтобы она за-фукала на эту тему, на самом деле. И потом, это только потому, что она так расстроилась из-за бедной Мюриел.

Она снова вытянула руку и стряхнула пепел с сигареты.

– А что она сказала сегодня утром? – спросила миссис Силсберн увлеченно.

Матрона как будто слегка задумалась.

– Да на самом деле ничего особенного, – сказала она. – То есть ничего желчного, унизительного или чего-то такого на самом деле. Все, что она на самом деле сказала, это что этот Сеймур, как она считает, латентный гомосексуал и что им владеет страх перед женитьбой. То есть она сказала это безо всякой издевки или чего-то такого. Просто сказала – ну, знаете – интеллигентно так. То есть она сама много лет проходит психоанализ, – матрона посмотрела на миссис Силсберн. – Это не секрет, ничего такого. То есть миссис Феддер сама вам скажет, так что я не выдаю никакой секрет, ничего такого.

– Я это знаю, – сказала миссис Силсберн быстро. – Она как никто другой…

– То есть суть в том, – сказала матрона, – что она не такой человек, который берет и говорит что-то такое, если только она не знает, о чем говорит. И она бы вообще никогда ни за что не сказала бы этого, если бы бедная Мюриел не была – ну, знаете – так несчастна и все такое, – она хмуро покачала головой. – Ей-богу, вы бы видели бедняжку.

Здесь мне, несомненно, следует вмешаться и пояснить свою реакцию на основное содержание того, что сказала матрона. Но на данный момент я предпочел бы воздержаться от этого, если читатель наберется терпения.

– А что еще она сказала? – спросила миссис Силсберн. – Рея, в смысле. Она еще что-то сказала?

Я не смотрел на нее – не мог отвести взгляда от лица матроны, – но у меня промелькнуло безумное впечатление, что миссис Силсберн сидела едва ли не на коленках у главной докладчицы.

– Нет. На самом деле ничего такого. Почти ничего, – матрона задумчиво покачала головой. – То есть, как я и сказала, она бы ничего не сказала – когда кругом все эти люди, – не будь бедная Мюриел так страшно расстроена, – она снова стряхнула пепел. – Разве только сказала еще, что этот Сеймур на самом деле шизоидная личность и что, если взглянуть на это под правильным углом, для Мюриел даже лучше, что все вышло так, как вышло. Что кажется разумным мне, но насчет Мюриел я не очень уверена. Он так ее охмурил, что она не знает, где право, где лево. Вот что меня так…

Она не договорила. Я ее перебил. Помню, голос у меня дрожал, как и бывает, когда я сильно расстроен.

– Что привело миссис Феддер к заключению, что Сеймур – латентный гомосексуал и шизоидная личность?

Все глаза, словно прожекторы, – матроны, миссис Силсберн и даже лейтенанта – тут же обратились на меня.

– Что? – сказала мне матрона резко, с тенью враждебности. И снова у меня возникло смутное мимолетное ощущение, что она знает, что я брат Сеймура.

– Что заставляет миссис Феддер думать, что Сеймур латентный гомосексуал и шизоидная личность?

Матрона уставилась на меня, затем выразительно фыркнула. После чего обратилась к миссис Силсберн, вложив в голос максимум иронии.

– Как, по-вашему, стал бы кто-то нормальный выкидывать что-то подобное в такой день? – она вскинула брови и подождала. – Стал бы? – спросила она тихо-тихо. – По-честному. Я просто спрашиваю. Ради этого джентльмена.

Ответ миссис Силсберн был сама мягкость, сама ясность.

– Нет, несомненно, не стал бы, – сказала она.

Я вдруг испытал болезненный порыв выскочить из машины и пуститься наутек куда глаза глядят. Однако матрона обратилась ко мне, а я все так же оставался сидеть на откидном сиденье.

– Слушайте, – сказала она притворно терпеливым тоном, каким учительница могла бы говорить с умственно отсталым ребенком, у которого к тому же безостановочно текут сопли. – Я не знаю, насколько вы разбираетесь в людях. Но какой мужчина в здравом уме, в ночь накануне собственной свадьбы, будет до утра держать невесту на ногах, разглагольствуя о том, что он слишком счастлив, чтобы жениться, и что ей придется отложить свадьбу, пока он не почувствует себя устойчивее, иначе он не сможет прийти? А затем, когда невеста объяснила ему, как ребенку, что все уже продумано и спланировано за несколько месяцев и что ее отец понес огромные расходы, приложил массу усилий и все такое, чтобы устроить такой прием и вообще, и что приедут ее родственники и друзья со всей страны – затем, после того, как она объяснила все это, он говорит ей, что ему ужасно жаль, но он не сможет жениться, пока не почувствует себя менее счастливым, или еще какую-то такую ахинею! Включите уже голову, в конце-то концов. Разве похоже это на что-то нормальное? Разве похож такой человек на здравомыслящего? – ее голос сделался пронзительным. – Или такого человека следует упечь в психушку? – она взглянула на меня очень сурово и, не услышав немедленного ответа – ни отрицательного, ни положительного, – тяжело опустилась на свое место и сказала мужу: – Дай мне еще сигарету, пожалуйста. А то у меня будет ожог, – она отдала ему тлевший окурок, и он затушил его. Затем снова достал пачку сигарет. – Сам зажги, – сказала она. – У меня сил не осталось.

Тут прокашлялась миссис Силсберн.

– Как по мне, – сказала она, – это только к лучшему, что все вышло…

– Я вас спрошу, – сказала ей матрона с новым пылом, одновременно принимая новую зажженную сигарету от мужа. – Похоже это, по-вашему, на нормального человека – нормального мужчину? Или на кого-то, кто либо так и не смог повзрослеть, либо просто конченый маньяк самой безумной породы?

– Господи боже. Я на самом деле не знаю, что сказать. Как по мне, так это только к лучшему, что все…

Матрона вдруг подалась вперед, выдыхая дым через ноздри с напряженным видом.

– Ладно, неважно, оставим это на минутку… Мне это без надобности, – сказала она. Обращалась она к миссис Силсберн, но в лице миссис Силсберн, если так можно выразиться, обращалась ко мне.

– Вы видели когда-нибудь киноактрису …? – спросила она с нажимом.

Имя, названное ею, было псевдонимом одной довольно известной в то время – теперь же, в 1955-м, тем более знаменитой – актрисы и певицы.

– Да, – сказала миссис Силсберн быстро, с интересом во взгляде.

Матрона кивнула.

– Хорошо, – сказала она. – А вы, случайно, не замечали, как она улыбается кривовато? Только одной стороной лица как бы? Это особенно заметно, если…

– Да-да, замечала! – сказала миссис Силсберн.

Матрона затянулась сигаретой и взглянула – совсем мельком – на меня.

– Что ж, это, между прочим, что-то вроде частичного паралича, – сказала она, выдыхая с каждым словом облачко дыма. – А знаете, откуда он у нее? Этот нормальный Сеймур, судя по всему, ударил ее, и ей на лицо наложили девять швов.

Она снова наклонилась в сторону (вероятно, за отсутствием иного режиссерского указания) и стряхнула пепел.

– Могу я спросить, где вы это услышали? – сказал я. Губы у меня слегка дрожали, словно две дуры.

– Можете, – сказала она, глядя вместо меня на миссис Силсберн. – Мама Мюриел упомянула об этом пару часов назад, пока Мюриел выплакивала себе глаза, – она посмотрела на меня. – Такой ответ вас устроит? – она вдруг переложила букет гардений из правой руки в левую. Это было самым близким подобием нервного жеста, которое мне довелось увидеть у нее. – К вашему сведению, кстати, – сказала она, глядя на меня, – знаете кто, я думаю, вы есть? Я думаю, вы брат этого Сеймура, – она сделала краткую паузу и, не услышав от меня ничего, продолжила: – Вы похожи на него, с той дурацкой карточки, а мне известно, что он должен был приехать на свадьбу. Его сестра или кто-то там сказала Мюриел, – ее взгляд впился мне в лицо. – Это вы? – спросила она откровенно.

Голос мой при ответе прозвучал, должно быть, чуть сдавленно.

– Да, – сказал я.

Лицо у меня горело. Хотя, в каком-то смысле, я никогда еще не испытывал меньшего страха при мысли о том, что сейчас все узнают, кто я такой, с того самого момента, как я сошел с поезда в тот день.

– Я так и знала, – сказала матрона. – Я, знаете ли, не дура. Я поняла, кто вы такой, едва вы сели в эту машину, – она повернулась к мужу. – Разве я не сказала, что он его брат, едва он сел в эту машину? Сказала?

Лейтенант чуть сменил позу.

– Ну ты сказала, что он, вероятно… да, сказала, – сказал он. – Сказала. Да.

Можно было даже не смотреть на миссис Силсберн, чтобы понять, с каким вниманием она следила за происходящим. Я украдкой взглянул мимо нее, на пятого пассажира – крошечного старичка, – чтобы проверить, на месте ли его невозмутимость. Она была на месте. Никогда еще ничье безразличие не было мне так приятно.

Матрона снова обратилась ко мне.

– К вашему сведению, мне также известно, что ваш брат не подолог. Так что не умничайте. Мне известно, что он лет пятьдесят или около того был Билли Блэком в «Этом мудром дитяти».

Миссис Силсберн неожиданно вмешалась в разговор.

– В радиопередаче? – поинтересовалась она, и я почувствовал, как она смотрит на меня с обостренным интересом.

Матрона ей не ответила.

– А вы кем были? – сказала она мне. – Джорджи Блэком?

В ее голосе слышалась интересная, можно сказать, обезоруживающая смесь из наглости и любопытства.

– Джорджи Блэком был мой брат Уолт, – сказал я, ответив только на ее второй вопрос.

Она повернулась к миссис Силсберн.

– Это считается неким секретом или чем-то таким, но этот человек и его брат Сеймур выступали в этой радиопередаче под фальшивыми именами или вроде того. Детки Блэк.

– Успокойся, дорогая, успокойся, – обратился к ней лейтенант несколько нервозно.

Жена повернулась к нему.

– Я не успокоюсь, – сказала она, и снова, вопреки всем моим сознательным понятиям, я испытал приступ чего-то вроде восхищения ее металлическим луженым голосом. – Считается, что его брат такой умный, господи боже, – сказала она. – В колледж в четырнадцать или вроде того, и все такое прочее. Но если то, как он поступил с этой девочкой, признак ума, тогда я Махатма Ганди! Мне без разницы. Меня просто тошнит!

Как раз в тот момент я почувствовал новый фактор дискомфорта. Кто-то очень внимательно рассматривал левую, более слабую, сторону моего лица. Это была миссис Силсберн. Она чуть вздрогнула, когда я повернулся к ней.

– Могу я спросить, это вы были Бадди Блэком? – сказала она, и нотка почтительности в ее голосе заставила меня подумать, на долю секунду, что сейчас она протянет мне самописку и блокнотик для автографов в марокканском переплете. Эта мимолетная мысль меня обескуражила уже хотя бы потому, что шел сорок второй год, и со времен моей карьеры на радио минуло лет девять-десять. – Почему я спрашиваю, – сказала она, – мой муж слушал все без исключения выпуски этой программы, каждый божий…

– Если хотите знать, – перебила ее матрона, глядя на меня, – я эту программу как раз терпеть не могла. Терпеть не могу слишком умных детей. Если бы у меня был ребенок, который…

Конца предложения мы не расслышали. Говорившую перебил, внезапно и однозначно, самый пронзительный, самый оглушительный, самый грязный ми бемоль, который я только слышал. Все мы в машине, я уверен, буквально подпрыгнули. И мимо нас потянулся отряд барабанщиков и горнистов, состоявший, казалось, из сотни, если не больше, морских скаутов, которым медведь оттоптал уши. И эти ребята наяривали с преступным самозабвением «Звезды и полосы навсегда»[6]. Миссис Силсберн поступила весьма разумно, прижав руки к ушам.

Несколько бесконечно долгих секунд гвалт казался просто запредельным. Только голос матроны мог бы заглушить его, но только в сослагательном наклонении. Когда же она подала голос, можно было подумать, что она обращается к нам, крича на пределе сил, с огромного расстояния, возможно, откуда-нибудь с трибун стадиона «Янки».

– Не могу выносить такого! – сказала она. – Давайте выберемся отсюда и найдем, откуда можно позвонить! Я должна позвонить Мюриел и сказать, что мы задерживаемся! Она будет сходить с ума.

С приближением местного армагеддона мы с миссис Силсберн обернулись вперед, чтобы встретить его лицом к лицу. Затем мы снова обернулись на откидных сиденьях к нашей предводительнице. И возможно, избавительнице.

– Есть «Шраффтс» на Семьдесят девятой улице! – проорала она миссис Силсберн. – Идемте, выпьем содовой, а я позвоню оттуда! Там хотя бы кондиционер!

Миссис Силсберн с готовностью кивнула и произнесла «Да!» одними губами.

– Вы тоже идете! – прокричала мне матрона.

Помню, я выкрикнул ей с небывалой спонтанностью крайне экстравагантное слово: «Прекрасно!» (Мне и сегодня непросто понять, почему матрона включила меня в свою группу покидающих судно. Может быть, дало себя знать естественное пристрастие прирожденного лидера к порядку. Возможно, она поддалась некоему слабому, но настоятельному побуждению укомплектовать свой десантный отряд… Что же касается моего немедленного принятия приглашения, его мне объяснить куда как проще. Предпочитаю думать, что это был, по существу, религиозный порыв. В некоторых дзенских монастырях есть твердое правило, едва ли не единственное обязательное требование: когда один монах говорит другому «Эй!», второй обязан отозваться «Эй!», не думая.)

Затем матрона повернулась и впервые напрямую обратилась к крошечному старичку рядом с собой. К моей безмерной благодарности он все также сидел, уставившись прямо перед собой, словно его личный пейзаж не изменился ни на йоту. Его незажженная явно гаванская сигара была все так же зажата между двумя пальцами. Из-за его очевидного безразличия к ужасающему гвалту, издаваемому маршировавшим корпусом барабанщиков и горнистов, и, возможно, в силу мрачного убеждения, что все старики старше восьмидесяти должны быть либо глухими, как пень, либо туговатыми на ухо, матрона приблизила губы на расстояние дюйма-другого от его левого уха.

– Мы собираемся выйти из машины! – прокричала она ему – почти сквозь него. – Мы собираемся найти место, откуда можно позвонить, и, может, как-нибудь освежиться! Хотите пойти с нами?

Немедленная реакция старичка была совершенно великолепна. Сперва он посмотрел на матрону, затем на всех нас, а затем усмехнулся. Усмешка вышла ослепительной, несмотря на свою беспричинность. Как и на то, что зубы у него – трансцендентно-прекрасные – были, очевидно, вставными. Все с той же чудесной улыбкой он обратил на матрону вопросительный взгляд. Или, скорее, выжидательный, словно, как мне подумалось, он решил, что у матроны или кого-то из нас возникла прекрасная мысль вручить ему корзину для пикника.

– Сомневаюсь, что он слышал тебя, дорогая! – прокричал лейтенант.

Матрона кивнула и снова приблизила свой роторупор к уху старика. С громкостью, достойной всяческих похвал, она повторила старику приглашение покинуть машину с нами. И снова, на первый взгляд, старик, казалось, был более чем расположен к любому предложению – возможно, вплоть до того, чтобы пробежаться по набережной и плюхнуться в Ист-Ривер. Но снова возникло неловкое ощущение, что он не слышал ни слова из всего сказанного. И неожиданно он подтвердил правдивость этого предположения. Обдав нас всех своей усмешкой, он поднял руку с сигарой и постучал со значением пальцем сперва по губам, а затем по уху. Этот жест в его исполнении напоминал какую-то первоклассную шутку, которой он рассчитывал нас позабавить.

Тут же миссис Силсберн, сидевшая рядом со мной, намекнула – подскочила на месте, – что понимает, в чем тут дело. Она тронула розовую атласную руку матроны и прокричала:

– Я знаю, кто он! Он глухонемой – инвалид! Он дядя отца Мюриел!

Матрона изобразила губами «О!». И крутанулась на сиденье к мужу.

– Есть карандаш и бумага? – проорала она ему.

Я тронул ее за руку и прокричал, что это есть у меня. Впопыхах – почти, как если бы у нас истекали последние секунды, – я достал из внутреннего кармана кителя блокнотик и огрызок карандаша, недавно позаимствованные из ящика стола в канцелярии моей конторы в Форт-Беннинге.

Я вывел на странице максимально разборчиво: «Нас задерживает парад на неопределенное время. Мы собираемся найти где-нибудь телефон и выпить прохладительных напитков. Вы идете с нами?» Я сложил бумажку и передал ее матроне, которая раскрыла ее, прочла и передала крошечному старичку. Он прочел, усмехнулся, а затем посмотрел на меня и яростно закивал. Сперва я подумал, что этим и ограничится его лаконичный ответ, но он вдруг протянул ко мне руку, и я понял, что он хочет от меня блокнот и карандаш. Я так и сделал, не обращая внимания на матрону, катившую на нас волны нетерпения. Старичок пристроил с величайшей тщательностью блокнот с карандашом у себя на коленках, подождал секунду, занеся карандаш над страницей, очевидно, собираясь с мыслями, и даже чуть убавил свою усмешку. А затем карандаш нетвердо задвигался по бумаге. Наконец, старичок вернул мне блокнот с карандашом, сопроводив это великолепным сердечным кивком. Там было написано единственное слово, напоминавшее подгулявший частокол: «Всенепременно». Матрона, прочтя это через мое плечо, издала что-то вроде фырканья, но я устремил взгляд на великого писателя и попытался выразить лицом, что все мы, тут собравшиеся, знаем толк в настоящей поэзии и весьма ему признательны.

Затем мы все по очереди выбрались через две дверцы из машины, словно с судна, севшего на мель посреди Мэдисон-авеню, в море горячего, липкого щебня. Лейтенант чуть задержался, чтобы уведомить водителя о нашем мятеже. Я отлично помню, что отряд барабанщиков и горнистов все еще тянулся бесконечной вереницей и гвалт не стихал.

Матрона с миссис Силсберн повели нас в «Шраффтс». Они шли парой, почти как старшие скауты, двигаясь на юг по восточной стороне Мэдисон-авеню. Закончив докладывать водителю, лейтенант догнал их. Или почти догнал. Он держался чуть позади, по-видимому, чтобы украдкой достать бумажник и проверить, сколько у него наличности.

Замыкали шествие мы с дядей отца невесты. То ли потому, что он почувствовал во мне друга, то ли потому, что это я дал ему блокнот с карандашом, он не столько семенил рядом со мной, сколько норовил встать со мной вровень. Верхушка его прекрасного цилиндра едва доходила мне до плеча. Я шел относительно размеренной поступью, приноравливаясь к длине его шага. Ближе к концу квартала мы прилично отстали от остальных. Впрочем, не думаю, что нас это заботило. Помню, периодически мы с ним поднимали/опускали взгляд друг на друга, обмениваясь идиотскими знаками признательности от взаимной компании.

Затем наша компания достигла вращающейся двери «Шраффтса» на Семьдесят девятой улице, перед которой нас ожидали уже не первую минуту матрона, ее муж и миссис Силсберн. Мне подумалось, что в их тройственной сплоченности есть нечто устрашающее. Они разговаривали, но замолчали при приближении нашей контрастной пары. В машине, всего за пару минут до того, когда мимо грохотали барабанщики с горнистами, общее неудобство, едва ли не общая мука, придали нашей группке подобие единства – нечто вроде временного союза торопливых туристов, попавших под проливной дождь в Помпеях. Теперь же, когда мы с крошечным старичком достигли вращающейся двери «Шраффтса», ливень, очевидно, кончился. Мы с матроной обменялись взглядами, признавая, но не приветствуя друг друга.

– Закрыто на перепланировку, – сообщила она холодно, взглянув на меня. Неофициально, но несомненно она снова назначила меня посторонним, и в тот момент, без всякой особой причины, я испытал такое чувство изоляции и одиночества, какого не испытывал за весь тот день. Стоит отметить, что одновременно с этим вернулся мой кашель. Я достал из кармана носовой платок. Матрона повернулась к миссис Силсберн и своему мужу.

– Здесь где-то неподалеку «Лон-чампс», – сказала она, – но я не знаю где.

– Я тоже, – сказала миссис Силсберн. Казалось, она готова была расплакаться. И на лбу, и над верхней губой у нее выступил пот, проступавший даже сквозь густой грим. Под левой рукой она держала черную сумочку из лакированной кожи. Держала, словно любимую куклу, а сама она напоминала не в меру нарумяненную и напудренную сбежавшую из дома девочку, очень несчастную.

– Мы не достанем кеб ни за какие коврижки, – сказал лейтенант пессимистично. Вид у него был тоже измотанный. Его «бравая» фуражка казалась почти злостно-неуместной на его бледном, мокром, глубоко не молодецком лице, и помню, как я испытал побуждение сбросить ее у него с головы или хотя бы как-нибудь поправить, чтобы она не сидела так задиристо, – побуждение в общем и целом сродни тому, что может возникнуть на детском празднике при виде неизменно одинокого заморыша в бумажной шляпе, мнущей ему одно или оба уха.

– О господи, ну и денек! – сказала матрона, выразив общее ощущение. Ее венок из искусственных цветов несколько растрепался, и сама она насквозь вымокла, но я подумал, что единственной действительно уязвимой ее частью был, так сказать, этот наиболее условный придаток – букет гардений. Однако она все также держала его в руке с безразличным видом. Было похоже, что он не выдержал ее хватки. – Что же нам делать? – спросила она, довольно отчаянно для нее. – Мы не можем идти к ним пешком. Они живут практически в Ривердейле. Есть у кого какая-нибудь светлая идея?

Она посмотрела сперва на миссис Силсберн, потом на мужа, а после, вероятно, от отчаяния, на меня.

– У меня тут неподалеку квартира, – сказал я внезапно и нервозно. – До нее всего квартал, вообще-то, – мне помнится, что эти сведения я выдал несколько громче, чем следовало. Возможно даже, я их выкрикнул. – Она принадлежит нам с братом. Пока мы в армии, ей пользуется моя сестра, но ее сейчас там нет. Она в «Волнах» и уехала куда-то, – я посмотрел на матрону, точнее, поверх ее головы. – Вы можете хотя бы позвонить оттуда, если хотите, – сказал я. – И там кондиционер. Мы можем немного охладиться и перевести дыхание.

Преодолев первый шок от приглашения, матрона, миссис Силсберн и лейтенант провели своеобразное совещание одними глазами, но, судя по всему, к единогласному мнению не пришли. Матрона первой решила действовать. Она обвела взглядом двух других, спрашивая – напрасно – их мнения. Затем повернулась ко мне и сказала:

– Вы сказали, у вас телефон?

– Да. Если только моя сестра не отключила его по какой-то причине, а я не вижу, с чего бы ей делать это.

– А откуда нам знать, что там не будет вашего брата? – сказала матрона.

Это скромное соображение не посетило мою перегревшуюся голову.

– Я не думаю, что он там будет, – сказал я. – Он может – это и его квартира тоже, – но я так не думаю. Правда, не думаю.

Матрона на секунду уставилась на меня – и, как ни странно, не сказать чтобы грубо, если не считать грубым откровенно детский взгляд. Затем она обернулась к мужу и миссис Силсберн и сказала:

– Что ж, это можно. По крайней мере, сможем позвонить.

Они согласно кивнули. Более того, миссис Силсберн снизошла до того, что вспомнила об этикете, приличествующем приглашениям на пороге «Шраффтса». Сквозь ее подрумяненный солнцем грим проступило подобие улыбки Эмили Пост[7]. Помню, я был очень тронут.

– Тогда вперед, подальше от этого солнца, – сказала наша предводительница. – Что же мне делать с этим? – задала она риторический вопрос и, подойдя к бордюру, без всяких сантиментов избавилась от увядшего букета гардений. – Окей, веди, Макдуф, – сказала она мне. – Мы пойдем следом. Я только одно скажу: пусть его там не окажется, когда мы придем, или я убью эту скотину, – она взглянула на миссис Силсберн. – Простите за выражения, но я не шучу.

И я согласно повел их за собой, чувствуя себя почти счастливым. В следующую секунду слева от меня (слева и снизу) материализовался шелковый цилиндр, и мой особенный, пусть и неофициальный, соратник усмехнулся мне – на секунду мне подумалось, что он сейчас возьмет меня за руку.

Трое моих гостей и один друг ждали в коридоре, пока я бегло осматривал квартиру.

Все окна были закрыты, а два кондиционера в положении «Выкл.», и при первом вдохе возникало ощущение, будто ты хорошенько засунул нос в карман чьей-то древней енотовой шубы. Единственным звуком во всей квартире было своеобразное дрожащее мурлыканье степенного холодильника, который мы с Сеймуром приобрели с рук. Моя сестра Бука, в своей девичьей, флотской манере, оставила его включенным. На самом деле по всей квартире имелось предостаточно маленьких неопрятных признаков того, что здесь хозяйничала леди-морячка. Поперек дивана валялся подкладкой вниз красивый малоразмерный темно-синий китель мичмана. На кофейном столике возле дивана лежала открытая коробка конфет «Луис-Шерри» – полупустая, да и оставшиеся конфеты почти все были экспериментально выжаты. На столе стояла обрамленная фотография незнакомого мне молодого человека самого решительного вида. А все пепельницы в поле зрения цвели и пахли скомканными салфетками для лица и напомаженными окурками. Я не стал заходить ни на кухню, ни в спальню, ни в ванную – только открывал двери и бросал беглый взгляд, убеждаясь, что там нигде не торчит Сеймур. Мной владели лень и апатия. К тому же я был занят, поднимая жалюзи, включая кондиционеры, вытряхивая пепельницы. Кроме того, совсем скоро завалились остальные участники вечеринки.

– Здесь жарче, чем на улице, – сказала, войдя, матрона вместо приветствия.

– Я к вам присоединюсь через минутку, – сказал я. – Что-то я не могу заставить работать этот кондиционер.

Кнопка «Вкл.», похоже, заела, и я вовсю с ней ковырялся.

Пока я занимался выключателем кондиционера – помню, я все еще был в фуражке, – остальные слонялись по комнате с несколько тревожным видом. Я поглядывал на них краем глаза. Лейтенант подошел к столу и стоял, рассматривая три-четыре квадратных фута стены прямо над ним, где мы с братом, из самых сентиментальных соображений, прикрепили несколько глянцевых фотографий размером восемь на десять. Миссис Силсберн уселась – неизбежно, подумалось мне, – на кресло, на котором любил спать мой покойный бостон-терьер; подлокотники, обтянутые грязным вельветом, были основательно обслюнявлены и обгрызены в ходе многих ночных кошмаров. Дядя отца невесты – мой большой друг, – казалось, бесследно исчез. Матрона тоже внезапно пропала из виду.

– Я принесу вам всем чего-нибудь выпить через секундочку, – сказал я напряженно, все еще ковыряясь с выключателем кондиционера.

– Я бы выпила чего-нибудь холодного, – сказал очень знакомый голос. Я обернулся и увидел, что матрона разлеглась на диване, что объясняло ее вертикальное отсутствие в поле зрения. – Телефоном вашим воспользуюсь через секундочку, – обратилась она ко мне. – Все равно я в таком состоянии не открою рта, чтобы говорить по телефону – пересохло в горле. Язык высох.

Кондиционер внезапно заработал, и я вышел на середину комнаты, в пространство между диваном и креслом, где сидела миссис Силсберн.

– Не знаю, что тут есть выпить, – сказал я. – Я не смотрел в холодильнике, но полагаю…

– Несите что угодно, – перебила меня неизменная ораторша с дивана. – Только чтобы мокрое. И холодное, – каблуки ее туфель лежали на рукаве жакета моей сестры. Руки она сложила на груди. Под голову подложила подушку. – Положите туда лед, если у вас есть, – сказала она и закрыла глаза. Я бросил на нее беглый, но убийственный взгляд, затем наклонился и со всей мыслимой тактичностью высвободил жакет Буки из-под ее ног. Я направился из комнаты, выполнять обязанности хозяина, но едва я сделал шаг, лейтенант обратился ко мне из-за стола.

– Откуда у вас все эти карточки? – сказал он.

Я подошел к нему. На мне все еще была безразмерная гарнизонная фуражка с козырьком. Мне не приходило на ум снять ее. Я стоял рядом с лейтенантом у стола, чуть позади него, и смотрел на фотографии на стене. Я сказал, что в основном это старые фотографии детей, участвовавших в «Этом мудром дитяти» в те дни, когда мы с Сеймуром там выступали.

Лейтенант повернулся ко мне.

– О чем там было? – сказал он. – Никогда ее не слушал. Одна из этих детских викторин? Вопросы и ответы, и все такое?

В голосе его, вне всякого сомнения, проскользнули едва уловимые нотки армейского гонора, тихие, но коварные. И он как будто посматривал на мою фуражку.

Я снял фуражку и сказал:

– Нет, не совсем, – я вдруг ощутил этакую подспудную семейную гордость. – Так было до того, как мой брат, Сеймур, стал выступать. И после того, как он ушел из передачи, все продолжилось примерно в том же духе. Но он на самом деле изменил весь формат. Он превратил передачу в этакий детский круглый стол.

Лейтенант посмотрел на меня с каким-то, как мне подумалось, чрезмерным интересом.

– И вы там тоже были? – сказал он.

– Да.

С другого конца комнаты, укрывшаяся в пыльном диванном пристанище, заговорила матрона.

– Вот бы я посмотрела, как мой ребенок вздумал бы участвовать в одной из этих дурацких передач, – сказала она. – Или выступать. В чем-то подобном. Да я бы умерла, но не позволила, чтобы мой ребенок превратился в маленького эксгибициониста на потеху публике. У него же вся жизнь под откос пойдет. Известность и все такое, если не что-то похуже – спросите любого психиатра. То есть какое там может быть нормальное детство или что-то подобное? – внезапно в поле зрения возникла ее голова, увенчанная съехавшим набок венком. Словно отделенная от тела, она примостилась на спинке дивана, глядя на нас с лейтенантом. – Вот, вероятно, в чем дело с этим вашим братом, – сказала голова. – То есть ты ведешь в детстве такую совершенно уродскую жизнь, а потом, ясное дело, не можешь повзрослеть. Не можешь строить отношения или иметь что-то общее с нормальными людьми. Это в точности слова миссис Феддер, сказанные в той дурацкой спальне пару часов назад. Ну в точности. Ваш брат так и не научился ни с кем строить отношения. Все, на что он, очевидно, способен, это ходить и награждать людей швами на лицах. Он совершенно непригоден для женитьбы или чего-то хоть сколько-нибудь нормального, господи боже. Между прочим, это в точности слова миссис Феддер, – голова повернулась и злобно зыркнула на лейтенанта. – Я права, Боб? Говорила она такое или не говорила? Скажи правду.

Но голос, ответивший ей, принадлежал не лейтенанту, а мне. Во рту у меня пересохло, а в паху прошиб пот. Я сказал, что мне совершенно начхать, что миссис Феддер имеет сказать относительно Сеймура. Или, если уж на то пошло, что имеет сказать любая сучка с претензией, дилетантка или профессионалка. Я сказал, что с тех пор, как Сеймуру исполнилось десять, над ним измывается каждый умник с красным дипломом и дворник-интеллектуал в стране. Я сказал, был бы Сеймур просто мелким показушником с высоким интеллектом, тогда другое дело. Сказал, что он сроду не был эксгибиционистом. Каждый вечер среды он шел на эфир как на собственные похороны. И всю дорогу на автобусе или подземке даже не разговаривал с тобой, господи боже. Я сказал, что никто, черт возьми, из всех этих снисходительных третьеразрядных критиков и колумнистов не видел в нем того, кем он был на самом деле. А был он поэтом, господи боже. И я имею в виду, настоящим поэтом. Пусть он не написал ни строчки поэзии, он все равно мог одним мизинцем выразить все, что только можно, стоило ему захотеть.

На этом я, слава богу, остановился. Сердце у меня ужасно колотилось, и, как типичный ипохондрик, я не удержался от страшной мысли, что после таких речей и случаются инфаркты. По сей день я совершенно не представляю, как мои гости восприняли мою тираду, этот грязный поток ругани, что я обрушил на них. Первым признаком внешнего мира, вернувшим меня в реальность, стал общеизвестный звук спускаемой в туалете воды. Он донесся из другой части квартиры. Я вдруг обвел взглядом комнату, стараясь смотреть между, сквозь и мимо лиц моих гостей.

– А где старик? – спросил я. – Старичок такой?

Воплощенная благопристойность.

Как ни странно, ответил мне лейтенант, а не матрона.

– Полагаю, он в ванной комнате, – сказал он. Это заявление было сделано с особой прямотой, подразумевавшей, что говоривший не из тех людей, кто пренебрегает повседневной гигиеной.

– А, – сказал я. И снова обвел взглядом комнату с рассеянным видом. Не помню, или не хочу помнить, избегал ли я намеренно встречи с ужасным взглядом матроны. Я заметил цилиндр дяди отца невесты на стуле с прямой спинкой, в другом конце комнаты. И мне захотелось поздороваться с ним, вслух. – Пойду принесу прохладительных напитков, – сказал я. – Вернусь через минуту.

– Могу я воспользоваться вашим телефоном? – обратилась вдруг ко мне матрона, когда я проходил мимо дивана. Ноги она спустила на пол.

– Да… да, конечно, – сказал я. И посмотрел на миссис Силсберн и лейтенанта. – Я, пожалуй, приготовлю «томов коллинсов», если найду лимоны или лаймы. Вы не против?

Ответ лейтенанта поразил меня своей внезапной жовиальностью.

– Милое дело, – сказал он и потер руки, как человек, знающий толк в выпивке.

Миссис Силсберн перестала рассматривать фотографии над столом и обратилась ко мне:

– Если вы собираетесь приготовить «томов коллинсов», будьте добры, добавьте в мой совсем чуть-чуть джина. Просто капельку, если это вас не затруднит.

К ней уже начала возвращаться бодрость, хотя мы только недавно пришли с улицы. Возможно, это объяснялось, кроме прочего, тем, что она стояла в нескольких футах от кондиционера, который я включил, и ее овевал прохладный воздух. Я сказал, что сделаю, как она говорит, и оставил ее среди младших «радиознаменитостей» ранних тридцатых и поздних двадцатых годов, среди множества оставшихся в прошлом личиков нашего с Сеймуром детства. Лейтенант, похоже, тоже мог вполне найти себе занятие в мое отсутствие; он уже направлялся, сложив руки за спиной, к книжным полкам, словно одинокий знаток редкостей. Матрона вышла за мной из комнаты, зевая при этом – глубоко и свободно, не пытаясь ни скрыть, ни подавить свою слабость.

Когда матрона направлялась за мной в сторону спальни, где стоял телефон, с дальнего конца коридора к нам направился дядя отца невесты. На лице у него застыло то же суровое выражение, которое сбивало меня с толку большую часть поездки в машине, но, приблизившись к нам, он словно снял маску и изобразил самые восторженные приветствия в наш адрес, так что я невольно рассыпался в улыбках и закивал ему в ответ. Его редкие белые волосы были свежепричесаны – едва ли не свежевымыты, словно он обнаружил крохотную парикмахерскую в другом конце квартиры. Когда он миновал нас, мне захотелось оглянуться через плечо, и, сделав так, я увидел, как он ретиво машет мне: всех благ, bon-voyage, скоро вернусь. Это меня несказанно обрадовало.

– Он – что? Сумасшедший? – сказала матрона.

Я сказал, что надеюсь на это, и открыл дверь спальни.

Матрона тяжело опустилась на одну из кроватей – между прочим, Сеймура. Телефон стоял рядом, на тумбочке. Я сказал, что сейчас принесу ей выпить.

– Не утруждайтесь… Я скоро подойду, – сказала она. – Просто закройте дверь, если можно… Я не в том смысле, просто не могу говорить по телефону, когда дверь открыта.

Я сказал ей, что прекрасно ее понимаю, и направился к двери. Но, отходя от кроватей, заметил небольшой складной холщовый саквояж на оконном сиденье. В первый момент я подумал, что это мой, чудесным образом перенесшийся в квартиру с Пенсильванского вокзала по собственной инициативе. В следующий момент я подумал, что саквояж Букин. Я подошел к нему. Он был расстегнут, и беглого взгляда на верхний слой его содержимого оказалось достаточно, чтобы понять, чей он. Взглянув повнимательней, я увидел кое-что поверх двух выстиранных армейских рубашек бежевого цвета и решил, что не стоит оставлять это в комнате наедине с матроной. Я взял это из саквояжа, сунул под руку, помахал на прощанье матроне, уже сунувшей палец в циферблат и ожидавшей, когда я выкачусь, и закрыл за собой дверь. Я постоял немного в коридоре возле спальни, наслаждаясь уединением и раздумывая, что делать с дневником Сеймура, ведь именно его – спешу признаться – я и взял из холщового саквояжа. Моей первой конструктивной мыслью было спрятать его до ухода гостей. Мне показалось хорошей идеей отнести его в ванную и бросить в корзину для стирки. Однако вслед за первой мыслью пришла вторая, и я решил, что отнесу его в ванную и сперва почитаю местами, а потом брошу в корзину для стирки.

Тот день был, бог свидетель, не только полон грозных предзнаменований, но и огромного множества письменных сообщений. Если ты заскакивал в битком набитую машину, Судьба изловчалась подсунуть тебе блокнот с карандашом просто на случай, если один из твоих попутчиков окажется глухонемым. Если ты заходил в ванную, стоило тебе поднять взгляд, и ты натыкался на множество маленьких посланий с легким апокалиптическим уклоном, приклеенных высоко над раковиной.

Много лет у нас в семье с семью детьми и одной ванной имелся обычай – возможно, пошловатый, но удобный – оставлять послания друг другу влажным обмылком на зеркале аптечки. Общей темой наших посланий обычно являлись не в меру строгие увещевания, а нередко и неприкрытые угрозы. «Бука, забирай свою мочалку, когда уходишь. Не оставляй ее на полу. С любовью, Сеймур». «Уолт, твоя очередь вести в парк З. и Ф. Вчера их водил я. Угадай кто». «В среду у них годовщина. Не ходите в кино и не слоняйтесь по студии после эфира, иначе заплатите неустойку. Тебя это тоже касается, Браток». «Мама сказала, Зуи чуть не съел «Финолакс». Не оставляй на раковине полу-ядовитые объекты, до которых он может дотянуться и съесть». Это, конечно, образцы непосредственно из детства, но и годы спустя, когда, во имя независимости или чего бы то ни было, мы с Сеймуром съехали и стали снимать отдельную квартиру, мы отступили от старого семейного обычая лишь номинально. То есть обмылки мы просто так не выбрасывали.

Юркнув в ванную с дневником Сеймура под мышкой и аккуратно заперев за собой дверь, я почти сразу заметил послание. И тут же определил по почерку, что написал его не Сеймур, а Бука. Чем бы она ни писала, текст получался чрезвычайно убористым, так что она легко уместила свое послание на зеркале: «Выше стропила, плотники. Входит жених, подобный Арею, выше самых высоких мужей[8]. С любовью, Ирвинг Сафо, бывший внештатный сценарист студии «Элизиум».

Прошу, будь счастлив счастлив счастлив со своей красавицей Мюриел. Это приказ. Я в этом квартале выше всех по званию». Стоит отметить, что внештатный сценарист всегда был излюбленным героем – с соответствующими временными интервалами – всех детей у нас в семье, по большей части через безмерное воздействие на всех нас поэтических пристрастий Сеймура. Я прочел и перечел эту цитату, а затем присел на край ванны и открыл дневник Сеймура.

Далее следует точное воспроизведение страниц из дневника Сеймура, которые я читал, присев на край ванны. Мне кажется совершенно оправданным не указывать отдельных дат. Думаю, достаточно сказать, что все эти записи были сделаны в течение его службы в Форт-Монмуте, в конце 1941-го и начале 1942-го, за несколько месяцев до того, как был назначен день свадьбы.

«На построении сегодня был лютый холод, однако порядка шести человек только из нашего взвода потеряли сознание во время бесконечного исполнения «Звездами усыпанного знамени»[9]. Полагаю, если у тебя нормальное кровообращение, ты не можешь стоять в неестественной военной позе смирно. Особенно если держишь на карауле свинцовую винтовку. У меня нет ни кровообращения, ни пульса. Неподвижность мой дом. У меня прекрасное взаимопонимание с темпом «Звездами усыпанного знамени». Для меня его ритм – это романтический вальс».

«Мы получили увольнительные до полуночи, после парада. Я встретился с Мюриел в «Билтморе» в семь. Два бокала, два аптечных сэндвича с тунцом, затем кино, которое она хотела посмотреть, что-то с Грир Гарсон. Я несколько раз смотрел на нее в темноте, когда самолет сына Грир Гарсон пропал без вести. Она сидела с открытым ртом. Поглощенная, встревоженная. Полное отождествление с трагедией «Метро-Голдвин-Майер». Я благоговел от счастья. Как же я люблю ее невзыскательное сердце, как нуждаюсь в нем. Она взглянула на меня, когда дети в картине принесли котенка показать своей матери. М. любила этого котенка и хотела, чтобы я тоже любил его. Даже в темноте я чувствовал, что она испытывала отчуждение от меня, как обычно бывает, когда я не люблю автоматически то, что любит она. Позже, когда мы выпивали на вокзале, она спросила меня, не считаю ли я котенка «довольно приятным». Она отказалась от слова «милый». Когда это я успел отпугнуть ее от своего нормального словаря? Как есть, зануда, я привел определение сентиментальности Р. Х. Блайса: мы сентиментальны, когда уделяем предмету больше нежности, чем это делает Бог. Я сказал (нравоучительно?), что Бог, несомненно, любит котят, но, по всей вероятности, без разноцветных ботиночек на лапках. Он оставляет этот творческий штрих сценаристам. М. обдумала это и, кажется, согласилась со мной, но это «знание» приняла без восторга. Она сидела, покачивая свой бокал и чувствуя себя отделенной от меня. Ее тревожит, как ее любовь ко мне приходит и уходит, возникает и исчезает. Она сомневается в ее реальности просто потому, что она не так устойчиво приятна, как котенок. Бог свидетель, это грустно. Человеческий голос умышляет осквернить все на свете».

«Сегодняшний обед у Феддеров. Очень хорошо. Телятина, картофельное пюре, лимская фасоль, прекрасный зеленый салат с маслом и уксусом. На десерт Мюриел приготовила кое-что сама: что-то вроде замороженного сливочного сыра с малиной сверху. У меня в глазах стояли слезы. (Сайгё говорит: «Что это, не ведаю/ Но благодарные/Катятся слезы».) Около меня на столе поставили бутылку кетчупа. Очевидно, Мюриел сказала миссис Феддер, что я все поливаю кетчупом. Я бы что угодно отдал, чтобы увидеть, как М. говорит с возмущением маме, что я поливаю кетчупом даже фасоль. Чудесная моя девочка».

«После обеда миссис Феддер предложила послушать передачу. Мне было не по себе от ее энтузиазма, ее ностальгии по передаче, особенно по старым дням, когда выступали мы с Бадди. Сегодня трансляция была с какой-то военно-морской авиабазы, подумать только, вблизи Сан-Диего. Чересчур много педантичных вопросов и ответов. Фрэнни говорила так, словно была простужена. Зуи был в мечтательном ударе. Ведущий прервал их на теме жилищной застройки, и девчушка Бёрков сказала, что терпеть не может одинаковые дома, имея в виду длинный ряд однотипных «типовых» домов. Зуи назвал их «приятными». Он сказал, что было бы очень приятно прийти домой в не тот дом. Пообедать по ошибке не с теми людьми, поспать по ошибке в чужой постели, а утром поцеловать всех на прощание, думая, что это твоя семья. Он сказал, что хотел бы даже, чтобы все на свете выглядели совершенно одинаково. Он сказал, что тогда бы ты считал всех, кого ни встретишь, своей женой, матерью или отцом, и люди при каждой встрече бросались бы друг другу на шею, и это было бы «очень приятно».

«Весь вечер я чувствовал себя невыносимо счастливым. Фамильярность между Мюриел и ее мамой поразила меня своей красотой, когда мы все сидели в гостиной. Они знают слабости друг друга, особенно разговорные слабости, и намекали на них глазами. Глаза миссис Феддер присматривали за разговорным вкусом Мюриел в «литературе», а глаза Мюриел присматривали за склонностью мамы к многословию, велеречивости. Когда они спорят, можно не опасаться длительного разлада, поскольку они Мать и Дочь. Ужасное и прекрасное зрелище. Однако временами я сижу зачарованный и хочу, чтобы мистер Феддер поактивней участвовал в разговоре. Иногда я чувствую, что нуждаюсь в нем. Более того, иногда, входя к ним домой, я чувствую себя так, словно вхожу в некий безалаберный светский монастырь для двух женщин. Иногда, когда я ухожу, у меня возникает странное чувство, что М. с мамой набили мне карманы бутылочками и тюбиками с помадой, румянами, сетками для волос, дезодорантами и всяким таким. Меня переполняет благодарность к ним, но я не знаю, что делать с этими невидимыми подарками».

«Этим вечером мы не получили увольнительных сразу после отбоя, потому что кто-то уронил винтовку, когда нас инспектировал приезжий британский генерал. Я пропустил 5:52 и опоздал на час на встречу с Мюриел. Обед в «Лан-Фарз» на 58-й. Весь обед М. раздражена и плаксива, искренне расстроена и напугана. Ее мама считает меня шизоидной личностью. Она, очевидно, разговаривала обо мне со своим психоаналитиком, и он согласен с ней. Миссис Феддер просила Мюриел незаметно выспросить, нет ли у меня в семье сумасшедших. Полагаю, Мюриел по своей наивности рассказала ей, откуда у меня шрамы на запястьях, бедняжечка моя. Однако, по словам М., это заботит ее маму далеко не так сильно, как пара других вещей. Три другие вещи. Одна: я сторонюсь людей и не умею сходиться с ними. Вторая: со мной явно что-то «не в порядке», поскольку я не соблазнил Мюриел. Третья: очевидно, миссис Феддер много дней не дает покоя мое замечание за обедом о том, что я бы хотел быть дохлой кошкой. Она спросила меня за обедом на прошлой неделе, чем я намерен заняться после армии, намерен ли вернуться к преподаванию в том же колледже?

Или в другом учреждении? Не подумываю ли вернуться на радио, возможно, каким-нибудь «диктором»? Я ответил, что мне кажется, что война может длиться вечно и что я уверен только в том, что, если когда-нибудь снова наступит мир, я захочу быть дохлой кошкой. Миссис Феддер решила, что я отколол какую-то шутку. Изысканную шутку. Она считает меня очень изысканным, по словам Мюриел. Она сочла мой смертельно-серьезный ответ этакой шуткой, на которую следует реагировать легким, музыкальным смехом. Когда она рассмеялась, я, должно быть, несколько отвлекся и забыл ей объяснить. Сегодня я сказал Мюриел, что некогда одного учителя в дзен-буддизме спросили, что самое ценное на свете, и учитель ответил, что это дохлая кошка, потому что на нее никто не повесит ценник. М. вздохнула с облегчением, но я видел, что ей не терпелось вернуться домой и заверить маму в безобидности моего ответа. На вокзал она поехала со мной в кебе.

Она была такой милой, и настроение у нее заметно улучшилось. Она пыталась научить меня улыбаться, растягивая мне пальцами мышцы на щеках. Так прекрасно видеть ее смеющейся. О боже, я с ней так счастлив. Если бы только она была счастливее со мной. Иногда я ее забавляю, и ей, похоже, нравится мое лицо и руки, и затылок, и ей доставляет огромное удовольствие говорить подругам, что она помолвлена с Билли Блэком, который много лет был в «Этом мудром дитяти». И думаю, она испытывает ко мне смешанные материнские и сексуальные чувства. Но в целом я не делаю ее особенно счастливой. О боже, помоги мне. Единственное мое ужасное утешение в том, что моя возлюбленная питает бессмертную, в сущности, неизменную любовь к самому институту брака. Она испытывает первобытное желание постоянно играть в папу-маму. Ее супружеские цели так абсурдны и трогательны. Она хочет очень загореть, подойти к портье за стойкой в каком-нибудь очень шикарном отеле и спросить, не забрал ли ее муж почту. Ей хочется выбирать в магазинах занавески. Хочется выбирать одежду для беременных».

«Ей хочется съехать из материнского дома, сознает она это или нет, несмотря на ее привязанность к матери. Ей хочется детей – симпатичных детей, с ее чертами, не моими. У меня даже такое ощущение, что ей хочется каждый год распаковывать собственные елочные игрушки, а не мамины».

«Сегодня получил презабавное письмо от Братка, которое он написал, как только отбыл наряд по камбузу. Я думаю о нем, когда пишу о Мюриел. Он бы презирал ее за ее матримониальные мотивы, как я описал их здесь. Но заслуживают ли они презрения? В каком-то смысле должны заслуживать, но все же они кажутся мне такими по-человечески прекрасными, что даже сейчас, когда я это пишу, одна мысль о них трогает меня до глубины души. И маму Мюриел он бы тоже не одобрил. Она женщина вызывающая, на все имеющая свое мнение, того типа, который Браток терпеть не может. Не думаю, что он способен увидеть ее такой, какая она есть. Человеком, лишенным пожизненно всякого понимания или вкуса великого течения поэзии, омывающего вещи, все вещи. Она все равно что мертва, однако продолжает жить, выбирая деликатесы, посещая аналитика, поглощая по роману каждый вечер, надевая корсет, строя планы относительно здоровья и благосостояния Мюриел. Я ее люблю. Я нахожу ее невероятно храброй».

«Вся компания сегодня остается на командном пункте. Простоял в очереди целый час, чтобы позвонить по телефону в комнате отдыха. Судя по голосу Мюриел, она была рада, что я не выберусь сегодня. Это меня изумляет и приводит в восторг. Другая девушка, если бы она действительно хотела провести вечер без своего суженого, постаралась бы выразить сожаление по телефону. А М. только сказала «Хм», когда я ей сказал. Как я боготворю ее простоту, ее ужасную честность. Как полагаюсь на нее».

«3:30 ночи. Я в дежурке. Не мог заснуть. Надел пальто поверх пижамы и пришел сюда. Дежурит Эл Аспеси. Спит на полу. Я могу здесь оставаться, если буду подходить вместо него к телефону. Ну и ночка. На обед пришел аналитик миссис Феддер и мурыжил меня с переменным успехом примерно до одиннадцати тридцати. Временами с большой сноровкой, с умом. Раз-другой я невольно подыграл ему. Он, очевидно, наш с Братком старый поклонник. Казалось, он испытывал как личный, так и профессиональный интерес к тому, почему меня в шестнадцать лет вытурили с передачи. Он слушал выпуск про Линкольна, но у него сложилось впечатление, что я сказал в эфире, что Геттисбергская речь «негодная для детей». Неправда. Я объяснил ему, что сказал, что считаю эту речь негодной для детей, чтобы учить ее в школе. Также у него сложилось впечатление, будто я сказал, что это бесчестная речь. Я объяснил ему, что сказал: в Геттисберге полегло 51 112 человек, и что, если кто-то должен был говорить на годовщине этого события, он бы должен был просто выйти, погрозить публике кулаком и уйти – при условии, что говоривший был бы абсолютно честным человеком. Он не стал мне возражать, но, похоже, решил, что у меня пристрастие к совершенству, некий комплекс. Он много говорил, и довольно умно, о достоинствах несовершенной жизни, о приятии своих и чужих слабостей. Я с ним согласен, но только в теории. Я до самого судного дня буду отстаивать неразборчивость, на том основании, что она ведет к здоровью и по-своему очень реальному, завидному счастью. Чистое следование – таков путь дао, и это несомненно высший путь. Но разборчивый человек, чтобы достичь такого, должен отказаться от поэзии, выйти за пределы поэзии. То есть вряд ли он смог бы научиться или принудить себя любить плохую поэзию в абстрактном смысле, не говоря о том, чтобы уравнять ее с хорошей поэзией. Ему пришлось бы отбросить всякую поэзию. Я сказал, что это было бы нелегко. Доктор Симс сказал, что я чересчур усложняю – сказал, что веду себя как типичный перфекционист. Я ведь не стану возражать?»

«Очевидно, миссис Феддер рассказала ему на нервах о девяти швах Шарлотты. Пожалуй, не стоило упоминать Мюриел об этом старом законченном деле. Она все передает матери с пылу с жару. Мне бы надо высказать неудовольствие, но я не могу. М. может слышать меня, только когда меня слушает и ее мама, бедняжка. Но я был не намерен обсуждать швы Шарлотты с Симсом. Одного стаканчика мне бы точно не хватило».

«Сегодня на вокзале я более-менее пообещал М., что схожу на днях к психоаналитику. Симс сказал мне, что тот, который здесь, в гарнизоне, очень хорош. Очевидно, они с миссис Феддер имели tête-à-tête, и не один, на эту тему. Почему это меня не раздражает? Нет, не раздражает. Кажется смешным. Мне тепло от этого, без всякой уважительной причины. Даже шаблонные тещи в комиксах всегда смутно импонировали мне. В любом случае не вижу, что я потеряю, если схожу к аналитику. Если сделаю это в армии, будет бесплатно. М. любит меня, но я никогда не стану ей по-настоящему близким, родным, свойским, пока меня слегка не доработают».

«Когда я стану (если стану) ходить к аналитику, надеюсь, у него хватит проницательности позволить присутствовать на консультации дерматологу. Специалиста по рукам. У меня остаются шрамы на руках, когда я касаюсь определенных людей. Однажды, в парке, когда Фрэнни еще была в коляске, я положил руку на ее пушистую макушку и слишком долго не отнимал. В другой раз, в «Лоуз» на Семьдесят второй улице, когда я взял Зуи смотреть страшное кино. Ему было лет шесть-семь, и он залез под сиденье, чтобы не видеть страшную сцену. Я положил руку ему на голову. Определенные человеческие головы с определенным цветом и текстурой волос оставляют на мне неизгладимые следы. Как и другие вещи. Однажды Шарлотта убежала от меня, перед студией, и я схватил ее за платье, чтобы остановить, удержать рядом с собой. Желтое хлопчатобумажное платье, которое я любил, потому что оно было ей слишком длинно. У меня до сих пор лимонно-желтая отметина на ладони правой руки. О боже, если меня и можно как-либо диагностировать, я этакий параноик наоборот. Я подозреваю, что люди сговорились, чтобы сделать меня счастливым».

Помню, как закрыл дневник – точнее, захлопнул – на слове «счастливым». После этого я просидел несколько минут, держа дневник под мышкой, пока не затекла спина от того, что я столько времени просидел на краю ванной. Когда я встал, то обнаружил, что весь мокрый от пота, словно только что принял душ, а не просто посидел рядом. Я подошел к корзине для стирки, поднял крышку и, озлобленно дернув запястьем, буквально метнул дневник Сеймура в какие-то простыни и наволочки, лежавшие на дне корзины. А затем, за неимением лучшей, более конструктивной идеи, снова присел на край ванны. Минуту-другую я сидел, уставившись на послание Буки на зеркале аптечки, а потом вышел из ванной, закрыв дверь как можно плотнее, словно мог таким образом запечатать ее навсегда.

Следующей моей остановкой стала кухня. К счастью, туда можно было пройти по коридору, минуя гостиную с моими гостями. Прибыв на кухню и закрыв за собой качающуюся дверь, я снял куртку – мой китель – и бросил на эмалированный столик. Казалось, у меня ушли все силы на то, чтобы снять куртку, и я постоял какое-то время в футболке, отдыхая перед тем, как, образно выражаясь, приняться за подвиг Геракла и смешать напитки. Затем встрепенулся, словно бы за мной следила невидимая полиция через отверстия в стене, и стал открывать шкаф и холодильник в поисках ингредиентов для «тома коллинса». Все было на месте, только лайм пришлось заменить лимоном, и через несколько минут я сварганил этакий Сахарный Графин Коллинса. Наполнив пять бокалов, я огляделся в поисках подноса. Найти поднос оказалось делом нешуточным, потребовавшим стольких усилий, что к тому времени, как я его нашел, я уже издавал слабые, еле слышные всхлипы, открывая и закрывая дверцы шкафов.

Едва я направился из кухни, с графином и бокалами на подносе, снова надев куртку, как у меня над головой вспыхнула воображаемая лампочка, словно в комиксах, когда героя озаряет блестящая идея. Я поставил поднос на пол. Вернулся к полке с алкоголем и взял полупустую пятерку[10] скотча. Поднял свой бокал и плеснул себе – как-то непроизвольно – не меньше четырех пальцев скотча. Вперился на долю секунды критическим взглядом в бокал, а затем, словно бывалый киногерой вестерна, осушил одним махом. Тоже мне, большое дело, мог бы я добавить, чтобы писать об этом с таким трепетом. Учитывая, что мне было двадцать три и я сделал ровно то, что сделал бы любой полнокровный двадцатитрехлетний балбес в подобных обстоятельствах. Но в моем случае все не так просто. Дело в том, что я, как говорят, непьющий. После унции[11] виски меня, как правило, либо отчаянно мутит, либо я принимаюсь выискивать в комнате нехристей. После двух унций мне случалось напрочь отрубаться.

В общем, то был – по самой сдержанной оценке – неординарный день, и я помню, что, снова взяв поднос и выходя из кухни, не испытал ни одного из обычных почти мгновенных метаморфических изменений. В желудке подопытного образовался, казалось, беспрецедентный жар, но не более того.

В гостиной, когда я вошел с нагруженным подносом, в поведении моих гостей не произошло никаких многообещающих изменений, не считая того воодушевляющего обстоятельства, что дядя отца невесты присоединился к группе. Он уютно устроился в старом кресле моего покойного бостон-терьера. Ножки скрещены, волосы причесаны, пятно от соуса никуда не делось, и – вот чудеса-то – сигара курится. Мы приветствовали друг друга с необычайной экстравагантностью, словно вдруг поняли, что наши частые разлуки оказались слишком долгими и ненужными для нас и мы не намерены больше с ними мириться.

Лейтенант все также стоял возле книжных полок. Он перелистывал страницы какой-то книги, очевидно поглощенный ею. (Я так и не выяснил, что это была за книга.) Миссис Силсберн, уже вполне пришедшая в форму, даже посвежевшая, со своим густым гримом, по-видимому, подновленным, сидела теперь на диване, в самом углу, подальше от дяди отца невесты. И листала журнал.

– О, как славно! – сказала она празднично при виде того, как я ставлю поднос на кофейный столик. И улыбнулась мне компанейски.

– Я добавил чуточку джина, – солгал я, помешивая графин.

– Здесь теперь так славно и прохладно, – сказала миссис Силсберн. – Кстати, можно один вопрос? – с этими словами она отложила журнал, встала и, обойдя диван, подошла к столу, а затем коснулась кончиком пальца одной фотографии на стене. – Кто эта прекрасная малышка? – спросила она меня.

Теперь, когда работал кондиционер, овевая комнату прохладой, и грим был подновлен, она уже не была похожа на поникшую робкую девочку, стоявшую на жарком солнце перед «Шраффтс» на Семьдесят девятой улице. Теперь она обращалась ко мне с тем поверхностным самообладанием, которое я ощутил, когда только заскочил в машину возле дома бабушки невесты, и она спросила меня, не я ли некий Дики Бриганза.

Я перестал помешивать графин с «коллинсами» и подошел к ней. Ее лакированный ноготь указывал на фотографию состава «Этого мудрого дитяти» 1929 года, а точнее, на одну его участницу. Все мы, семеро детей, сидели за круглым столом, и перед каждым стоял микрофон.

– Это самая прекрасная малышка, какую я только видела, – сказала миссис Силсберн. – Знаете, кого она чуточку напоминает? В области глаз и рта?

Примерно в тот момент часть скотча – пожалуй, один палец – начал давать себя знать, и я чуть не ответил «Дики Бриганза», но что-то вроде здравого смысла меня удержало. Я кивнул и назвал имя той самой кинозвезды, которую ранее упоминала матрона в связи с девятью швами на щеке.

Миссис Силсберн уставилась на меня.

– Она была в «Этом мудром дитяти»? – спросила она.

– Около двух лет, да. Господи. Под собственным именем, конечно. Шарлотта Мэйхью.

За спиной у меня, справа, возник лейтенант и смотрел на фотографию. Услышав профессиональное имя Шарлотты, он отошел от книжных полок, чтобы взглянуть на нее.

– Я не знала, что она когда-либо выступала на радио в детстве! – сказала миссис Силсберн. – Я этого не знала! Она была такой умничкой в детстве?

– Нет, на самом деле она в основном просто создавала шум. Но пела она тогда не хуже, чем сейчас. И давала прекрасную моральную поддержку. Она обычно старалась сесть за стол на передаче рядом с моим братом, Сеймуром, и всякий раз, как он говорил что-нибудь, приводившее ее в восторг, она наступала ему на ногу. Это было как рукопожатие, только ногой, – произнося эту маленькую проповедь, я держал руки на верхней перекладине стула с прямой спинкой, стоявшего возле стола. Внезапно они соскользнули, как может соскользнуть локоть со стола или барной стойки. Впрочем, я почти сразу восстановил утраченное равновесие, так что ни миссис Силсберн, ни лейтенант этого, похоже, не заметили. Затем я сложил руки. – Случались вечера, когда Сеймур был в особенно хорошей форме и приходил домой, прихрамывая. Это чистая правда. Шарлотта не просто наступала ему на ногу, она ему ее оттаптывала. Ей было все равно. Он любил тех, кто наступает ему на ногу. Любил шумных девочек.

– Ну надо же, как интересно! – сказала миссис Силсберн. – Я и знать не знала, что она была на радио или что-то подобное.

– Это Сеймур ее пристроил, вообще-то, – сказал я. – Она была дочкой остеопата, который жил в одном с нами доме на Риверсайд-драйв, – я снова положил руки на спинку стула и оперся на нее, отчасти для удобства, отчасти для позы старого деда у забора. Я наслаждался звуком собственного голоса. – Мы играли в «об крыльцо»…[12] Кому-то из вас это хоть немножко интересно?

– Да! – сказала миссис Силсберн.

– Как-то раз мы играли в «об крыльцо» сбоку здания после школы, мы с Сеймуром, и кто-то стал бросать на нас стеклянные шарики с двенадцатого этажа. Это была Шарлотта. Так мы и познакомились. В ту же неделю взяли ее на передачу. Мы даже не знали, что она умеет петь. Мы просто захотели взять ее из-за чудного нью-йоркского акцента. У нее был акцент с Дикман-стрит[13].

Миссис Силсберн рассмеялась тем звонким смехом, который, разумеется, убивает всякий энтузиазм в рассказчике, даже не обязательно трезвом. Она, очевидно, ждала, пока я договорю, чтобы обратиться к лейтенанту со своей мыслью.

– А вам она кого напоминает? – сказала она ему настойчиво. – Особенно в области глаз и рта. На кого она, по-вашему, похожа?

Лейтенант посмотрел на нее, затем на фотографию.

– Вы имеете в виду, на этой фотографии? В детстве? – сказал он. – Или сейчас? Какая она в кино? Что вы имеете в виду?

– На самом деле, наверно, и то, и другое. Но особенно здесь, на этой фотографии.

Лейтенант пристально всмотрелся в фотографию – довольно хмуро, как мне показалось, словно ему не понравилась сама просьба миссис Силсберн, которая была мало что из гражданских, да к тому же женщиной.

– Мюриел, – сказал он отрывисто. – На этой фотографии на Мюриел похожа. Волосы и вообще.

– Ну вылитая! – сказала миссис Силсберн и повернулась ко мне. – Ну вылитая, – повторила она. – Вы знакомы с Мюриел? То есть видели ее когда-нибудь, когда она завязывает волосы в такой большой красивый…

– Я ни разу не видел Мюриел до сегодняшнего дня, – сказал я.

– Что ж, хорошо, просто поверьте на слово, – миссис Силсберн с чувством постучала по фотографии указательным пальцем. – Эта девочка могла бы дублировать Мюриел в том возрасте. Ну один в один.

Виски уверенно оказывал свое действие, и эта информация доходила до меня с трудом, не говоря о множестве ее возможных следствий. Я снова подошел – кажется, несколько прямолинейно – к кофейному столику и продолжил помешивать графин с «коллинсами». Дядя отца невесты попробовал привлечь мое внимание, когда я приблизился к нему, чтобы поздравить меня с возвращением, но я был так поглощен намеком на сходство Мюриел с Шарлоттой, что проигнорировал его. Кроме того, я был чуточку пьян. У меня возникло сильное побуждение, которому я не последовал, помешивать графин, сидя на полу.

Через минуту-другую, когда я как раз принялся разливать напиток по бокалам, миссис Силсберн обратилась ко мне с вопросом. Он доплыл до меня через всю комнату – так мелодичен был ее голос.

– Это будет очень скверно, если спрошу вас о том несчастном случае, о котором упоминала миссис Бёруик? Я хочу сказать, о тех девяти швах, о которых она говорила. Ваш брат случайно ее толкнул или что-то такое, я хочу сказать?

Я поставил графин, показавшийся ужасно тяжелым и громоздким, и посмотрел на нее. Как ни странно, несмотря на приличный хмель, что я чувствовал, отдаленные объекты и не думали размываться. Напротив, фокусировка на миссис Силсберн в другом конце комнаты казалась донельзя четкой.

– Кто такая миссис Бёруик? – сказал я.

– Моя жена, – ответил лейтенант чуть резковато. Он тоже смотрел на меня, словно представитель комиссии по расследованию того, почему я так долго ковыряюсь с выпивкой.

– А, – сказал я. – Разумеется.

– Это был несчастный случай? – настаивала миссис Силсберн. – Он ведь это не нарочно, да?

– О господи, миссис Силсберн.

– Прошу прощения? – сказала она холодно.

– Извините. Не обращайте на меня внимания. Я слегка набрался. Я налил себе щедрую порцию на кухне минут пять… – я не договорил и резко обернулся, услышав знакомые тяжелые шаги по паркетному полу коридора. Они приближались к нам – надвигались на нас – с большой скоростью, и в следующий миг в комнату влетела матрона.

Она ни на кого не смотрела.

– Наконец, дозвонилась до них, – сказала она. Голос ее звучал до странности ровно, без малейших колебаний. – Через час, наверно, – лицо у нее было напряженным и словно пылало. – Холодные? – сказала она, подходя к кофейному столику. Не дожидаясь ответа, она взяла один бокал, который я наполнил наполовину примерно минутой ранее, и жадно осушила одним глотком. – Я в такой парилке в жизни не была, – сказала она – довольно безлично – и поставила пустой бокал. Затем взяла графин и снова наполнила бокал до половины, вовсю позвякивая кубиками льда.

Миссис Силсберн была тут как тут возле кофейного столика.

– Что они сказали? – спросила она нетерпеливо. – Вы говорили с Реей?

Матрона ответила не раньше, чем выпила.

– Я говорила со всеми, – сказала она, поставив бокал и сделав мрачный, но примечательно спокойный для нее упор на слове «всеми». Она посмотрела сперва на миссис Силсберн, затем – на меня, затем – на лейтенанта. – Можете расслабиться, – сказала она. – Все просто распрекрасно.

– В каком смысле? Что случилось? – сказала миссис Силсберн резко.

– Что я и сказала. Жених перестал быть не-расположен от счастья, – в голосе матроны прозвучали знакомые интонации.

– Как это? С кем ты говорила? – сказал ей лейтенант. – Ты говорила с миссис Феддер?

– Я сказала, что говорила со всеми. Со всеми, кроме зардевшейся невесты. Они с женихом дали деру, – она повернулась ко мне. – Сколько сахара вы вбухали в это пойло? – спросила она с раздражением. – На вкус совершеннейший…

– Дали деру? – сказала миссис Силсберн и поднесла руку к горлу.

Матрона посмотрела на нее.

– Ладно, можете расслабиться, – посоветовала она. – Дольше проживете.

Миссис Силсберн опустилась на диван – прямо рядом со мной, между прочим. Я сидел, уставившись на матрону, и уверен, что миссис Силсберн последовала моему примеру.

– Очевидно, он уже был дома, когда они вернулись. Так что Мюриел просто берет и собирает свою сумку, и только их двоих и видели, вот так просто, – матрона демонстративно пожала плечами. Затем взяла бокал и допила. – В общем, мы все приглашены на прием. Или как это называется, когда невеста с женихом уже отчалили? Насколько я поняла, там уже собралась вся шайка-лейка. Все по телефону так веселились.

– Ты сказала, что говорила с миссис Феддер. Что она сказала? – сказал лейтенант.

Матрона покачала головой, довольно загадочно.

– Она просто чудо. Боже, что за женщина. Голос совершенно нормальный. Насколько я поняла – то есть, по ее словам, – этот Сеймур пообещал начать ходить к аналитику и исправиться, – она снова пожала плечами. – Кто знает? Может, все еще будет в ажуре. У меня уже мысли кончились от усталости, – она взглянула на мужа. – Идем. Где твоя шапочка?

Не успел я опомниться, как матрона, лейтенант и миссис Силсберн направились к парадной двери, а я, хозяин квартиры, следовал за ними. Теперь я уже заметно шатался, но, поскольку никто не обернулся, думаю, мое состояние осталось незамеченным.

Я услышал, как миссис Силсберн сказала матроне:

– Вы собираетесь заглянуть к ним или как?

– Я не знаю, – послышался ответ. – Если и заглянем, то лишь на минутку.

Лейтенант вызвал лифт, и все трое стояли, оцепенело глядя на циферблат. Слова, похоже, были им больше не нужны. Я стоял на пороге квартиры, в нескольких футах от них, и смотрел на них затуманенным взглядом. Когда дверь лифта открылась, я попрощался с ними, вслух, и три их головы слаженно повернулись ко мне.

– Ой, всего доброго, – отозвались они, а потом, когда дверь лифта закрылась, я услышал, как матрона прокричала: – Спасибо за напиток!

Я вернулся в квартиру, с трудом держась на ногах и пытаясь на ходу расстегнуть китель или рывком распахнуть его.

Мое возвращение в гостиную горячо приветствовал мой единственный оставшийся гость, о котором я совсем забыл. Когда я вошел в комнату, он поднял мне навстречу наполненный бокал. Да что там, он буквально взмахнул им, размашисто кивая и усмехаясь, как если бы настал наконец миг ликования, которого мы оба так долго ждали. Я понял, что наше воссоединение не вызывает у меня ответной усмешки. Но помню, что похлопал старичка по плечу. А затем подошел к дивану, тяжело сел прямо напротив него и закончил расстегивать китель.

– У вас есть дом, куда пойти? – спросил я его. – Кто за вами ухаживает? Горлицы в парке?

В ответ на эти провокационные вопросы мой гость поднял бокал с еще большим апломбом, взмахнув в мою сторону «томом коллинсом», словно кружкой пива. Я закрыл глаза и растянулся на диване, с ногами. Но комната от этого закружилась. Я сел и спустил ноги на пол, но так поспешно и неуклюже, что пришлось взяться за кофейный столик для равновесия. Минуту-другую я сидел, ссутулившись, с закрытыми глазами. Затем, не вставая, потянулся за графином и налил себе бокал, пролив немного «тома коллинса» с кубиками льда на столик и на пол. Еще несколько минут я просидел с бокалом в руках, так и не отпив, а затем поставил в лужицу на кофейном столике.

– Хотите знать, откуда у Шарлотты те девять швов? – спросил я вдруг тоном, показавшимся мне совершенно нормальным. – Мы были на озере. Сеймур написал Шарлотте и пригласил к нам в гости, и ее мама ей наконец разрешила. Что случилось: как-то утром она сидела посреди нашей подъездной дорожки и гладила Букину кошку, и Сеймур бросил в нее камнем. Ему было двенадцать. Вот и вся история. Он сделал это потому, что она была так прекрасна, сидя посреди дорожки с Букиной кошкой. И все это поняли, господи боже: я, Шарлотта, Бука, Уэйкер, Уолт, вся семья, – я уставился на оловянную пепельницу на кофейном столике. – Шарлотта ни слова ему не сказала об этом. Ни слова.

Я поднял взгляд на гостя, словно ожидая, что он возразит мне, назовет лжецом. Ведь я действительно солгал. Шарлотта так и не смогла понять, почему Сеймур бросил в нее камнем. Но гость мне не возразил. Напротив. Усмехнулся ободряюще, словно говоря, что заранее готов безоговорочно поверить всему, что я ни скажу об этом. Но я встал и вышел из комнаты. Помню, на полпути мне захотелось вернуться и поднять с пола два кусочка льда, но это показалось мне таким тяжким трудом, что я пошел дальше. Проходя по коридору мимо кухни, я снял китель – точнее, отлепил – и бросил на пол. Мне тогда показалось, что я всегда оставлял там куртку.

Несколько минут я простоял в ванной над корзиной со стиркой, споря сам с собой, должен я или не должен вынуть дневник Сеймура и взглянуть на него еще раз. Я уже не помню, какие аргументы выдвигал по данному вопросу, ни за, ни против, но в итоге открыл корзину и достал дневник. Я присел с ним снова на край ванны и стал шелестеть страницами, пока не дошел до последней записи, сделанной Сеймуром:

«Сейчас снова звонили авиадиспетчеру. Если потолок продолжит подниматься, мы, очевидно, снимемся до утра. Оппенгейм говорит нам не дергаться. Я позвонил сказать Мюриел. Очень странно получилось. Она подошла и все время говорила «алло». Голос меня не слушался. Она чуть не повесила трубку. Если бы мне только малость успокоиться. Оппенгейм собирается кемарить, пока диспетчер опять не позвонит нам. Мне бы тоже надо, но я слишком взвинчен. Я, в сущности, позвонил попросить ее, умолять ее последний раз взять и уехать со мной и пожениться. Я слишком взвинчен, чтобы быть с людьми. У меня такое чувство, словно я вот-вот рожусь. Заветный-заветный день. Связь была такой плохой, и почти весь звонок я совсем не мог говорить. Как это ужасно, когда ты говоришь «я люблю тебя», а человек на том конце кричит: «Что?» Я весь день читал вразнобой из «Веданты». Супруги должны служить друг другу. Возвышать, помогать, учить, укреплять друг друга, но прежде всего служить. Растить своих детей с честью, любовью и отрешенностью. Ребенок – гость в доме, его надо любить и уважать, только не подчинять, ведь он принадлежит Богу. Как чудесно, как здраво, как прекрасно-трудно и потому истинно. Радость ответственности, впервые в моей жизни. Оппенгейм уже кемарит. Мне бы тоже надо, но не могу. Должен ведь кто-то сидеть со счастливым человеком».

Я прочел эту запись один раз, затем закрыл дневник и отнес обратно в спальню. Бросил его в холщовую сумку Сеймура на оконном сиденье. Затем повалился, более-менее сознательно, на ближайшую из двух кроватей. И заснул – или, возможно, отключился – раньше, чем приземлился, или так мне показалось.

Когда я проснулся, часа полтора спустя, у меня раскалывалась голова, а во рту пересохло. В комнате совсем стемнело. Помню, я довольно долго просидел на краю кровати. Затем, из-за сильной жажды, встал и медленно побрел к гостиной, надеясь, что там еще осталось что-нибудь холодное и влажное в графине на кофейном столике. Мой последний гость, очевидно, удалился из квартиры. Только его пустой бокал да недокуренная сигара в оловянной пепельнице указывали на то, что он здесь был. Я до сих пор думаю, что эту сигару стоило бы отослать Сеймуру, в числе прочих свадебных подарков.

Просто сигару, в симпатичной коробочке. Возможно, с чистым листом бумаги для ясности.

Сеймур. Представление

Всякий раз при виде актеров я, к своему ужасу, убеждаюсь, что большая часть из того, что я до сих пор написал о них, фальшива. А фальшива она потому, что пишу я о них с неизменной любовью (даже в этих строках я фальшивлю), но переменным дарованием, и это переменное дарование не выводит настоящих актеров тонко и звонко, но совершенно пасует перед этой любовью, которая таким дарованием никогда не удовольствуется и оттого считает, что бережет актеров, не давая этому дарованию проявиться.

Словно бы автор (фигурально выражаясь) допустил описку, и словно бы эта канцелярская ошибка осознала самое себя. Возможно, то была и не ошибка, но в гораздо более высоком смысле важнейшая часть всего повествования. Словно бы эта канцелярская ошибка восстала против автора, возненавидев его, отказалась исправляться и заявила: «Нет, я не дам тебе вымарать себя, я пребуду свидетелем супротив тебя, что ты есть весьма жалкий писака».

Временами, признаюсь, я нахожу, что выбирать мне особенно не приходится, но в возрасте сорока лет я смотрю на своего старого приятеля, рядового читателя, как на последнего наперсника современности, а мне весьма настойчиво советовал задолго до того, как я вышел из подросткового возраста, один из наиболее пламенных и притом наименее напыщенных выпускающих умельцев, которых я когда-либо знал лично, чтобы я старался сохранять ясный и трезвый взгляд на преимущества таких отношений, какими бы причудливыми или ужасными они ни были; в моем случае он предвидел их в прямом порядке. Вопрос в том, как может писатель лицезреть эти преимущества, если он понятия не имеет, каков его рядовой читатель? Обратное, вне всякого сомнения, встречается довольно часто, но где это видано, чтобы автора рассказа спрашивали, каков, по его мнению, его читатель? К большому моему везению, позволяющему мне еще побрыкаться и изложить свою точку зрения – и я не думаю, что эта точка зрения выдержит продолжительное муссирование, – я много лет назад выяснил практически все, что мне нужно знать о моем рядовом читателе, то есть, боюсь, о вас. Я опасаюсь, что вы станете всячески от этого открещиваться, но я по большому счету не в том положении, чтобы доверять вашим словам. Вы обожаете птиц. Почти как герой рассказа Джона Бакена под названием «Скула-Скерри»[14], который Арнольд Л. Шугармен-младший вынудил меня прочесть в ходе весьма скверно организованного ученичества, вы из тех, кто превозносит птиц просто потому, что они распаляют ваше воображение; они вас очаровывают по той причине, что «они, вероятно, из всех созданий божьих ближе прочих к чистому духу – эти малютки с нормальной температурой 125°»[15]. И вы наверняка, подобно старику Джону Бакену, передумали в этой связи немало восторженных мыслей; не сомневаюсь, что вы повторяли про себя:

«Королек, у которого желудок не больше боба, перелетает Северное море! А краснозобик, гнездящийся на таком крайнем севере, что его гнездовье видели от силы три человека, летает на отдых в Тасманию!» Мне, понятное дело, не стоит рассчитывать, что мой собственный рядовой читатель окажется одним из этих троих, видевших гнездовье краснозобика, но я, по крайней мере, чувствую, что знаю его – вас – достаточно хорошо, чтобы догадываться, какого рода жест великодушия от меня теперь ожидается. В духе tête-à-tête, установившемся между нами, старый наперсник, пока мы не присоединились к остальным, во всем поднаторевшим, включая, я уверен, и великовозрастных бунтарей, норовящих запулить нас на луну, Бродяг Дхармы, создателей сигаретных фильтров для людей с понятием, побитых битников и потрепанных трепачей, избранных служителей культа, всех этих величавых экспертов, доподлинно знающих, как нам следует и как не следует распоряжаться нашими скромными половыми органами, всех этих бородатых и чванливых молодых недоучек, гитаристов-самоучек, дзенских сорвиголов и корпорации эстетствующих пижонов, взирающих с высоты своих невысоких умов на эту расчудесную планету, на которой (пожалуйста, не затыкайте меня) были Христос, Шекспир и Килрой[16], – так вот, пока мы не присоединились к остальным, говорю вам с глазу на глаз, старый друг (с опасливым чувством взаимности), примите от меня, пожалуйста, этот безыскусный букетик скороспелых скобок: (((()))). Мне кажется, я рассчитываю, самым нефлоральным образом, что вы их и вправду примете, без всяких проволочек, в качестве кривоногого – колченогого – свидетельства моего текущего состояния ума и тела. Выражаясь профессионально, то есть единственным способом, когда-либо доставлявшим мне подлинное удовольствие выражаться (и, чтобы уж напрочь вам опротиветь, я говорю на девяти языках, причем непрестанно, четыре из которых мертвее мертвых) – выражаясь, повторюсь, профессионально, я экстатически счастливый человек. Никогда еще со мной такого не было.

Ну разве только один раз, в четырнадцать лет, когда я написал рассказ, в котором все действующие лица были отмечены гейдельбергскими дуэльными шрамами[17]: герой, злодей, героиня, ее старая нянька, все лошади и собаки. Тогда я был разумно счастлив, могли бы вы сказать, но не экстатически, не как сейчас. Однако к делу: так уж вышло, что мне известно, возможно, лучше, чем кому бы то ни было, что экстатически счастливый пишущий человек часто бывает совершенно невыносим для окружающих. Разумеется, поэты в таком состоянии гораздо более «проблемны», но даже прозаик, подвергшийся подобной напасти, равным образом не властен над собой в приличном обществе; напасть, будь она даже высшего порядка, есть напасть.

И хотя я считаю, что экстатически счастливый прозаик может сделать немало хорошего в печати – наилучшего, смею надеяться, – верно и, сдается мне, бесконечно очевиднее и то, что он не может быть ни умеренным, ни сдержанным, ни кратким; он почти полностью теряет короткие абзацы. Его не удержать – разве только изредка и, как я подозреваю, на спадах.

На волне чего-то столь большого и всеохватного, как счастье, он неизбежно лишается гораздо меньшего, но для писателя всегда весьма изысканного удовольствия появиться на странице, безмятежно восседая на заборе. И что самое худшее, на мой взгляд, он уже не в состоянии удовлетворять самые насущные потребности читателя; а именно, заботиться о том, чтобы история, черт возьми, продвигалась. Отсюда отчасти и этот жуткий букет скобок несколькими предложениями ранее. Я осведомлен, что множество совершенно здравомыслящих людей терпеть не могут пояснений в скобках, встревающих в повествование. (Нам на этот счет дают советы по почте: в основном, как водится, аспиранты, движимые самыми естественными кашеобразными позывами черкануть нам пару строк в свободное от занятий время. Но мы это читаем и, как правило, принимаем на веру; вереница английских слов – хороших, плохих, неважно, каких – захватывает наше внимание, как если бы она вышла из-под пера самого Просперо.)

Здесь я отмечу, что впредь мало того, что мои отклонения будут безудержны (вообще не уверен, что не вставлю сноску-другую), но и что в мои намерения входит время от времени самолично вскакивать читателю на закорки, когда замечу в стороне от исхоженной сюжетной дорожки что-нибудь, увлекшее или привлекшее меня настолько, чтобы сделать крюк. Скорость в данном случае, да хранит господь мою американскую шкуру, ровным счетом ничего для меня не значит. Есть, однако, читатели, всерьез требующие только самых строгих, классических и, по возможности, самых ухватистых приемов удержания их внимания, и я им предлагаю – со всей честностью, на какую способен писатель в такой ситуации, – немедля откланяться, пока, насколько я вижу, к этому нет никаких препятствий. Вероятно, я продолжу указывать доступные точки высадки по мере движения, но не уверен, что буду снова делать вид, что вкладываю в это душу.

Начать я бы хотел с безмерного словоизлияния относительно тех двух вводных цитат. «Всякий раз при виде актеров…» – это из Кафки. А вторая – «Словно бы автор (фигурально выражаясь) допустил описку…» – из Кьеркегора (и только так я в состоянии удержаться от того, чтобы несимпатично потереть руки при мысли о том, что этот самый пассаж из Кьеркегора может захватить нескольких экзистенциалистов и чересчур растиражированных французских мандаринов, которые… в общем, застать их врасплох)[18]. На самом деле я отнюдь не утверждаю, что требуется веская причина, чтобы цитировать своих любимых авторов, но всегда приятно, могу вас заверить, если таковая имеется. В данном случае, как мне представляется, те два пассажа, особенно в непосредственной близости, восхитительно высвечивают, в некотором смысле, самое лучшее не только у Кафки и Кьеркегора, но и у всех четверых покойников, четверых печально известных Болезных Мужей или неприспособленных холостяков (пожалуй, из всех четверых только Ван Гогу будет позволено появиться в качестве гостя на этих страницах), к которым я то и дело прибегаю – случается, в полном смятении, – когда хочу получить достоверные сведения о современных художественных течениях.

По большому счету я воспроизвел эти два пассажа в попытке предельно ясно изложить свою позицию по отношению к тому массиву данных, который я надеюсь здесь собрать, – в некоторых кругах бытует мнение, скажу без малейшего колебания, что в таком вопросе автор не может быть слишком прямодушен или поспешен. Впрочем, отчасти мне будет отрадно подумать, помечтать о том, что эти две короткие цитаты, вполне возможно, послужат хорошим подспорьем для относительно нового поколения литературных критиков – многих работников (солдат, можете вы, мне кажется, сказать), которые проводят долгие часы, зачастую с угасающими надеждами на признание, в наших оживленных неофрейдистских клиниках искусства и литературы. Особенно, пожалуй, для тех совсем еще юных студентов и еще более зеленых клиницистов, которые откровенно пышут психическим здоровьем, необремененные (бесспорно, надо думать) врожденной тягой (фр. attrait) к прекрасному, и однажды намереваются получить степень в области эстетической патологии. (По общему мнению, я испытываю к этой теме трепетное отношение с тех самых пор, как мне исполнилось одиннадцать, и я смотрел, как художника и Болезного Мужа, коего я любил больше всех на свете, на тот момент еще в коротких штанишках, обследовала авторитетная группа профессиональных фрейдистов в течение шести часов и сорока пяти минут. На мой не всецело достоверный взгляд, они подошли вплотную к тому, чтобы взять мазок у него из мозга, и многие годы я живу с мыслью, что только поздний час – два пополуночи – отвадил их от этого шага. Посему моя речь будет поистине трепетной. Но не выспренной. Впрочем, признаю, что граница или грань между этими понятиями весьма тонка, но я бы хотел попробовать прогуляться по ней еще с минуту; готовы вы к этому или нет, но я прождал долгие годы, пока смог собрать эти сантименты и разделаться с ними). О таком сенсационном, чрезвычайно плодовитом художнике, разумеется, расходится по всем весям масса всевозможных слухов – и я ссылаюсь исключительно на художников, поэтов и прочих Dichter[19]. Согласно одному из этих слухов – и, на мой взгляд, наиболее захватывающему, – он никогда, ни даже в темные века, предшествовавшие психоанализу, не испытывал почтения к своим профессиональным критикам, при его в целом неразумных взглядах на общество, и просто-напросто имел обыкновение сваливать их в одну кучу с echt[20] издателями, галеристами и прочими, пожалуй, завидно процветающими приверженцами искусства, которые, как он обмолвился, предпочли бы другую, возможно, более чистую работу, если бы могли ее получить. Но, что чаще всего можно услышать, по крайней мере, в наши дни, о любопытно-плодовитом-однако-недужном поэте ли, художнике, это, думается мне, что он неизбежно представляет собой этакого колоссального, но однозначно «классического» невротика; помешанного, который лишь изредка, да и то не всерьез, желает избавиться от своего помешательства; или, выражаясь нормальным языком, Болезного Мужа, который чаще, чем хотелось бы, хотя, как говорят, он это по-детски отрицает, издает ужасные крики боли, словно бы готовый чистосердечно отринуть свое искусство и душу, лишь бы испытать то, что у других людей считается нормальным самочувствием, однако же (как гласят эти самые слухи), когда в его нездорового вида комнатку кто-то вторгается – причем, не так уж редко, кто-то искренне любящий его – и страстно допытывается, что у него болит, он либо отмахивается, либо, судя по всему, не в состоянии обсуждать это в более-менее конструктивной клинической манере, а по утрам, когда даже великие поэты и художники, по-видимому, чувствуют себя несколько бодрее, чем обычно, он исполняется несравненной извращенной решимостью перетерпеть свою болезнь, как будто при свете очередного, предположительно рабочего дня он вспомнил, что все люди, в том числе здоровые, рано или поздно умирают, и обычно не без некоторой горечи, но его, счастливчика, во всяком случае, прикончит самый стимулирующий спутник, болезнь это или что, из всех ему известных. В целом, как бы предательски это ни звучало в моих устах, но с таким мертвым художником в ближайших родственниках, на которого я ссылаюсь на протяжении всей этой околополемики, я не понимаю, как можно рационально заключить, что этот последний общий слух (навязший в зубах) не основан на приличном количестве весомых фактов. Пока мой выдающийся родственник был жив, я следил за ним – почти буквально, думается мне порой, – точно ястреб. По всем логическим определениям он действительно был больной особью, он действительно издавал в свои худшие ночи и сумерки не только крики боли, но и крики о помощи, а когда номинальная помощь прибывала, он действительно отказывался внятно и понятно говорить, где у него болит. И все равно я открыто пререкаюсь с признанными экспертами в этих вопросах – филологами, биографами и особенно теперешней верховной интеллектуальной аристократией, получившей образование в одной из больших публичных школ психоанализа, – и пререкаюсь я с ними самым ожесточенным образом вот почему: они не слушают, как следует, крики боли, когда их кто-то издает. Конечно, где им. Они – высшая знать оловянноухих. С таким негодным оснащением, с такими-то ушами, разве можно отследить боль по одному качеству звука, откуда она исходит? С таким дрянным оснащением, думается мне, лучшее, что можно уловить и, может быть, определить, – это несколько случайных тонких обертонов – едва ли полифонию, – исходящих из трудного детства или нарушенного либидо. Но откуда действительно исходит основная масса, амбулаторный груз боли? Откуда она должна исходить? Не провидец ли истинный поэт или художник? Больше того, не единственный ли он провидец, какой у нас есть? Уж точно это не ученый, уж явно не психиатр. (Единственным великим поэтом от психоанализа был несомненно сам Фрейд; он и сам отличался некоторой слуховой патологией, но кто в здравом уме стал бы отрицать, что его труды – это труды эпического поэта?) Прошу прощения, я уже закругляюсь. Какая часть человеческой анатомии неизбежно принимает на себя наибольшую нагрузку у провидца? Разумеется, глаза. Дорогой рядовой читатель (если вы еще здесь), сделайте мне, пожалуйста, последнее одолжение: перечитайте те два коротких пассажа из Кафки и Кьеркегора, с которых я начал. Разве не ясно? Разве эти крики исходят не прямо из глаз? При всех противоречиях в отчете коронера – назовет ли он причиной смерти туберкулез, одиночество или самоубийство, – разве непонятно, как умирает истинный художник-провидец? Смею сказать (и все, что последует на этих страницах, очень может быть, основывается на допущении, что я, по крайней мере, почти прав) – смею сказать, что истинного художника-провидца, олуха царя небесного, умеющего создавать красоту и создающего ее, ослепляют до смерти главным образом его собственные угрызения совести, слепящие формы и цвета его собственной священной человеческой совести.

Я высказал свое кредо. И успокаиваюсь. Я вздыхаю – боюсь, счастливо. Закуриваю «Мурад» и перехожу, с божьей помощью, к другим вещам.

Теперь немного (постараюсь быть кратким) о том подзаголовке сверху афиши, «Представление». Главным героем моего повествования – по крайней мере, в моменты проблеска сознательности, когда мне удастся обуздать себя и заставить сидеть смирно, – будет мой покойный старший брат, Сеймур Гласс, который (и я, пожалуй, предпочту сказать это в единственном некрологоподобном предложении) в 1948 году, в возрасте тридцати одного года, отдыхая с женой во Флориде, покончил с собой. При жизни он был много чем и много для кого, и буквально всем для своих братьев и сестер в нашем довольно обширном семействе. Он был для нас вне всяких сомнений воплощением всего подлинного: нашим синеполосым единорогом, нашим бифокальным зажигательным стеклом[21], нашим гениальным консультантом, нашей ходячей совестью, нашим суперкарго и единственным настоящим поэтом, и неизбежно, думается мне, поскольку в число его сильных сторон никогда не входила скрытность, а кроме того, в детстве на протяжении семи лет он был гвоздем детской радиовикторины, вещавшей на всю Америку, так что едва ли хоть что-то не вошло в эфир, так или иначе – неизбежно, думается мне, он также был нашим довольно-таки скандально известным «мистиком» и «неуравновешенным типом». И раз уж я, похоже, намерен, не сходя с места, выложиться на всю катушку, далее я изложу – если можно изложить крик души, – что неважно, вынашивал он или нет планы свести счеты с жизнью, он был единственным, с кем я запросто находил общий язык, с кем корефанился, он был тем, кто чаще да, чем не соответствовал классическому образу мукты в моем представлении, вопиюще просветленного человека, познавшего Бога. Так или иначе, для рассказа о подобной личности не годится ни одна из коротких форм повествования, известных мне, и я не в силах помыслить о ком-либо – и меньше всего о себе, – кто бы попытался описать его в один присест или в более-менее заурядной серии подходов, распределенных по месяцам или годам. Я подхожу к сути: в мои изначальные планы по этой общей теме входило написать короткий рассказ о Сеймуре и назвать его «СЕЙМУР – ОДИН», чтобы большой «ОДИН» служил бы мне, Братку Глассу, встроенным прибором даже в большей степени, чем читателю – этаким ярким указанием, что за ним логически последуют и другие рассказы: Сеймур Два, Три и, возможно, Четыре. Этих планов больше нет. А если и есть – я подозреваю, что это гораздо более вероятно, учитывая обстоятельства, – они ушли в подполье, пожалуй, с пониманием того, что я постучу три раза, когда буду готов. Но в данном случае я кто угодно, но только не автор короткого рассказа, покуда речь идет о моем брате. Кто же я есть, так это, думается мне, тезаурус сумбурных вступительных замечаний о нем. Полагаю, что, по существу, я остаюсь тем, кем и был почти всегда, – рассказчиком, только с крайне настоятельными личными мотивами. Я хочу представить вам Сеймура, хочу дать его описание, хочу раздать реликвии, амулеты, хочу распотрошить бумажник и пустить по кругу фотокарточки, хочу довериться нюху. В таком настрое я не смею помышлять о чем-то вроде короткой формы. Он поглощает мелких толстых сумбурных писателей вроде меня без остатка.

Но я могу поведать вам премного подробностей не самого лестного толка. Вот ведь, я столько всего рассказываю, каталогизирую о моем брате. Я чувствую, что вы не могли этого не заметить. Вы также могли заметить – знаю, это не всецело ускользнуло от моего внимания, – что все, сказанное мною до сих пор о Сеймуре (и о его, так сказать, группе крови в целом), представляет собой фактурный панегирик. Тут есть о чем подумать, в самом деле. Пусть я пришел не затем, чтобы хоронить, но чтобы эксгумировать и, как несложно догадаться, славословить, тем не менее есть у меня подозрение, что здесь в некотором смысле поставлена на карту повсеместно признаваемая честь выдержанных беспристрастных рассказчиков. Неужели у Сеймура не было прискорбных недостатков, ни пороков, ни малодушия, которые можно было бы описать, хотя бы мельком? Кем он все-таки был? Святым?

К счастью, давать ответ на этот вопрос не входит в мои обязанности. (О, счастливый день!) Позвольте мне сменить тему и сказать не колеблясь, что он обладал набором личностных качеств, не уступавших в разнообразии продукции фирмы «Хайнц», которые с различными хронологическими интервалами чувствительности или тонкокожести грозили подтолкнуть каждого несовершеннолетнего члена семьи к бутылке. Перво-наперво нельзя не отметить одной довольно-таки кошмарной черты, свойственной всем богоискателям, ведущим свои поиски – и, по-видимому, с большим успехом – в таких несусветных местах, как радиопередачи, газетные статьи, такси с подкрученными счетчиками, то есть буквально повсюду. (Мой брат, к вашему сведению, отличался большую часть своей взрослой жизни несносной привычкой обследовать заполненные пепельницы указательным пальцем, раздвигая окурки по краям и улыбаясь при этом от уха до уха, словно ожидал увидеть там самого младенца Христа, свернувшегося калачиком, и ни разу он не выглядел разочарованным.)

Так вот, черта, свойственная всякому религиозно продвинутому человеку, не обязательно сектанту (и я любезно включаю в определение «религиозно продвинутого», невзирая на его пошлость, всех христиан в понимании великого Вивекананды: «Видишь Христа, значит христианин; остальное слова».), – типичной отличительной чертой такого человека является то, что он очень часто ведет себя как дурак, если не сказать дебил. Это испытание для семьи, когда в ней есть подлинный гений, на которого невозможно рассчитывать, чтобы он всегда держался подобающим образом. Я уже почти закончил каталогизировать, но не могу остановиться прямо сейчас, не дав описания его, на мой взгляд, самой трудной личной характеристики. Это касается особенностей его речи – или, скорее, аномального спектра этих особенностей. Он мог быть либо сдержан, как монастырский привратник – иногда днями, неделями напролет, – либо тараторить без умолку. Когда он бывал на взводе (замечу для ясности, что его вечно кто-нибудь заводил, а затем, разумеется, подсаживался поближе, чтобы выедать ему мозг) – когда он бывал на взводе, ему ничего не стоило проговорить несколько часов кряду, иной раз без малейшего снисхождения к тому, что в комнате мог находиться кто-то другой, двое или десять человек. Он был вдохновенным говоруном, говорю это со всей возможной твердостью, но даже самый велеречивый и умелый говорун не может, выражаясь очень мягко, постоянно заботиться о слушателях. И говорю я это, должен заметить, не столько вследствие какого-то вздорно-великодушного побуждения вести «честную игру» с моим невидимым читателем, сколько – что, кажется, гораздо хуже, – потому, что считаю, что этому конкретному говоруну не страшна почти никакая выволочка.

Во всяком случае, от меня. Уникальность моего положения состоит в том, что я могу откровенно называть брата неугомонным говоруном – что, на мой взгляд, эпитет довольно скверный – и в то же время расслабленно посиживать, прямо как, боюсь сказать, тип с тузами в обоих рукавах, непринужденно припоминая тьму тьмущую смягчающих обстоятельств (хотя «смягчающих» не самое подходящее слово). Я могу сплавить их все в одно: к тому времени, как Сеймур стал сформировавшимся юношей – годам к шестнадцати, семнадцати, – он не только научился контролировать свое исконное просторечие, свои далеко не высшего нью-йоркского света обороты, но уже выработал свой собственный предельно точный поэтический словарь. Его говорение, его монологи, его почти что тирады отличались такой же заботой о слушателях – во всяком случае, для многих из нас, – как, скажем, бо́льшая часть произведений Бетховена после того, как ему перестал мешать слух, и, может быть, я имею в виду прежде всего, хотя это отдает придирчивостью, квартеты си бемоль мажор и до диез минор. Так или иначе, у нас в семье было семеро детей, изначально. И так уж вышло, что никто из нас не страдал косноязычием. Это нешуточное дело, когда в доме с шестью от природы одаренными ораторами и толкователями имеется единогласный чемпион-говорун. Впрочем, он никогда не стремился к этому званию.

И страстно желал увидеть, чтобы хоть кто-нибудь из нас сумел превзойти или хотя бы переговорить его в беседе или споре. Тоже мне проблема, можно подумать, и, хотя сам он никогда не замечал ее – у него, как и у всех, были свои слепые пятна, – некоторым из нас она не давала покоя. Факт в том, что никто не мог отнять у него это звание, и пусть, думается мне, он отдал бы все на свете, лишь бы лишиться его – это несомненно самое что ни на есть нешуточное дело, и я не сумею проникнуть в его суть в течение ближайших лет, – он так и не нашел для этого вполне элегантного способа.

На данный момент мне не кажется обычной фамильярностью упомянуть, что я уже не первый раз пишу о брате. Если уж на то пошло, я мог бы, по всей вероятности, признать, стоит лишь добродушно мне подмигнуть, что едва ли найдется такое время, когда бы я о нем не писал, и, если бы, предположительно под дулом пистолета, мне пришлось завтра же сесть и написать рассказ о динозавре, не сомневаюсь, что я бы непроизвольно наделил этого малого каким-нибудь жестом, отличавшим Сеймура, – исключительно очаровательной манерой откусывать соцветие болиголова или, скажем, повиливать тридцатифутовым хвостом. Отдельные люди – не из близких друзей – спрашивали меня, много ли от Сеймура я вложил в юного главного героя моего опубликованного романа. Вообще-то большинство этих людей меня не спрашивали; они утверждали. Когда же я начинал возражать им, у меня, как оказалось, возникала сыпь, но я скажу, что никто из знавших моего брата не спрашивал меня об этом и ничего подобного не утверждал, за что я признателен и, в некотором смысле, немало удивлен, поскольку приличное число моих главных героев бегло и красноречиво говорят по-манхэттенски, обладают повальной склонностью врываться туда, куда большинство набитых дураков боятся ступить, и большинство из них подвергается преследованию Сущности, которую я мог бы определить весьма грубым образом как Горного Старца. Но что я могу и должен сказать, так это что я написал и опубликовал два рассказа непосредственно о Сеймуре. Второй из них, опубликованный в 1955 году, представляет собой всеобъемлющее описание дня его свадьбы в 1942-м. Рассказ получился до того подробным, что еще бы немножко, и читатели могли бы уносить с собой в качестве сувениров слепки следов каждого до последнего свадебного гостя, но надо заметить, что сам Сеймур – виновник торжества – физически так и не появился на тех страницах.

С другой стороны, в первом из двух моих рассказов, значительно более коротком, написанном в конце сороковых, он не только появлялся во плоти, но и ходил, говорил, загорал на пляже и вышибал себе мозги в последнем абзаце. Тем не менее несколько ближайших, хоть и разбросанных по миру, членов моего семейства, которые регулярно выискивают в моих прозаических публикациях мелкие формальные ошибки, мягко мне указали (слишком мягко, черт возьми, тогда как обычно набрасываются на меня как граммар-наци), что молодой человек в том первом рассказе, этот «Сеймур», который ходил и говорил, не говоря о том, что стрелялся, совсем не похож на Сеймура, но, как ни странно, имеет разительное сходство – страшно сказать, алле-гоп – со мной. Что, думается мне, соответствует истине, хотя бы настолько, чтобы заставить меня почувствовать укор со стороны мастера. И пусть не существует хорошего оправдания такому faux pas[22], я не могу не упомянуть, что тот конкретный рассказ был написан всего через пару месяцев после смерти Сеймура и довольно в скором времени после того, как я вернулся, подобно «Сеймуру» из рассказа и реальному Сеймуру, из европейского Театра Военных Действий. В то время я пользовался очень скверно подлатанной, если не сказать неуравновешенной, немецкой пишущей машинкой.

Ох, и крепкая штука это счастье! Так восхитительно раскрепощает. Я чувствую себя свободным и готовым рассказать вам именно то, что вам, должно быть, уже не терпится услышать. Иными словами, если вы больше всего на свете любите этих маленьких созданий чистого духа с нормальной температурой 125°, а я знаю, что это так, тогда из этого естественным образом следует, что почти так же сильно вы любите человека – боголюбца, богоборца (и, очевидно, почти никогда чего-то среднего), – способного написать стихотворение, достойное звания стихотворения. Такой человек – краснозобик среди людей, и я спешу поделиться с вами тем немногим, что мне довелось узнать о его полетах и горячем сердце.

С самого начала 1948 года я сижу – буквально, по мнению родственников, – на записной книжке с отрывными листами, населенной сто восемьдесят четырьмя короткими стихотворениями, написанными моим братом в течение последних трех лет его жизни, как в армии, так и вне ее, но большей частью в ней. В скором времени я намереваюсь – это вопрос нескольких дней или недель, говорю я себе – отобрать порядка ста пятидесяти стихотворений и дать добро первому желающему издателю, располагающему отглаженным парадным костюмом и достаточно чистыми серыми перчатками впридачу, унести их прямиком к своим мрачным печатным станкам, где их, по всей вероятности, упакуют в двухцветную суперобложку, снабженную клапаном на обороте, с несколькими любопытно язвительными напутственными замечаниями, какие по традиции положено делать «именитым» поэтам и писателям, без малейшего стеснения комментирующим на публике творчество своих собратьев по перу (обычно приберегая свои более радушные комплименты для друзей, не столь одаренных коллег, иностранцев, ярких выскочек и тружеников иных областей), а далее их ждут воскресные литературные рубрики, где, если найдется место, если обзор новой большой исчерпывающей биографии Гровера Кливленда не слишком растянется, их лаконично представит любителям поэзии кто-нибудь из группки типичных педантов на скромной зарплате, рабочих лошадок, которым можно доверить обзор нового поэтического сборника, не рассчитывая на особенную мудрость или страстность – лишь на лаконичность.

(Не думаю, что я черкану еще одну такую желчную филиппику. А если не удержусь, постараюсь быть столь же прозрачным.) Так вот, принимая во внимание, что я просидел на этих стихотворениях уже больше десяти лет, было бы… ну, что ли, освежающе-правильным и не предосудительным с моей стороны назвать две, на мой взгляд, главные причины, побудившие меня встать с них.

И я бы предпочел упаковать обе эти причины в один абзац, точно в вещмешок, отчасти потому, что мне хочется, чтобы они были рядышком, отчасти потому, что испытываю, возможно, опрометчивое ощущение, что они мне больше не понадобятся в этом путешествии.

Во-первых, это вопрос семейного свойства. В этом несомненно нет ничего необычного, возможно, это даже куда более обычно, чем мне представляется, однако у меня имеются в живых четверо литературно подкованных и весьма несдержанных на язык младших братьев и сестер, частично еврейских, частично ирландских и частично, надо полагать, минотавровых кровей: два мальчика, один из которых, Уэйкер, в прошлом странствующий картезианский монах-репортер, теперь остепенившийся, а другой, Зуи, не менее рьяно призванный и избранный всеконфессиональный актер, в возрасте тридцати шести и двадцати девяти лет соответственно; и две девочки, одна из которых, Фрэнни, начинающая молодая актриса, а другая, Бука, энергичная платежеспособная уэстчестерская матрона, в возрасте двадцати пяти и тридцати восьми лет, соответственно. Начиная с 1949 года все эти четверо высокопоставленных особ периодически – из семинарии, школы-интерната, с акушерского этажа Женской больницы и из комнаты для занятий студентов по обмену в трюме «Королевы Елизаветы», в перерывах между, понятное дело, экзаменами и генеральными репетициями, утренями и двухчасовыми кормлениями – направляли мне по почте расплывчатые, но явно угрожающие ультиматумы, намекая, что меня ждет, если я не потружусь в скором времени как-нибудь распорядиться Сеймуровыми стихотворениями. Следует пояснить и, пожалуй, немедля, что я не только человек пишущий, но также член кафедры английского языка на полставки в колледже для девочек в верхней части штата Нью-Йорк, неподалеку от канадской границы.

Живу я один (однако без кошки, о чем желаю всех уведомить), в скромнейшем, если не сказать презренном, домишке, в лесной чащобе на дальнем склоне горы. Не считая студентов, преподавателей да немолодых официанток, я мало с кем вижусь в течение рабочей недели и года. Короче говоря, я отношусь к той категории литературных затворников, которых, несомненно, можно вполне успешно изводить и травить по почте. У каждого есть свой предел прочности, и я уже не в состоянии открывать свой почтовый ящик без нервного тремора при мысли о том, что среди каталогов сельскохозяйственного оборудования и банковских выписок меня ждет открытка, длинная, болтливая и грозная, от кого-нибудь из братьев или сестер, двое из которых, стоит отметить, пишут шариковой ручкой. Вторая моя главная причина выпустить эти стихотворения в свет, опубликовать их, имеет не столько эмоциональную, сколько, в некотором смысле, физическую подоплеку. (Что приводит нас, о чем я заявляю гордый, как павлин, в трясины риторики.) Тема воздействия радиоактивных частиц на человеческое тело, столь актуальная в текущем 1959 году, вовсе не нова для старых любителей поэзии. При умеренном использовании первоклассные стихи представляют собой отличную и обычно быстродействующую форму термотерапии. Как-то раз в армии, когда у меня три с лишним месяца не проходил, назовем это, амбулаторный плеврит, первое настоящее облегчение пришло ко мне не раньше, чем я положил в карман рубашки совершенно невинный с виду томик лирики Блейка и поносил его день-другой как припарку. Впрочем, крайности всегда рискованны и, как правило, весьма губительны, и опасность длительного контакта со всякой поэзией, которая, похоже, превосходит то, что нам хорошо известно под видом первоклассных стихов, нельзя недооценивать. В любом случае мне бы полегчало, если бы стихи моего брата преодолели эти узкие общие рамки, по крайней мере, ненадолго. Я испытываю умеренное, но основательное жжение. И по причине, как мне кажется, вполне здравой: большую часть своей юности и всю взрослую жизнь Сеймура влекла сперва китайская, а затем, с не меньшей силой, японская поэзия, и никакая другая поэзия мира не вызывала у него подобного влечения[23]. Я, разумеется, никак не могу взять и выяснить, насколько хорошо или плохо мой дорогой рядовой читатель, порядком замученный, знаком с китайской или японской поэзией. Рассудив тем не менее, что даже краткое ее обсуждение может, по всей вероятности, пролить немало света на личность моего брата, я думаю, что мне сейчас совсем не время проявлять сдержанность и умеренность. В своих наиболее действенных образцах китайская и японская классическая поэзия представляет собой, как мне кажется, ясные высказывания, способные радовать, просвещать или расширять кругозор званого подслушника на волосок от жизни. Они могут быть и часто бывают на редкость благозвучны, но я бы сказал, что о китайском или японском поэте, который не в силах передать вкуса настоящей хурмы или настоящего краба, или ощущения настоящего комариного укуса в настоящую руку, и неважно, насколько длинны, необычны или обворожительны его семантические или интеллектуальные жилы и как заманчиво они тренькают, никто на Загадочном Востоке по большому счету не станет говорить всерьез, если вообще обмолвится. Моя неизбывная нутряная экзальтация, которую, на мой взгляд, я справедливо, пусть и не единожды, называю счастьем, угрожает, как я понимаю, превратить настоящую композицию в дурацкий монолог. Тем не менее даже у меня, пожалуй, не достанет дерзости сказать, что составляет самую чудодейственную суть мастерства китайского или японского поэта. Впрочем, кое-какие соображения на этот счет (вы ведь не ждали другого?) у меня имеются. (Не тешу себя мыслью, что это именно то, что я ищу, но не могу просто так от них отмахнуться.) Как-то раз, прорву лет тому назад, когда нам с Сеймуром было по восемь и шесть лет, наши родители устроили вечеринку для почти шестидесяти человек в нашем номере из трех с половиной комнат в старом нью-йоркском отеле «Аламак». Они официально прощались с водевилем, и это было событие столь же эмоциональное, сколь и праздничное. Около одиннадцати вечера нам с Сеймуром позволили встать с кровати и прийти посмотреть. И мы не просто посмотрели. По просьбам гостей и без всякого возражения с нашей стороны мы танцевали и пели, сперва по отдельности, затем вместе, как часто делают дети нашего круга. Но в основном мы просто наблюдали. Ближе к двум ночи, когда гости стали расходиться, Сеймур попросил Бесси, нашу маму, позволить ему подать им верхнюю одежду, которая была развешана, разложена и разбросана по всей квартире, даже в ногах кровати нашей спящей младшей сестренки.

Мы с ним знали по-хорошему около дюжины гостей, еще человек десять только в лицо или со слов родителей, а остальных в лучшем случае где-нибудь видели. Кроме того, когда все прибывали, мы лежали в кровати. Но, наблюдая за гостями в течение трех с чем-то часов, усмехаясь им и, думаю, успев их полюбить, Сеймур, никого ни о чем не спрашивая, принес почти всем им – двоим-троим за раз и совершенно безошибочно – нужную одежду, и все мужчины получили свои шляпы. (С женскими шляпками у него возникла некоторая путаница.) Так вот, я не утверждаю, что подобный навык характерен для китайского или японского поэта, и ни в коем случае не намекаю, что он-то как раз и делает его тем, кто он есть. Но я действительно считаю, что, если китайский или японский стихотворец не может сходу понять, где чья одежда, шансы у его поэзии хоть когда-нибудь получить признание ничтожно малы. И восемь лет, на мой взгляд, это крайний возраст для овладения подобным навыком.

(Нет, нет, теперь я не умолкну. Мое Состояние вызывает у меня ощущение, что я уже не просто отстаиваю для брата звание поэта; я чувствую, что снимаю, пусть лишь на пару минут, все детонаторы со всех бомб в этом проклятом мире – это такая крохотная, несомненно, чисто временная светская учтивость, зато лично от меня.) Общеизвестно, что китайские и японские поэты тяготеют к простым темам, и попробуй я это оспорить, я бы почувствовал себя еще большим болваном, чем обычно, но дело в том, что слово «простые» я ненавижу как отраву, поскольку обычно его применяют – во всяком случае, в моих краях – для описания чего-то бессовестно-куцего, принципиально прагматичного, тривиального, пустопорожнего и урезанного. Даже не касаясь моих личных фобий, я не верю, что есть такое слово на каком бы то ни было языке – и слава богу, – которое могло бы стать критерием отбора материала у китайских или японских поэтов. Хотел бы я знать, кто смог бы подобрать слово для чего-то подобного: важный надутый сановник прогуливается у себя по двору, проговаривая в уме на редкость громогласную речь, которую он произнес тем утром в присутствии императора, и наступает с сожалением на эскиз тушью, кем-то оброненный или выброшенный. (Горе мне, в наши ряды затесался прозаик; мне приходится прибегать к курсиву, без которого обходятся восточные поэты.) Великий Исса радостно нам сообщает, что в саду цветет щекастый пион. (Ни больше ни меньше. Пойдем ли мы посмотреть его щекастый пион, это другое дело; в отличие от некоторых прозаиков и западных рифмоплетов, называть которых я не чувствую себя вправе, он нас ни к чему не обязывает.) Одно упоминание имени Иссы убеждает меня, что настоящий поэт не занимается отбором материала. Это материал выбирает его, а не он – материал. Щекастый пион не покажется никому, кроме Иссы, – ни Бусону, ни Сики, ни даже Басё. С определенными прозаическими поправками это же верно и для важного надутого сановника. Он не посмеет наступить с божественно-человеческим сожалением на лист бумаги для эскизов, пока на место не прибудет великий простолюдин, сукин сын и поэт Лао Дигао. Чудо китайской и японской поэзии в том, что чистый голос одного поэта совершенно идентичен голосу другого и вместе с тем совершенно отчетлив и самобытен. Когда Ли Бо в девяносто три года превозносят в лицо за мудрость и щедрость, он признается, что ему не дает житья геморрой. И напоследок для ясности: Гэ Хун говорит, что его покойный учитель совершенно не умел вести себя за столом, и по лицу у него катятся слезы. (Я рискую, как всегда, быть уличенным в свинском безразличии к Западу. У Кафки в дневнике есть строчка – у него их на самом деле немало, – которая легко могла бы ознаменовать китайский Новый год: «Только оттого, что шла под руку с милым, юная девушка украдкой оглянулась».) Что касается моего брата Сеймура… так вот, что касается моего брата Сеймура.

Ради этого семито-кельтского ориенталиста мне понадобится рдяно-новый абзац.

По существу, вся речь Сеймура в течение тридцати одного года, что он провел с нами, как устная, так и письменная, перемежалась китайскими и японскими стихами, но я бы сказал, что формально он начал их сочинять в одиннадцать лет, однажды утром в читальном зале на первом этаже публичной библиотеки на верхнем Бродвее, неподалеку от нашего дома. Была суббота, никакой школы, ничто не довлело над нами, кроме ланча, и мы приятно проводили время, праздно плавая по залу или плескаясь возле стеллажей, помаленьку вылавливая с серьезным видом новых авторов, и в какой-то момент Сеймур подозвал меня показать свой улов. Это оказалась сборная солянка переводных стихов Пана, сокровища одиннадцатого века. Но рыбалка, как мы знаем, занятие рискованное, и, когда ты что-то вылавливаешь, не обязательно в библиотеке, никогда нельзя быть уверенным, кто кого поймал. (Сама по себе тема превратностей, сопряженных с рыбалкой как таковой, всегда занимала Сеймура. Наш младший брат Уолт был в детстве большим мастером ловли на гнутую булавку, и на девятый или десятый день рождения Сеймур преподнес ему поэму – полагаю, одну из главных радостей его жизни – о том, как маленький богатый мальчик поймал в Гудзон-реке плекостомуса и испытал резкую боль в нижней губе, доставая его из воды, но потом забыл об этом, а когда пришел домой и выпустил еще живую рыбу в ванну, то увидел на ней синюю саржевую кепочку с такой же школьной эмблемой, как у него; на подкладке влажной кепочки была пришита ленточка с его же именем.) И с того самого утра Сеймур прочно сидел на крючке.

К тому времени, как ему исполнилось четырнадцать, кто-нибудь из нас довольно регулярно проверял его куртки и ветровки на предмет чего-нибудь стоящего, что он мог набросать, сидя на скамейке в спортзале или в долгой очереди к стоматологу. (Прошел день с прошлого предложения, в течение которого я позвонил по межгороду с работы в Такахо сестре Буке и спросил, есть ли у нее любимое стихотворение Сеймура из раннего детства, о котором ей особенно хотелось бы рассказать для настоящего отчета. Она сказала, что перезвонит. Ее ответ оказался не то чтобы полностью непригодным для моей настоящей задумки, как бы мне того хотелось, а потому вызвал толику раздражения, но думаю, я это переживу. Стихотворение, что она назвала, юный поэт написал, как мне известно, в восьмилетнем возрасте: «Джон Китс / Джон Китс / Джон / Надень-ка капюшон».) К двадцати двум годам у него уже набралась, причем нехилая, стопка стихотворений, на мой взгляд, очень, очень хороших, и, как человек, сроду не написавший ни строчки от руки без того, чтобы тут же не представить ее в машинописном виде, я довольно назойливо уговаривал его послать их куда-нибудь. Но нет, он не считал себя способным на такое. Возможно, когда-нибудь; возможно, что никогда. Его стихи были слишком не-западными, слишком лотосными. Ему казалось, что в них есть нечто смутно-нахальное. В чем именно состояло это нахальство, он так и не решил, но иногда при чтении своих стихов ему казалось, словно они написаны неким зазнайкой – такое возникало впечатление, – воротящим нос от своего окружения и близких людей. Он говорил, что ел пищу из наших больших холодильников, водил наши восьмицилиндровые американские машины, без колебаний обращался к нашей медицине, когда болел, и доверял армии США защиту своих родителей и сестер от гитлеровской Германии, а между тем в его стихах не было ничего, ну ничегошеньки, что бы отражало все эти реалии. Это какой-то ужасный изъян. Он говорил, что очень часто, закончив стихотворение, думал о мисс Оверман. Надо пояснить, что мисс Оверман была библиотекаршей в первом филиале нью-йоркской публичной библиотеки, который мы регулярно посещали в детстве.

Он говорил, что обязан мисс Оверман кропотливыми, длительными поисками поэтической формы, которая отвечала бы его прихотливым личным стандартам и в то же время не была бы совсем далека, даже на первый взгляд, от вкусов мисс Оверман. Выслушав эти его соображения, я высказывал ему, спокойно и терпеливо – иными словами, чуть не срываясь на крик, – все, что думал о способностях мисс Оверман к суждению или хотя бы чтению поэзии. На что он отвечал мне, что в его первый день в публичной библиотеке (ему было шесть, и он пришел один) это мисс Оверман, безотносительно ее способностей к суждению поэзии, раскрыла и с улыбкой поставила перед ним книгу с рисунком катапульты Леонардо и что ему не доставляло радости заканчивать стихотворение и думать, что оно едва ли вызвало бы у мисс Оверман приятные эмоции или душевный отклик после чтения ее любимого мистера Браунинга или не менее дорогого ей и столь же яркого выразительного мистера Вордсворта. На этом доводы – мои доводы, его объяснения – заканчивались. Невозможно спорить с тем, кто считает или просто хочет верить, что задача поэта не в том, чтобы писать то, что он должен писать, а скорее, в том, чтобы писать то, что он написал бы, если бы его жизнь зависела от того, возложит ли он на себя задачу писать то, что должен, в стиле, специально созданном, чтобы отвратить от себя как можно меньше его старых библиотекаршей.

Для стойких в вере, имеющих терпение, герметически-чистых, все самое важное в этом мире – не жизнь и смерть, пожалуй, ведь это просто слова, а самое важное – разрешается самым прекрасным образом. Сеймур перед тем, как покончить с собой, больше трех лет переживал, вероятно, глубочайшую самоотдачу, доступную закаленному в боях мастеру. Он нашел для себя форму стихосложения, которая устраивала его и в целом отвечала его проверенным временем требованиям к поэзии и которую, как я полагаю, мисс Оверман, будь она еще жива, нашла бы с большой долей вероятности волнующей, возможно, даже благообразной и, во всяком случае, «вызывающей душевный отклик», при условии, что она бы не поскупилась одарить его своим вниманием в той же мере, в какой одаривала своих старых бардов, Браунинга и Вордсворта. То, что он для себя нашел, что разрешил для себя, очень трудно описать[24]. Для начала стоит, пожалуй, сказать, что Сеймур любил классические японские трехстишия, хайку, насчитывающие семнадцать слогов, как никакую другую форму поэзии, и что сам писал – истекал – хайку (почти всегда по-английски, но иногда – надеюсь, я не слишком разоткровенничался – на японском, немецком или итальянском). Можно еще сказать, и я, чего уж там, скажу, что стихотворения Сеймура позднего периода весьма напоминают английские переводы этаких двойных хайку, если такие существуют, и я не стану цепляться к словам, но меня мутит при мысли, что с высокой долей вероятности какой-нибудь член кафедры английского языка году в 1970-м, этакий понурый острослов – не дай боже, чтобы это оказался, я – выскажет идею, что стихи Сеймура и хайку соотносятся как мартини и двойной мартини. И то, что это неправда, едва ли остановит такого педанта, если он почувствует, что класс уже порядком разогрет и готов к чему-то этакому. В любом случае, покуда я здесь, я выскажусь размеренно и осмотрительно: поздние стихи Сеймура представляют собой шестистишия без определенного размера, но обычно тяготеющие, скорее, к ямбу, которые, отчасти из почтения к мертвым японским мастерам, отчасти из личной склонности писать стихи в закрытых и красивых помещениях, он намеренно ограничивал тридцатью четырьмя слогами, что вдвое больше, чем в классическом хайку. В остальном же ни одно из этих ста восьмидесяти четырех стихотворений, находящихся сейчас под одной крышей со мной, не похоже ни на что, кроме Сеймура.

Даже акустика в них, если не сказать больше, исключительно его. Иными словами, каждое его стихотворение настолько незвучно, настолько тихо, насколько, по его мнению, должно быть стихотворение, но встречаются там и разряды благозвучия (за неимением менее похабного словечка), действующие лично на меня так, словно кто-то – определенно, не вполне трезвый – открыл мою дверь, выдул на корнете три-четыре-пять безупречно музыкальных нот и исчез. (Мне никогда еще не встречался поэт, вызывающий впечатление корнетиста посреди стихотворения, тем более корнетиста-виртуоза, и я бы предпочел ничего больше не говорить об этом. И не скажу.) В пределах этой шестистрочной формы и престранной гармонии Сеймур делает со стихотворениями, думается мне, ровно то, что и должен был делать. Подавляющее большинство из этих ста восьмидесяти четырех стихотворений бесконечно не легкомысленны, но легкокрылы, и читать их может кто угодно и где угодно, даже вслух в наиболее прогрессивных сиротских приютах штормовыми ночами, но я бы не стал безоговорочно рекомендовать последние тридцать-тридцать пять стихотворений тем, кто не умер по крайней мере дважды в этой жизни, предпочтительно медленной смертью. У меня любимые, если я могу (а я могу) что-то выделить, это два заключительных стихотворения в собрании. Не думаю, что я кому-нибудь наступлю на мозоль, если просто-напросто расскажу, о чем они. Предпоследнее – о молодой замужней женщине и матери, переживающей то, что обозначено у меня в старом руководстве по брачным отношениям, как внебрачная любовная связь. Сеймур не дает нам описания своей героини, но она появляется в стихотворении, как раз когда этот его корнет выдает нечто экстраординарное, и мне она видится страшно хорошенькой, умеренно умной, безмерно несчастной и, что не исключено, проживающей в паре кварталов от музея Метрополитен. Однажды она очень поздно приходит домой после интрижки – глаза затуманены, помада размазана, как мне представляется, – и находит у себя на застеленной кровати воздушный шарик.

Кто-то просто положил его туда. Поэт не уточняет, но это должен быть большой надутый детский шарик, вероятно, зеленый, как Центральный парк весной. Другое стихотворение, последнее в собрании, – о том, как молодой вдовец, живущий в пригороде, садится однажды ночью у себя на лужайке, предположительно в пижаме и халате, и смотрит на полную луну. К нему подходит скучающая белая кошка, очевидно, его домашняя и почти наверняка бывшая домашняя любимица, и забирается ему на колени, и он дает ей укусить себя за левую руку, пока сам смотрит на луну. Это последнее стихотворение, надо заметить, вполне может представлять чрезвычайный интерес для моего рядового читателя по двум веским причинам. Я бы очень хотел обсудить их.

Как и подобает большинству стихотворений и в особенности свойственно поэтическому произведению, отмеченному китайским или японским «влиянием», все стихи Сеймура настолько безыскусны, насколько это возможно, и неизменно подаются без гарнира. Тем не менее порядка шести месяцев назад, когда ко мне заехала в выходные младшая сестра, Фрэнни, и между делом порылась в ящиках моего стола, она обнаружила это стихотворение про вдовца, которое я как раз закончил подчищать (как преступник – улики); оно лежало отдельно от остального собрания, поскольку я хотел его перепечатать. По причинам, вдаваться в которые сейчас не вполне уместно, Фрэнни это стихотворение увидела впервые в жизни и, разумеется, тут же прочла. Позже, обсуждая его со мной, Фрэнни сказала, что хотела бы знать, почему Сеймур написал, что молодой вдовец дал белой кошке укусить себя именно в левую руку. Это ее занимало. Она сказала, что это больше походило на меня, чем на Сеймура, этакое «левачество». За вычетом, само собой, облыжного намека на мою всевозрастающую профессиональную страсть к деталям, она, думается мне, хотела сказать, что данное прилагательное поразило ее своей нарочитостью, излишней прямотой, отсутствием поэтичности. Но я ее переубедил и, откровенно говоря, готов, если придется, переубедить и вас. Лично я совершенно уверен, что Сеймур счел важным показать, что молодой вдовец выбрал левую, не самую важную руку, чтобы кошка вонзила в нее свои острые клыки, оставив правую, чтобы треснуть себя по груди или по лбу – подобный анализ многие читатели могут счесть очень, очень утомительным. И возможно, так оно и есть. Но я знаю, как мой брат относился к человеческим рукам. Кроме того, в этом вопросе существует еще один, более существенный аспект. Может показаться несколько бестактным углубляться в него – примерно как читать целиком «Ирландскую розу Аби»[25] по телефону совершенно незнакомому человеку, – но Сеймур был наполовину евреем, и пусть я не могу говорить на эту тему с абсолютной компетентностью Кафки, к сорока годам у меня выработалось весьма трезвое мнение, что любой мыслящий человек с преобладанием семитской крови в своих венах состоит или когда-либо состоял в нетипично интимных, почти взаимно признаваемых отношениях со своими руками, и, хотя такой человек может жить годами, держа их, фигурально или буквально выражаясь, в карманах (словно бы, пусть и не всегда, пару задиристых старых друзей или родственников, которых он поостерегся бы брать с собой на вечеринку), он все же, думается мне, пустит их в дело, вытащит их с готовностью в случае кризиса и, скорее всего, сделает ими что-нибудь радикальное, как то упомянет, так непоэтически, посреди стихотворения, что кошка укусила именно в левую руку, ведь поэзия, несомненно, это кризис, возможно, единственный продуктивный кризис, который мы можем назвать всецело своим. (Прошу прощения за это словоблудие. Но дальше будет, вероятно, еще больше, к сожалению.) Вторая моя причина, по которой я считаю, что это конкретное стихотворение может представлять особенный – и, надеюсь, – реальный интерес для моего рядового читателя, состоит в наличии причудливой силы личностного порядка, вошедшей в него. Ничего подобного я в печати никогда не видел, хотя мог бы я неосмотрительно обмолвиться, с раннего детства до тридцати с лишним лет редко прочитывал менее, чем двести тысяч слов в день, а зачастую близко к четырем сотням. В сорок, признаюсь, я редко испытываю хотя бы малейший читательский голод, и, если мне не нужно проверять сочинения по английскому, вышедшие из-под пера юных леди или моего собственного, я обыкновенно мало что читаю, кроме суровых открыток от родственников, каталогов семян, бюллетеней орнитологов (той или иной направленности) и проникновенных писулек в духе Желаем-Скорейшего-Выздоровления от моих старых читательниц, нахватавшихся где-то сплетен, будто полгода я провожу в буддистском монастыре, а другие полгода – в сумасшедшем доме. Впрочем, гордость не-читателя, как мне известно – или, если уж на то пошло, гордость весьма умеренного потребителя книг, – даже более уязвима, чем гордость некоторых запойных читателей, поэтому я попытался (думаю, что я это всерьез) сохранить некоторые из своих давних литературных притязаний. Одно из наиболее нескромных состоит в том, что я обычно могу определить, рассказывает ли о чем-то поэт или прозаик по личному опыту или из вторых, если не десятых, рук, а может, впаривает нам некий якобы заведомый плод своего воображения. И все же, когда я впервые прочел – или, точнее, услышал – в 1948-м это стихотворение О-молодом-вдовце-и-белой-кошке, мне трудно было поверить, что Сеймур не похоронил как минимум одну жену, о которой никто у нас в семье не знал. Чего, разумеется, не было. Во всяком случае (и здесь, возможно, впервые стыдливый румянец окрасит щеки читателя – не мои), не в этой инкарнации. Также, по моей довольно-таки основательной и в некотором смысле зломудрой осведомленности, он не поддерживал доверительных отношений с молодыми вдовцами. В качестве последнего и совершенно опрометчивого довода по данному вопросу скажу, что сам он так же мало походил на вдовца, как и любой молодой американец. И хотя мы можем допустить, что у каждого женатого мужчины – не исключая, возможно, пусть даже чисто теоретически, и Сеймура, – бывают моменты, мучительные или восторженные, когда его нет-нет да и посетит мысль, какой была бы жизнь за вычетом его женушки (здесь подразумевается, что первоклассный поэт мог бы сочинить из такого рода фантазий прекрасную элегию), подобное допущение, как мне кажется, льет воду на мельницу психоанализа, да и вообще я не о том. Я о том, что – и здесь я постараюсь, вопреки обыкновению, не переусердствовать, – чем более личными кажутся или являются стихотворения Сеймура, тем меньше их содержание раскрывает какие-либо реальные обстоятельства его будничной жизни в Западном мире. Так, мой брат Уэйкер настаивает (и будем надеяться, что об этом никогда не донесут его аббату), что Сеймур во многих своих стихотворениях из числа сильнейших словно бы рисует взлеты и падения своих прошлых, отчетливо сознаваемых воплощений, когда он жил в пригороде Бенареса, в феодальной Японии, в метрополии Атлантиды. Я, разумеется, беру паузу, давая возможность читателю всплеснуть руками или, что вероятнее, умыть их от всех нас. Как бы там ни было, мне представляется, что все ныне здравствующие отпрыски нашего семейства весьма охотно согласятся в этом с Уэйкером, хотя один-двое, пожалуй, с легкими оговорками. К примеру, в день своего самоубийства Сеймур написал на бюваре в номере отеля простое классического стиля хайку. Мне не очень нравится мой буквалистский перевод – Сеймур написал его на японском, – но в нем коротко рассказывается о том, как в самолете сидит девочка со своей куклой, и она берет и поворачивает ее голову в сторону поэта. Примерно за неделю до того, как написать это стихотворение, Сеймур действительно летел пассажирским рейсом, и моя сестра Бука высказала несколько вероломное предположение, что там могла быть девочка с куклой. Сам я в этом сомневаюсь. Пусть не однозначно, но сомневаюсь. А если девочка и была, во что я ни минуты не верю, готов поспорить, что она и не думала обращать на Сеймура внимание своей подружки.

Не слишком ли я разглагольствую о поэзии моего брата? Не слишком ли я многословен? Да. Да. Я слишком разглагольствую о поэзии моего брата. Я слишком многословен. И мне не все равно. Но мои причины продолжать и дальше в том же духе размножаются как кролики. Более того, хоть я и писатель счастливый, как я уже недвусмысленно заявил, клятвенно вас заверяю, что я не являюсь и никогда не являлся писателем веселым; мне милостиво была отпущена обычная профессиональная квота невеселых мыслей. Например, меня не вчера осенило, что, как только я закончу вспоминать все, что знаю о самом Сеймуре, не могу рассчитывать, что мне не хватит места, решительности или, в широком, но истинном смысле, предрасположенности вновь коснуться его поэзии. В этот самый миг, что не может не тревожить, стискивая руки и выговаривая себе за многословность, я, возможно, теряю шанс всей моей жизни – действительно последний шанс, думается мне – сделать окончательное бесцеремонное нелицеприятное и всеобъемлющее публичное заявление о месте моего брата в американской поэзии. Это нельзя пускать на самотек. Что я хочу сказать: когда я оглядываюсь на прошлое и вижу, слышу там полдюжины или чуть больше самобытных американских поэтов, а также бесчисленных талантливых эксцентриков и – особенно в новые времена – множество стилистически даровитых чудаков, я испытываю что-то близкое к убежденности, что у нас было всего трое-четверо, можно сказать, непроходных поэтов, и думаю, что Сеймура в конечном счете к ним причислят. Не в одночасье, verständlich[26] – zut[27], как по-вашему? Есть у меня догадка, пожалуй, чересчур передержанная догадка, что несколько первых волн критиков будут неявно принижать его стихи, называя их интересными или очень интересными, подразумевая или заявляя в откровенно невнятных выражениях, еще более гнусных, что это довольно скромные беззвучные вещицы, не сумевшие взойти на сцену современной западной словесности со своим встроенным заокеанским подиумом в комплекте с кафедрой, стаканом и кувшином с морской водой со льдом. Да только подлинный художник, как я заметил, все переживет. (Даже похвалы, как я счастливо подозреваю.) И вместе с тем я вспоминаю, как однажды в детстве Сеймур, взбудораженный и в желтой пижаме, сверкавшей в темноте, разбудил меня, когда я крепко спал. У него был такой вид, который мой брат Уолт называл «Эврика», и он хотел сказать мне, что, похоже, наконец, понял, почему Христос сказал никого не называть глупцом. (Этот вопрос не давал ему покоя всю неделю, поскольку такие слова, как мне кажется, звучали для него больше как совет Эмили Пост[28], нежели того, кто радел о Делах Отца.) Христос так сказал – Сеймур был уверен, что мне будет интересно это услышать, – потому, что нет никаких глупцов. Простаки есть, а глупцов нет. Ему казалось, что ради этого стоило разбудить меня, но, если я и признаю, что это так (а я признаю, безоговорочно), мне придется заключить, что, если дать достаточно времени критикам поэзии, даже они докажут, что не являются глупцами. Сказать по правде, эта мысль тяжеловата для меня, и я с радостью перейду к чему-нибудь другому. Вот я, наконец, и добрался до подлинной сути этой навязчивой и, боюсь, временами несколько язвительной трепанации поэзии моего брата. Я предвидел это с самого начала. Хотел бы я, бог свидетель, чтобы читатель перво-наперво сказал мне какую-нибудь гадость. (Чтоб вас там, с вашим завидным золотым молчанием.)

Меня преследует навязчивое, а в текущем 1959 году почти хроническое предчувствие, что, когда стихи Сеймура получат широкое и официальное признание как Первоклассная Поэзия (их выложат на видном месте в вузовских книжных, включат в программу курса современной поэзии), в мою скрипучую дверь станут ломиться студенты и студентки, по одному и несколько, с блокнотами наготове. (Достойно сожаления, что я вообще затронул эту тему, но уже вне всякого сомнения слишком поздно разыгрывать невинность, не говоря о великодушии, которым я не наделен, и должен признаться, что моя общепризнанно конфетно-букетная проза снискала мне титул одного из наиболее залюбленных всезнаек после Ферриса Л. Монахана, а многим молодым людям с кафедры филологии и так уже известно мое местожительство – сиди и не дыши; у меня следы их шин на цветочных клумбах.) По большому счету могу сказать без малейшего колебания, есть три вида студентов, обладающих и желанием, и дерзостью с самым невозмутимым видом дергать за бороду любых литературных гуру. К первому виду относятся юноши и девушки, любящие и до безумия уважающие всякую более-менее приличную литературу, и, если уж они не могут увидеться с Шелли, они станут разыскивать производителей отечественной, но достойной внимания продукции.

Я хорошо знаю таких мальчиков и девочек или думаю, что знаю. Они наивны, энергичны, полны энтузиазма и склонны заблуждаться, и, думается мне, на них-то всегда и возлагает надежды безучастное или корыстно заинтересованное литературное сообщество всего мира. (По какой-то благосклонности судьбы, которой я едва ли заслуживаю, в каждом втором-третьем классе, где я преподавал за прошедшие двенадцать лет, мне попадается девочка или мальчик из таких кипучих, самоуверенных, назойливых, зачастую очаровательных всезнаек.) Второй вид молодых людей, действительно звонящих в двери в поисках литературных данных, страдает, не без гордости, академиземой, подхваченной от какого-нибудь молодого профессора современной литературы или преподавателя-выпускника, под чьим влиянием он находился с первого курса. Нередко, если сам он уже преподает или вот-вот начнет преподавать, это заболевание успевает зайти так далеко, что провести купирование вряд ли получится, даже если найдется кто-то полностью для этого экипированный. Например, не ранее, как в прошлом году, ко мне заглянул молодой человек по поводу одного моего произведения, написанного несколькими годами ранее, которое было немалым обязано Шервуду Андерсону. Когда он подошел ко мне, я был занят тем, что пилил свой зимний запас дров, орудуя бензопилой – даже после восьми лет постоянного использования этот инструмент наводил на меня ужас. Весенняя оттепель была в самом разгаре, светило солнце, и я себя чувствовал, откровенно говоря, слегка тороидально (та еще потеха для меня, человека, который после тринадцати лет жизни на природе продолжает измерять эти буколические расстояния в нью-йоркских кварталах). Короче говоря, день казался многообещающим, хоть и несколько литературным, и помню, что я понадеялся взять в оборот этого молодчика а-ля Том Сойер с ведром побелки и всучить ему бензопилу. Вид у него был здоровый, если не сказать цветущий. Однако внешность оказалась обманчива, и я чуть не поплатился левой ногой, поскольку между воплями и взвизгами моей пилы, когда я закончил излагать короткий и для меня весьма приятный панегирик мягкому и эффектному стилю Шервуда Андерсона, молодой человек – после задумчивой, жестоко многообещающей паузы – спросил меня, существует ли, на мой взгляд, эндемический американский Zeitgeist. (Бедный молодой человек. Даже если он будет неукоснительно заботиться о здоровье, впереди его может ждать не более пятидесяти лет успешной деятельности в кампусе.) Третий вид людей, которые, как я полагаю, станут моими постоянными визитерами, как только стихотворения Сеймура будут должным образом распакованы и размечены, требует отдельного абзаца.

Абсурдно говорить, что для большинства молодых людей интерес к поэзии заметно уступает интересу к тем немногим или многим подробностям жизни поэта, которые можно определить, пространно, технично, как одиозные. Однако такого рода одиозный тезис я бы не прочь как-нибудь предложить в качестве темы для хорошей диссертации. Так или иначе, я совершенно уверен, что, стоит мне попросить порядка шестидесяти девушек (самых порядочных девушек) с двух моих курсов «Пишем и издаемся» – большинство из них старшекурсницы, все филологини – привести цитату, любую цитату из «Озимандии» или хотя бы рассказать в общих чертах, о чем там идет речь, сомневаюсь, что хотя бы десять из них смогли это сделать, но готов поспорить на свои не взошедшие тюльпаны, что порядка пятидесяти из них сказали бы мне, что Шелли исповедовал свободную любовь и что одна из его жен написала «Франкенштейна», а другая утопилась[29]. Прошу иметь в виду, что лично меня эта мысль не шокирует и не возмущает. Я даже не считаю, что жалуюсь на что-то. Ведь, если нет никаких глупцов, значит, и я не глупец и заслуживаю неглупецкого воскресного понимания того, что, кем бы мы ни были, как бы жарко, как в доменной печи, ни горели свечи на нашем последнем деньрожденном торте, и насколько бы внушительных высот (интеллектуальных, моральных и духовных) мы все ни достигли, наше пристрастие ко всему одиозному или отчасти одиозному, включая, разумеется, и сплетни низменного и высокого порядка, остается неизменным, представляя собой, пожалуй, последний из наших плотских аппетитов, который надо удовлетворить или как следует обуздать. (Но боже мой, к чему все эти разглагольствования? Почему я не обращусь непосредственно к поэту для наглядности? Одно из ста восьмидесяти четырех стихотворений Сеймура – при первом прочтении оно вызывает шок; при втором раскрывается самым бодрящим гимном жизни из всех мне известных – рассказывает о почтенном старце на смертном одре в окружении распевающих священников и послушников, который напрягает слух, пытаясь расслышать, что прачка во дворе говорит о стирке соседа. Сеймур ясно дает понять, что старый джентльмен желал бы, чтобы священники распевали чуть потише.) Впрочем, я вижу, что столкнулся с обычной проблемкой, связанной с попыткой заставить очень удобное обобщение стоять смирно и покорно достаточно долго для того, чтобы поддержать определенную дикую предпосылку. Подобная разборчивость не доставляет мне удовольствия, хотя, по идее, должна бы. Мне кажется неоспоримой истиной, что множество людей во всем мире самых разных возрастов, культур и врожденных достоинств относятся с особенным пристрастием, даже горячностью в отдельных случаях, к художникам и поэтам, заслужившим репутацию не только своими выдающимися или изысканными произведениями искусства, но и некими вопиющими Изъянами личного порядка – живописным недостатком в характере или гражданской позиции, удобным для разбора романтическим пороком или зависимостью, как то крайний эгоцентризм, супружеская неверность, полная глухота, полная слепота, ужасная жажда, убийственный кашель, слабость к проституткам, половая распущенность или инцест, доказанное/недоказанное пристрастие к опиуму или содомии и тому подобное, смилуйся, боже, над несчастными ублюдками. Если самоубийство и не возглавляет этот перечень соблазнительных недугов творческих личностей, нельзя не заметить, что художник или поэт, покончивший с собой, всегда получает внушительный объем самого пристального внимания, нередко по причинам почти исключительно сентиментального свойства, как если бы он был (выражаясь гораздо грубее, чем мне бы того хотелось) лопоухим замухрышкой-коротышкой. В любом случае эта мысль, наконец-то высказанная, много раз не давала мне спать и, вероятно, не даст еще не раз.

(Как я могу записать то, что сейчас записал, и оставаться счастливым? Но я счастлив. Похоже, моя озаренность, нерадостная, невеселая, до мозга костей, неугасима. Припоминаю только одного такого человека, какого мне довелось знать.) Вы не представляете, какие большие рукопотирательские планы были у меня на это самое место. Однако им, похоже, было суждено изысканно валяться в моей корзине для бумаг. Прямо здесь я намеревался разбавить два предыдущих полуночных абзаца парой лучистых острот, этакими перлами не-надорвите-животики, которые частенько, как мне кажется, заставляют зеленеть моих коллег-рассказчиков от зависти или тошноты. Таково было мое намерение, сказать на этом самом месте читателю, что, когда и, если ко мне заглянут молодые люди, чтобы узнать что-нибудь о жизни или смерти Сеймура, такую аудиенцию, увы, сведет на нет один мой курьезный личный недостаток. Я планировал обмолвиться – лишь вскользь, поскольку однажды эта тема, как я надеюсь, получит внушительное развитие, – что в детстве мы с Сеймуром провели без малого семь лет, отвечая на вопросы радиовикторины, и что с тех пор, как мы формально сошли с эфира, у меня сохраняется почти такое же отношение к людям, спрашивающим у меня хоть что-то, даже время, какое испытывала Бетси Тротвуд[30] к ослам. Затем я намеревался признаться, что после двенадцати лет преподавания в колледже меня теперь, в 1959 году, периодически настигают приступы того, что мои ученые коллеги достаточно лестно обозначают, как мне представляется, недугом Глассов – выражаясь простым языком, патологическим спазмом поясничной и нижней брюшной областей, заставляющим лектора в свободное от занятий время сгибаться пополам и нестись стремглав через улицу или заползать под большие предметы мебели, когда он видит, как к нему приближается кто-нибудь моложе сорока лет. Впрочем, ни одна из этих двух уловок здесь для меня не сработает. В обоих случаях имеется определенная доля извращенной правды, но явно недостаточно. Ибо меня настигло между абзацами ужасное безотчетное понимание того, что я жажду разговоров, расспросов, допросов об этом конкретном мертвеце. До меня только что дошло, что помимо множества других моих мотивов – и, надеюсь, не столь низменных – меня одолевает обычное тщеславие выжившего, состоящее в том, что он единственная живая душа, близко знавшая покойного. Пусть же они приходят – неоперившиеся и энтузиасты, академики и любопытствующие, долгие, краткие и всезнающие!

Пусть приезжают автобусами, спускаются с парашютами, увешанные фотоаппаратами. Разум бурлит приветственными речами. Одна рука тянется к моющему средству, другая – к грязному чайному сервизу. Покрасневший глаз оживленно моргает. Красная ковровая дорожка стелется!

Теперь очень деликатная тема. Грубоватая, несомненно, но деликатная, очень деликатная.

Принимая во внимание, что данная тема может не возникнуть в дальнейшем в более-менее желаемых, мельчайших подробностях, думаю, что читателю нужно узнать прямо сейчас и предпочтительно держать в уме до самого конца, что все дети в нашем семействе происходят от поразительно длинной и пестрой по обеим линиям череды профессиональных артистов эстрады. По большей части, генетически говоря или бормоча, мы поем, танцуем и (как же без этого?) рассказываем Смешные Анекдоты. Но особенно важным я считаю держать в уме – как держал Сеймур, даже в детстве, – что среди нас также имеются артисты цирка широчайшего диапазона, включая и, так сказать, маргиналов цирка. Один из моих (и Сеймура) прадедушек, к весьма картинному примеру, был довольно известным польско-еврейским карнавальным клоуном по имени Зозо, имевшим склонность – до самого своего конца, как нетрудно догадаться, – нырять с огромной высоты в маленькие емкости с водой. Другой из наших с Сеймуром прадедушек, ирландец по фамилии МакМэхон (моя мама, к ее неизменной чести, всегда воздерживалась от того, чтобы называть его душкой) был самоучкой, занимавшимся тем, что расставлял на лугу несколько октав пустых бутылок из-под виски, а затем, когда подтягивалась благодарная публика, танцевал, весьма мелодично, как нам рассказывали, на бутылочных боках. (Так что, поверьте мне на слово, есть у нас на семейном древе, кроме прочего, и тронутые.) Собственно наши родители, Лес и Бесси Глассы, выступали с довольно обычной, но (как нам представляется) весьма хорошей программой песен-танцев-реприз в варьете и театрах эстрады, достигнув, похоже, ставок, близких к максимальным в Австралии (там мы с Сеймуром провели по ангажементу около двух лет в самом раннем детстве), но и впоследствии добились чего-то большего, чем мимолетное признание, в старых кругах «Пантейджеса» и «Орфея» уже здесь, в Америке. Кое-кто считал, что они ушли из водевиля несколько раньше, чем могли бы. Однако у Бесси на этот счет имелось свое мнение. Дело было не только в ее всегдашней склонности читать надписи на стенах – уже в 1925-м с водевилями два-за-день было почти покончено, и Бесси испытывала, как мать и танцовщица, сильнейшее предубеждение против четырех-за-день номеров для новых больших, неизменно множившихся кино-плюс-водевиль-театров, – но и, что еще важнее, со времени своего детства в Дублине, когда ее сестра-близняшка скончалась за кулисами от хронического недоедания, Надежность, во всех своих формах, внушала Бесси неодолимую притягательность. Так или иначе, весной 1925 года, под конец неахтишного сезона у Алби в Бруклине, с пятью детьми, слегшими с германской корью в трех с половиной непрезентабельных комнатах отеля «Аламак» на Манхаттене, и с подозрением на новую беременность (как оказалось, ложным; младшие Глассы, Зуи и Фрэнни, родятся только в 1930 и 1935 годах, соответственно), Бесси внезапно обратилась за помощью к одному кристально порядочному поклоннику со связями, и мой отец получил должность сотрудника коммерческой радиостанции, как он неизменно, много лет подряд, называл ее, не опасаясь услышать возражения от своих домашних, и таким образом затянувшееся турне Галлахеров-и-Глассов завершилось.

Зачем я, главным образом, рассказываю все это, так это затем, чтобы доходчиво донести до вас мысль, что это курьезное наследие огней-рампы-на-трех-аренах составляло всепроникающую и наиважнейшую реальность для всех семерых детей в нашем семействе. Между прочим, двое младших, как я уже упоминал, профессиональные актеры. Но здесь невозможно провести четкую линию. Старшая из двух моих сестер, по всем внешним признакам образцовая пригородная домохозяйка, мать троих детей, совладелица гаража с двумя машинами, при всяком случае высшего восторга будет танцевать, практически буквально, чуть не до смерти; я видел, к своему ужасу, как она сорвалась с места и закружилась как ни в чем не бывало в мягких тапочках (в манере Пата и Мэрион Руни из шоу Неда Уэйберна) с моей племянницей на руках пяти дней от роду. Мой покойный младший брат Уолт, погибший в результате несчастного случая в послевоенной Японии (о нем я рассчитываю говорить в этих записках так мало, как только смогу, если намерен закончить их), тоже был танцором, пожалуй, менее спонтанным, но гораздо более профессиональным, нежели моя сестра Бука. Его близнец – наш брат Уэйкер, наш монах, наш севший на мель картезианец – в детстве тайно канонизировал У. К. Филдза[31] и перед образом этого вдохновенного и буйного, хоть и святого человека часами напролет практиковался в жонглировании самыми разными предметами, в том числе коробками из-под сигар, пока не достиг впечатляющего мастерства. (Семейное предание гласит, что в монастырь его определили – изначально он служил в миру, при «Астории», – дабы избавить от навязчивого искушения доставлять священную облатку к губам своих прихожан, отступив на два-три фута и элегантно бросая ее через левое плечо.) Что касается меня – Сеймура я предпочитаю оставить напоследок, – уверен, ясно и без слов, что я тоже танцую. При желании, разумеется. Кроме того, могу сказать, что часто чувствую, словно за мной смотрит, хоть и несколько хаотично, прадедушка Зозо; я чувствую, что он таинственным образом заботится, чтобы я не запутался в своих невидимых клоунских штанах, когда прогуливаюсь по лесу или вхожу в классную комнату, и, может быть, следит еще за тем, чтобы мой выбеленный нос периодически смотрел на восток, когда я сижу за пишущей машинкой.

Наконец, и жизнь нашего Сеймура, равно как и его смерть, несет на себе отпечаток этого «заднего фона» ни на йоту не меньше, чем у любого из нас. Я уже говорил, что в своих стихотворениях он, на мой взгляд, делится лично пережитым и совершенно раскрывается, хотя ни в одном из них, даже когда его седлает Муза Абсолютной Радости, не обронит ни единой действительно автобиографической пустельги. А это, как я полагаю, хоть и не всем такое придется по вкусу, чистейший водевиль – традиционный первый акт, человек балансирует словами, эмоциями, золотым корнетом на подбородке вместо привычной трости, хромовым столиком и бокалом с водой вместо шампанского. Но я хочу вам рассказать нечто гораздо более откровенное и существенное. Я ждал такого случая: в Брисбене, в 1922 году, когда нам с Сеймуром было по пять и три, Лес с Бесси выступали пару недель вместе с Джо Джексоном – внушавшим трепет Джо Джексоном на никелированным трюковом велосипеде, сверкавшем получше платины до самых последних рядов. Много лет тому назад, когда только разразилась Вторая мировая война, а мы с Сеймуром переехали в отдельную нью-йоркскую квартирку, как-то под вечер к нам нагрянул отец – Лес, как я буду называть его в дальнейшем, – по пути домой с игры в пинокль. По всей вероятности, ему весь день доставались неважнецкие карты.

Так или иначе, он зашел, твердо вознамерившись не расставаться со своим пальто. Присел.

Нахмурился на мебель. Перевернул мне руку, проверить сигаретные ожоги на пальцах, затем спросил Сеймура, сколько сигарет в день он выкуривал. Ему показалось, что в бокале у него муха. В конце концов, когда разговор – на мой взгляд, по крайней мере – превратился черт знает во что, он резко встал и подошел к фотографии с ним и Бесси, с некоторых пор висевшей на стене. Он сверлил ее взглядом с минуту, если не дольше, затем развернулся с прытью, давно не удивлявшей никого в семье, и спросил Сеймура, помнит ли он, как Джо Джексон катал его, Сеймура, на руле своего велосипеда по всей арене, круг за кругом. Сеймур, сидевший в старом вельветовом кресле в другом конце комнаты, в голубой рубашке, серых слаксах и мокасинах со сломанными стойками, с сигаретой в руке и порезом от бритвы на лице, ответил без заминки с самым серьезным видом, в манере, в какой всегда отвечал на вопросы Леса – так, словно отвечать на его вопросы было любимым в жизни занятием Сеймура. Он сказал, что не уверен, а слезал ли вообще с прекрасного велосипеда Джо Джексона. И, помимо огромной сентиментальной ценности лично для моего отца, такой ответ был во множестве смыслов правдой, правдой и ничем, кроме правды.

Между предыдущим абзацем и этим прошло каких-то четыре недели, Истекло. Приходится выпускать скромный бюллетень, не без гримасы, поскольку для меня это звучит в точности так, как если бы я решил заявить, что всегда за работой сижу на стуле, выпиваю по тридцать чашек черного кофе в Часы Сочинения и на досуге собственноручно изготавливаю всю свою домашнюю мебель; короче говоря, бюллетень смахивает на литератора, беззастенчиво обсуждающего с сотрудником отдела Воскресного чтения свои рабочие привычки, хобби и более-менее печатные человеческие слабости. На самом деле я тут не замышляю ничего настолько интимного. (Вообще-то, я тут веду тщательный учет своей особе. Мне кажется, что настоящее сочинение никогда еще не подвергалось такой неминуемой опасности, как в настоящий момент, уподобиться в неформальности нижнему белью.) Я объявил, что между абзацами пролегла внушительная брешь, с тем, чтобы довести до сведения читателя, что встал на ноги после трех недель, проведенных в постели со скарлатиной. (Видите, при чем тут нижнее белье? Эта моя последняя громкая реплика весьма прямолинейна, почти intacta[32], прямо из бурлеска Мински[33]. Второй хохмач: «Я три недели провалялся в постели со скарлатиной». Первый хохмач: «Ну ты даешь. Скарлатина горячая штучка. Но я думал, ты ухлестывал за мисс Ангиной». Если это моя справка обетованная о состоянии здоровья, позвольте, я быстренько ретируюсь в Долину Болезных.) Меня беспокоит вот что: когда я признаюсь, как несомненно должен, что уже неделю как встал на ноги, и нездоровый румянец сошел с моих щек и скул, не возникнет ли у читателя превратного представления о моей доверительности – главным образом, думается мне, в двух отношениях? Во-первых, не сочтет ли он, что это мягкий упрек ему за то, что он не потрудился запрудить мою комнату больного камелиями? (Всем станет легче, нечего и гадать, если я скажу, что мой Юмор на исходе.) Во-вторых, не сочтет ли читатель из-за этой Истории Болезни, что мое личное счастье, так старательно расписанное в самом начале этого сочинения, было никаким не счастьем, просто мне Скарлатти в голову ударил? Второй вариант вызывает у меня чрезвычайные опасения. Вне всякого сомнения, я был неподдельно счастлив работать над этим Представлением. И на свой постельный лад я был лучезарно счастлив с моей скарлатиной (одна эта аллитерация должна была меня прикончить). И я счастлив заявить, что экстатически счастлив в настоящий момент. Что не отменяет того обстоятельства (и теперь я, боюсь, подхожу к подлинной причине создания этой презентации для моих бедных старых дыхательных путей) – что не отменяет, повторюсь, того обстоятельства, что мое недомогание оставило на мне один ужасающий отпечаток. Я всем сердцем ненавижу драматические эффекты, но полагаю, что данный случай и впрямь требует нового абзаца.

В первый же вечер на прошлой неделе, когда я почувствовал, что ко мне вполне вернулись бодрость и живость, достаточные для дальнейшей работы над этим Представлением, я обнаружил, что лишился не то чтобы своей озаренности, но побуждения, чтобы продолжать писать о Сеймуре. «Он слишком вырос за время моего отсутствия». В такое с трудом верилось. Из приемлемого великана, каким он был до моей болезни, он вымахал за четыре коротких недели в самого близкого мне человека в жизни, в того, кто всегда был намного, намного больше кого-то, способного уместиться на машинописном листе бумаги – во всяком случае, на моем листе бумаги. Откровенно говоря, я поддался панике и продолжал поддаваться еще пять ночей подряд. Впрочем, думается мне, я не должен изображать это в более черном цвете, чем следует. Ибо и здесь есть совершенно поразительный проблеск надежды. Позвольте без промедления рассказать вам, что я такого сделал этим вечером, что дало мне почувствовать, что я вернусь к работе завтра вечером, став еще больше, дерзновенней и, вероятно, предосудительней, чем когда-либо. Примерно два часа назад я просто-напросто прочел одно старое личное письмо – точнее сказать, весьма развернутую памятку, – которое нашел однажды за завтраком, утром 1940 года, на своей тарелке. Под половинкой грейпфрута, если совсем точно. Через минуту-другую я намереваюсь испытать невыразимое («удовольствие» – не то слово) Нечто и дословно воспроизвести эту развернутую памятку. (О, счастливая скарлатина! Никогда еще не знал такой болезни – или неудачи или катастрофы, если уж на то пошло, – которая не распустилась бы в итоге, как цветок или хорошая памятка. Нам только нужно смотреть в оба. Сеймур однажды сказал в эфире, когда ему было одиннадцать, что больше всего ему нравится в Библии слово «БОДРСТВУЙТЕ!».) Прежде чем перейти к основной теме, меня раздирает с головы до ног уделить внимание нескольким случайным вопросам. Такой возможности может больше не представиться.

Кажется, это серьезный недосмотр, но я не припомню, чтобы говорил о своем обычае, своей склонности, когда к тому располагали обстоятельства, а часто – и, когда не располагали, проверять мои новые рассказы на Сеймуре. То есть читать их ему вслух. Что я проделывал molto agitato[34], ясно обозначая необходимые Смысловые Паузы после речи каждого. Здесь надо заметить, что Сеймур всегда воздерживался от любых комментариев, когда мой голос затихал. Вместо этого он обычно в течение пяти-десяти минут смотрел в потолок – за Читкой он неизменно лежал плашмя на полу, – после чего вставал, (иногда) мягко топал затекшей ногой и выходил из комнаты. Позже – обычно через несколько часов, но раз-другой через нескольких дней – он набрасывал заметки на клочке бумаги или картонке от рубашки и оставлял либо на моей кровати, либо на моем месте за обеденным столом, либо (совсем редко) пересылал по почте. Вот несколько его беглых критицизмов. (Откровенно говоря, это на разогрев. Не вижу смысла это отрицать, хотя, наверно, стоило бы)

Ужасно, но верно. Честная Голова Медузы.

Хотел бы я знать. Женщина – блеск, но художника, похоже, преследует призрак твоего друга, который написал портрет Анны Карениной в Италии. И преследует шикарно, наилучшим образом, но у тебя есть свои гневливые художники.

Думаю, Браток, это надо переделать. Доктор очень хорош, но я думаю, ты симпатизируешь ему слишком поздно. Всю первую половину он стоит на холоде, ожидая твоей симпатии, ведь он твой главный персонаж. Ты видишь в его милом диалоге с медсестрой обращение. Это должен быть религиозный рассказ, но он пуританский. Я чувствую твое осуждение за всеми его «бога в душу». Это кажется мне не к месту. Что это как не низкая форма молитвы, когда он или Лес, или кто угодно клянет Бога в душу? Мне не верится, что Бог признает богохульство в какой бы то ни было форме. Это ханжеское словечко придумали священники.

С этим я очень сожалею. Я не слушал как следует. Я очень сожалею. Первое предложение меня обескуражило. «В то утро Хеншо проснулся с раскалывающейся головой». Я настоятельно рассчитываю на то, что ты покончишь со всеми этими поддельными Хеншо в писательстве. Ведь нет никаких Хеншо. Ты прочтешь мне его еще раз?

Пожалуйста, примирись со своим остроумием. Оно никуда не денется, Браток. Отбросить его, как ты советуешь, было бы так же плохо и неестественно, как отбросить твои прилагательные и наречия потому, что так хочет проф. Б. Что он об этом знает? Что ты действительно знаешь о своем остроумии?

Я тут сидел и рвал заметки для тебя. Я все время начинаю говорить что-то вроде «Вот этот прекрасно сконструирован» или «Женщина позади грузовика очень смешная» или «Разговор двух копов потрясающий». Так что я увиливаю. Не уверен, почему. Я слегка занервничал сразу, как ты начал читать. Это напоминало начало чего-то такого, что твой заклятый враг Боб Б. называет чертовски хорошей историей. Ты не думаешь, что он назвал бы это шагом в нужном направлении? Это тебя не тревожит? Даже та смешная сцена с женщиной позади грузовика не похожа на то, что считаешь смешным ты. Это гораздо больше похоже на то, что на твой взгляд универсально признается очень смешным. Я чувствую подвох. Тебя это не бесит? Ты можешь сказать, что наше родство мешает моим суждениям. Оно меня достаточно волнует. Но я еще и просто читатель. А ты кто – писатель или просто писатель чертовски хороших историй? Я против того, чтобы читать твою чертовски хорошую историю. Я хочу твой куш.

Этот новый не идет у меня из головы. Не знаю, что о нем сказать. Я знаю, какие опасности уйти в сентиментальность должны были грозить тебе. Ты прекрасно обошел их. Может, даже слишком. Интересно, не хотел бы я, чтобы ты слегка дал маху? Можно я напишу одну историйку для тебя? Жил-был великий музыкальный критик, редкостный авторитет по Вольфгангу Амадею Моцарту. Его дочка пошла в П. Ш. 9, где вступила в Хоровой кружок, и этот обожатель музыки был вне себя, когда она однажды пришла домой с подружкой, и они принялись разучивать солянку из песенок Ирвинга Берлина, Гарольда Арлена, Джерома Керна и им подобных. Почему бы деткам не петь простых песенок Шуберта вместо этого «мусора»? Рассудив так, он пошел к директору школы и ужасно развонялся из-за этого. На директора произвели большое впечатление аргументы такой авторитетной персоны, и он согласился хорошенько отчекрыжить учительницу музыкальной культуры, очень старую даму. Наш обожатель музыки вышел из его кабинета в самом приподнятом настроении. По дороге домой он проговаривал про себя блестящие аргументы, которые высказывал в кабинете директора, и его восторг все возрастал. Грудь ему распирало. Походка его ускорялась. И он стал насвистывать песенку. Вот такую: «Кэ-Кэ-Кэ-Кэти».

А теперь Памятка. Представляемая с чувством гордости и смирения. Гордости – потому, что… ну оставлю это при себе. А смирения – потому, что это может дойти до иных из моих ученых товарищей – ветеранов межведомственных острот, всех, – и есть у меня догадка, что это конкретное приложение рано или поздно будет названо «Предписанием Девятнадцатилетнего для Писателей, Братьев и Перенесших Скарлатину, Которые Сбились с Пути и Не Могут Следовать Далее». (Ну что ж. Остряков надо знать в лицо. К тому же я чувствую, что мои чресла чудно препоясаны по такому случаю.)

Прежде всего, думается мне, это был самый длинный критический комментарий Сеймура из всех, какие он давал на мои Литературные Потуги, – и, если уж на то пошло, самое длинное не устное коммюнике, какое я когда-либо получал от него. (Мы очень редко писали личные письма друг другу, даже во время войны.)

Это было написано карандашом, на нескольких листах нотной бумаги, от которых наша мама избавила отель «Бисмарк» в Чикаго несколькими годами ранее. Сеймур отвечал мне на, несомненно, самый мой амбициозный писательский блок на тот момент. Год был 1940-й, и мы оба еще жили в родительских весьма плотно заселенных апартаментах на Восточных Семидесятых. В свои двадцать один я был настолько неприкаян, насколько может быть лишь, скажем так, молодой и еще не издававшийся желторотый писатель. Сеймур в свои двадцать три только что начал пятый год преподавания английского в одном нью-йоркском университете. Ну что ж, засим без сокращений. (Я предвижу некоторое смущение разборчивого читателя, но Наихудшее, думается мне, будет вызвано овациями. Я прикинул, что, если уж овации не смущают меня, не вижу причин, почему они должны смущать еще какую-то живую душу.)

ДОРОГОЙ СТАРЫЙ ТИГР, КОТОРЫЙ СПИТ:

Интересно, много ли на свете читателей, листающих рукопись, пока автор храпит в той же самой комнате? Эту я сам захотел посмотреть.

Твой голос в этот раз был почти слишком. Думаю, твоя проза становится сплошным театром под стать твоим персонажам. Я столько всего хочу сказать тебе и понятия не имею, с чего начать.

Сегодня я написал нечто вроде целого письма декану Филологического Факультета, представь себе, которое показалось мне очень похожим на тебя. Это доставило мне такое удовольствие, что я решил рассказать тебе. Письмо было прекрасное. По ощущению оно напоминало одну субботу из прошлой весны, когда я пошел на Die Zauberflöte[35] с Карлом, Эми и той престранной девушкой, которую они привели для меня, и я был в твоей зеленой удавке. Я не говорил тебе, что носил ее. [Здесь он ссылается на один из четырех дорогих галстуков, которые я купил за сезон до того. Я запретил всем моим братьям – в особенности Сеймуру, которому было легче всех добраться до них, – приближаться к комоду, где я держал их. Я их хранил, лишь отчасти шутки ради, в целлофане.] Я не испытывал вины, когда носил ее, – только смертельный страх, что ты вдруг выйдешь на сцену и увидишь, как я сижу там, в темноте, в твоем галстуке. Письмо было слегка другим. Мне пришло на ум, что, если бы ситуация повернулась в обратную сторону и ты написал бы письмо, похожее на меня, тебя бы это удручало. Я сумел почти выбросить это из головы. Одна из немногих вещей, оставшихся в мире, кроме самого этого мира, которые каждый день печалят меня, это осознание того, что тебе не нравится, если Бука или Уолт говорят, что ты сказал что-то похожее на меня. Ты воспринимаешь это почти как обвинение в плагиате, этакое посягательство на твою индивидуальность. Разве это так плохо, что мы иногда говорим похоже? Мембрана между нами совсем тонкая. Разве для нас так важно держать в уме, что есть чье? В тот раз, позапрошлым летом, когда меня так долго не было, я сумел вычислить, что мы с тобой и З. были братьями уже как минимум четыре инкарнации, если не больше. Разве это не прекрасно? Разве индивидуальность каждого из нас не начинается для нас в той точке, где мы признаем наши чрезвычайно тесные взаимосвязи и принимаем как неизбежность заимствование друг у друга шуток, талантов, чудачеств? Ты заметил, что галстуки я не включил? Я считаю, что галстуки Братка – это галстуки Братка, но мне приятно заимствовать их без разрешения.

Тебе, наверно, ужасно думать, что у меня на уме галстуки и прочие вещи, а не твой рассказ. Это не так. Я просто повсюду ищу свои мысли. Я подумал, что эта ерунда поможет мне собраться с мыслями. Уже светает, а я сижу тут с тех пор, как ты лег в постель. Какое это блаженство, быть твоим первым читателем. Блаженство было бы полным, если бы я не думал, что ты ценишь мое мнение больше своего. Мне на самом деле не кажется правильным, что ты так сильно полагаешься на мое мнение о твоих рассказах. Это ведь ты. Порой тебе удается переубедить меня, но я уверен, что сделал что-то очень неправильное, раз возникла эта ситуация. Я не то чтобы барахтаюсь в чувстве вины, но вина есть вина. Она никуда не денется. Ее нельзя нивелировать. Ее даже нельзя вполне понять, я в этом уверен – ее корни пролегают слишком глубоко в личной и стародавней карме.

Едва ли не единственное, что спасает мою шею, когда находит такое ощущение, это то, что вина – неидеальная форма знания. Одно то, что она неидеальна, еще не значит, что ее нельзя использовать. Самое трудное – это найти ей практическое применение, пока она тебя не парализовала. Так что я собираюсь записать, что думаю об этом рассказе, так быстро, как только смогу. Если я поспешу, у меня есть мощное чувство, что моя вина послужит здесь наилучшим и самым истинным образом. Я действительно так думаю. Я думаю, что если поднажму, то наверняка смогу сказать тебе то, что хочу сказать, вероятно, уже не первый год.

Ты и сам должен понимать, что этот рассказ полон больших прыжков. Скачков. Когда ты только лег спать, я думал какое-то время, что надо перебудить всех в доме и закатить вечеринку для нашего изумительно прыгучего брата. Что со мной такое, что я всех не перебудил? Хотел бы я знать. Тревожность в лучшем случае. Я тревожусь о своей способности измерять на глаз большие прыжки. Думаю, я мечтаю о том, чтобы ты посмел прыгнуть за пределы моего глазомера. Извини за это. Я теперь пишу очень быстро. Думаю, этот новый рассказ как раз то, чего ты ждал. Да и я в каком-то смысле. Ты знаешь, это гордость в основном отнимает мой сон. Думаю, в этом моя главная тревога. Ради твоего же блага, не заставляй меня тобой гордиться. Думаю, именно это я и пытаюсь сказать. Только бы такого больше не было, чтобы ты отнимал мой сон из-за гордости. Дай мне рассказ, который просто сделает меня беспричинно бдительным. Отнимай мой сон до пяти единственно тем, что все твои звезды сияют – и больше ничем. Извини за подчеркивание, но я сейчас впервые сказал о твоем рассказе что-то такое, от чего у меня голова идет кругом. Пожалуйста, не давай мне больше ничего говорить. Этой ночью я подумал, что все, что бы ты ни сказал писателю после того, как умолял его, чтобы он выпустил свои звезды, это просто литературный совет. Этой ночью я твердо уверен, что все «хорошие» литературные советы – это просто когда Луи Буйе и Макс Дюкан[36] желают Флоберу «Мадам Бовари». Ну хорошо, эти двое, с их изысканным вкусом, заставили его написать шедевр. И они же угробили его шансы когда-либо написать все, что у него на сердце. Он умер как знаменитость, которой как раз не был. Невыносимо читать его письма. Они настолько лучше, чем должны бы быть.

В них читается тщета, тщета, тщета. Они разбивают мне сердце. Этой ночью я страшно боюсь говорить тебе, старик Браток, хоть что-то кроме банальностей. Пожалуйста, следуй за своим сердцем, со щитом ли, на щите. Ты так разозлился на меня, когда мы записывались. [За неделю до того мы с ним, как и еще несколько миллионов молодых американцев, пошли в ближайшую публичную школу и записались на фронт. Я заметил, как он улыбался чему-то, что я написал в анкете. Всю дорогу до дома он уклонялся от того, чтобы сказать мне, что его так развеселило. Как подтвердит любой в моей семье, он мог быть несгибаемым уклонистом, когда это казалось ему благоприятным.] Знаешь, чему я улыбался? Ты написал, что ты писатель по профессии. Это показалось мне милейшим эвфемизмом из всех, когда-либо слышанных. Когда это писательство было твоей профессией? Оно никогда не было для тебя ничем иным, кроме религии. Никогда. Теперь я слегка разволновался. Поскольку это твоя настоящая религия, знаешь, о чем тебя спросят, когда ты умрешь? Но позволь, сперва я скажу тебе, о чем тебя не спросят. Тебя не спросят, работал ли ты над замечательным трогательным произведением, когда умер. Не спросят, было оно длинным или коротким, грустным или смешным, опубликованным или неопубликованным. Не спросят, был ты в хорошей форме или плохой, когда работал над ним. Тебя даже не спросят, было ли это такое произведение, над которым ты стал бы работать, если бы знал, что тебе отпущено ровно столько времени, сколько будет длиться твоя работа, – думаю, об этом спросят только бедного Сёрена К. Я совершенно уверен, что у тебя спросят только две вещи. Сияло ли большинство твоих звезд? Старался ли ты высказать все, что у тебя на сердце? Если бы только ты знал, как легко тебе будет сказать «да» на оба эти вопроса. Если бы только ты вспоминал перед тем, как сесть что-то писать, что задолго до того, как стать писателем, ты был читателем. Просто отмечай у себя в уме этот факт, затем садись очень тихо и спрашивай себя, как читатель, какое произведение из всех на свете больше всего хотел бы прочесть Браток Гласс, если мог бы выбирать по сердцу.

Следующий шаг кошмарен, но так прост, что мне с трудом верится, пока я пишу это. Просто садись и беззастенчиво пиши. Я даже не стану это подчеркивать. Это слишком важно, чтобы подчеркивать. Ох, наберись же смелости, Браток! Доверься своему сердцу. Ты достойный мастер своего дела. Оно тебя никогда не предаст.

Доброй ночи. Теперь я еще как разволновался и слегка драматизирую, но думаю, что отдал бы едва ли не все на свете, чтобы увидеть, как ты пишешь что-то, что угодно, рассказ, стихотворение, дерево, которое действительно и истинно исходит из твоего сердца. В Талии идет «Банковский сыщик»[37]. Давай возьмем завтра вечером всю ватагу. Люблю, С.

Снова на странице Браток Гласс. (Браток Гласс, разумеется, это только мой псевдоним, а мое настоящее имя – Майор Джордж Филдинг Анти-Апогей.) Я и сам еще как разволновался и слегка драматизирую, и каждый мой горячий импульс в эту секунду направлен на то, чтобы дать буквально звездные обещания читателю на наше рандеву завтрашним вечером. Но если у меня хватит ума, думается мне, я просто начищу свой зуб и юркну в постель. Если чтение пространной Памятки моего брата было несколько обременительным, то перепечатывать ее для моих друзей было, не могу не добавить, совершенно изнурительно. В настоящий момент на мне тот самый очаровательный небосвод до колен, что он преподнес мне в подарок, как бы говорящий давай-скорей-поправляйся-от-скарлатины-и-малахольности.

Однако не слишком ли поспешно я поступлю, сказав читателю, что я наметил на завтрашний вечер? Десять лет и дольше я мечтаю услышать вопрос: «Как выглядел ваш брат?», который задал бы мне кто-нибудь без особых предпочтений к кратким хрустким ответам на совершенно прямые вопросы. Коротко говоря, писательство в этом мире, написание «чего-то, чего угодно», с чем, согласно моему зарекомендованному органу власти, мне больше всего захочется свернуться калачиком, и есть полное физическое описание Сеймура, данное кем-то, кто не спешит как угорелый разделаться с ним, – иными, беззастенчивыми словами, мною самим.

Его волосы прыгают по парикмахерской. Это Завтрашний Вечер, а я сижу тут, само собой, в смокинге. Его волосы прыгают по парикмахерской. Господи боже, это моя красная строка? Появятся в этой комнате, медленно-медленно, кукурузные маффины и яблочный пирог? Возможно. Не хочу в это верить, но такое возможно. Если я нажму на Разборчивость с описанием, я опять заглохну, не сдвинувшись с места. Не могу я выбраковывать, не могу канцелярить с этим человеком. Я могу надеяться, что какие-то вещи непременно выйдут здесь приемлемо вразумительными, но позвольте мне хоть раз в жизни не просеивать каждое чертово предложение, или я опять застопорюсь. Его волосы, прыгающие по парикмахерской, это абсолютно первая настоятельная вещь, приходящая мне на ум. Обычно мы ходили стричься каждый второй день эфира, или каждые две недели, сразу после школы. Парикмахерская располагалась на углу 108-й и Бродвея, живописно угнездившись (ну хватит уже) между китайским рестораном и кошерными деликатесами. Если мы забывали съесть ланч или, что бывало чаще, где-нибудь его теряли, мы иногда покупали нарезку салями центов на пятнадцать и пару новых маринованных огурчиков и жевали это, сидя в парикмахерских креслах, во всяком случае, пока не начинали падать волосы. Парикмахеров звали Марио и Виктор. Они, вероятно, уже померли, за столько-то лет, от передозировки чесноком, как помирают все нью-йоркские парикмахеры. (Порядок, выстригайте. Только постарайтесь, пожалуйста, завернуть этот клок чубчиком.) Наши кресла стояли рядом, и, когда Марио заканчивал со мной и был готов отчалить, встряхнув эту попону, на мне каждый, каждый раз оказывалось больше волос Сеймура, чем моих собственных. Мало что в жизни, до того или после, так раздражало меня. Лишь единственный раз я высказал недовольство, и это была колоссальная ошибка. Я сказал что-то откровенно ехидным тоном насчет его «чертовых волос», прыгающих по мне. И в тот же миг пожалел об этом, но слово не воробей. Он ничего не сказал, но тут же начал тревожиться об этом. Чем дальше, тем больше, и до самого дома мы шли по улицам молча; он явно пытался сделать внушение своим волосам не прыгать на брата в парикмахерской. Хуже всего было вдоль длинного здания на 110-й, от Бродвея до нашего дома на углу Риверсайд. Никто у нас в семье не умел тревожиться вдоль этого квартала так, как Сеймур, если у него имелся Приличный Материал.

И этого достаточно для одного вечера. Я изнурен.

Только еще кое-что. Чего я хочу (курсив весь мой) от его физического описания? Более того, к чему я хочу, чтобы оно привело? Я хочу, чтобы оно попало в журнал, да; хочу публикации. Но это не то – я всегда хочу публиковаться. Это больше касается того, каким способом я хочу представить его в журнал. Вообще-то, в этом все и дело. Думаю, я знаю. Я очень хорошо знаю, что знаю. Я хочу доставить его туда, не пользуясь ни марками, ни почтовым конвертом. Если это описание истинно, я должен буду просто дать ему денег на поезд и, может, завернуть с собой сэндвич и чего-нибудь горячего в термосе, вот и все. Другие пассажиры в вагоне должны будут слегка сторониться его, словно кого-то малость под кайфом. О, восхитительная мысль! Пусть он выйдет из этого малость под кайфом. Но под каким именно кайфом? Под таким, думается мне, как когда кто-то, кого ты любишь, поднимается на крыльцо после трех жестких теннисных сетов, победоносных сетов, усмехаясь такой усмешкой, и спрашивает тебя, видел ли ты его последний удар. Да. Oui.

* * *

Другой вечер. Это нужно читать, запомните. Скажите читателю, где вы есть. Будьте дружелюбны – мало ли что. Но, разумеется. Я в оранжерее, только что позвонил насчет портвейна, и с минуты на минуту его принесет старый семейный слуга, исключительно умный, толстый, холеный мышонок, едящий все в доме, кроме экзаменационных работ.

Я собираюсь вернуться к волосам С., поскольку они уже на странице. Пока они не начали лезть, лет в девятнадцать, горстями, у него были очень курчавые черные волосы. Словцо на грани приличий, но не слишком; думается мне, я бы в любом случае его использовал. Смотрелись такие волосы чрезвычайно хватательно, и их таки хватали; малыши в семье всегда автоматически тянулись к ним, даже раньше, чем к носу, также, бог свидетель, Выдающемуся. Но обо всем по порядку. Очень волосатый человек, юноша, отрок. Другие дети в семье, не исключительно, но преимущественно мальчики, многие препубертатные мальчики, которых у нас, кажется, всегда хватало в доме, бывали очарованы его запястьями и руками. Мой брат Уолт, лет в одиннадцать, имел привычку рассматривать запястья Сеймура и уговаривать его снять свитер. «Сними свитер, эй, Сеймур. Ну же, эй. Здесь тепло». С. сверкал ему улыбкой, сиял улыбкой. Он любил, когда детвора так дурачилась. Я тоже, но только моментами. Он же – неизменно. Кроме того, он расцветал, наливался силой от всех бестактных или необдуманных замечаний, адресованных ему младшими родственниками. Скажу даже, в 1959-м, когда до меня доходят весьма жгучие новости о проделках моих младших брата и сестры, я думаю о тех объемах радости, что они доставили С. Помню, как Фрэнни, года в четыре, сидела у него на коленях и говорила, глядя ему в лицо с безмерным восхищением: «Сеймур, у тебя такие зубы красивые и желтые». Он буквально приковылял ко мне спросить, слышал ли я, что она сказала.

Одно замечание в прошлом абзаце стопорит меня. Почему мне нравилось, если дети дурачились только моментами? Несомненно, потому, что иногда в этом была немалая доля злости, направленная на меня. Не то чтобы я сам, по всей вероятности, не вызывал ее. Мне интересно, что знает читатель о больших семьях? Что еще важнее, сколько он сможет выслушать на эту тему от меня? Я должен сказать как минимум следующее: если вы старший брат в большой семье (в особенности когда, как с Сеймуром и Фрэнни, разница в возрасте составляет порядка восемнадцати лет) и берете на себя или просто не вполне сознательно принимаете роль местного наставника или ментора, почти невозможно не сделаться и контролером. Но даже контролеры бывают различных форм, размеров и цветов. Например, когда Сеймур говорил одному из близнецов или Зуи, или Фрэнни, или даже мадмуазель Буке (которая была всего двумя годами младше меня и часто совершенной леди), чтобы они снимали галоши при входе в квартиру, все до последнего понимали, что он, главным образом, хочет сказать, что иначе на полу будут следы, и Бесси придется браться за швабру. Когда же я говорил им снимать галоши, они понимали, что я, главным образом, хочу сказать, что те, кто этого не делают, жлобы. Это должно было иметь немалое значение, то, как они донимали или задирали каждого из нас по одному.

Подслушанное со стоном признание, неизбежно звучащее подозрительно Честно и Заискивающе. Что я могу с этим поделать? Не бросать же мне всю работу каждый раз, как в моем голосе возникают нотки Честного Джона? Могу я рассчитывать, что читатель поймет, что я не стал бы принижать себя – отметьте в связи с этим мои жалкие лидерские качества, – не будь я уверен, что в доме ко мне относятся более чем прохладно? Поможет ли повторить вам мой возраст?

Я пишу эти строки будучи седым сорокалетним рохлей с приличным брюшком и, надеюсь, соизмеримо приличными шансами не бросить на пол свои серебряные щипчики оттого, что в этом году меня не примут в баскетбольную команду, или оттого, что недостаточно бойко отдаю честь, чтобы меня отправили в военное училище. К тому же едва ли найдется такое письменное признание, которое бы не пованивало гордостью писателя за отказ от своей гордости.

Во что каждый раз нужно вслушиваться у публичных исповедников, так это в то, в чем он не исповедуется. В определенный период жизни (обычно, как ни прискорбно, в успешный период) человек может внезапно почувствовать, что Ему По Плечу признаться, что он жульничал на выпускных экзаменах в колледже, он даже может обнародовать, что между двадцатью двумя и четырьмя годами был импотентом, но такие галантные признания не гарантируют, что мы узнаем, как однажды он разгневался на своего хомячка и наступил ему на голову. Сожалею, что приходится распространяться об этом, но мне кажется, что у меня есть законные основания для беспокойства. Я здесь пишу о единственном человеке из всех, кого знал, который, в моем понимании, был по-настоящему крупной фигурой и единственным человеком сколько-нибудь значительного размаха, который ни на секунду не вызывал у меня подозрения, что он хранит тайком целый ящик гадких скучных страстишек.

Я нахожу ужасной, даже гнусной, одну только мысль, что я мог бы иной раз оставить его с носом по части популярности на этих страницах. Вы меня, может быть, извините, но не все читатели – умелые читатели. (Когда-то я спросил двадцатиоднолетнего Сеймура, без малого штатного профессора английского языка, преподававшего уже два года, не угнетало ли его что-нибудь в преподавании. Он сказал, что не думает, чтобы что-то его в этом угнетало, но было кое-что, как он думал, пугавшее его: читать карандашные заметки на книжных полях в библиотеке колледжа.) Я закончу мысль. Не все читатели, повторюсь, умелые читатели, а мне говорили – критики скажут нам всё, и прежде всего плохое, – что, как писатель, я обладаю множеством поверхностных достоинств. Я всем сердцем боюсь, что есть такой тип читателя, который может счесть в некотором смысле выигрышным для меня то, что я дожил до сорока; иными словами, что я, в отличие от Другого Человека на этих страницах, не оказался настолько «эгоистом», чтобы покончить с собой, бросив Свою Любящую Семью на произвол судьбы. (Я сказал, что закончу мысль, но в итоге не справляюсь. Не потому, что я негодный железный человек, но потому, что закончить ее правильно значило бы коснуться – господи боже, коснуться – подробностей его самоубийства, а я не ожидаю, что буду способен на это с моими темпами в течение ближайших лет.)

Все же, скажу вам перед тем, как лечь в постель, еще одну вещь, которая кажется мне имеющей непосредственное отношение к делу. И буду признателен, если все приложат максимум усилий, чтобы не усмотреть в этом категорически запоздалой мысли вдогонку. А именно, могу дать вам одно совершенно наглядное объяснение того, почему мое сорокалетие на момент написания этих строк является чудовищным положительно-отрицательным фактором. Сеймура не стало в тридцать один. Даже чтобы довести его до этого чрезвычайно нестарческого возраста, мне понадобится много, много месяцев, если не лет, при моем оснащении. На данный момент вы видите его почти исключительно ребенком и юношей (только, упаси боже, не мальчонкой). Пока я с ним в деле на этих страницах, я тоже буду ребенком и юношей. Но всегда при этом буду сознавать, как, надеюсь, и читатель, пусть и не столь пристрастно, что это представление ведет несколько брюхастый и чуть ли не пожилой человек. На мой взгляд, эта мысль не более меланхолична, хотя и не менее, чем большинство обстоятельств жизни и смерти. У вас на этот счет есть только мое слово, но должен вам сказать, что знаю, настолько хорошо, насколько знаю что-либо вообще, что, если бы мы с Сеймуром поменялись местами, и это он сидел бы здесь сейчас, он был бы так ошеломлен – да что там, поражен – своим огромным стажем рассказчика и официального авторитета, что забросил бы это начинание. Я, разумеется, больше ни слова не скажу об этом, но рад, что оно всплыло. Это истина. Пожалуйста, не довольствуйтесь тем, чтобы просто увидеть ее; прочувствуйте ее.

В итоге спать я не пошел. Кто-то здесь зарезал сон. И правильно сделал.

Резкий неприятный голос (не то что голоса моих читателей): Ты говорил, что расскажешь нам, как Выглядел твой брат. Нам не нужен весь этот чертов анализ и тягомотина.

Но это нужно мне. Вся эта тягомотина до последнего кусочка. Я, несомненно, мог бы меньше прибегать к анализу, но мне нужна вся эта тягомотина. Если и есть у меня молитва о том, чтобы сохранять в этом прямодушие, то держится она на тягомотине.

Думаю, что могу описать его лицо, внешность, манеры – его творчество – почти в любое время его жизни (за вычетом заморских лет) и добиться приличного сходства. Пожалуйста, без эвфемизмов. Идеального образа. (Когда и где, если я стану это продолжать, нужно сказать читателю, какого рода воспоминания, способности к запоминанию, отличают некоторых у нас в семье? Сеймура, Зуи, меня самого.

Я не могу откладывать до бесконечности, но насколько уродливо это будет выглядеть в печати?) Было бы чрезвычайно удобно, если бы некая душа послала мне телеграмму, в точности сообщавшую, какого Сеймура она бы хотела, чтобы я описал. Если же меня попросят просто-напросто описать Сеймура, любого Сеймура, я увижу отчетливую картинку, с этим порядок, но он у меня возникнет на ней одновременно в возрастах порядка лет восьми, восемнадцати и двадцати восьми, с волосатой и очень полысевшей головой, в летних туристических шортах в красную полоску и в мятой темно-бежевой рубашке с нашивками сержанта, сидящим в позе лотоса и сидящим на балконе радиостудии РКО на 86-й улице. Я чувствую, что мне грозит выдать как раз такую картинку, и мне она не нравится. Хотя бы потому, что это, думается мне, встревожило бы Сеймура. Трудно, когда твой Предмет – это еще и твой cher maître[38]. Его бы, думается мне, не так уж сильно встревожило, если бы я, после должной консультации с моими инстинктами, избрал бы своего рода литературный кубизм, чтобы показать его лицо. Если уж на то пошло, его бы совершенно не встревожило, если бы я дописал остаток этого мелкими строчными буковками – если бы так мне подсказали инстинкты. Я был бы не против некой формы кубизма, но каждый до последнего из моих инстинктов говорит мне дать ему хороший мелкобуржуазный бой. В любом случае я бы отложил это до завтра. Спокойной ночи.

Спокойной ночи, миссис Калабаш. Спокойной ночи, Описание Хреново.

* * *

Поскольку я испытываю некоторые сложности с тем, чтобы говорить от своего лица, я решил сегодня утром, в классе (пока пялился, боюсь, на немыслимо облегающие бриджи мисс Вальдемар), что по-настоящему учтивым жестом будет предоставить здесь первое слово кому-то из моих родителей, – и с кого же лучше начать, как не с Праматери. Хотя сопутствующие риски запредельны. Если каких-то людей не делает в конечном счете выдумщиками сентиментальность, то с этим почти наверняка справятся их естественные уродливые воспоминания. У Бесси, к примеру, одной из главных черт Сеймура был его высокий рост. Для нее он на редкость поджарый техасский тип, который всегда пригибает голову, входя в помещение. А на самом деле в нем было пять и десять с половиной[39] – высокий коротышка по современным мульти-витаминным стандартам. И это его устраивало. Высокий рост не прельщал его. Одно время, когда близнецы перевалили за шесть футов, я думал, не пошлет ли он им открытки с соболезнованиями. Наверное, будь он жив, он бы искрился улыбками оттого, что Зуи, будучи актером, не вышел ростом. Он, С., твердо верил в низкие центры гравитации для настоящих актеров.

Зря я сказал про «искрился улыбками». Теперь он у меня улыбается как заведенный. Я был бы очень счастлив, если бы вместо меня здесь сидел какой-нибудь другой чистосердечный писатель. Одной из первых моих клятв, когда я взялся за эту профессию, было ставить заслонки на Улыбки или Ухмылки моих героев на печатной странице. Жаклин ухмыльнулась. Крупный вальяжный Брюс Браунинг лукаво улыбнулся. Мальчишеская улыбка осветила суровые черты капитана Миттагессена. Однако здесь это чертовски давит на меня. И чтобы сразу покончить с самым худшим: я считаю, у него была очень, очень хорошая улыбка для человека, чьи зубы были где-то между так себе и плохими. О чем писать совсем не в тягость, так это о механике его улыбки. Его улыбка часто отставала или обгоняла другие, когда остальное лицевое движение в комнате либо совсем не двигалось, либо двигалось в противоположном направлении. Коробка передач была у него нестандартной, даже по семейным меркам. Он мог выглядеть мрачно, если не сказать траурно, когда задувались свечки на детском деньрожденном торте. С другой стороны, он мог выглядеть совершенно восторженно, когда кто-нибудь из детей показывал ему плечо, оцарапанное во время купания в водоеме.

Думаю, технически говоря, у него не было никакой социальной улыбки, и тем не менее мне кажется верной мысль (разве что малость экстравагантной), что на его лице всегда отражалось все действительно важное. Например, его улыбка на оцарапанные плечи часто бесила, если это было ваше плечо, но она же и отвлекала, когда требовалось отвлечь. Его хмурый вид на деньрожденных и внезапных вечеринках никогда никого не обламывал – или почти никогда, во всяком случае, не больше, чем, скажем, его ухмылки при посещении первого причастия или бар-мицвы.

И я не думаю, что во мне говорит чисто братская предрасположенность. Люди, совсем его не знавшие, или едва знавшие, или знавшие, очно или заочно, только как Звезду Детской Радиовикторины, оказывались порой в замешательстве при виде того или иного выражения – или его отсутствия – у него на лице, но думаю, не дольше, чем на миг. И часто в таких случаях жертвы испытывали что-то приятно близкое к любопытству – и никто, насколько я помню, никогда по-настоящему не обижался на него и не петушился. Хотя бы по той причине – несомненно, наименее запутанной, – что каждое его выражение было искренним. Когда же он вошел в возраст (вот теперь, полагаю, во мне говорит братская предрасположенность), у него, на мой взгляд, было едва ли не самое беззащитное взрослое лицо в районе Большого Нью-Йорка. Единственные случаи, когда в его лице было что-то неискреннее, наигранное, это когда он намеренно забавлял кого-то из близких родственников в наших апартаментах. Но такое случалось не каждый день. В целом же, я бы сказал, его отношение к Юмору отличалось сдержанностью, несвойственной больше никому у нас в семье. Что, впрочем, отнюдь не означает, что юмор не был неотъемлемой частью его рациона, я лишь хочу сказать, что он в основном принимал его или довольствовался в самых малых дозах. У нас в семье он почти неизменно выступал Устойчивым Объектом Шуток, если поблизости не оказывалось нашего отца, и обычно переносил это весьма достойно. Достаточно ясным примером того, о чем я говорю, может служить, думается мне, его неукоснительный обычай перебивать меня на середине диалога, когда я читал ему вслух мои новые рассказы, с тем, чтобы спросить, знаю ли я, что у меня Хороший Слух на Ритмы и Каденции Разговорной Речи. Ему доставляло удовольствие говорить это с премудрым видом.

Следующим пунктом у меня Уши. Между прочим, у меня про них имеется целая короткометражка – поцарапанная бобина сестры Буки, на которой она лет в одиннадцать выходит, поддавшись буйному порыву, из-за обеденного стола и через минуту бравурно возвращается в комнату с парой колец от отрывного блокнота, которые цепляет Сеймуру на уши. Она осталась очень довольна результатом, и Сеймур не снимал их весь вечер. Вполне возможно, пока у него не стала течь кровь. Но они ему не шли. Уши его, боюсь, были не ушами флибустьера, а ушами старого кабалиста или старого Будды. Чрезвычайно длинные мясистые мочки. Помню, отец Уэйкер, заглянув сюда несколько лет назад в жарком черном костюме, спросил меня, пока я разгадывал кроссворд в «Таймс», не думаю ли я, что уши С. из династии Тан. Сам я склонен относить их к более раннему периоду.

Я собираюсь спать. Сперва, пожалуй, пропущу в Библиотеке стаканчик с полковником Анструтером[40], а потом спать. Почему это меня так выматывает? Руки потеют, кишки урчат. Просто Целостный Человек не дома.

За исключением глаз и, может быть, носа (я говорю, может быть), я склоняюсь к тому, чтобы пропустить остальное его лицо, – и к черту Комплектность. Невыносимо думать, что мне могут предъявить претензию, что я ничего не оставил читательскому воображению.

* * *

В одном или двух условно поддающихся описанию отношениях его глаза были схожи с моими, а также с глазами Леса и Буки в том, что (а) цвет глаз у всей этой компашки можно довольно конфузливо описать как крайне темный гуляш или Унывный Еврейский Карий, и (б) все мы отмечены полукружьями, а в паре случаев, и полновесными мешками. На этом, впрочем, внутрисемейные сходства обрываются. Кажется не вполне галантным в отношении дам нашего ансамбля, но я бы отдал свой голос за две «наилучшие» пары глаз в семье Сеймуру и Зуи. И тем не менее каждая из этих пар разительно различалась между собой, и менее всего по цвету. Несколько лет назад я опубликовал исключительно Незабвенный, Достопамятный, неприятно неоднозначный и совершенно неуспешный рассказ об одном «одаренном» мальчике на борту трансатлантического лайнера, и где-то там было дано подробное описание мальчиковых глаз.

По счастливой случайности у меня в настоящий момент есть под рукой экземпляр этого самого рассказа, со вкусом приколотый к лацкану моего халата. Цитирую: «Его глаза, светло-карие и совсем не большие, слегка косили – левый больше правого. Но не настолько, чтобы поражать диспропорцией или обязательно привлекать внимание с первого взгляда. Они косили лишь настолько, чтобы это стоило отметить, да и то лишь в том случае, если бы кто-то хорошенько задумался об этом и решил, что глаза у него недостаточно ровные, глубокие, карие или широко расставленные». (Пожалуй, нам стоит сделать секундную паузу, чтобы перевести дыхание.) Дело в том (истинная правда, никаких ха-ха), что это вовсе не глаза Сеймура. Его глаза были темными, очень большими, вполне нормально расставленными и, если уж так, совершенно не косили. Однако как минимум два члена моего семейства отметили и заметили, что этим описанием я пытался ухватить его глаза, и даже считали, что вышло у меня не так уж плохо, в своеобразном смысле. На самом же деле его глаза были словно подернуты тончайшей пелеринкой в духе вот-я-тут, вот-я-там, да только не было у него никакой пелеринки – и вот тут я оказываюсь в тупике. Еще один писатель, такой же забавник – Шопенгауэр – пытается где-то в своих потешных трудах дать описание подобной пары глаз, и получается у него, рад заметить, во всех отношениях аналогичный фарш.

Ну ладно. Теперь нос. Я говорю себе, что больно будет всего минутку.

Если между 1919-м и 1948-м вы входили в многолюдную комнату, где присутствовали Сеймур и я, существовал, вероятно, один единственный способ, зато безотказный, установить, что мы с ним братья. Я про носы и подбородки. Подбородки я, разумеется, могу списать в два счета, сказав, что у нас их почти не было. Носы, однако, у нас еще как были, причем поразительно похожие: два здоровых, мясистых, скульптурно свисавших прибора, отличавшихся от всех остальных носов в семье, за исключением, известное дело, дорогого прадедушки Зозо, чей собственный нос, выдававшийся из раннего дагеротипа, наводил на меня нешуточный шорох в детстве. (Подумать только, что Сеймур, никогда не отпускавший, скажем так, анатомических шуток, однажды немало меня удивил, высказавшись о том, что наши носы – его, мой, прадедушки Зозо – ставят, возможно, ту же постельную дилемму, что иные бороды: класть их на одеяло или под?) Есть, однако, риск показаться слишком легкомысленным в этом отношении. Я хотел бы внести предельную ясность – вплоть до грубости, если понадобится, – что это вовсе не были романтические протуберанцы Сирано. (Речь идет, думается мне, об опасном, по всем понятиям, предмете в этом новом дивном психоаналитическом мире, где почти всем известно, как само собой разумеющееся, что было раньше: нос Сирано или его остроты, и откуда исходит общераспространенный международный клинический молчок относительно всех длинноносых, бесспорно, косноязычных парней.) Думаю, единственное различие, достойное упоминания, относительно ширины, длины и очертаний двух наших носов состояло в том, что спинка носа Сеймура была отмечена, должен заметить, самым явным скосом вправо, крайней кособокостью. Сеймур всегда подозревал, что рядом с его носом мой выглядел патрицианским. «Скос» был получен, когда кто-то у нас в семье весьма самозабвенно отрабатывал замахи бейсбольной битой в коридоре наших старых апартаментов на Риверсайд-драйв. После того инцидента нос ему так и не выправили.

Ура. Нос кончился. Я иду спать.

* * *

Никак не осмелюсь перечитать написанное до этих пор; старый профессиональный страх превратиться с полуночным ударом в пользованную ленту пишущей машинки «Ройял» очень разыгрался этим вечером. Впрочем, я вполне сознаю, что не живописал портрет Арабского Шейха. И это, даст бог, верно и правильно. В то же время никто не должен делать вывода из-за моей проклятой некомпетентности и горячности, что С. был по обычной занудной терминологии Привлекательным Уродцем. (Это очень сомнительный ярлык в любом случае, чаще всего используемый в определенных женских кругах, реальных или воображаемых, для оправданиях их, пожалуй, слишком нетипичного влечения к зрелищно сладкостенающим демонам или, чуть менее категорично, неотесанным бардам.) Даже если мне придется вдолбить это в читательские головы – что я и так уже сделал, я в курсе, – я должен донести до вас мысль, что мы были, пусть и в несколько разной степени, однозначно «неказистыми» детьми. Боже правый, мы были неказистыми. И все же, думается мне, я могу сказать, что наша внешность с возрастом «значительно улучшилась», и, когда наши лица «вытянулись», должен вас уверить и заверить, что мальчиками, отроками, юношами мы, несомненно, с первого взгляда вызывали явное замешательство у множества по-настоящему вдумчивых людей. Я имею в виду, разумеется, взрослых, а не других детей. Большинство детей не так-то просто ввести в замешательство – во всяком случае, не таким способом. Хотя, с другой стороны, большинство детей не отличаются добрым сердцем. Часто на детских вечеринках чья-нибудь весьма нарочито непредвзятая мать предлагала сыграть в Бутылочку или Почтамт, и я могу открыто засвидетельствовать, что в течение всего своего детства двое старших мальчиков Глассов оставались заслуженными получателями бессчетных сумок неотправленных писем (формулировка алогичная, но, думается мне, удачная), если только, разумеется, почтальоном не была девочка, которую все звали Шарлотка-Пилотка, но она в любом случае была малость того.

Нас это задевало? Причиняло боль? Теперь хорошенько подумай, писатель. Мой очень медленный и взвешенный ответ: Почти ни разу. В моем случае по трем причинам, которые легко приходят мне на ум. Во-первых, не считая одного-двух шатких промежутков, я все детство жил в убеждении – в значительной мере благодаря заверениям Сеймура, но отнюдь не исключительно, – что я был вопиюще обаятельным, способным малым, и, если кто-либо считал иначе, я списывал это на особенности чужого вкуса, явные и вместе с тем на удивление несущественные. Во-вторых (если вы такое вынесете, в чем я очень сомневаюсь), мне еще не было пяти, а я уже испытывал твердую радужную уверенность в том, что стану превосходным писателем, когда вырасту.

И в-третьих, с очень немногими отклонениями, ни одно из которых не задевало меня за живое, я всегда втайне радовался и гордился любому физическому сходству с Сеймуром. С самим же Сеймуром ситуация, как обычно, обстояла иначе. Его попеременно то очень волновали, то совсем не волновали причуды своей внешности. Когда же они его волновали, это волнение касалось комфорта других людей, и я обнаруживаю, что мысли мои в настоящий момент склоняются, главным образом, к нашей сестре Буке. Сеймур был от нее без ума. Что не слишком показательно, поскольку он был без ума от всех у нас в семье и от большинства людей за ее пределами.

Но, как и всех юных девушек, известных мне, Буку не миновала стадия – восхитительно краткая в ее случае, должен сказать, – когда она как минимум дважды в день «дохла» от перлов и faux pas[41] разных взрослых. На пике этого периода достаточно было ее любимой учительнице истории войти в класс после ланча с пятнышком charlotte russe[42] на щеке, чтобы Бука зачахла и сдохла у себя за партой. Впрочем, нередко она приходила домой, сдохнув от чего-то не столь тривиального, и такие случаи беспокоили и тревожили Сеймура. В частности, он беспокоился за нее из-за взрослых, которые подходили к нам (к нему и ко мне) на вечеринках и т. п., чтобы сказать, какие мы сегодня симпатяги. Если и не именно это, то нечто подобное случалось нередко, и Бука, казалось, всегда находилась где-то поблизости, ожидая возможности тут же сдохнуть.

Возможно, я не придаю того значения, какое следовало бы, возможности потерять берега с этим описанием его лица, физического лица. Я с готовностью признаю, что моим методам недостает полного совершенства. Возможно, я переусердствовал с этой задачей. С одной стороны, я вижу, что обсудил почти каждую черту его лица, но все еще не коснулся его жизни. Одна эта мысль – не ожидал ее – ужасно меня угнетает. И все же, хоть я и чувствую это, хоть я и поддаюсь этому чувству, определенная убежденность, бывшая у меня с самого начала, никуда не делась – простая и ясная. «Убежденность» – совсем неподходящее слово. Скорее, приз лучшему козлу отпущения или свидетельство долготерпения. Я чувствую, что обладаю знанием, своего рода редакторским чутьем, полученным после всех безуспешных попыток за прошедшие одиннадцать лет дать описание Сеймура на бумаге, и это знание говорит мне, что его не ухватишь недосказанностью. Совсем даже наоборот. Я написал и театрально сжег как минимум дюжину рассказов и скетчей о нем после 1948 года – среди них, и я говорю то, чего не стоило бы, есть весьма отрывистые и удобочитаемые. Но это был не Сеймур. Нагороди недосказанность про Сеймура, и она обернется, сделается ложью. Художественной ложью, может быть, и даже иногда ложью восхитительной, но ложью.

Чувствую, мне не стоит ложиться еще час-другой. Вертухай! Смотри, что этот там сидит, не спит.

В нем было так много совсем не страхолюдного. Его руки, к примеру, были очень изящными. Не решаюсь сказать прекрасными, чтобы не скатываться к совершенно богомерзкому выражению «прекрасные руки». Ладони были широкими, мышцы между большим и указательным пальцами неожиданно развитыми, «крепкими» (кавычки необязательны – расслабься уже, ради бога), однако сами пальцы были тоньше и длиннее, чем даже у Бесси; средние пальцы имели такой вид, словно их следовало измерять портновской линейкой.

Я обдумываю этот последний абзац. Точнее сказать, объем личного восхищения, выразившегося в нем. До какой степени, хотел бы я знать, может человек восхищаться руками своего брата в наше время без того, чтобы вскинулись чьи-нибудь брови? В ранней юности, Папа Вильям, моя гетеросексуальность (не считая нескольких, скажем так, не всегда добровольных периодов затишья) часто служила предметом досужих сплетен в ряде моих старых школьных кружков. Однако в настоящий момент мне вспоминается, пожалуй, слегка чересчур отчетливо, что Софья Толстая в одной из своих, не сомневаюсь, весьма небеспричинных семейных ссор обвиняла отца своих тринадцати детей, пожилого мужа, доставлявшего ей неудобство каждую ночь их супружеской жизни, в гомосексуальных наклонностях. На мой взгляд, Софья Толстая была в общем и целом на редкость недалекой женщиной – и, кроме того, атомы, определяющие мою конституцию, склоняют меня к мнению, что дым не так часто указывает на огонь, как на клубничное желе, – но я определенно считаю, что любого прозаика разряда все-или-ничего или даже стремящегося к таковому отличает огромная доля андрогинности. На мой взгляд, если он подтрунивает над писателями, носящими невидимые юбки, то делает это на свой страх и риск. Больше об этом ни слова. Такого рода доверительностью можно легко и сочно Злоупотребить. Поражаюсь, что есть хоть какой-то предел нашей трусости в печати.

Голос Сеймура, его удивительный голосовой аппарат, обсуждать прямо здесь я не готов. Для начала у меня нет достаточно места для размаха. На данный момент я только скажу своим нерасполагающим Детективным Голосом, что его голос был наилучшим всецело несовершенным музыкальным инструментом, который мне доводилось слушать часами. Впрочем, повторюсь, что хотел бы отложить подробное описание.

Кожа его была темной или, во всяком случае, далекого уверенного оттенка землистого и чрезвычайно чистой. Через все отрочество он прошел без единого прыщика, что одновременно очень меня озадачивало и раздражало, поскольку он поедал тот же объем провизии с уличных тележек – наша мать называла ее Антисанитарной Пищей, Состряпанной Грязнулями, Сроду Не Мывшими Рук, – что и я, выпивал никак не меньше газировки и, конечно, мылся не чаще, чем я. Если уж на то пошло, гораздо реже. Он так бдительно следил, чтобы остальная орава регулярно принимала ванну – в особенности близнецы, – что часто пропускал свою очередь. Что отбрасывает меня, не очень-то кстати, к теме парикмахерских. Как-то раз, когда мы направлялись стричься, он остановился как вкопанный прямо посреди Амстердам-авеню и спросил меня, очень здраво, пока машины и грузовики обтекали нас в обеих направлениях, не буду ли я сильно возражать, чтобы подстричься без него. Я оттащил его к бордюру (хотел бы я получать по никелю за каждый бордюр, к которому оттаскивал его, причем не только в детстве) и сказал, что разумеется буду. Ему пришло на ум, что шея у него нечистая. И он хотел избавить Виктора, парикмахера, от страшного зрелища своей грязной шеи. Строго говоря, она у него была грязной. Не первый и не последний раз он оттянул сзади пальцем воротничок и попросил меня посмотреть. Обычно эта область бывала тщательно ухоженной, как и положено, но уж если не была, так не была.

Теперь мне действительно пора спать. Декан Женского Факультета – милейшая личность – явится завтра ни свет ни заря пылесосить.

* * *

Где-то здесь должна затесаться такая ужасная тема, как одежда. Было бы просто чудесно, если бы писатели могли позволить себе описывать одежду своих персонажей предмет за предметом и складку за складкой. Что же нам мешает? Отчасти тенденция давать читателю, которого мы знать не знаем, сухой паек либо кредит доверия: паек в том случае, если мы не считаем, что читатель осведомлен о людях и нравах не хуже нашего, а кредит – когда предпочитаем не думать, что у него имеются под рукой те же мелкотравчатые данные, что и у нас. К примеру, когда я посещаю подолога и натыкаюсь в журнале «Пикабу» на фотографию подающей надежды американской публичной личности – кинозвезды, политика или нового президента колледжа, – в домашней обстановке, с гончей в ногах, Пикассо на стене и в норфолкской тужурке с поясом, я обычно питаю добрые чувства к собаке и светскую снисходительность – к Пикассо, но могу проявить нетерпимость в том, что касается норфолкских тужурок на американских публичных личностях. То есть, если мне сразу не приглянулся некий конкретный субъект, тужурка это только усугубит. Я заключу по ней, что его горизонты расширяются чертовски быстро для меня.

Двигаемся дальше. Став чуть постарше, мы с Сеймуром ужасно одевались, каждый в своей манере. Даже как-то странно (не так уж странно на самом деле), что мы одевались настолько кошмарно, ведь в раннем детстве вид у нас был, думается мне, вполне приличный и опрятный. В начале нашей карьеры на радио Бесси одевала нас в «Де-Пинне» на Пятой авеню. Как она вообще обнаружила это степенное и достойное заведение, почти для всех оставалось загадкой. Мой брат Уолт, бывший при жизни очень элегантным молодым человеком, склонялся к мнению, что Бесси просто вышла на улицу и спросила у полисмена. Небезосновательное предположение, поскольку наша Бесси, когда мы были детьми, обычно обращалась с самыми своими запутанными проблемами к ближайшему аналогу друидского оракула, доступному в Нью-Йорке, – ирландскому патрульному. В каком-то смысле, полагаю, известная везучесть ирландцев сыграла свою роль в том, что Бесси обнаружила «Де-Пинну». Но дело было не только в этом, отнюдь. К примеру (от фонаря, но с чувством), моя мать никогда не была ни в коем – даже самом широком – смысле книголюбом. Однако я видел, как она зашла в один из кричащих книжных дворцов на Пятой авеню, купить одной из моих племянниц подарок на день рождения, и вышла, возникла с изданием «На восток от солнца, на запад от луны» с иллюстрациями Кея Нильсена, и, если бы вы ее знали, вы бы не сомневались, что она была вылитой леди, но брезговала обращаться к услужливым продавцам-консультантам. Но вернемся к тому, как мы выглядели в дни нашей Юности. Мы стали покупать себе одежду, не оглядываясь ни на Бесси, ни на друг друга, с первых подростковых лет. Сеймур, в силу старшинства, отделился, как водится, первым, но я наверстал упущенное, когда пришел мой черед. Помню, что едва мне минуло четырнадцать, я забросил Пятую авеню, как холодную картошку, и направился прямиком на Бродвей – в частности, в один магазин в районе Пятидесятых, где продавцы, как думалось мне, были настроены более чем враждебно, но, по крайней мере, умели с первого взгляда узнать прирожденного стилягу. В последний год, когда мы с С. выходили в эфир – в 1933-м, – на каждую передачу я заявлялся в светло-сером двубортном костюме с сильно подложенными плечами, в рубашке цвета индиго с мягким «голливудским» воротничком и в одном из двух, какой бывал почище, шафранных ситцевых галстуков, которые я держал для официальных случаев. Ни в чем другом, если честно, мне не было так хорошо.

(Сомневаюсь, что пишущий человек способен по-настоящему взять и выбросить свои старые шафранные галстуки. Рано или поздно они, думается мне, всплывут в его прозе, и он чертовски мало что сможет с этим поделать.) Сеймур же, в свою очередь, выбирал для себя восхитительно сдержанную одежду. Основная его загвоздка заключалась в другом: что бы он ни купил – прежде всего костюмы и пальто, – все было ему не в пору. Должно быть, он бросался наутек, возможно, полуодетый, и уж точно не тронутый мелом, когда к нему приближался кто-нибудь из отдела подгонки. Все его пиджаки были ему либо в обтяжку, либо висели на нем. Рукава обычно либо доходили до костяшек пальцев, либо до запястий. Хуже всего у него обстояло дело с брючными седловинами. Иногда они вызывали оторопь, словно заднюю часть стандартного 36-го размера бросили, как горошину в корзину, в удлиненные брюки 42-го размера. Но нам предстоит рассмотреть и другие, более существенные аспекты. Как только текстильное изделие оказывалось на нем, он терял всякое представление о его существовании, не считая, пожалуй, некоего смутного технического осознания того, что он больше не голый. И это не было обычным признаком инстинктивной или даже тщательно выработанной неприязни к тем, кого в наших кругах называли Пижонами. Я ходил с ним за компанию раз-другой, когда он Отоваривался, и, оглядываясь на те случаи, я думаю, что одежду он покупал с тихой, но для меня отрадной гордостью, словно юный брахмачарья, индуистский неофит, выбирающий свою первую набедренную повязку. Ох и чудное это было дело. Стоило Сеймуру надеть любую одежду, как что-нибудь оказывалось не в порядке. Он мог простоять добрых три-четыре минуты у открытой дверцы шкафа, изучая свою половину нашей полки для галстуков, но вы знали (если у вас хватало идиотизма сидеть и смотреть на него), что едва он сделает свой выбор, галстук будет обречен. Либо его гордиеву узлу не суждено будет вписаться в V-образный вырез воротника рубашки – скорее всего, он затянется где-то в четверти дюйма от шейной пуговицы, – либо, если потенциальный узел надежно скользнет на нужное место, тогда узкой полоске фуляра определенно суждено будет выглядывать из-под воротничка сзади шеи, словно ремешку туристического бинокля. Но я бы предпочел оставить эту большую и сложную тему. Его одежда, если коротко, зачастую повергала всю семью в состояние близкое к отчаянию.

Я на самом деле дал лишь общее представление.

Вариантов было великое множество. Могу лишь добавить для пояснения, что подобные переживания могут оказывать глубоко травмирующее воздействие, если вы, скажем, стоите возле одной из горшечных пальм в холле «Билтмора», в коктейльный час пик, летним днем, и видите, как ваш сеньор вприпрыжку поднимается по общей лестнице, довольный как слон, что видит вас, но не до конца задраенный, засупоненный.

Я бы хотел слегка продолжить эти лестничные скачки, а точнее, продолжить вслепую, – и к черту опасения, куда это может меня завести. Сеймур скакал по всем лестницам. Носился по ним. Я редко видел, чтобы он одолевал лестничный пролет как-то иначе. Что переносит меня – вполне уместно, должен заключить – к теме задора, напора и живости. Не представляю, кто в наши дни (с трудом представляю в наши дни) – исключая разве что нетипично неуверенных в себе портовых грузчиков, нескольких генералов армии и флота в отставке и великое множество мальчишек, которых волнуют размеры их бицепсов – придает большое значение популярным в прошлом наветам о Нежизнестойкости поэтов. Тем не менее я готов предположить (особенно в свете того, что так много военных и убежденных поборников активного отдыха причисляют меня к своим любимым сказителям), что требуется весьма существенный уровень физической выносливости, а не только нервной энергии или несгибаемого эго, чтобы продраться до беловика первоклассного стихотворения. Да только слишком часто, как ни грустно, хороший поэт чертовски плохо заботится о своем теле, но я придерживаюсь мнения, что обычно ему достается изначально самый высоконадежный экземпляр. Мой брат был одним из самых неутомимых людей, каких мне доводилось знать. (Я вдруг вспомнил о времени. Еще не полночь, и я балуюсь идеей соскользнуть на пол и продолжить писать, лежа на спине.) Меня сейчас осенило, что я никогда не видел, чтобы Сеймур зевал. Должно быть, он когда-нибудь зевал, но я этого не видел. И соображения этикета здесь точно ни при чем; у нас дома зевки вовсе не были вне закона. Я, например, зевал регулярно – и это при том, что спал я больше, чем он. Впрочем, стоит отметить, что мы оба спали меньше среднего, даже в раннем детстве. Особенно в основной период наших лет на радио – тех лет, когда каждый из нас имел при себе как минимум по три библиотечных билета в брючных карманах, словно захватанных старых паспорта – редко в какие ночи, школьные ночи, свет у нас в спальне гас раньше двух-трех часов, не считая обязательных микро-интервалов после Стука-в-дверь Первого Сержанта Бесси, совершавшего еженощный обход. Когда Сеймур чем-то загорался, погружался во что-то, он мог не ложиться в постель и нередко не ложился лет с двенадцати по две и три ночи кряду, и ни его внешний вид, ни голос этого не выдавал. Большая нехватка сна сказывалась, очевидно, только на его кровообращении; руки и ноги у него холодели. Обычно на третью ночь без сна он как минимум раз поднимал голову от своих занятий и спрашивал меня, не чувствую ли я ужасного сквозняка? (Никто у нас в семье, ни даже Сеймур, не чувствовал обычных сквозняков. Только ужасных.) Или он вставал со стула или с пола – на чем он там читал, писал или размышлял – и шел проверить, не оставил ли кто открытым окошко в ванной. Помимо меня только одна Бесси у нас в апартаментах могла понять, когда Сеймур пренебрегал сном. Она судила по тому, сколько носков он носил. В годы, когда он перешел с шортов на длинные брюки, Бесси вечно поднимала отвороты его брюк, чтобы проверить, не надел ли он две пары носков от сквозняков.

Сегодня я сам себе Песочный человек. Доброй ночи! Доброй ночи всем вам, отвратительно необщительные люди!

* * *

Многие, многие люди моих лет и моей группы доходов, пишущие о своих мертвых братьях в очаровательной полудневниковой манере, никогда не потрудятся указать даты или сообщить, где они есть. Никакого чувства солидарности. Я поклялся, что со мной такого не случится. Сегодня четверг, и я снова в своем кошмарном кресле.

Сейчас без четверти час ночи, и я сижу здесь с десяти, пытаясь, пока физический Сеймур остается на странице, найти способ представить его Атлетом и Игроком без того, чтобы вывести из себя тех, кто ненавидит спорт и игры. На самом деле мне тошно и гадко оттого, что я не могу подступиться к этому иначе, как через извинение. Хотя бы потому, что я приписан к кафедре английского языка, два члена которой, по крайней мере, на пути к тому, чтобы стать признанными поэтами с устоявшимся репертуаром, а третий – литературный критик, имеющий здесь огромный вес, на академическом Восточном Берегу, внушительной величины специалист по Мелвиллу. Все эти трое (они тоже неровно ко мне дышат, как несложно догадаться) склонны проявлять в разгар бейсбольного сезона, как это мне видится, не в меру прилюдное рвение к телевизору и холодному пиву. К сожалению, этот оплетенный плющом камешек не столь разрушителен при данных обстоятельствах, ведь бросаю я его из стеклянного дома. Я сам всю жизнь являюсь бейсбольным фанатом и не сомневаюсь, что в черепе у меня есть область, которая должна напоминать днище клетки для птиц из обрывков старых Спортивных Колонок. Да что там (и я считаю это последним словом в интимных писательско-читательских отношениях), вероятно, одной из причин, что в детстве я больше шести лет подряд оставался в эфире, было то, что я мог сообщить Ребятам из Радиолэнда, какие планы всю неделю вынашивали братья Уэйнеры[43] или, что вызывало еще большее впечатление, сколько раз Кобб[44] украл третью базу в 1921 году, когда мне было два. Неужели эта тема до сих пор малость задевает меня?

Разве я еще не примирился с теми днями юности, когда убегал с «Реалити» и садился в надземку на Третьей авеню, спеша в свою норку у третьей базы на «Поло-граундс»? Даже не верится. Может, отчасти дело в том, что мне сорок, и я думаю, что давно настало время, чтобы всех писателей для мальчишек изрядного возраста попросили очистить бейсбольные площадки и арены для боя быков? Нет. Я понял – боже мой, понял, – почему никак не решаюсь представить Эстета Атлетом. Я не думал об этом долгие годы, но вот ответ: с нами на радио выступал один исключительно умный и приятный мальчик – некий Кёртис Колфилд, которого в итоге убили в ходе одной из высадок в Тихом океане. Как-то раз он забрел со мной и Сеймуром в Центральный парк, и я обнаружил, что мяч он бросает так, словно у него две левые руки – короче, как большинство девчонок, – и я до сих пор вижу взгляд, каким Сеймур посмотрел на меня, услышав мой критический ржач, жеребцовый. (Как мне отмахнуться от этого глубинного психоанализа? Я что, переметнулся на Другую Сторону? Может, мне повесить на дверь табличку?)

Хватит этого. С. любил спорт и игры, как домашние, так и уличные, и обычно бывал в них чрезвычайно хорош или чрезвычайно плох – редко что-то среднее. Пару лет назад моя сестра Фрэнни сообщила мне, что одно из ее Первых Воспоминаний – это как она лежит в люльке (словно Инфанта, надо полагать) и смотрит на Сеймура, играющего с кем-то в пинг-понг в гостиной. На самом деле, думается мне, люлька, о которой она говорила, была старой побитой кроваткой на колесиках, в которой сестра Бука катала ее по всем апартаментам, задевая за дверные косяки, пока не достигала центра активности. Впрочем, более чем вероятно, что она действительно видела в младенчестве, как Сеймур играл в пинг-понг, а его неведомым и явно бесцветным оппонентом вполне мог быть я сам. Играя с Сеймуром пинг-понг, я обычно вымораживался до полной бесцветности. Все равно что состязаться с самой Матерью Кали, многорукой и усмехающейся без малейшего интереса к счету. Он бил, он рубил, он бросался за каждым вторым или третьим мячом, как будто это была свеча, которую ничего не стоило размазать. Примерно три из пяти подач Сеймура либо попадали в сетку, либо летели к чертям мимо стола, так что вы с ним практически не обменивались ударами. Однако он никогда не придавал особого значения этому обстоятельству и всегда удивлялся и ужасно извинялся, когда оппонент терял терпение и брюзжал, что ему надоело гоняться за его мячиками по всей чертовой комнате, выуживать их из-под кресел, дивана, пианино и из этих ужасных щелей за книжными полками.

Столь же сокрушителен и столь же свиреп был он в теннисе. Играли мы часто. Особенно в мой четвертый год в колледже, в Нью-Йорке. Он уже преподавал в том же учреждении, и я трепетал почти каждый бесспорно погожий день, особенно весной, потому что знал, что сейчас мне под ноги бросится какой-нибудь молодой человек, точно Юный Менестрель, и протянет записку от Сеймура о том, что правда ведь сегодня восхитительный денек, и как насчет сыграть в теннис попозже? Я отказывался играть с ним на университетских кортах, опасаясь, что кто-нибудь из моих друзей или его – особенно кто-нибудь из его странноватых Kollegen – мог бы заметить его в действии, так что мы обычно ходили на Корты Рипа на Девяносто шестой улице, где частенько зависали. Одной из самых бесплодных стратагем, что я разработал, состояла в том, чтобы намеренно держать теннисную ракетку и кеды дома, а не в шкафчике в студгородке. Впрочем, было в этом и крошечное благоразумие. Обычно я получал крупицу сострадания, пока переодевался перед тем, как идти к нему на корты, и довольно нередко кто-нибудь из моих сестричек или братишек сочувственно провожал меня до входной двери и помогал ждать лифт.

Во всех без исключения карточных играх – лови рыбу, покер, казино, червы, пиковая дама, аукцион или заказ – он был сущим кошмаром. Впрочем, игры вроде лови рыбу были интересны для зрителей. Он играл с близнецами, когда они были маленькими, и постоянно намекал им, чтобы они спрашивали, нет ли у него четверок или валетов, или тщательно покашливал, открывая руку. В покере он тоже блистал. Я прошел через краткий период в старшие подростковые годы, когда вел полуприватную напряженную провальную игру по превращению в хорошего тасовальщика, рядового малого, и нередко приводил домой людей сыграть в покер. Сеймур часто к нам подсаживался. Требовалось прилагать усилия, чтобы не замечать, когда он был нагружен тузами, потому что он сидел и ухмылялся, по выражению моей сестры, словно Пасхальный заяц с полной корзинкой яиц. Что еще хуже, у него была привычка держать стрейт или фул-хаус, или что получше, и не поднимать или хотя бы уравнивать ставку с кем-то, кто ему нравился, даже если он сидел с парой десяток на руках.

В четырех из пяти подвижных игр он был лопухом. В младшей школе, когда мы жили на 110-й и Драйв, после полудня мы обычно играли в какие-нибудь командные игры в переулках (стикбол, хоккей на роликах), либо, что бывало чаще, на лужайке, приличного размера собачьей площадке возле скульптуры Кошута, на Риверсайд-драйв (футбол или соккер). В соккере или хоккее у Сеймура была привычка, на редкость несносная для его команды, ринуться в центр поля – часто блестяще – и застыть, давая вражескому вратарю время занять непробиваемую позицию. В футбол он играл очень редко и то лишь в тех случаях, когда какой-нибудь команде не хватало игрока. Я играл постоянно. Насилие меня не отвращало, просто я обычно до смерти его боялся, так что мне не приходилось выбирать, играть или не играть; я даже организовывал эти чертовы игры. В тех редких случаях, когда с нами играл Сеймур, невозможно было заранее понять, будет он для своей команды находкой или обузой. Чаще всего его первым выбирали для какой-нибудь командной игры, потому что он был определенно юрким как уж и прирожденным мяченосцем. Если в центре поля, когда он нес мяч, он внезапно не проникался теплыми чувствами к встречному перехватчику, он бывал явной находкой для команды. Но, как я сказал, невозможно было толком понять, принесет он пользу или запорет игру. Как-то раз, в один из редчайших и сладчайших моментов, когда моя команда скрепя сердце позволила мне оббежать с мячом один край, Сеймур, игравший за другую команду, обескуражил меня, когда я ринулся в его сторону, своим донельзя радостным видом, словно это было неожиданной и совершенно судьбоносной встречей. Я встал почти как вкопанный, и кто-то, конечно, уложил меня, выражаясь по фене, словно тонну кирпичей.

Я слишком разошелся об этом, я знаю, но я уже на самом деле не в силах остановиться. Как я сказал, в некоторых играх на него было приятно смотреть. Прямо-таки в непростительной степени. Под этим я имею в виду, что есть такая степень превосходства в играх или спорте, которая нас особенно бесит, когда ее показывает незачетный оппонент, однозначный «козел» того или иного рода: Бесформенный Козел, Выпендрежный Козел или просто стопроцентный Американский козел, что, разумеется, варьируется от тех, кто применяет против нас с большим бесперебойным успехом дешевое или худшее снаряжение, до победителя соревнований с беспричинно счастливым, хорошим лицом.

Единственным преступлением Сеймура, когда он показывал превосходство в играх, была Бесформенность, но это было тяжкое преступление. Я думаю прежде всего о трех играх: нагни мячик, шарики по бордюру и бильярд. (Бильярд я должен отложить до другого раза. Для нас это была не просто игра, а почти протестантская реформация. Мы гоняли шары перед или после почти каждого важного кризиса нашего юношества.)

Нагни мячик, к сведению сельских читателей, это игра в мячик, для которой нужен каменный лестничный пролет или парадная лестница жилого дома. Играя, мы бросали резиновый мячик о какое-нибудь гранитное архитектурное украшение – популярный манхэттенский гибрид греко-ионической и римско-коринфской лепнины – вдоль фасада нашего квартирного дома, примерно на уровне пояса. Если мячик отскакивал на улицу или через нее, до дальнего тротуара, и его никто не ловил на лету из другой команды, он засчитывался как внутренний удар, как в бейсболе; если его ловили – и такое случалось частенько, – игрок выбывал. Попадание в яблочко засчитывалось только тогда, когда мячик пролетал достаточно высоко и сильно, чтобы попасть в стену здания через улицу, если при этом его не ловили на отскоке. В наши дни мячики нередко долетали до стены напротив, но очень редко, когда быстро, низко и достаточно хитро, чтобы их не перехватили. Сеймур попадал в яблочко почти каждый раз, как бросал. Когда другие мальчишки в квартале попадали разок, считалось, что это пипец – для той или иной команды, – а у Сеймура пипец случался, когда он не попадал в яблочко. Но, что самое поразительное и поразительно уместное по данной теме, он бросал мячик как никто во всем районе. Каждый из нас, если в жизни мы были правшами, как и он, становился чуть левее шероховатой ударной поверхности и бросал мячик резким движением сбоку. Сеймур же смотрел прямо в нужную точку и бросал мячик ровно сверху вниз – движением очень похожим на его нелепый и вопиюще провальный удар сверху в пинг-понге или теннисе, – и мячик свистел прямо у него над головой, заставляя чуть пригнуться, к самым, как говорится, к трибунам. А если вы пытались повторить за ним (в частном порядке или под его положительно ревностным наставничеством), вы либо выбывали из игры, либо (чертов) мячик отскакивал вам прямо в лицо. Дошло до того, что никто во всем квартале не хотел играть с ним в нагни мячик, даже я. Тогда он принялся либо заниматься с нашими сестрами, посвящая их в тонкости игры, либо превращал ее в чрезвычайно эффектный солитер, когда мячик рикошетил от здания напротив прямо ему в руки, так что ему даже не приходилось сходить с места, чтобы поймать его на излете. (Да, да, я слишком рассусоливаю, но все это чертовски манит меня по прошествии почти тридцати лет.) Таким же чертякой он был и в шариках по бордюру. В шариках по бордюру первый игрок посылает, или подает свой шарик, свой снаряд, футов на двадцать-двадцать пять по краю переулка, где не припаркованы машины, чтобы шарик катился вдоль бордюра. А второй игрок пытается выбить его, посылая свой шарик с той же стартовой линии. Получалось мало у кого, поскольку что угодно могло отклонить шарик от прямого курса: сама неровность улицы, неудачный отскок от бордюра, комок жвачки, да любой из сотни видов типично нью-йоркского мусора, не говоря, собственно, о заурядной лажовой меткости. Если второй игрок промазывал с первого раза, его шарик обычно останавливался в самой близкой уязвимой позиции для первого игрока, который старался выбить его в свою очередь. Восемьдесят-девяносто раз из ста в этой игре, бросал ли он первым или последним, Сеймур бывал непобедим. С большой дистанции он выбивал ваш шарик по довольно широкой дуге, словно в боулинге, когда бросают с правого края штрафной линии. Здесь тоже его стойка, его позиция всех бесили своей непредсказуемостью. Если все в квартале, бросая с большой дистанции, метали шарик снизу, Сеймур свой шарик посылал боковым – от запястья – замахом, примерно как бросают блинчики по воде. И опять же подражание было катастрофическим. Бросить, как он, значило потерять все шансы на малейший контроль над шариком.

Думаю, что к следующей истории часть моего разума загодя подбивала клинья. Сам я не думал о ней долгие годы.

Как-то раз предвечерней порой, в ту смутно-водянистую четверть часа, когда в Нью-Йорке только что зажглись фонари и зажигаются габаритные огни машин – одни зажглись, другие еще нет, – я играл в шарики по бордюру с мальчиком по имени Айра Янкауэр, на дальней стороне переулка, прямо напротив холщового навеса нашего дома. Мне было восемь. Я применял Сеймурову технику, точнее, пытался – его боковой замах, которым он посылал шарики по широкой дуге точно в цель – и уверенно проигрывал. Уверенно, но безболезненно. Ведь то было время дня, когда мальчики из Сити Нью-Йорка становятся похожи на мальчиков из Тиффина[45], Огайо, слышащих отдаленный свисток поезда, когда последнюю корову заводят в коровник.

В эту волшебную четверть часа, если ты терял шарики, ты просто терял шарики. Айра тоже, думается мне, завис вне времени, а раз так, все, что он выигрывал, это просто шарики. Из этой тишины – и совершенно в ее тональности – меня позвал Сеймур. Это вызвало приятный шок, внезапное чувство, что есть кто-то третий во вселенной, и это чувство подкреплялось тем, что это был Сеймур. Я обернулся, полностью, и подозреваю, что Айра тоже. Под навесом нашего дома только что зажглись круглые яркие лампочки. Сеймур стоял перед навесом на самом бордюре, лицом к нам, балансируя на краю, убрав руки в прорезные карманы пальто на овчинной подкладке. Из-за лампочек под навесом его лицо было в тени, затемнено. Ему было десять.

По тому, как он балансировал на краю бордюра, по положению рук, по… показателю икс я тогда понял, как понимаю и сейчас, что он всецело сознавал волшебство момента. «Ты мог бы не так сильно целиться? – спросил он меня, не сходя с места. – Если ты его выбьешь, когда целишься, тебе просто повезет». Он говорил, обращался ко мне, однако не нарушал волшебства. Тогда его нарушил я. Вполне сознательно. «Какое же это везение, когда я целюсь?» Сказал я ему не громко (несмотря на курсив), но с большим раздражением в голосе, чем действительно чувствовал. Какое-то время он ничего не отвечал, все так же балансируя на бордюре, и смотрел на меня, как я смутно понимал, с любовью.

«Именно что везение, – сказал он. – Ты обрадуешься, если выбьешь его шарик, Айрин шарик, разве нет? Ведь обрадуешься? А если ты радуешься, выбивая чей-то шарик, значит, ты втайне как бы не очень-то и ожидаешь этого. Значит, в этом должна быть доля везения, должна быть такая приличная доля случайности». Он сошел с бордюра, не вынимая рук из карманов пальто, и подошел к нам. Но Сеймур-мыслитель не перешел сумеречную улицу в два счета, или так мне показалось. В этом свете со спины он приблизился к нам словно лодка. Однако гордость – одна из самых быстрых вещей в мире, и между нами еще оставалось пять футов, когда я выпалил Айре: «Все равно уже темнеет», эффективно прервав игру.

От этого маленького пентименто[46], или что это было, меня прошиб пот буквально с головы до ног. Хочется сигарету, но моя пачка кончилась, и у меня нет желания вставать с этого кресла. О боже, до чего благородная профессия. Насколько хорошо я знаю читателя? Сколько я могу рассказать ему, чтобы не смутить невзначай его или себя? Я могу сказать ему следующее: в его разуме уже уготовано место каждому из нас. До последней минуты я видел свое четыре раза в жизни. Сейчас – пятый. Я собираюсь растянуться на полу примерно на полчаса. Прошу меня извинить.

* * *

Это мне подозрительно напоминает примечание к программке, но, учитывая театральность предыдущего абзаца, я чувствую, что этого следовало ожидать. С тех пор прошло три часа. Я заснул на полу. (Я уже пришел в себя, дорогая баронесса. Боже правый, что вы могли подумать обо мне? Вы ведь позволите, умоляю вас, чтобы я велел принести нам преинтересную бутылочку вина. Это с моих личных виноградничков. И думаю, вы вполне могли бы) Я хотел бы заявить – так кратко, как только сумею, – что, чем бы ни была вызвана пертурбация на странице три часа назад, я ни в малейшей мере не был и не собирался быть одурманен моими способностями (моими скромными способностями, Баронесса) почти абсолютной памяти. Как только я дошел, или довел себя, до состояния нестояния, я уже не твердо сознавал, что говорил Сеймур – или самого Сеймура, если уж на то пошло. Что, по существу, поразило меня, выбило из колеи, так это, думается мне, внезапное осознание того, что Сеймур – это мой велосипед «Давега». Я прождал большую часть жизни, когда у меня возникнет хотя бы малейшее побуждение, не говоря о требуемой решимости, чтобы отдать «Давегу». Я, конечно, спешу объясниться:

Как-то раз, когда нам с Сеймуром было по пятнадцать и тринадцать, мы вышли под вечер из нашей комнаты, чтобы послушать по радио, полагаю, Ступнэгла и Бадда[47], и застали великий, зловеще приглушенный сумбур в гостиной. Там было всего трое человек – наш отец, наша мать и наш брат Уэйкер, – но есть у меня ощущение, что где-то поблизости, в укромных местах, грели уши и младшие. Лес ужасно раскраснелся, Бесси поджала губы до полного исчезновения, а наш брат Уэйкер – ему на тот момент, согласно моим подсчетам, было в точности девять лет и четырнадцать часов – стоял у пианино в пижаме, босиком, и по лицу у него катились слезы. Моим первым побуждением в семейной ситуации такого рода было дать стрекача, но поскольку Сеймур, по всей видимости, уходить не собирался, я тоже остался.

Лес, стараясь сдерживать пыл, немедля изложил Сеймуру суть дела со стороны обвинения: в то утро, как нам было известно, Уэйкер и Уолт получили прекрасные одинаковые, разорительные для семейного бюджета подарки на день рождения – два красно-белых двухрамных двадцатишестидюймовых велосипеда, те самые, которыми они открыто восхищались большую часть года в витрине спортивного магазина «Давега» на Восемьдесят шестой, между Лексингтон и Третьей. Примерно за десять минут до того, как мы с Сеймуром вышли из спальни, Лес выяснил, что велосипед Уэйкера не стоял надежно в подвале нашего квартирного дома рядом с велосипедом Уолта. В тот день Уэйкер отдал его другому мальчику в Центральном парке. Кто-то («какой-то ушлепок, которого он видел впервые в жизни») подошел к Уэйкеру и попросил у него велосипед, и Уэйкер его отдал. Ни Лес, ни Бесси, разумеется, не были слепы к «самым добрым, щедрым намерениям» Уэйкера, но детали этой сделки виделись им под углом их собственной неумолимой логики. К чему, по сути, сводилось их мнение в отношении Уэйкера – и Лес повторил его с большой горячностью специально для Сеймура – так это к тому, что ему следовало дать тому мальчику вволю покататься.

На это Уэйкер возразил, всхлипывая. Тот мальчик не хотел вволю покататься, он хотел велосипед. У него никогда не было своего, у мальчика; а он всегда хотел. Я посмотрел на Сеймура.

Он выглядел взволнованным. Весь его вид говорил, что он очень хотел бы, но совершенно не представляет, как разрешить столь трудный диспут, – и я знал по опыту, что мир в нашей гостиной скоро восстановится, хоть это и казалось чудом. («Ученый муж, принимаясь за любое дело, преисполняется тревоги и сомнений, и потому ему всегда сопутствует успех». Книга XXVI Сочинений Чжуан-цзы.) Я не стану вдаваться в подробности (в кои-то веки), как Сеймур – должен быть способ выразить это удачнее, но я такого не знаю – сумел докопаться до сути дела, так что через несколько минут противоборствующие стороны расцеловались и разошлись. На самом деле моя точка зрения на этот счет носит откровенно личный характер и, думается мне, я ее уже выразил.

То, что Сеймур донес до меня – или, скорее, чему научил меня – в тот вечер 1927 года, за игрой в шарики по бордюру, кажется мне ценным и важным, и я считаю, что это заслуживает некоторого обсуждения. Пусть даже, какой бы дичью это ни казалось, мало что в моих глазах выглядит в данный момент более ценным и важным, чем то, что надутому сорокалетнему брату Сеймура, наконец-то, подарили личный велосипед «Давега», который он отдаст, по всей вероятности, первому просящему. Я задаюсь вопросом, предаюсь размышлениям, насколько правильным будет перейти от одной псевдометафизической тонкости, сколь угодно жидкой или личной, к другой, сколь угодно твердой или безличной. То есть без того, чтобы для начала походить-побродить вокруг да около, в моей привычной многословной манере. Тем не менее продолжу: когда он учил меня, стоя на бордюре через улицу, перестать целиться в шарик Айры Янкауэра – ему тогда было десять, пожалуйста, не забывайте, – я считаю, что он инстинктивно наставлял меня в духе, по-своему очень близком к тому, в каком высказывались великие японские лучники, запрещавшие норовистым новым ученикам старательно целиться; то есть, когда великий лучник велит, если можно так выразиться, целиться не целясь. Впрочем, мне бы очень хотелось оставить дзенских лучников и само понятие дзен за рамками этой диссертации в пинту глубиной – хотя бы уже потому, что дзен, несомненно, стремительно становится для проницательного уха пошлым, культистским словечком, причем с огромной, хоть и поверхностной, обоснованностью. (Я говорю, с поверхностной, потому что Чистый Дзен обязательно переживет своих западных подвижников, которые, по большей части, похоже, подменяют почти-доктрину Отстраненности призывом к духовному безразличию, даже черствости и очевидно норовят сбить с ног Будду, не отрастив сперва золотого кулака. Чистый Дзен, если надо это говорить – я таки думаю, что все же надо, раз уж я набрал такие обороты – пребудет здесь даже после того, как не останется снобов вроде меня.) Тем не менее я бы предпочел по большому счету воздержаться от сравнения совета Сеймура по выбиванию шариков с дзенской стрельбой из лука, просто потому, что сам я не являюсь ни дзенским лучником, ни дзен-буддистом, ни тем более дзенским адептом. (Не слишком ли я отклонюсь от темы, если скажу, что наша с Сеймуром восточная философия коренилась – если уместно говорить о каких-то «корнях» – в Старом и Новом Заветах, в Адвайта-Веданте и классическом даосизме? Я склонен считать себя, если уж прибегать к чему-то столь ласкающему слух, как восточные названия, карма-йогином четвертой ступени, разве что сдобренным для пикантности щепоткой джняна-йоги. Меня весьма привлекает классическая дзенская литература, у меня хватает дерзости читать по ней раз в неделю лекции в колледже, как и по литературе махаянской, но сама моя жизнь едва ли может быть дальше от дзена, чем она есть, а то немногое, что я смог почерпнуть – использую этот глагол с осторожностью – из дзенского опыта, является побочным результатом следования моим собственным весьма естественным путем крайнего бездзенства. В значительной мере по той причине, что сам Сеймур буквально умолял меня об этом, а я ни разу не видел, чтобы он заблуждался в таких материях.) К счастью для меня, как, вероятно, и для остальных, я не считаю, что сюда так уж необходимо привносить дзен. Метод выбивания шариков, рекомендованный мне Сеймуром по чистой интуиции, можно отнести, я бы сказал, на разумном основании и без всякого Востока, на счет изящного искусства пуляния окурков через комнату в маленькую урну. В каковом искусстве, как я полагаю, большинство курильщиков достигают мастерства лишь когда им до лампочки, попадет ли бычок в урну, или когда в комнате нет ни единого свидетеля, считая, если так можно сказать, и самого сигаретного пулятеля. Я очень постараюсь не слишком вгрызаться в этот пример, каким бы вкусным он мне ни казался, но считаю нужным уточнить – на миг вернуться к шарикам по бордюру, – что после того, как сам Сеймур бросал шарик, он расцветал улыбкой, слыша характерный стук стекла о стекло, но его, похоже, никогда не заботило, чей выигрыш означал этот звук. Опять же, кому-нибудь почти всегда приходилось брать шарик, который он выиграл, и вручать ему.

Слава богу, с этим все. Могу вас заверить, я этого не заказывал.

Я думаю – я знаю, – что это будет моей последней «физической» нотацией. Пусть она будет в меру забавной. Мне бы хотелось разрядить атмосферу прежде, чем ложиться спать.

Это побасенка, закидайте меня носками, но я вам ее выложу: лет в девять я тешил себя на редкость приятной мыслью, что я Самый Быстрый Мальчик в Мире. Это такое курьезное, в сущности, внепрограммное самомнение, которое, должен признаться, трудненько обуздать, и даже сегодня, в свои суперстационарные сорок я могу представить, как проношусь в уличной одежде мимо прославленных, но загнанных олимпийских стайеров, и помахиваю им, любезно так, без намека на испарину. Так или иначе, одним прекрасным весенним вечером, когда мы еще жили на Риверсайд-драйв, Бесси послала меня в аптеку за парой кварт мороженого. Из здания я вышел в ту самую волшебную четверть часа, которую живописал несколькими абзацами ранее. Столь же фатально для проработки этой побасенки то обстоятельство, что на мне были кеды – кеды, служащие несомненно всякому Самому Быстрому Мальчику в Мире почти тем же, чем послужили красные башмачки девочке из сказки Ганса Христиана Андерсена. Как только я вымелся из здания, я стал самим Меркурием и припустил «крутецким» спринтом вдоль длинного бродвейского квартала. Обогнув угол Бродвея на одном колесике, я продолжил движение, делая невозможное – набирая скорость. Аптека, продававшая мороженое «Луис Шерри», коронный выбор Бесси, была в трех кварталах к северу, на 113-й. Примерно на полпути я рванул мимо хозяйственного магазина, где мы обычно покупали наши газеты и журналы, но слепо, не заметив поблизости знакомых или родных. Затем, примерно через квартал, я различил на хвосте звук преследования, осуществляемого пешим ходом. Моей первой, пожалуй, чисто нью-йоркской мыслью было, что за мной гонятся копы, вменяя мне, судя по всему, Побитие Скоростного Рекорда на Вне-Школьной-Территории. Я поднапрягся, пытаясь выжать побольше скорости из тела, но без толку. Я почувствовал, как ко мне протягивается рука и хватает за свитер в том самом месте, где полагалось быть номерам команды победителя, и, порядком напуганный, я сбросил скорость, нескладно, как винтокрылая стрекоза.

Моим преследователем был, разумеется, Сеймур и выглядел он тоже чертовски напуганным. «Что такое? Что случилось?» – спросил он меня запальчиво. Он еще держался за мой свитер.

Я стряхнул его руку и уведомил посредством одной весьма копрологической дворовой идиомы, которую не стану здесь дословно приводить, что ничего не случилось, ничего такого, что я просто бежал, елки-моталки. Его облегчение было колоссальным. «Ох, и напугал же ты меня! – сказал он. – Ну ты и двигался! Я на силу догнал тебя»! И дальше мы пошли в аптеку вместе, шагом.

Может, это странно, может, совсем не странно, но моральный дух теперь уже Второго Самого Быстрого Мальчика в Мире пострадал от этого не слишком ощутимо. Хотя бы потому, что это Сеймур меня обогнал. К тому же я обратил особое внимание, что он запыхался. Это меня на удивление позабавило, его пыхтение.

Я покончил с этим. Или, точнее, это покончило со мной. По большому счету мой разум всегда противился окончаниям любого рода. Сколько рассказов я изорвал с самого детства просто потому, что в них имелось то, что Сомерсет Моэм, это бельмо в глазу Чехова, называет Началом, Серединой и Концом? Тридцать пять? Пятьдесят? Одна из тысячи причин, почему я перестал ходить в театр, когда мне было лет двадцать, состоит в том, что мне зверски обрыдло выкатываться из театра только потому, что какой-то драматург вечно с грохотом опускал свой дурацкий занавес. (Что там стало с этим упертым занудой Фортинбрасом. Кто в итоге починил его повозку?) Тем не менее здесь я все. Осталось всего одно-два обрывочных замечания физического порядка, которые я хотел бы сделать, но у меня сильнейшее чувство, что мое время вышло. К тому же сейчас без двадцати семь, а у меня урок в девять. Времени хватит только вздремнуть полчаса, побриться и, может быть, принять освежающую кровавую ванну. Я испытываю побуждение – не столько даже, слава богу, побуждение, как старый городской рефлекс – сказать что-нибудь умеренно ехидное о двадцати четырех юных леди, только что вернувшихся с больших выходных в Кембридже, Ганновере или Нью-Хейвене, которые будут ждать меня в Классе 307, но я не могу закончить описание Сеймура – даже плохое описание, даже такое, где мое эго, моя неизменная страсть делить с ним первую скрипку, лезет из всех щелей – без того, чтобы осознать нечто хорошее, реальное. Это слишком громкие слова (так что я просто тот, кто их скажет), но я недаром брат моего брата, и я знаю – не всегда, но знаю, – что никакое мое действие не может быть важнее, чем пойти в этот ужасный Класс 307. В нем нет ни единой девушки, включая Грозную мисс Зейбел, которая не была бы мне такой же сестрой, как Бука или Фрэнни. Пусть они сияют незнанием веков, но они сияют. Этой мысли удалось меня ошеломить: нет на самом деле такого места, куда бы я сейчас пошел с большей охотой, чем Класс 307. Сеймур однажды сказал, что всю нашу жизнь мы только и делаем, что переходим с одного клочка Священной Земли на другой. Неужели он никогда не ошибается?

А теперь иди в постель. Быстро. Быстро и медленно.

Notes

1

Александр Пантэйджес (1867–1936) – греко-американский импресарио водевилей и продюсер ранних кинофильмов. – Здесь и далее прим. пер.

2

The Waves (англ.) – женское подразделение Военно-морского резерва Соединенных Штатов во время Второй мировой войны.

3

Творческий тандем композитора Ричарда Роджерса (1902–1979) и поэта-песенника Лоренца Харта (1895–1943), которые в период с 1919 по 1943 г. создали 28 мюзиклов и более 500 песен.

4

Красивый жест (фр.).

5

Четыре фута девять-десять дюймов = 144–147 см.

6

The Stars and Stripes Forever (англ.) – патриотический американский марш, считающийся лучшим произведением композитора Джона Филиппа Сузы (1854–1932).

7

Эмили Пост (1872–1960) – американская писательница, автор морализаторских романов и знаменитого цикла образовательных книг «Этикет». В 1950 г. Эмили Пост была признана второй по популярности женщиной в Америке – после Элеонор Рузвельт.

8

Строки Сафо, давшие название повести, приводятся в пер. Риты Райт-Ковалевой.

9

The Star-Spangled Banner (англ.) – государственный гимн США композитора Джона Стаффорда Смита (1750–1836) на слова поэмы «Оборона Форта Макгенри», написанной 14 сентября 1814 г. Фрэнсисом Скоттом Ки.

10

Пятая часть галлона составляет приблизительно 0,9 литра.

11

Унция жидкости равна приблизительно 30 мл, то есть двум столовым ложкам.

12

Stoopball (англ.) – игра, состоящая в том, что игроки бросают мяч о ступеньки крыльца. Известна под разными названиями в разных городах Америки, получила популярность среди нью-йоркских детей в 1940-е гг.

13

Dyckman Street (англ.) – улица на Манхэттене, проходящая от реки Гудзон до реки Гарлем, пересекая Бродвей.

14

Мистический рассказ английского писателя и издателя Джона Бакена (1928) об одном орнитологе, забредшем на зачарованный птичий остров. – Здесь и далее, кроме особо отмеченных, прим. пер.

15

125 ℉ = 51,6 ℃.

16

Из юмора американских военных времен Второй мировой: граффити в виде лысой носатой рожицы, выглядывающей из-за края, с подписью Kilroy was here (Здесь был Килрой). Популярный туристический мем 1950-х гг.

17

Дуэльные шрамы, вошедшие в моду среди австрийской и немецкой великосветской молодежи начала XX века.

18

Эта сдержанная хула вполне достойна порицания, но тот факт, что Кьеркегор никогда не был кьеркегордианцем, не то что экзистенциалистом, бесконечно радует сердце одного интеллектуала из Лиги леща, неизменно подтверждая его веру в космическую поэтическую справедливость, если не в космического Санта-Клауса. – Прим. автора.

19

Поэт, писатель, литератор (нем.).

20

Подлинный, истинный, настоящий (нем.).

21

Слово «стекло» в английском (glass) омонимично фамилии героев.

22

Промах (фр.).

23

Поскольку это, в некотором роде, протокол, здесь мне следует уточнить, что китайскую и японскую поэзию он читал по большей части в оригинале. В другой раз, возможно, в нескромном объеме – нескромном для меня, во всяком случае, – мне придется пуститься в рассуждения об одной врожденной странности, свойственной до некоторой степени всем изначально семерым детям в нашем семействе и у трех из нас бросающейся в глаза как хромота, а именно, о способности осваивать иностранные языки с поразительной легкостью. Но данное примечание рассчитано в основном на молодых читателей. Если мне случится, действуя из чувства долга, пробудить в вас паче чаяния интерес к китайской или японской поэзии, я буду очень рад. Как бы то ни было, да будет молодому читателю известно, если до сих пор он этого не знал, что добрая часть первоклассной китайской поэзии уже доступна в английских переводах, передающих и смысл, и дух первоисточника, усилиями нескольких выдающихся личностей; в первую очередь на ум мне приходят Уиттер Биннер и Лайонел Джайлс. Лучшие из коротких японских стихов – в частности хайку, но также и сэнрю – особое удовольствие доставляет читать в переводе Р. Х. Блайса. Блайс бывает мрачноватым, не без этого, поскольку сам собой являет старую ходячую поэму, но в нем есть величие – и потом, разве кто-то ищет в поэзии безопасности? (Настоящий образчик педантизма рассчитан, повторюсь, на молодежь, которая пишет авторам и никогда не получает от этих гадов ни строчки. Кроме того, я отчасти выступаю от лица покойного Сеймура, который также был учителем, бедный сукин сын.)

24

Нормальным и единственно разумным шагом на данном этапе было бы поместить здесь одно-два, а то и все сто восемьдесят четыре стихотворения, чтобы читатель сам составил о них представление. Но этого я сделать не могу. Я даже не уверен, что имею право обсуждать данную тему. Мне позволено сидеть на этих стихотворениях, редактировать их, присматривать за ними и в конечном счете подыскать им издателя с твердой обложкой, но, по причинам крайне личного характера, вдова поэта, которой и принадлежат права на эти стихи, запретила мне цитировать их здесь.

25

Abieʼs Irish Rose – комедия американской писательницы Энн Николс, поставленная на Бродвее в 1922 г., о женитьбе ирландской девушки-католички и молодого еврея вопреки недовольству родных. Получила известность благодаря множеству постановок на сцене, на радио и в кино.

26

Здесь: понятное дело (нем.).

27

Еще чего (фр.).

28

Эмили Пост (1872–1960) – американская писательница, романистка и светская львица, известная своими работами об этикете.

29

Единственного ради того, чтобы подтвердить свою правоту, я мог бы без всякой на то необходимости поставить моих студенток в неловкое положение. Школьные учителя то и дело проделывают подобное. Или, возможно, я просто выбрал неподходящее стихотворение. Если верно, как я лукаво заметил, что «Озимандия» не произвел на моих студенток заметного впечатления, возможно, значительная часть вины за это лежит на самом «Озимандии». Возможно, безумный Шелли был недостаточно безумен. Во всяком случае, его безумие не было связано со стихией сердца. Моим девушкам, вне всякого сомнения, известно про Роберта Бёрнса, что он безудержно выпивал и куролесил, что наверняка приводит их в восторг, но я также уверен, что им известно все о восхитительной полевой мыши, пострадавшей от его плуга. (Возможно ли, подумал я, чтобы «две каменных ноги от исполина», стоящие в пустыне, оказались ногами самого Шелли? Мыслимо ли, чтобы его личность пережила большую часть его лучшей поэзии? И если так, возможно ли… что ж, воздержусь. Но смотрите мне, юные поэты. Если хотите, чтобы нам запомнились ваши лучшие стихи как минимум не хуже, чем ваша Резвая Яркая Жизнь, вам не помешало бы подкидывать нам в каждой строфе по годной полевой мыши, озаренной светом сердца.)

30

Бетси Тротвуд – персонаж романа Чарльза Диккенса «Дэвид Копперфилд». Враждовала с ослами, топтавшими ее лужайку.

31

Уильям Клод Филдз (1880–1946) – американский комик, актер, фокусник и писатель.

32

Нетронутая (лат.).

33

Бурлеск Мински – бренд американского бурлеска, представленный четырьмя сыновьями Луиса и Этель Мински. Их карьера началась в 1912 г. и закончилась в 1937 г., когда их шоу объявили вне закона из-за непристойностей.

34

Очень возбужденно (ит.).

35

«Волшебная флейта» (нем.), опера В. А. Моцарта (1791).

36

Луи Буйе, поэт и драматург, был другом Гюстава Флобера, как и Максим Дюкан, писатель, фотограф и издатель журнала «Ревю-де-Пари», в котором был впервые опубликован роман Флобера «Мадам Бовари» (1856).

37

«Банковский сыщик» (англ. The Bank Dick, 1940) – американский комедийный фильм с У. К. Филдзом в главной роли.

38

Дорогой мастер (фр.).

39

5 футов и 10,5 дюймов = 179 см.

40

Роберт Анструтер (1768–1809) – офицер британской армии, служивший в Европе и Индии во время Французской революционной и Наполеоновской войн. Известен как образцовый офицер, отдавший всего себя на службу отечеству и умерший в сорок лет от общего истощения.

41

Оплошность (фр.).

42

Шарлотка по-русски (фр.).

43

Ллойд Джеймс Уэйнер (1906–1982) и Пол Уэйнер (1903–1965) – выдающиеся американские бейсболисты, многократные рекордсмены всевозможных рейтингов.

44

Тайрус Кобб (1886–1961) – выдающийся американский бейсболист, отличавшийся скверным характером.

45

Город Тиффин в штате Огайо (осн. 1824 г.) – один из центров исторического и культурного туризма США, славящийся обилием достопримечательностей и прекрасными парками.

46

Pentimento (ит.) – закрашенные художником детали картины, проступающие впоследствии на рентгенограмме или из-за шелушения.

47

Ступнэгл (Фредерик Чейз Тэйлор) и Бадд (Уилбур Бадд Хьюлик) – популярный в 1930-х комический дуэт на радио и телевидении.

Content

Дж. Д. Сэлинджер
Выше стропила, плотники. Симор – введение

Выше стропила, плотники

Сеймур. Представление

Notes