Александр Александрович Тамоников

Чужой из наших

© Тамоников А. А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Пролог

Пейзажи за окном вагона тянулись унылые. Именно тянулись, а не мелькали, не проносились. Поезд шел с остановками, и серые мрачные осенние картины усугублялись следами прошедшей здесь войны. Обнаженные леса, сбросившие свою листву, казались черными, обгоревшими. Почерневшие непаханые поля. Подобно гнилым зубам, болезненно торчали закопченные трубы печей там, где когда-то стояли деревни и села. То и дело, точно призраки прошлого, появлялись сгоревшие останки автомашин и танков.

Даже в мягком вагоне было холодно, и Шелестов, накинув на плечи шинель, сидел у окна, грея ладони о стакан горячего чая. Буторин, спавший на соседней полке, пошевелился, посмотрел в сторону окна и, сбросив шинель, уселся, спустив ноги.

– Оршу проехали? – спросил он.

– Да, в стороне осталась, – тихо ответил Шелестов. – Помнишь эти места?

– Три с половиной года прошло, а все будто вчера было. Я тогда начинал подумывать, что нам уж и не выбраться к своим.

Да, 41-й год… Кто прожил его на западной границе, кто хлебнул лиха с самого начала войны со всеми ее ужасами, потрясениями, отчаянием – забыть тот год не смогут еще очень долго. А может быть, и никогда. И самое страшное даже не немецкие танки, которые давили в чистом поле безоружных красноармейцев и колонны беженцев, не «мессеры», которые гонялись чуть ли не за отдельными машинами. Самым страшным было видеть глаза людей – жителей городов и поселков, – когда из города уходили на восток последняя часть, последний батальон. И люди каменеют от страха, зная, что вот-вот в город войдут вражеские солдаты. Бросать беззащитных людей, идти мимо них, опуская глаза, больно, жутко.

И тут Шелестова бросило грудью на откидной столик в купе. На верхней полке коротко ругнулся проснувшийся Коган. Поезд вдруг стал резко тормозить. В соседнем купе упал чей-то чемодан, где-то заплакал ребенок. По коридору мимо дверей побежал проводник, успокаивая пассажиров.

– Что происходит? – Буторин босиком вышел в коридор и схватил за рукав проводника.

– Ничего страшного, товарищи командиры, экстренное торможение. Никакой опасности. Пожалуйста, оставайтесь в своих купе. Я скоро принесу чай.

– Тут не чаем пахнет, – проворчал Буторин и, вернувшись в купе, принялся натягивать сапоги.

Причина остановки была обычная для военного времени. На восстановленном после боев мосту через речку Оршицу обнаружились повреждения. Пускать через него поезда было опасно, и движение остановили на двое суток, как обещали ремонтники. Большой необходимости добираться на перекладных в Оршу или Смоленск не было. Вряд ли это ускорило бы возвращение группы в Москву.

– Ребята, – Коган, стоя на железнодорожной насыпи рядом с вагоном, смотрел куда-то вдаль, приложив ладонь козырьком к глазам, – а ведь это было здесь. Помните тот батальон лейтенанта Морозова?

– Как там у Леонида Утесова, – задумчиво вставил Сосновский, – «…Одессу покидает последний батальон». Мы тоже уходили из Красной Слободы под Бобруйском с последним батальоном.

– Уходили, – добавил Коган, поднял с насыпи обломок кирпича и со злостью швырнул в поле. – Только у них было право сражаться и умирать, а у нас нет. У нас был долг и приказ выполнить до конца задание. А значит, уходить мимо домов, не глядя в глаза жителям…

– Тут какой-то населенный пункт виднеется, – кивнул Шелестов в сторону возвышавшихся за лесом куполов церкви. – Может, туда двинем? Выпросим у коменданта машину, съездим к тому месту, где остатки батальона приняли свой последний бой.

В хозяйстве коменданта нашлась много повидавшая на своем веку полуторка с расшатанным кузовом. Через час плутания по раскисшим за эту осень проселкам они выехали к берегу речушки, где тогда находилось село. Там стояли дома, дымились трубы. Жизнь налаживалась, но Буторин толкнул Шелестова локтем в бок и указал на опушку леса:

– Смотрите!

Коган постучал по кабине и, перегнувшись из кузова, стал указывать бойцу за рулем на памятник. Несколько минут занял путь на пригорок, где начинался лес. Оперативники спрыгнули из кузова и, подойдя к памятнику, сняли фуражки. Так и есть, то самое место, где три с лишним года назад они в последний раз виделись с лейтенантом Морозовым – последним офицером полка. Здесь их оставалось всего несколько человек. Свежевыкрашенный масляной краской деревянный памятник. И деревянная дощечка, на которой чьей-то неопытной рукой тонкой кисточкой написаны звания и фамилии. Хорошо знакомые фамилии. И в памяти вставали лица тех, с кем оперативники выходили в далеком 41-м из окружения. Да, вот они:

рядовой Суконников А.

рядовой Беспалов Ф.

сержант Капков С.

старшина Рябов И.

и еще пять фамилий бойцов 1449-го стрелкового полка.

– Здесь нет фамилии Морозова, – заметил Шелестов.

– Могли не сохраниться документы, – мрачно предположил Буторин. – Когда бьет артиллерия, рвутся снаряды, то и от людей мало чего иногда остается. А мог и в плен попасть. Жаль парня…

– Кто-то же их хоронил, – сказал Сосновский и обернулся в сторону деревушки.

Глава 1

Лето 1941 года.

Шли дни, недели, а с западной границы сведения поступали одно тревожнее другого. Ситуация на Западном фронте, преобразованном из Западного особого военного округа, ухудшалась буквально на глазах. Платов несколько дней не видел Берию. Делая свою повседневную работу, анализируя поступающую информацию, он не имел ни малейшего представления о том, что планирует советское высшее руководство, как оно намерено изменить ситуацию. Дальнейшее развитие событий по существующему сценарию могло привести к скорой катастрофе: наиболее боеспособные, самые оснащенные современной техникой и вооружением части и соединения гибли сейчас под ударами немецких танковых клиньев, под бомбами, которые валили сверху армады фашистских бомбардировщиков. И усугублялась ситуация тем, что переставала поступать информация от наших разведчиков из-за границы, особенно из Германии. Каждое сообщение, каждая крупица информации были сейчас на вес золота. И наконец терпение Платова закончилось. Взяв давно приготовленную папку, он просто пришел в приемную Берии и уселся на стул: «Буду сидеть до тех пор, пока меня не примут и пока мне не объяснят, что происходит. Что происходит на фронтах, я знаю, а вот что происходит в Кремле, узнать необходимо. Иначе как работать дальше?»

Берия вошел из коридора в приемную в два часа ночи, увидел Платова и остановился, глядя себе под ноги. Желваки генерального комиссара государственной безопасности ходили под кожей щек, что говорило о его взбешенном состоянии, довольно редком для Берии. Но Платов был сейчас готов ко всему. Даже к тому, чтобы написать рапорт и отправиться на фронт, заниматься разведкой в частях, даже командовать ротой, взводом. Рядовым с винтовкой в руках, черт возьми. Но только не бездействовать.

– Зайди, – бросил Берия и ушел в кабинет.

Платов вошел следом, остановился напротив стола, вытянулся по стойке «смирно» и собрался было высказать все, что он думает о том, что происходит на западной границе и даже уже не только на границе. Страна один за другим теряла города, районы. Но Берия поднял глаза на Платова, холодно блеснули глаза за стеклами очков, и внутри у Платова спало напряжение, сжимавшее внутренности так, что трудно было дышать. Будем работать, понял он, несмотря ни на что, будем работать и делать свое дело, которое, кроме нас, сделать никто не может.

– Ругаться пришел? – холодно спросил Берия. – Позицию свою демонстрировать? Заявишь, что рапорт написал и на фронт хочешь? В боевые порядки пехоты? А ты умеешь воевать в пехоте? И я не умею. Вот сиди и не дергайся. Занимайся тем, что умеешь лучше других. Мы здесь спасать страну должны, а не там.

– То, что происходит на западной границе… – начал было Платов, но Берия сорвался на крик:

– Я знаю, что происходит на западной границе! В причинах разберемся потом, а сейчас надо исправлять положение. Каждый на своем посту должен это делать! – Берия замолчал, поднял было руку, чтобы снять и протереть очки, но ничего не сделал и, глядя в стол перед собой, добавил уже спокойно: – Прости, Петр Анатольевич. Я тоже, как выяснилось, не железный. Что-то конкретное есть по работе? Срочное, что требует моего вмешательства?

– Есть, Лаврентий Павлович, – ответил Платов, сам удивившийся, насколько собственный голос вдруг снова стал звучать спокойно, убедительно и деловито. – В аварийном режиме вышел на связь агент Васильев. Наверное, не выдержали нервы. Скопировать документы он не успел. Забрал оригиналы, какие смог, и покинул Берлин. Через два дня просит встретить его в указанном им месте в районе Бобруйска. Документы из стратегического пакета «Барбаросса».

– Так, сорвался, значит, – подвел итог Берия. – Васильев – это тот, который полковник Генштаба. Поздновато, конечно, нам бы год назад иметь эти документы. Как ты сам считаешь, есть какая-то ценность в материалах, которые он несет?

– Определенно есть, Лаврентий Павлович, – кивнул Платов. – Там анализ положения советских войск, дислоцированных в европейской части СССР, задачи предстоящих тактических операций, поставленные группам армий, авиации и военно-морскому флоту. Частично мы сейчас и сами можем сделать выводы о таких задачах, судя по направлениям ударов, но все же это только наши догадки. Также сведения о пополнении за счет резервов германских армий, действующих по плану «Барбаросса», в ходе военных действий. Мы имеем сведения, что двадцать второго июня по мобилизационному плану для этой цели Германия готова была выделить триста семьдесят девять тысяч человек. А это значит, что армия отмобилизована по штатам военного времени – и это не провокация, не попытка нас запугать, а потом остановиться и диктовать условия. Это война на уничтожение. Есть сведения по анализу некоторых вооружений. Генштаб учитывает, что по численности артиллерии Германия и Румыния, вместе взятые, уступают Советскому Союзу. Указаны и преимущества советской авиации, особенно дальней.

– Ты говорил, что группа Шелестова хорошо начала работать и справляется со сложными заданиями? Отправляй их на место встречи. Большим силам соваться нельзя. Будет заметно. А маленькой группой сейчас там в этой каше проще просочиться. Все детали операции – на твое усмотрение, Петр Анатольевич. Мне сейчас не до этого. Отправь группу и займись другим вопросом. Учти, что об этом задании пока знаем только мы с тобой. По результатам, возможно, буду докладывать.

– Хорошо, Лаврентий Павлович, – ответил Платов.

– Нам нужен надежный контакт, который обладает необходимой информацией, способный эту информацию получить по своим каналам. Информатор должен выяснить, на каких условиях Германия согласится прекратить войну против СССР.

– Вы все-таки полагаете, что ее можно еще остановить? – спросил Платов. – Я думаю, что этот вопрос можно попытаться прозондировать через посла Болгарии в Москве Ивана Стаменова.

Группа Шелестова в эти дни находилась на конспиративной квартире на Чистопрудном бульваре и готовилась к новому заданию в условиях начавшейся войны. Подробностей задания Платов пока не сообщал, и группа занималась изучением информации, поступающей с западного направления, и первыми разведывательными сведениями. Конечно же, ни для кого в группе факт нападения Германии на СССР не был неожиданностью. Неожиданностью было то, что Красная армия с каждым днем все дальше откатывалась на восток, оставляя города и села, неся огромные потери. Члены группы не были новичками в своем деле, именно поэтому Платов и собрал с разрешения Берии этих людей вместе. Максим Шелестов несколько лет проработал в разведотделе, Сосновский и Буторин не один год отдали службе за кордоном, Борис Коган был опытным следователем Особого отдела НКВД. И все же создавшейся ситуацией потрясены были все.

Платов открыл дверь своим ключом, и все в комнате обернулись. Все, подготовка закончена и сейчас будет получено задание? Отправляют туда, на фронт, где решается судьба Родины? Шелестов ближе всех к начальнику, но спиной чувствовал, какое напряжение сейчас в комнате среди его товарищей. Платов снял шляпу, повесил ее на вешалку у двери и прошел в комнату, внимательно успев глянуть на каждого.

– Прошу садиться, товарищи, – коротко сказал он, развязывая тесемки большой картонной папки. – Сейчас вы получите задание.

Развязав тесемки, Платов вытащил и развернул на столе крупномасштабную топографическую карту. Наверное, он почувствовал, какие вопросы сейчас будет задавать группа, а может, и сам Шелестов. Платов вспомнил, как совсем недавно он с таким же настроением и с такой же решимостью все выяснить шел в кабинет Берии. Он хотел ответить резко на незаданные вопросы, осадить пыл оперативников, но потом передумал. Эти люди ни в чем не виноваты. И сейчас он будет отправлять их на смертельно опасное задание. И это понимает он, хорошо понимает Берия. Вскоре поймет и вся группа, окунувшись в кровавую кашу на западном направлении.

– Сейчас самое главное не слова, товарищи, – негромко, спокойным тоном заговорил Платов, положив ладонь на карту. – Можно долго говорить о том, что кто-то виноват, обвинять в непрофессионализме, трусости, нерешительности и даже в измене. Но вы же взрослые, опытные люди, вы прекрасно понимаете, что ответов на эти вопросы вы все равно сейчас не получите. Для ответов на такие вопросы нужно время. И не изменят ничего ответы. Ведь защищать Родину нужно вне зависимости от ответов. Сейчас вам поможет холодный разум, а не эмоции. Поможет вам, а значит, поможет Родине.

Оперативники, хмуря брови, переглянулись, в знак согласия кивнули и расселись вокруг старого круглого стола. Платов убрал руку с карты, взял карандаш и обвел его тыльной стороной часть лесного массива.

– Запоминайте местность. У вас с собой будут карты, но пометки делать на них я запрещаю. Вот это участок Сужанского лесничества. Видите – условный знак «родник» в березняке? Это место встречи. Вылет сегодня ночью. Все необходимое получите на аэродроме перед вылетом. На выход к месту встречи у вас сутки.

– А если объект не придет на место встречи? – сразу же спросил Шелестов. – Сколько нам его ждать?

– Четыре дня, – прозвучало как приговор. – Больше не имеет смысла, потому что через четыре дня этот лесной массив окажется в глубоком тылу врага. А теперь о подробностях вашей встречи. Там, в лесу у родника, вы встретите немецкого офицера – полковника германского генерального штаба Ральфа Боэра.

– Ничего себе! – не удержался от восклицания Сосновский. – Кабинетные работники у немцев в передовых частях в атаку ходят? Вот это уровень вербовки! Преклоняю голову!

– Боэр – антифашист, – проигнорировав замечание Сосновского, продолжил Платов. – Он никак не связан с антифашистским подпольем, и это спасло его, позволило оставаться в генеральном штабе. Убедить Боэра остаться там, не вербовать себе единомышленников и вникать в обстановку удалось в свое время мне. К сожалению, полковник имеет доступ к военным решениям, а не к политическим. Большего вам знать не нужно, это лишняя информация. Ценность самого полковника как провалившегося агента уже не так велика, как ценность документов, которые он несет с собой. Я думаю, что у Боэра сдали нервы. Не имея времени и возможности скопировать нужные документы, он решил просто выкрасть их и попытаться перейти с ними линию фронта. Об этом он мне сообщил в радиограмме, попросил прислать группу прикрытия и указать место встречи с этой группой.

– Документов хватились, как и самого полковника, – сказал Шелестов. – Он расшифровался, и сейчас по следу вашего агента идет и гестапо, и СД, и абвер. Шансов добраться до Бобруйска у него очень мало.

– Мало, – согласился Платов и стал показывать на карте: – Гудериан наступает на Бобруйск двумя танковыми дивизиями, для того чтобы форсировать Днепр. Если он еще овладеет переправами через Днепр у Рогачева, то откроет дорогу на Смоленск и Москву. В этом случае ему удастся обойти наши укрепленные позиции между Днепром и Западной Двиной и отрезать нашим войскам пути отхода. Но дойти до Днепра быстро у немцев пока не получается, хотя до Рогачева оставалось всего пятьдесят шесть километров. Танки Гудериана сталкивались с дорогами, размытыми ливнями, с заболоченными участками, со взорванными мостами. Они теряют темп наступления, отбивая яростные атаки остатков 4-й армии Сандалова. Немцы пытаются строить через многочисленные реки мосты, которые постоянно пытаются разрушить наши бомбардировщики. Так что несколько дней у вас в запасе есть, и вы можете успеть. Может успеть и Боэр.

– Там сейчас нет сплошной линии обороны, – согласился Буторин. – Пока немцы прорываются танковыми клиньями, он может добраться до Сужанского лесничества. Даже сможет добраться незамеченным. Если он возьмет с собой радиостанцию и будет выходить в эфир…

– Бесполезно, – перебил Платов. – В полосе наступления немцы глушат все частоты. Вашей группе задача ясна, Максим Андреевич?

– Так точно, ясно, – по-военному ответил Шелестов. – Любой ценой спасти и доставить в Москву немецкого полковника и документы, которые он несет с собой.

– Хорошо, а теперь я вам покажу фото полковника. Запомните хорошенько его лицо, – Платов вытащил из папки фото и положил на стол. И, пока оперативники его рассматривали, описывал внешность немца. – Возраст сорок два года, рост сто восемьдесят два сантиметра, волосы темно-русые, глаза серые. Телосложение обычное. Особые приметы: еле заметный небольшой шрам на подбородке с левой стороны длиной около двух сантиметров. На мизинце левой руки ноготь после перелома растет неправильно. Он расслоен на две части и чуть загибается, если не острижен коротко.

…Через час за группой пришла машина, доставившая оперативников на Тушинский аэродром. Пока автобус «ГАЗ–03–30» ехал через город, Шелестов и его группа смотрели в окна на Москву. Город изменился до неузнаваемости. Нет, внешне мало что говорило о войне. Может быть, прожекторные установки, которые тащили тягачи по улицам, аэростаты, транспортировавшиеся к местам базирования. Ну еще колонны призывников, следовавшие в сторону железнодорожного вокзала. Нет, изменились люди, изменились москвичи на улицах столицы. И это чувствовалось во взглядах, торопливой походке. Не прибавилось суеты, но стало больше сосредоточенности, серьезности, готовности выстоять, чего бы это ни стоило. Группы прохожих останавливались возле установленных на столбах громкоговорителей, откуда транслировались сводки с фронтов. Это стало почти ежедневным – сводки от Советского информбюро, созданного уже 24 июня.

Буквально с первых дней войны в литературном отделе трудились знаменитые советские писатели: Корней Чуковский, Михаил Шолохов, Борис Полевой, Александр Фадеев, Валентин Катаев, Алексей Толстой, Илья Эренбург. В самом начале войны газеты опубликовали статью Эренбурга под названием «Убей!». И эта статья стала символом, лозунгом «Убей немца». «Мы поняли: немцы – не люди, – писал Эренбург. – Отныне слово „немец“ для нас самое страшное проклятье. Отныне слово „немец“ разряжает ружье. Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал. Если ты думаешь, что за тебя немца убьет твой сосед, ты не понял угрозы. Если ты не можешь убить немца пулей, убей немца штыком. Если на твоем участке затишье, если ты ждешь боя, убей немца до боя. Если ты оставишь немца жить, немец повесит русского человека и опозорит русскую женщину. Если ты убил одного немца, убей другого – нет для нас ничего веселее немецких трупов. Не считай дней. Не считай верст. Считай одно: убитых тобою немцев. Убей немца! – это просит старуха-мать. Убей немца! – это молит тебя дитя. Убей немца! – это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей».

А может быть, этот лозунг появился благодаря стихотворению Константина Симонова «Убей его»:

Если ты не хочешь отдать

Немцу с черным его ружьем

Дом, где жил ты, жену и мать,

Все, что родиной мы зовем, —

Знай: никто ее не спасет,

Если ты ее не спасешь;

Знай: никто его не убьет,

Если ты его не убьешь.

Оперативники еще не знали, что увидят горящие города, тела замученных мирных жителей, мертвых стариков, женщин и детей. Им еще предстояло увидеть, что началась не просто война между Германией и СССР. Это началась война на уничтожение нацистами целого народа. А пока они ехали по столице, и город не казался им испуганным или встревоженным. Город казался сосредоточенным и деловито хмурым – шла война!

Майор НКВД в ангаре на аэродроме отвел группу в дальний угол, где досками было отгорожено пространство четырьмя кроватями и несколькими столами. Буторин присвистнул, увидев автоматы «ППШ», наганы, пистолеты «ТТ», гранаты. На других столах разложены маскировочные костюмы, комплекты белья, пищевые наборы.

– Эту экипировку мы подобрали исходя из вашего роста и размеров, – сказал майор. – Там есть и сапоги, добротные, разношенные. Если у кого-то неудобная обувь, тот может подобрать себе обувь по ноге.

Несмотря на то что оперативники брали с собой только самое необходимое, что нужно было для выполнения задания, возможно, на уже захваченной врагом территории, получилось, что каждый нес около десяти килограммов груза. Правда, львиную долю этого груза составляли продукты питания и патроны к «ППШ». К пистолету каждый взял всего по четыре обоймы. Это оружие ближнего боя, долго и много из него стрелять не придется, а если и придется, так это только в том случае, чтобы подороже продать свою жизнь в критической, безвыходной ситуации.

Майор вышел и вернулся через несколько минут с пакетом, который протянул Шелестову:

– Личные документы, эмблемы на петлицах можете оставить при себе, но их желательно уничтожить, если попадете в безвыходную ситуацию, – спокойно пояснил майор. – А также вот этот документ. Он не должен попасть в руки врага и вообще посторонних лиц.

Майор вытащил из пакета бумагу размером с половину писчего листа. Это было официальное предписание всем командирам частей и подразделений Красной армии, войск НКВД, а также гражданским администрациям оказывать всю необходимую помощь и содействие особой оперативной группе НКВД для выполнения ее задания. Документ бы подписан Первым заместителем наркома внутренних дел СССР Меркуловым.

– А это два комплекта топокарт нужного вам района. Если вам придется уходить на восток по оккупированной территории, то мы все равно не сможем предусмотреть всех вариантов отхода. Рекомендую пути отхода на этот случай продумать заранее. Заброска пройдет на самолете отсюда до Гомеля. Там на аэродроме вас будут ждать два самолета «У–2». Взлет в двадцать три ноль-ноль. Пока рекомендую отдохнуть.

Оперативники разулись, сняли ремни и прямо в одежде улеглись на кровати.

– Максим, – тихо позвал с соседней кровати Буторин.

– Что?

– Максим, а ведь это надолго…

– Что надолго? – недовольно спросил Шелестов. – Ты про задание?

Шелестову было неприятно, что именно Виктор заговорил о трудностях предстоящего дела. Вообще-то именно Буторин по своему опыту разведчика, по боевому опыту считался заместителем Шелестова. Это Сосновский перед войной работал в Берлине «белым воротничком». А у Буторина был и опыт боевых операций в разведке, незаменимый опыт. Да и чем уж больно отличалось это задание от других, подобных? Тем, что началась война и действовать придется на своей территории, оккупированной врагом? Больше шансов погибнуть при выполнении задания? Так главное не это, главное – выполнить его, а уж погибать или нет – это вторичное. Да и у кого больше шансов сейчас погибнуть? У солдат на передовой! У тех, кто грудью встал на пути врага. Против танков встал, под бомбежками! У нас есть право выполнить задание и уйти, а у красноармейцев там, на фронте, нет такого права.

– Нет, не про задание, – спокойно ответил Буторин. – Я про начавшуюся войну.

– Конечно, надолго, – неожиданно вставил Сосновский. – На нас мировой капитал спустил с цепи злобного, откормленного, надрессированного зверя. Нам не бой выиграть надо, не битву, а войну. То есть разгромить немецкую армию и принудить ее к капитуляции. По-моему, тут без вариантов. А на немцев вся Европа работает!

– Хватит душу рвать, – проворчал Коган. – Надо просто делать свое дело. Каждому свое дело, а не сопли по лицу размазывать. Первый раз, что ли, на нас весь западный мир ополчается? Вспомните историю! Свернем врагам шею и в этот раз…

…На гомельском аэродроме на рулежной полосе их уже ждали два самолета. Бомбардировщик сразу начали заправлять и готовить к отлету назад, в Москву, а оперативники следом за дежурным по аэродрому понесли свое имущество к маленьким бипланам. Втиснуться в заднюю кабину «У–2» вдвоем – дело непростое, но выполнимое, а вот разместить при этом там же два «ППШ» и два набитых вещмешка – задача не из легких. Но летчики помогли своим пассажирам. Чувствовалось, что им приходилось перевозить с собой в задней кабине такой груз. Одну машину пилотировал майор с густыми усами, а вот вторым пилотом оказалась худенькая девушка с сержантскими петлицами. Оперативники переглянулись, но задавать вопросов никто не стал. Как никто не высказал и сомнений, что такая пигалица сможет выполнить сложное полетное задание. Но раз послали, значит, должна справиться. Девушка как будто почувствовала недоверие к ней пассажиров. Она поднялась на крыло и, держась за край кабины, негромко заявила Шелестову:

– Вы, пожалуйста, ничего такого не подумайте, товарищ майор. У меня очень большой налет часов, я вообще-то инструктор аэроклуба уже два года. Кроме того, я уже выполняла сложные задания в составе группы. И с нами летит наш комэск. А он очень опытный пилот!

– А вот эмоции – плохие помощники для пилота, – строго сказал Шелестов, сдерживая улыбку. – Вы боевой летчик и не должны обращать внимания на взгляды. Вы должны думать только о предстоящем полете, о выполнении задания.

– А я и думаю, – буркнула девушка.

Шелестову даже показалось, что она сейчас покажет язык задире пассажиру с майорскими ромбами на петлицах. Ее командир тоже майор, и нечего задаваться.

– У нас что, мужчин не хватает, чтобы летать? – тихо прокомментировал сидевший рядом Сосновский. – А она ничего! Только вот летный комбинезон уродует девичью фигуру. Я, конечно, не настаиваю на форменных юбках во время полетов, но все же можно же что-то придумать для девушек.

– Нашел время хохмить, – проворчал Шелестов.

– Смотри, – вместо ответа Сосновский указал рукой на запад.

Там, над темным лесом, вспыхивали огненные зарницы. Не прекращающийся даже ночью гул приближающегося фронта извещал о себе кроваво-огненными отсветами на ночном небе. Чихнув, затарахтели моторы самолетов. Машины покатились по бетонной полосе, выруливая на взлетную. Еще несколько минут – и «У–2» поднялись в воздух, беря направление на северо-запад. Пилоты держали машины низко, над самыми кронами деревьев. Шелестов поправил вещмешок и чуть повернулся на своей части сиденья, чтобы край кабины не врезался в бок. Он сейчас больше думал о том, как летчики смогут сесть в кромешной тьме. Садиться придется не на аэродроме, а в чистом поле. Вместе со штурманом эскадрильи выбрали совхозное поле, оставленное с прошлого года под сенокос. Трава не позволит зарыться колесам самолетов в рыхлую землю. Садиться на дорогу, даже на грунтовую, было опасно, потому что там обязательно будут воронки от снарядов и бомб. А разглядеть их из кабины самолета ночью невозможно.

Прошло больше часа, и Шелестов начал понимать, что самолеты ищут в темноте нужную площадку для посадки. А если пилоты не найдут ее? Возвращаться? Но это же срыв задания! Нет, только посадка, посадка при любой степени риска. Если есть возможность сесть, выжить при посадке, значит, есть и шанс выполнить задание. Возвращение – это невыполнение задания, и это исключается.

И вот что-то изменилось. Оперативники переглянулись, стали крутить головами, когда наконец поняли, что головная машина ушла вниз на посадку. Девушка-пилот продолжала летать по кругу, дожидаясь сигнала командира. Наконец стал виден самолет внизу, на поле, который откатился ближе к лесу и развернулся. Иногда виднелись еле заметные потоки искр из выхлопных патрубков двигателя. Летчица вытянула левую руку, так чтобы ее было видно пассажирам, и сделала несколько раз движение рукой с опущенным большим пальцем: «Иду на посадку».

– Ну, держись, Миша! – крикнул Шелестов и уперся руками в край кабины перед собой.

Самолет резко лег на левое крыло и из глубокого виража вышел на прямой полет со снижением. Скорость падала, и снижение было медленным. Шелестов уж было подумал, что девушка засомневалась и отказалась от попытки сесть, но тут черная земля вдруг надвинулась снизу и колеса чувствительно соприкоснулись с почвой. Толчок, и машина чуть подскочила и снова опустилась на колеса, но теперь уже мягче. Еще один небольшой толчок, и «У–2» послушно покатился по траве к темнеющему перед ним лесу. Разворот, и машина встала. Двигатель заглох, и сразу же воцарилась странная тишина, которой оперативники не ожидали.

Когда группа собралась возле самолета командира, снова стали слышны гул разрывов, канонада. Летчики принялись пожимать своим пассажирам руки. Майор с густыми усами что-то говорил об успехе и победе, а девушка-сержант просто попросила:

– Вы только возвращайтесь! Ладно?

Подхватив оружие и вещмешки, оперативники побежали к опушке, а за их спинами снова заработали авиационные моторы. Легкие бипланы один за другим взмыли в небо и ушли на восток, казалось, по самым верхушкам деревьев. Метров через четыреста, бросив автоматы и вещмешки, группа повалилась под густым орешником на траву. Шелестов раскрыл офицерский планшет с компасом и развернул. Буторин отвязал от своего вещмешка плащ-палатку и накрыл всех с головой. И только тогда командир включил фонарик.

– Смотрите, ребята, – Шелестов указал спичкой на карту и обвел край лесного массива. – Мы с вами находимся, как утверждают летчики, вот здесь. Если они не ошиблись, то нам предстоит двигаться на запад по азимуту примерно двести восемьдесят градусов. Мы эту точку выбирали специально, чтобы до места встречи с агентом Платова у нас по пути почти не было открытых участков местности. Этот лесной массив, потом поле и линия электропередач и новый массив. В крайнем случае мы можем преодолеть открытый участок ночью вот по этому оврагу. Расстояние до места встречи, как мы рассчитывали на аэродроме, тридцать пять километров. При хорошей скорости движения это не больше шести или семи часов.

– До рассвета меньше часа, – добавил Бутрин. – Нужно как можно скорее покинуть место высадки. Ситуация могла измениться, и нет никакой гарантии, что мы не оказались на уже захваченной врагом территории.

– Я думаю, что они обязательно обстреляли бы снизу, если бы под нами был враг во время полета, – возразил Сосновский. – Хотя, если они прорвались на этом участке вечером и затаились, чтобы совместно с другими частями утром снова атаковать наши войска, то могли и не стрелять, опасаясь, что это самолеты летят бомбить их.

– Потом расскажете подробнее о своих аргументах, – хмыкнул Коган. – А пока надо двигаться. Командуй, командир!

– Всем проверить свою обувь, – выключая фонарик и вставая, приказал Шелестов. – Если нужно, то перемотать портянки. Оправиться. Оружие зарядить и держать наготове. В головном дозоре Виктор, дистанция пятьдесят метров.

Двигаясь быстрым шагом, иногда переходя на легкий бег там, где позволяли ровные участки, группа углублялась в лесной массив уже минут тридцать. В лесу было не слышно птиц, не видно рассвета. Только мрачная зловещая темнота. А ведь, не будь войны, и темнота не казалась бы зловещей. Может быть, загадочной, таинственной, затаившейся в ожидании рассвета, но только не зловещей. Но сейчас настроению людей подчинялась и сама природа. Она тоже ощутила на себе ужас войны, ее терзали разрывы, гусеницы вражеских танков, небо полосовали крылья фашистских самолетов.

И вот лес начал наполняться странным гулом, который исходил, казалось, со всех сторон. Буторин, двигавшийся впереди, остановился и, сделав знак, что опасности нет, подозвал группу к себе.

– Слышите?

– Это танки, – уверенно сказал Шелестов и полез в планшет за картой. – Но танки по лесу не ездят.

Судя по карте, дороги проходили по обе стороны большого лесного массива. Ширина его достигала местами 20–30 километров. И, судя по всему, движение немецких войск шло по направлению к Дону. Что это могло означать? Да только то, что группа сейчас двигается в том направлении, к той точке в лесах, которая очень скоро окажется в немецком тылу, на оккупированной территории. И задачу придется выполнять даже в таком положении и при развитии событий в этом направлении. О возможности возникновения такой ситуации прекрасно знал и Платов, когда отправлял группу, да и сами оперативники понимали, что такое может произойти.

– Ну что же, мы знали, что такое может случиться, – не отрывая взгляда от карты, заключил Шелестов. – Теперь будем двигаться осторожнее и чуть медленнее. Время у нас пока есть, и сейчас важнее безопасность, а не скорость. Разбиваемся на пары. Первыми идем я и Сосновский. Буторин и Коган следом, выдерживая дистанцию не более пятидесяти метров. Через два часа остановка на десять минут. Первый этап на опушке перед открытым участком на левом краю балки, которую мы, возможно, сможем использовать, чтобы пройти открытый участок местности. Осмотримся и решим, как действовать дальше. Вперед!

Теперь группа уже не передвигалась бегом. Быстрый шаг с остановками, когда нужно было осмотреться или прислушаться, когда впереди открывалась какая-то поляна. Теперь за лесом слышны были не только звуки моторов вражеской техники, теперь были слышны и звуки боя. Где-то приняла на себя удар врага советская воинская часть. Били орудия, наши и немецкие, грохотали разрывы снарядов, без устали прорезали воздух пулеметные очереди. Лес стал понемногу редеть, потом рельеф изменился, и бежать пришлось среди небольших лесных холмиков, поросших молодым березняком. Видимость могла бы улучшиться, если бы не эти чертовы холмики, которые закрывали пространство вокруг и сужали обзор леса в пределах не более пятидесяти метров.

Шелестов шел первым, Сосновский в паре шагов сзади него и чуть правее. Оглянувшись, Максим убедился, что вторая пара идет в пределах видимости. То, что случилось потом, предвидеть было трудно. Выполняя такого рода задание, всегда приходится как-то соотносить определенную безопасность и необходимую скорость. Жертвовать чем-то одним нельзя, и баланс этих двух факторов приходится определять на месте, интуитивно, исходя из ситуации. И ничто не предвещало встречи с немцами, потому что по всем признакам они были далеко.

Максим первым, огибая бугор, вышел из-за деревьев и тут же упал в траву, откатываясь за ствол дерева. Еле заметная лесная дорога пересекала березняк, и там стояли два мотоцикла. Четверо немецких солдат: двое настороженно озираются по сторонам, двое смотрят на карту и что-то обсуждают. Шелестова в маскировочном костюме они увидели сразу, но стрелять не стали, видимо, не желая поднимать раньше времени шум. Сосновский, идущий следом, сразу оценил ситуацию. Действовать нужно быстро, пока враг не взял инициативу в свои руки. Каждая лишняя секунда могла изменить ситуацию – например, на помощь этим четверым прибежит еще с десяток автоматчиков. Или эти четверо разом бросятся в укрытие и стрелковый бой затянется – и тогда все тот же неизбежный результат: на помощь четверым солдатам прибегут другие.

Бросив под ноги «ППШ», чтобы его не увидели немцы, Сосновский одним движением расстегнул кобуру сзади на ремне, которая немцам была не видна. Сейчас самое главное – неожиданность, самое главное – привлечь внимание врага, дать возможность остальным членам группы действовать молниеносно. И Сосновский, владевший немецким языком в совершенстве, закричал:

– Не стреляйте, я немецкий офицер… разведка! У меня раненый русскими солдат! Помогите!

Шелестов, лежа на животе, прижал к плечу автомат и приготовился высунуться из-за дерева и дать очередь по врагу. Буторин и Коган, которым немцы были пока за бугром не видны, бросились влево, обходя препятствие, чтобы оказаться у противника за спиной. Теперь главное не спешить, но и не ждать лишнего. Огонь должен быть одновременным. Сколько времени надо ребятам, чтобы обежать бугор и выйти на немцев слева? 5–6 секунд! Шелестов мысленно отсчитал определенное самому себе время, боковым зрением фиксируя действия Сосновского. Михаил открыто выходил на дорогу, держа руки подальше от себя, расставив их в стороны и показывая, что не держит оружия. Немцам тоже нужно время, чтобы сообразить, что на человеке, произносившем слова по-немецки чисто, с настоящим берлинским акцентом, надет маскировочный костюм незнакомого вида. Советский или у вермахта тоже такие есть? Не каждый солдат в атакующих немецких дивизиях знает обо всем новом, что поступает в войска, что изготавливается промышленностью почти всей Европы для победоносной немецкой армии.

Первая автоматная очередь свалила солдата, который держал Михаила на прицеле. Немец рухнул как подкошенный, ударившись боком о мотоциклетную люльку, и без движения остался лежать на траве. Второй дал очередь по кустам, в которых прятался Шелестов и, пригнувшись отпрыгнул назад, под прикрытие мотоциклов. Но тут же короткими очередями ударили автоматы слева, и трое гитлеровцев, едва успевших открыть ответный огонь, были уничтожены. Шелестов вскочил, с беспокойством бросив взгляд в сторону Сосновского.

– Черт, нашумели! – зло бросил Коган, глаза которого бегали по лесу. – Сколько их тут на самом деле!

– Командир, – подбегая к немецким машинам и осматривая их, проговорил Буторин. – Надо трупы на мотоциклы погрузить и отвезти дальше по дороге. Двое увозят, двое уходят к месту встречи. Мы догоним вас! Главное, чтобы немцы отсюда не начали обследовать местность!

– Миша, ты цел? – Шелестов смотрел на Сосновского, поднявшего с земли свой автомат и вытиравшего рукавом со лба пот.

– Цел, что мне сделается, – усмехнулся Сосновский. – Они же не рассчитывали встретить здесь, в диком русском лесу, природного берлинца.

– Тогда заводим мотоциклы! – принял решение Шелестов.

Когда завелись мотоциклы, где-то слева стали слышны звуки моторов. Эти четверо – авангард, а за ним вся разведывательная группа немцев? Фланговый дозор! Положив автоматы на траву, оперативники быстро погрузили тела убитых и их оружие на мотоциклы, и Буторин с Коганом запрыгнули на сиденья двух машин.

– На опушке перед оврагом! – крикнул Шелестов, и мотоциклы понеслись по лесной дороге.

Теперь нужно бежать, и как можно быстрее. Немцы вряд ли такие наивные, вряд ли у них в разведывательном подразделении неопытные солдаты и командиры. Услышав стрельбу с той стороны, куда в лес уехала их передовая группа, они сразу по звуку могли определить, что стреляли из русских автоматов. Значит, экипажи вступили с русскими в бой. И тогда на помощь кинутся другие. Не потому, что опасаются нападения с тыла на свои танковые колонны, а потому, что захотят захватить прячущихся в лесах русских, допросить, получить данные о частях и подразделениях, попавших в окружение, их составе. И они, конечно, сразу заметят в траве на лесной дороге свежие стреляные гильзы и поймут, что здесь произошел скоротечный стрелковый бой. И решат, что их товарищи погнались по дороге за русскими, и двинутся следом. У Буторина и Когана хороший запас времени, чтобы где-то загнать мотоциклы с трупами в кусты или сбросить в овраг. И скрыться до того, как появятся другие немецкие солдаты. И гитлеровцы, даже поняв, в чем дело, не решатся бросаться малой группой прочесывать лес. По крайней мере, не сразу.

Эти мысли бились и бились в голове, пока Шелестов бежал, придерживая тяжелый вещмешок, поправлял на ходу лямки, врезавшиеся в плечи. Он слышал звуки шагов бежавшего следом Сосновского, но не слышал звуков мотоциклетных или автомобильных моторов. Сбавив шаг, Шелестов позволил Михаилу догнать его и спросил:

– Ты слышишь чего-нибудь?

– Нет, – с трудом переводя дыхание, ответил Сосновский. – А должны бы уже к месту боя подъехать. Может, не останавливаясь, рванули дальше? За нашими?

И тут с грохотом и треском вдали ударили пулеметы. Грохот отдавался в кронах деревьев, проносился между невысокими буграми, а треск был слышен совсем рядом. Это пули срезали ветки деревьев и кустарника, били в стволы деревьев, отлетала кора, сыпалась на голову хвоя. Шелестов ругнулся и, кулем повалившись на траву, отполз в сторону за большой камень. Он повернул голову и увидел, что Сосновский уже сидит, прижавшись вещмешком, висящим за спиной, к стволу дерева.

– Это был бронетранспортер, – крикнул Сосновский. – Прямо с борта лупит вокруг. Они не погнались за ребятами или послали только мотоциклистов. Бьют в обе стороны, значит, не уверены, что мы пошли в этом направлении. Думают, из окружения выбираемся, мотоциклы захватили…

– Будем надеяться, что за нами не пойдут. Давай вон туда, левее пробираться. Прикроемся бугорком и снова бегом, – кивнул Шелестов и стал отползать задом.

Они снова бежали под удаляющийся стрекот вражеских пулеметов. Шелестов то и дело оборачивался, стараясь держать бугры за спиной, между собой и немецкими пулеметами. Пули свистели высоко, и вскоре стрельба прекратилась совсем. Оперативники перешли на шаг, дыша, как запаленные кони. Еще через час Шелестов решил сделать остановку. Сбросив вещмешки, они уселись на траву и принялись перематывать влажные портянки. Ноги приятно ныли под лучами утреннего солнца. Было приятно шевелить пальцами, чувствовать легкий ветерок. Сосновский посмотрел на наручные часы.

– Скоро выйдем к оврагу. Ребятам идти на час больше. Хороший мы темп взяли, да? Не угнаться за нами. Под пулеметным огнем удивительно хорошо бегается!

Шелестов улыбнулся. Михаил любил пошутить, но, самое главное, делал это всегда вовремя. Сейчас можно расслабиться, но единственное, что беспокоило, – это как выберутся Виктор с Борисом. То, что стрельба за спинами на лесной дороге прекратилась довольно быстро, обнадеживало. Если бы ребята приняли бой с догнавшими их мотоциклистами, то автоматная стрельбы была бы хорошо слышна. И так быстро не прекратилась бы. Группа уже приобрела приличный боевой опыт. Так просто не взять!

Оперативники, прислушиваясь, делали глотки воды из фляжек, подолгу удерживая живительную влагу во рту, позволяя смачиваться полости рта. Каждый опытный человек знает, что жажда начинается сначала во рту, что не стоит сразу лить большое количество воды в живот. Прополоскать рот, подержать воду во рту – чаще всего это утоляет жажду. Звуков приближающейся погони не было. Если немцы развернулись цепью и принялись прочесывать местность, то они все равно будут двигаться медленно. Но вряд ли гитлеровцы решатся на это. Перед ними стоит задача прорываться в тыл наших войск, а не ввязываться в бой с каждым попавшим в окружение мелким советским подразделениям. Убрав фляжки и закинув на плечи вещмешки, оперативники снова двинулись в путь.

Глава 2

Проехав около двух километров по петляющей лесной дороге, Буторин и Коган увидели справа низинку, густо поросшую папоротником. Решение созрело мгновенно. Не задумываясь, оба соскочили с сидений мотоциклов, направили машины в овраг. Несколько секунд, и мотоциклы вместе с телами убитых фашистов покатились вниз, потом перевернулись вверх колесами. Один сразу заглох, а у второго продолжал урчать двигатель. Его заднее колесо вращалось, не задевая земли. Буторин быстро отломил две березовые ветки и стал заметать следы мотоциклетных колес на рыхлой песчаной почве у края дороги. Коган спустился в низинку и, подобрав автомат одного из убитых, вогнал ствол между спицами вращающегося колеса. Мотоцикл дернулся и заглох. Снова взобравшись наверх и увидев результаты работы Буторина, Коган одобрительно кивнул.

– Порядок, Витя. Могут и проскочить мимо, если будут пытаться нас догнать. Оружие бы собрать с магазинами, да времени нет возиться.

– А потом тащи его на себе, – отмахнулся Буторин. – О трофейном оружии будем думать потом, когда свои патроны станут кончаться. – Давай-ка ноги в руки и побежали догонять своих! Слышишь?

Со стороны, где недавно оперативники вступили в бой и перебили авангард немецкой разведгруппы, слышался шум моторов. И, кажется, не только мотоциклетных. Бронетранспортер для леса штука не совсем удобная, но, учитывая его огневую мощь, опасаться БТР стоило. Поправив вещмешки, оперативники побежали на запад, старясь выбирать дорогу там, где было поменьше деревьев. Сейчас еще важна была скорость, а не укрытие. Вот минут через пятнадцать, когда немцы найдут трупы и мотоциклы, тогда придется укрываться от огня, а может, и от погони уходить. Так что сейчас нужно поскорее уйти подальше и не оставлять за собой заметных следов.

Густые белорусские леса, раскинувшиеся вокруг, навевали тревогу. Высокие деревья, подобно немым стражникам, склоняли свои кроны, заслоняя землю от солнечных лучей, и отбрасывали причудливые тени. Шум ветерка, прорывающегося иногда сквозь плотное сплетение листьев, был похож на шепот, обволакивающий пространство, и казалось, что даже сами деревья переговаривались между собой на древнем, понятном лишь им языке. В воздухе стоял терпкий запах влажной земли, смешанный с ароматами древесной смолы и разных трав, среди которых иногда пробивался резкий дух папоротника. Где-то вдалеке слышался скрип старого дерева, напоминавший о бренности бытия.

Оперативники быстро двигались сквозь этот тревожный лес, стараясь не нарушать его тишины. В их движениях не ощущалась нервозность, они шли уверенно, как опытные охотники, прислушиваясь к каждому шороху вокруг. Лес будто дышал вместе с ними, великое, живое, таинственное существо. Через густую листву пробивались редкие солнечные лучи, образуя на земле узор из световых бликов.

Переходя с быстрого шага на бег и снова возвращаясь на быстрый шаг, оперативники старались выдерживать направление движения по солнцу. Довольно простой способ ориентирования на местности, если ты учитываешь скорость перемещения солнечного диска по небу. Буторин, бежавший первым, часто поднимал лицо вверх, смотрел на солнце и немного менял направление движения, лавируя между деревьями. Здесь лес становился гуще, и бежать было труднее. Неожиданно Буторин сбавил шаг и, глядя под ноги, поднял правую руку, предупреждая Когана о возможной опасности. Борис сразу изготовился к стрельбе на ходу и начал озираться по сторонам. И только подойдя к товарищу, он увидел под деревом пустую красноармейскую фляжку с отвинченной крышкой. Фляжка была пробита пулей. Буторин присел рядом с находкой, поднял фляжку и перевернул ее. На ладонь вытекла капля воды. Значит, бросили ее здесь не так давно. Сегодня или вчера.

– Окруженцы, наши, – тихо прокомментировал Борис.

Дальше они шли в полной тишине еще несколько минут, пока Коган не нашел пустую обойму от «трехлинейки» и выкуренную почти до конца самокрутку. Он предложил разойтись в стороны на несколько метров и дальше идти параллельно друг другу. Шум за кустарником первым услышал Буторин. Он сразу присел на одно колено и сделал знак напарнику обойти это место справа. Коган кивнул, пригнулся и исчез за кустами. Выждав несколько минут, Буторин поднялся и медленно двинулся вперед, стараясь не пропустить ни одного постороннего движения. Его не оставляло ощущение, что в него кто-то целится.

Он почти сразу отреагировал и шагнул за ствол березы, когда впереди появилась девушка в красноармейской форме без ремня и с наганом в руке. Она целилась в Буторина, но не стреляла. Вид у девушки был растрепанный, лицо и руки в земле, короткие рыжие волосы торчали во все стороны, а в глазах было такое отчаяние, что у оперативника сжалось сердце.

– Опусти револьвер, – сказал он, – не бойся, мы свои, советские.

– Знаю я, какие вы советские, сволочи! – выкрикнула девушка звонким голосом. – Нашу форму надели и в спины стреляете!

Буторин открыл было рот, собираясь сказать, что он сейчас выйдет из-за укрытия без оружия и покажет свои документы, но передумал. Коган вдруг появился всего в нескольких шагах от незнакомки. Сейчас лучше отвлечь ее на себя, так проще будет разговаривать, если она перестанет угрожать оружием. Нервы у этой рыжей замарашки, кажется, уже на пределе. Может и выстрелить.

– Мы советские военнослужащие, выходим из окружения, как и ты, – начал врать Буторин.

Он понимал, что информация должна быть простой и понятной этой девушке, иначе она не поверит. Главное, забрать из ее рук оружие. А о том, чтобы бросить ее и просто уйти, думать не хотелось. Наверняка Шелестов не одобрит этого поступка, но… «Почему же не одобрит? – Виктор с сомнением хмыкнул. – Кажется, мы уже за время совместных операций хорошо узнали друг друга». И Буторин продолжил говорить успокаивающим тоном, убеждая незнакомку в том, что они свои. Он не делал попыток выйти из-за дерева, чтобы девушка не запаниковала. Пока ей кажется, что ее боятся, он будет чувствовать себя в относительной безопасности. Вон как она стоит, держа уставшими руками наган, как ее глаза бегают по кустам и деревьям вокруг Буторина. Да и неплохо бы понять, есть ли там еще кто-то. А вдруг она не одна? Выйди он из укрытия, и по нему откроют огонь ее товарищи. А Борису там виднее вся ситуация.

Коган бросился вперед через тридцать секунд. Все-таки ему не удалось подойти совсем бесшумно. То ли сухая ветка попалась под ногу, то ли нервы девушки были так напряжены, что она вся целиком обратилась в слух и почувствовала приближение сзади. Когда оперативнику оставалось дойти до нее буквально два шага и он готов был броситься вперед и обезоружить девушку, она вдруг всем телом обернулась к нему вместе с оружием. Каким-то чудом Борис успел пригнуться, обхватить незнакомку за ноги и повалить в траву. Буторин тут же выскочил из своего укрытия и бросился на помощь товарищу. Но в его помощи необходимости уже не было. Борис, повернув девушку лицом вниз, вынимал из ее пальцев наган. Он осмотрел оружие, удерживая извивающуюся пленницу одной рукой, а потом небрежно бросил наган на траву.

– Пустой! Все нервы вымотала, пока крался. Думал, что вот-вот пальнет. А он не заряжен. Вставай, горе-воин!

Буторин подошел и остановился рядом, осматривая полянку и окрестные заросли. Никаких признаков лагеря здесь не видно, но одно место было похоже на лежанку. Под деревом куча свежего наломанного лапника, застеленного плащ-палаткой. Солдатская шинель, санитарная сумка и несколько окровавленных бинтов, давно погасшее кострище, несколько пустых банок из-под тушенки. Чего она тут одна? Не знает, куда идти или кого-то ждет? Коган сидел на траве перед девушкой, с улыбкой разглядывая ее. Девушка с медицинскими эмблемами на петлицах поднималась, потирая плечо, которое Коган ей едва не вывихнул, обезоруживая. Она уселась на траве, поджав ноги и старательно натягивая на коленки край форменной юбки. Чулки на коленях были порваны, а видневшаяся через прорехи кожа оцарапана. Да и вся она была мятая, перепачканная, с полосой сажи на щеке, растрепанные волосы торчали, как лучи рыжего солнца, во все стороны, но конопушки на ее носу не смогла скрыть даже грязь.

Судя по тому, как девушка облизывала пересохшие губы, она страдала от жажды. Вещмешок Когана был где-то в стороне. И сейчас за ним идти смысла не было. Буторин, продолжая наблюдать за местностью, снял с плеч свой вещмешок, достал фляжку с водой и протянул девушке. Та с жадностью накинулась на воду и стала пить, не обращая внимания на то, как вода течет по ее грязному подбородку, как она льется на подол ее юбки. Коган с улыбкой отобрал у девушки фляжку и завинтил крышку.

– Ну, хватит, а то плохо будет. Не надо сразу много пить. Давай рассказывай, что ты тут в лесу с пустым наганом делаешь? В окружение попала? Почему одна?

Девушка смотрела на незнакомых мужчин в маскировочных костюмах и с «ППШ», на видневшиеся петлицы гимнастерок с двумя шпалами. Наверное, она сильно боялась, а может, ей пришлось так много пережить, что она, не спрашивая, как-то сразу вдруг поверила этим людям. И моментально на ее глаза навернулись слезы, они повисли каплями на нижних ресницах, а потом обрушились потоками на ее щеки. Эта рыженькая санинструктор вдруг разрыдалась и, то закрывая лицо руками и тряся головой, то глядя офицерам в глаза и размазывая слезы по грязным щекам, с жаром принялась рассказывать.

Рита Пономарева была прислана из батальонного медсанбата в стрелковый полк для помощи в организации отправки раненых в тыл. Она слышала в штабе, что командиры не знали толком, где свои, где враг, полк отбивался от наседавших фашистов, потерял много людей. Рита и еще несколько санинструкторов во главе с молодым доктором грузили раненых на полуторки и отправляли в тыл. А потом прорвались немецкие танки. Несколько бойцов и младший политрук одной из стрелковых рот заняли позицию на окраине деревушки и сдерживали немцев, пока не вывезли всех раненых. А потом разрыв снаряда…

Рита пришла в себя почти сразу. Она выбралась из завала, оставшегося на месте разрушенного дома. Ей встретился солдат, который полз, волоча ящик с патронами. У него была перетянута ремнем рука у самого плеча, а рукав гимнастерки весь в крови. Он умолял санинструктора помочь отнести патроны к дороге возле деревенского кладбища. Рита помнила происходящее как в тумане. Она хотела помочь раненому, но он, одновременно умоляя и ругаясь на нее, заставил все-таки тащить ящик. И Рита тащила тяжелый ящик на ремне, волоча его за собой по земле. Она не нашла бойцов, но почти нос к носу столкнулась с немцами. Откуда-то выскочил младший политрук и расстрелял немцев из автомата. Схватив Риту за руку, он утащил ее за развалины дома. Они бежали по горящей улице, пригибаясь, потому что вокруг свистели пули и рвались снаряды.

За деревней они встретили еще двоих бойцов. Те стреляли из станкового пулемета, прикрывая отход своих товарищей к реке, где еще стоял мост. Но патроны у них кончились. Бойцы хотели бросить пулемет, но политрук с наганом в руке заставил их тащить пулемет в лес в надежде, что удастся найти патроны и снова стрелять в фашистов. И тут политрука ранили. Он был совсем молодой, до войны был студентом исторического факультета. Рита не отходила от него, звала Лешенькой и просила не умирать. Девушке почему-то казалось, что если политрук Леша умрет, то погибнет и она сама.

Бойцы все же бросили пулемет и на плащ-палатке несли раненого политрука через лес. Рита шла рядом с ним, и он все пытался удержать ее за руку и просил сообщить его маме, что сын пропал без вести, а не погиб, не умер. Леша очень не хотел умирать, он хотел жить и бить врага. Наверное, он уже бредил, потому что часто терял сознание. А ночью ушли двое бойцов-пулеметчиков. Третий, которого звали Иванов, ругался и порывался догнать их и расстрелять, но Рита упросила не бросать ее с раненым. Они сутки тащили политрука вдвоем. У них кончились еда и вода. Иван отправился за водой, а политрук Леша умер. Рита еще сутки ждала Ивана, но он не вернулся. Она слышала стрельбу в том направлении, куда ушел боец, и думает, что он столкнулся с немцами и погиб. У нее ничего не было с собой, кроме нагана без патронов, плащ-палатки, шинели и малой пехотной лопатки. И когда тело политрука стало совсем холодным, она принялась копать могилу. Рыла весь день, плакала и копала. Иногда она засыпала от усталости, но потом снова копала. Получилось не очень глубоко, но она все же похоронила его.

Коган молча поднялся и ушел за своим рюкзаком. Он постоял возле могилы, потом вернулся. Буторин кормил Риту и смотрел на нее, думая, что делать дальше. Обоим оперативникам было ясно, что девушка, если ее оставить одну, неминуемо погибнет. Она, конечно, сильная, с характером, но слишком неприспособленная к индивидуальным действиям в тылу врага. Достав карту, оперативники запомнили визуально место захоронения, но не стали делать никаких пометок. Девушка поела, снова напилась воды и теперь с надеждой смотрела на двух мужчин в маскировочных костюмах и с майорскими шпалами на петлицах.

– А вы кто? – наконец не выдержала Рита. – Вы тоже от своих отбились? В окружение попали?

– Вот что, боец Пономарева, – строго сказал Буторин, сняв пилотку и пригладив седой ежик волос на темени. – Ты комсомолка?

– Конечно, уже три года как приняли в комсомол. Мне уже есть восемнадцать, я добровольно пошла на фронт.

– Тогда слушай и запоминай, боец Пономарева, комсомолка. Ни о чем не спрашивать, выполнять все приказы командира. Обещаешь – значит вернешься с нами к своим. Будет тяжело и опасно, но рядом сейчас из своих – никого и одной тебе не выбраться.

– Я все понимаю, дяденьки! – заверила Рита, прижав руки к груди. – Я все-все буду делать, во всем помогать и ни одного вопросика не задам. Честное комсомольское! А вы разведчики, да? Поэтому про вас расспрашивать нельзя?

Коган, сидя у дерева и роясь в своем вещевом мешке, бросил его, закрыл руками лицо и затрясся в беззвучном смехе. Буторин улыбнулся и стал ждать, пока напарник отсмеется. Рита виновато опустила глаза. Она поняла, что снова сделала что-то не то. Наверное, назвала командиров дяденьками, и это так рассмешило одного из них. Теперь подумают, что она несерьезная, и бросят ее, не возьмут с собой.

– Все, закончил? – сдерживая улыбку, осведомился Буторин у Бориса и повернулся к девушке. – Когда тебе говорят, что никаких вопросов, это означает, что никаких вообще. Без исключений. Что нужно, что посчитают необходимым тебе сказать, то тебе скажут. Понятно, боец Пономарева?

– Так точно, товарищ майор, – бойко ответила Рита, вытирая остатки слез тыльной стороной ладони. – А командир вы?

Коган за спиной девушки состроил страшное лицо и, приложив указательный палец к виску, изобразил, что стреляется из пистолета от безысходности.

– Нет, с командиром ты скоро встретишься, – спокойно ответил Буторин. – Документы политрука ты забрала? Давай сюда, я спрячу их в планшет. Шинель в скатку, плащ-палатку свернуть. Ремень надеть. Есть ремень?

Рита помотала головой, потом опомнилась и произнесла уставное «никак нет». Но потом подняла со своего самодельного ложа портупею с кобурой от нагана, видимо, принадлежавшую убитому политруку. Буторин велел подпоясать гимнастерку офицерским ремнем с кобурой и наган не бросать. Возможно, удастся найти к нему и патроны.

Шелестов с Сосновским добрались до оврага между двумя лесными массивами засветло. Погони и стрельбы они больше не слышали. Сидя за крайними деревьями, они наблюдали за открытым участком местности. Овраг раскинулся здесь от леса и до леса, но был он старым, с пологими осыпавшимися краями, поросший травой и кустарником. Постепенно он превращался в балку, грунтовая дорога спускалась в него у противоположной части и выходила наверх метров в ста. Там был самый широкий участок этой низинки. И самое неприятное, что по этой дороге то и дело проезжали немецкие машины или мотоциклисты. Оставалась надежда, что ночью здесь никто ездить не будет.

– Ты чувствуешь, что звуки канонады все удаляются на восток? – спросил Сосновский, покусывая травинку. – Это ведь фронт от нас на восток смещается.

– Ну, что ж теперь, – Шелестов пожал плечами. – Просто нам придется дольше выбираться отсюда. Надеюсь, что этот полковник Боэр человек спортивного склада и в состоянии пройти большое количество километров пешком, если придется. Главное, чтобы он не стал для нас балластом.

– И я на то же рассчитываю, – кивнул Сосновский. – Вообще-то, занятия спортом в немецкой военной среде приветствовались всегда, тем более среди военной аристократии. Будем надеяться, что и в генеральном штабе вермахта…

– Меня беспокоит то, что ребята еще не добрались, – вставил Шелестов. – Мне казалось, что они здесь окажутся быстрее нас. Не случилось бы чего.

– Доберутся, – уверенно сказал Михаил и выплюнул травинку. – Не в первый раз! Народ опытный, в каких мы только переделках уже не побывали все вместе. Да и время у нас еще в запасе есть. Я вот больше о переходе на ту сторону думаю. Нам бы засветло проскочить в овраг и затаиться. А когда стемнеет, пройти уже более простую, пологую его часть. Что-то мне не очень нравится в темноте туда спускаться. И ноги переломать можно, а можно и наткнуться в кустах на неразорвавшийся боеприпас. Вряд ли кто этот овраг стал бы минировать в свое время, но все же.

– Были и у меня такие мысли, – согласился Шелестов. – Можно и на разведку сходить, но лучше дождаться ребят и пока не дергаться.

И тут же Максим услышал за спиной странный звук. Он повернул голову и замолчал на половине фразы. Сосновский сразу все понял и медленно, почти беззвучно перевернулся на спину, взяв автомат. Звук, который услышали оба, был похож на возглас, но странно было бы услышать такой возглас, вырвавшийся из горла Буторина или Когана. Иногда такие звуки вырываются у людей, когда, например, снимают ножом часового. Предсмертные звуки бывают похожими.

Оперативники лежали не шевелясь. Место для наблюдения они выбирали так, чтобы их было не видно не только со стороны открытого участка местности, но и со стороны леса. Сосновский повел стволом автомата, ориентируясь на звук, но тут Шелестов положил ладонь на его локоть, заставляя опустить оружие.

– Это что за явление? – проворчал он.

В двух десятках метров от них над кустарником появились лицо Буторина и рядом – физиономия какой-то рыжеволосой девушки. Не прошло и нескольких минут, как Буторин с девушкой осторожно выбрались из кустарника, причем снова раздался тот же самый звук, и оперативник шикнул на девушку, прижимая палец к губам. Теперь стало понятно, что это девушка вскрикивала, то ли оступившись, то ли она была ранена и не могла терпеть боль. Сделав знак Сосновскому, чтобы тот наблюдал за лесом, Шелестов приложил руки ко рту и издал прерывистый свист, похожий на голос лесной птицы. Буторин тут же замер на месте, прислушался и стал озираться, медленно поворачивая голову. Девушку он заставил опуститься на траву. Шелестов поднял руку и покачал ею из стороны в сторону. Через минуту Буторин неслышно появился из-за дерева и, улыбаясь, опустился рядом с товарищами.

– Ну, все обошлось, значит, – тихо заговорил он довольным голосом. – Мы уж с Борисом думали, что не найдем вас. Там, метров в ста, точно такое же место есть, но потом мы сообразили, что договаривались сойтись возле горла оврага, а там только его отрог был, не основная часть.

– Это кто там с вами? Что за девушка? – настороженно спросил Шелестов.

– Санинструктор одного из батальонов, попавших в окружение, – хмуро ответил Буторин, понимая, что сейчас командир выразит недовольство из-за его решения взять девушку с собой. – Мы ее нашли в лесу, одну, без еды и воды, без оружия, у могилы умершего от ран младшего политрука. Вот его документы. С ней были еще трое бойцов, но они или бросили девушку, или погибли – отправились разведать дорогу и нарвались на немцев. Я не мог ее оставить, прогнать или просто пройти мимо.

– Эх, Виктор, Виктор, – проворчал Шелестов и, отвернувшись, молча стал смотреть на овраг в поле.

Шелестов понимал, что отчитывать подчиненного глупо и неуместно. Да, приказ суров, и задание смертельно опасно. Мало того, что о задании может узнать человек посторонний, не имеющий к нему отношения, так он еще и будет серьезным балластом в ходе выполнения задания. И все же! Шелестов думал и о другом. А какой смысл вообще воевать, если ты оставляешь в беспомощном состоянии человека, женщину. «Ведь все мы, – думал Шелестов, – воюем как раз за этих людей, за женщин и детей, за стариков, за нашу землю. Если рассуждать серьезно, то этой рыженькой девочке вообще нечего делать на войне. Мужчины сами должны справляться. А женщины пришли на фронт, сражаются с нами плечом к плечу. И мы сможем бросить вот такую девчонку одну умирать в лесу? Или толкнуть ее под немецкие пули? И сейчас прав Виктор, придется брать на себя ответственность и за нее тоже. Тащить на себе все трудности выполнения задания и спасать эту девочку».

– Зови ее сюда, – приказал Шелестов.

Буторин исчез и через минуту появился, ведя за собой рыжую девушку в перепачканной форменной зеленой юбке, гимнастерке, перепоясанной офицерским ремнем и с кобурой для нагана. Девушка не казалась такой уж худенькой и слабой. Чувствовалось, что она занималась спортом, да и ростом и телосложением наверняка в классе выделялась среди сверстниц. Не зная, как себя вести, не имея головного убора, она замялась, соображая, как доложить командиру о своем прибытии по его приказу. Пришлось сделать знак Буторину, и тот усадил санинструктора на траву так, чтобы ее голова не торчала над кустарником.

– Мне рассказали о тебе, Рита, – разглядывая девушку, заговорил Шелестов, – но я не знаю теперь, как с тобой поступить. Мы идем в тыл к немцам, на оккупированную территорию, а это не простое задание. Если бы мы возвращались к своим, пытались перейти линию фронта, тогда другое дело.

– Товарищ майор, возьмите меня с собой! – девушка прижала руки к груди. – Я сильная, я вам во всем буду помогать. Если надо, то и медицинскую помощь окажу. Я многое умею, я в больнице работала и помогала, а потом еще в медсанбате. Я лыжница, у меня второй взрослый разряд…

Девушка говорила торопливо, стараясь убедить этого сурового майора, она оборачивалась к другому командиру, который привел ее сюда, искала его поддержки, она даже поймала сочувствующий взгляд третьего человека в маскировочном костюме, который держал наготове автомат и посматривал то по сторонам, то на незнакомку, которую привели к командиру. Рита даже думала, что если ее не возьмут с собой эти странные люди, наверное разведчики, она все равно тайком пойдет за ними, потому что оставаться одной в лесу ей было страшно.

Шелестов прекрасно понимал состояние этой девушки. Мысли о том, чтобы снабдить Риту продуктами питания, отдать ей одну карту и объяснить, как двигаться к своим, он выбросил из головы. Никуда она не дойдет и неминуемо погибнет или попадет в плен к фашистам. Не боец она. По крайней мере, в одиночку Рита не справится. А если взять ее с собой, то можно из этого и пользу кое-какую извлечь. Конечно, по возвращении Платову рассказывать о такой выходке группы не стоит. Не поймет он своим холодным практичным разумом их решение взять девушку с собой. Хотя человек же он все-таки, может, и поймет. Но рассказывать все равно не стоит.

– Документы, боец Пономарева! – наконец потребовал Шелестов.

Девушка поспешно полезла в нагрудный карман грязной гимнастерки и достала красноармейскую книжку. Просмотрев документ, он вернул его санинструктору.

– Вот что, Рита. Мы возьмем тебя с собой, но учти, что легкой прогулки по лесам не получится. А еще нам придется часто пробиваться с боем. Это будет трудный переход и трудное возвращение к своим. Если ты не уверена в себе, в своих силах, то…

– Уверена, товарищ майор! – резко заявила Рита и попыталась встать, чтобы вытянуться по стойке «смирно», но Буторин, сидевший рядом, поймал ее за руку и снова усадил на траву. Девушка даже не обратила внимания на Виктора и продолжила: – Прошу верить мне. Я комсомолка, и я давала присягу советскому народу и правительству, Родине присягу давала. И я выполню свой долг, а если понадобится, то и погибну.

– Если уверена, то хорошо, – Шелестов едва сдержал улыбку. – Тогда слушай приказ, боец Рита Пономарева. Идешь в составе нашей группы и оказываешь посильную помощь в выполнении группой ее задания. Твоя задача: принимать все меры к формированию и поддержанию комплектности медицинской походной аптечки. Следить за санитарией в группе, готовить пищу с помощью одного из членов группы. Нести службы в караулах в пределах лагеря группы при остановках на отдых и ночлег. Выполнять другие мои приказы. В том числе и принимать бой, если того потребует обстановка.

– Есть, – твердо произнесла девушка. А потом добавила с надеждой в голосе: – А вы мне оружие дадите?

– Дадим, – кивнул Шелестов. – Как только захватим его в бою.

У Максима в голове мелькнула мысль отдать санинструктору свой пистолет, чтобы она не таскала в кобуре пустой наган. Но он решил пока этого не делать. Неизвестно, как себя поведет девушка в сложной обстановке. Она может в самый неподходящий момент открыть огонь по врагу или если ей почудится враг. Сначала к Рите нужно присмотреться, убедиться в ее выдержке и бесстрашии. Ну и прямо сейчас в бой, в атаку на врага ее никто посылать не станет. Да и потом этого делать не стоит. Это мужское дело – воевать.

Группа собралась на опушке. Коган ободряюще улыбнулся Рите, поняв, что ее оставили в группе. Теперь предстояло планировать переход через открытый участок местности между двумя лесными массивами. Его можно было обойти, сделав крюк километров в двадцать. Но в этом случае возникала другая сложность – там придется пересекать шоссе, по которому почти беспрерывно передвигаются немецкие части и отдельные подразделения. Здесь гитлеровцы хоть и появляются, но редко. И уж точно ночью сюда они не сунутся. Шелестов приказал по очереди до наступления темноты вести наблюдение. Не хотелось напороться на оставленную врагом засаду. Шанс напороться на засаду был минимальный, но он оставался. Фашисты понимали, что в тылу у них в результате стремительного наступления оставались отдельные советские военнослужащие и целые подразделения и они несут угрозу, порой серьезную.

– Какие предложения? – спросил Шелестов, когда решение переходить открытый участок местности здесь было принято.

– Лучше по одному, – сказал Буторин. – Так мы снизим риск для всей группы. Участок небольшой, не больше полукилометра. За пару часов все перейдем.

– Долго, – покачал Сосновский головой. – Мы там нашумели на лесной дороге, и фашисты могут начать охоту за нами. Следом за частями прорыва идут части закрепления. А это их задача – очищать территорию от попавших в окружение. Лучше побыстрее пересекать и уходить дальше в лес на той стороне.

– Согласен с Михаилом, – заключил Шелестов. – Надо торопиться и за ночь уйти подальше. Устроим короткий отдых и днем до следующей ночи снова двинемся к цели. Переходим двумя группами. Первыми идем я и Сосновский. Его знание немецкого может пригодиться опять, если неожиданно столкнемся с фашистами. Через тридцать минут, если не будет подозрительного шума, идете вы втроем. Трогаемся ровно в полночь, а сейчас отдыхать. Наблюдателей сменяем через каждый час. Первым заступает Михаил, потом Борис, Виктор, и я буду последним. Всем отдыхать.

Ужин, он же и предыдущий обед, был скудным. Не потому, что не хватало продуктов, а потому что разводить костер сейчас и в этом месте было опасно. А есть холодную кашу с мясом из банки не стоило. Не всякий желудок с холодной жирной пищей справится. Хотя бы разбавить ее горячим чаем, но его тоже нельзя было приготовить. Для поддержания энергии в организме Шелестов распорядился открыть одну банку перловой каши с мясом на всех. Получилось по две ложки. Затем каждый съел несколько кусочков шоколада с галетами. Есть хотелось по-прежнему, но опытные оперативники знали, что пройдет всего минут двадцать – и чувство голода притупится, съеденное начнет действовать. Когда ложки были старательно облизаны и сунуты в вещмешки, Шелестов погрозил Рите пальцем.

– Боец Пономарева! Делаю замечание: есть со всеми поровну и не делать вид, что в твою ложку мало каши помещается!

– Да я не делаю так, товарищ командир, – начала было Рита, но тут же поняла, что она пререкается с командиром, да еще и пытается врать. И это после того, как ее взяли в отряд и как она клятвенно обещала выполнять все приказы. – Виновата, товарищ командир, я посчитала, что на мужчин больше нагрузки в ходе задания и им нужно питаться больше, чем девушке.

– А если тебе кого-то из этих мужчин придется на себе вытаскивать в безопасное место? – вместо Шелестова ответил Буторин. – А?

Максим обратил внимание, что Рита как-то по-особенному относится к Виктору. То ли она особо благодарна ему за спасение, потому что он был первым, кто ей встретился в лесу в то время, когда она совсем отчаялась спастись, то ли потому, что она считала, что именно Буторин уговорил командира взять ее с собой, а не бросить в лесу. Но сейчас это было не важно, не было времени и желания обращать внимание на девичьи глупости. Принял решение спасти Риту, вот и спасай, тащи ее с собой. Может, и получится. Правда, если группе самой удастся выжить в этой ситуации. Но, судя по обстановке, передвигаться в тылу у немцев пока будет крайне сложно. А потом еще и с ценным немцем пробираться назад к линии фронта – правда, если ему самому удастся выйти к точке «рандеву». Шелестов старался не думать, что цель группы малодостижима. Нельзя таким мыслям разрешать селиться в голове. Есть приказ, есть важное задание – важное для командования. И значит, ты должен в лепешку расшибиться, но выполнить его. А еще лучше просто выполнить и не расшибаться при этом, выжить. Потому что выживешь ты, выживет группа – и все будут сражаться дальше с врагом. Сражаться будут живые, от мертвых толка нет.

Быстро смеркалось, как это обычно бывает в лесной зоне, когда солнце еще не опустилось за горизонт – оно еще прячется за высокими кронами деревьев, стоящими сплошной стеной вокруг. Последние машины проехали через овраг в половине седьмого вечера. Это был, видимо, какой-то штабной трехосный легковой автомобиль. За ним следом двигался бронетранспортер сопровождения. Пока совсем не стемнело, Шелестов велел приготовиться к дальнейшему продвижению. Все проверили, как уложено имущество в вещмешках, перемотали портянки, чтобы они не мешали потом быстро идти, а то и бежать. Буторин заботливо помог Рите сделать из шинели скатку, чтобы не нести ее в руках, а можно было бы надеть через плечо. Плащ-палатку он плотно свернул и привязал снизу к своему вещмешку. В одиннадцать вечера группа была готова к марш-броску. Все сидели в кустах, разбившись на две группы.

– Виктор, мы пошли, – в последний раз глянув на часы со светящимися стрелками, сказал Шелестов. – Засекай время и наблюдайте за нами и лесом. Миша!

Сосновский повесил на шею ремень автомата и встал на одно колено. Шелестов неслышно раздвинул кустарник и скользнул в сторону оврага. Сосновский тут же последовал за командиром. Витали прелые запахи, сверчки пели свои песни, а на небе в разрыве облаков раскинулась блестящая, восхитительная россыпь звезд. Михаил бросил взгляд вверх и снова опустил голову, со злостью сжав зубы. «Ну почему, – думал он, – почему все самые красивые ночи приходится проводить в таких вот ситуациях. Или, когда рискуешь жизнью, красивое особенно ярко видится, бросается в глаза?»

Они добежали до края оврага и боком, скользя по осыпающейся земле, стали сбегать вниз, сразу погружаясь в темень оврага. Теперь нужно остановиться и замереть. Послушать, присмотреться, дать глазам привыкнуть к темноте. Лямки вещмешков давили на плечи, но об этом сейчас никто не думал. Оба оперативника обратились в слух и зрение. Выждав около минуты, Шелестов двинулся вперед по дну оврага. Сзади, отпустив командира на несколько шагов, двинулся Сосновский. Шли тихо, аккуратно ставя ногу на землю, чувствуя под подошвой каждый камешек, каждую ветку кустарника. Каждый фиксирует свой сектор: спереди и слева, справа и сзади. Готовность открыть огонь в любой момент, готовность замереть на месте, опуститься на землю и перестать дышать. Такое было уже много раз. С того времени, как по приказу Берии Платов организовал особую оперативную группу личного подчинения для выполнения важных и секретных заданий, пройти пришлось через многое, и смертельно опасное тоже. Группа сложилась, оперативники научились чувствовать друг друга и понимать почти без слов.

Ближе к дороге, которая спускалась в широкую часть оврага, больше похожую на раскидистую низинку, оперативники снова остановились. Шелестов предупреждающе поднял руку, заставив Сосновского ждать, а сам двинулся вперед. У самой дороги он поднялся по склону, прислушался, потом махнул рукой Михаилу, чтобы тот пересек дорогу. Самое опасное место и самый опасный момент, когда оперативники находятся как на ладони у возможной засады. А она все же могла здесь оказаться. Один шанс из ста, но он всегда оставался.

Шелестов поднял ствол автомата, прижал приклад к плечу и, стоя на одном колене, смотрел на лес за дорогой поверх мушки. При первых же признаках опасности он откроет огонь, прикрывая товарища. И если тот не сможет отойти, то под огнем Шелестов постарается вытащить Михаила. Скорее всего, из этого ничего не получится и они погибнут оба, но группа спасется и задание все равно будет выполняться. Виктор доведет дело до конца. Самая тяжелая минута потянулась с момента, когда Сосновский добежал до опушки и слился с темной стеной крайних деревьев. Ну же! Ну-у! Есть… Прикрыв фонарик рукой, Сосновский дважды еле заметным лучиком осветил пространство под ногами. Облегченно выдохнув, Шелестов вскочил и побежал к лесу. И тут же споткнулся, обо что-то зацепившись ногой. Провод! Телефонный провод! Немцы, сволочи, уже установили между подразделениями и штабами связь. Заманчиво было отрезать кусок провода метров пятьдесят и выбросить. Пусть ночью ищут место обрыва или до утра мучаются в неизвестности. Но нельзя! Польза сомнительная. Скорее просто удастся создать какому-то штабу неудобство. А вот прочесать местность фашисты могут попробовать, чтобы найти тех, кто нарушил им связь. Под удар ставить основную задачу группы нельзя!

Шли быстро. Впереди шел и вел всю группу Буторин. Он уверенно обходил большие деревья, подныривал под низко опустившиеся ветки и умудрялся держать направление по звездам. Хотя небо открывалось между густыми кронами нечасто. Сухая полянка сразу понравилась Шелестову. Он посмотрел на восток, где небо становилось все светлее и светлее, и приказал остановиться, сделать привал.

– Как ты думаешь, мы прошли километров пятнадцать? – спросил он у Буторина.

– Думаю, что прошли, – кивнул тот. – Давай клади ребят отдыхать, а я еще пока на бодрячке подежурю часок.

– Хорошо, Витя, я тебя через час сменю. Пусть ребята поспят.

Глава 3

– Смотри, Максим, – Буторин разложил на траве две топографические карты: полученную у Платова в Москве и ту, которую забрали у убитых немецких мотоциклистов на лесной дороге. – Наша карта тридцать четвертого года издания, а немцы раздобыли более позднее издание – тридцать девятого, видимо с уточненными данными. Тут недалеко от родника указана избушка лесника. И еще обозначен ручей, который течет мимо избушки. Наверняка какое-то построенное до войны временное строение для ночевки во время обхода участка лесничества.

– Хорошо, надо будет свернуть туда. Судя по карте, там не больше ста метров, – согласился Шелестов. – Наверняка придется ждать и день, и два, и три дня. Кто-то будет в доме под крышей, а кто-то – дежурить у родника. Как себя чувствует Рита?

– Нормально, – уверенно ответил Буторин. – Крепкая девчонка. Отчаяние ее я понимаю. Одной страшно, но вместе с нами она просто плечи развернула и в бой рвется. Правда, именно это и пугает. Не напортачила бы она чего. Я уж пытаюсь ей аккуратно объяснять, что наша цель не в бои ввязываться, а, наоборот, от боя уходить, незаметно себя вести. А так вроде дисциплинированная, вопросов не задает.

Разведя под раскидистой елью костер, группа наконец получила горячую пищу. На всю утреннюю подготовку, включая завтрак, Шелестов отвел полчаса. После двухчасового отдыха группе предстояло преодолеть приличное расстояние – не меньше тридцати километров. Затем остановка на ночь, а днем выход к точке встречи. Пока все шло нормально, и стычка с немцами не помешала продвижению. По крайней мере, на это Шелестов рассчитывал. Но стоило теперь помнить и о том, что немцы рискуют проникать в леса, проверять лесные дороги. Их разведка имеет такой приказ.

И снова леса. Группа шла то по пересеченной местности, то пробиралась дремучими зарослями, то снова двигалась открытыми напитанными солнцем и птичьим щебетом полянами. По очереди каждый из оперативников шел в головном дозоре. Никто не терял бдительности, да и не было желания любоваться красотами русской природы, наслаждаться лесными ароматами. Все мысли были там, где сражается Красная армия, где фашисты захватывают города и поселки. И радовало, давало надежду то, что грохот боя, артиллерийская канонада были все еще слышны в лесу. Значит, враг далеко не продвинулся, значит, сдерживает его страна. И думалось, что вот накопит Красная армия силы, соберет железный кулак – и так ударит по вторгшемуся врагу, что отбросит его до самой границы, а то и дальше.

Короткий отдых – и снова вперед. Остановка на обед – и снова вперед, вперед. Шелестов наблюдал большей частью за Ритой. Своих бойцов он уже хорошо знал, видел их молчаливых, сосредоточенных, готовых в любой момент вступить в бой. Все хорошо знали, что делать, как поступить, если ситуация изменится.

А вот девушка была другой. Он шла, бежала, если надо. Она старательно участвовала в разжигании костра, разогревании консервов. Вместе с кем-то из оперативников прятала под дерном следы присутствия людей. Шелестов хорошо видел, с каким интересом и уважением Рита смотрит на всех, старается подражать им и быть не хуже их. Но видел он и другое: девушка во всем полагалась на мужчин, она была зависима от них, и, случись самое плохое, она не выживет, не сможет справиться в одиночку с ситуацией. А ведь они идут еще глубже в тыл наступающей немецкой армии, уходят еще дальше от своих войск. Может быть, все-таки следовало снабдить ее провизией и отправить на восток, пробиваться к своим? Может быть. Есть логика и в этом поступке, но что теперь думать об этом, если решение уже принято. Надо принимать данность.

После шести часов сна, отдохнувшие, сытые оперативники готовились к последнему переходу. Определив порядок движения, Шелестов отправил вперед в головной дозор Сосновского и строго приказал Рите идти предпоследней в колонне. Последним шел и прикрывал группу сзади Коган. Задача была проста: выйти к домику лесника, обследовать его и округу частью группы, в то время как другая часть отправится к роднику и убедится в наличии или отсутствии следов людей. А заодно придумать, как устроить скрытное наблюдение за местом встречи. После выполнения первой части задания – выйти к месту встречи – начиналась вторая – безопасное проведение самой встречи.

Шелестов остановил группу, когда до домика лесника оставалось не больше километра.

– Все, ребята, максимум внимания! – строго сказал он. – Мы с Сосновским уходим вперед. Вы останавливаетесь в прямой видимости строения и ведете круговое наблюдение. И ждете моего сигнала или сообщения.

Максим увидел, как лицо Риты стало очень серьезным. Она явно пыталась скрыть страх. Вспомнились страшные минуты ее первого боя, смерть товарищей, смерть политрука. Рука девушки дернулась к кобуре на поясе, но опустилась. Наган был не заряжен и, значит, сейчас бесполезен. Просить оружие Рита не стала, хотя теперь знала, что все оперативники, кроме автоматов, вооружены еще и пистолетами.

Что-то, какое-то предчувствие заставляло Шелестова торопиться. Они шли с Сосновским быстрым шагом, прислушиваясь и внимательно осматриваясь по сторонам, обращая внимание на траву под ногами, пытаясь найти следы людей. Поднявшийся ветерок дул в спину, и это было плохо. Он относил шелест шагов вперед двигавшейся группы. И если там, впереди, был враг, он мог услышать звуки приближающейся группы. В какой-то момент Шелестову показалось, что он услышал звук мотоциклетного двигателя. Но он был не уверен в этом, поскольку то и дело над лесом проходили армады гудевших бомбардировщиков, где-то не так далеко поднималась стрельба, грохотали орудия. То ли линия фронта сместилась, то ли какая-то советская часть пробивалась в этом районе из окружения к своим.

Когда они с Сосновским увидели очертания бревенчатого потемневшего дома, пока еще скрытого частично листвой деревьев, то сразу сбавили шаг. Осторожность не оказалась излишней. Стиснув зубы от злости, Шелестов быстро опустился на траву. Рядом лег Сосновский. Ну, вот и сюрприз! Возле домика были немцы! «Ну, вот и очередная неприятность», – подумали оперативники. Четыре мотоцикла, восемь автоматчиков… нет, десять и два офицера… Значит, есть еще машина, не на мотоциклах же все они приехали! И тут Сосновский осторожно тронул пальцами локоть Шелестова, потом коснулся глаз и своего плеча… Погоны? Шелестов присмотрелся и теперь понял, на что наметанный глаз Михаила обратил внимание. Один из офицеров – обер-лейтенант с мотоциклетными защитными очками, поднятыми под тулью фуражки, а второй… полковник! Теперь Шелестов обратил внимание и на то, что двое солдат не в полевом снаряжении. У них нет даже плечевых ремней и противогазных коробок. Точно, это две разные группы немецких военных. И автоматчики в полевой форме явно держат полковника и двух солдат на мушке. Кажется, обер-лейтенант проверяет у них документы. Голосов слышно не было, хотя Сосновский и пытался прислушиваться.

– Миша, это наш клиент! – зашептал Шелестов. – Согласен?

– Точно. И эти два солдата не из полевой армии. Они пришли с полковником. Надо отбить их.

Решение пришло в голову быстро. Сейчас трое солдат вошли в дом, явно пытаясь понять, есть там еще кто-то или нет. Когда все мотоциклисты соберутся на поляне перед домом вместе с их обер-лейтенантом, нужно атаковать. Атаковать с двух сторон, чтобы самим оперативникам не оказаться на линии огня своих же товарищей. Сосновский отполз назад и исчез за деревьями. Через несколько минут возле Шелестова собрались все, включая и санинструктора Пономареву. Быстро распределив роли, Шелестов вытащил из кобуры пистолет и протянул девушке.

– Слушай приказ, боец. Сейчас будет бой. Ты остаешься здесь с нашим имуществом, потому что мы пойдем налегке. А заодно прикроешь это направление, если немцы бросятся сюда. Такое тоже возможно. Вот тогда ты и станешь стрелять в них из пистолета. Надеюсь, это их остановит. Не потому, что ты опасна для них с пистолетом против автоматов, а потому, что они поймут, что и с этой стороны на них нападают. Все решат секунды, долгого боя не будет. Но я хочу тебе сказать, Рита. Если мы вдруг все погибнем, ты просто беги отсюда на восток, беги быстрее ветра. Пробивайся к нашим. Там все и расскажешь, что здесь было. Это важно, пойми!

Буторин и Коган отползли назад, а потом стали обходить поляну слева. Шелестов с Сосновским сместились вправо, чтобы оказаться поближе к дому лесника, не дать немцам возможности после нападения укрыться в строении. Там они будут отстреливаться неделю. И конечно, на звуки выстрелов придет подмога. Все, три немца покинули дом. Они что-то стали докладывать своему командиру, отряхивая ладони и колени. Явно проводили обыск, но ничего интересного не нашли. Да что в этом доме могло быть? Не дом, а летняя времянка для ночевки. Даже печки в доме не было. Лишь под навесом рядом небольшой очаг из природного камня и глины. К этому навесу и подбирались Шелестов и Сосновский.

Буторин и Коган заняли позицию за толстым стволом березы и высоким пнем. Здесь же лежал еще один спиленный перед самым началом войны ствол. Видимо, его не успели использовать лесники. Буторин ткнул пальцем в сторону поляны:

– Боря, нам мотоциклы могут пригодиться. Давай аккуратнее палить! Техника хорошая, у двух на люльках пулеметы закреплены. Это же танк, а не машина! Мы на них куда хочешь доедем. И быстро.

– А ты немчуру уговори не прятаться за мотоциклами, – хмуро буркнул Коган. – Я буду не против.

Коган указал рукой влево от себя. Буторин в знак согласия кивнул. Напарник отполз немного влево, чтобы сектор обстрела стал больше. Сейчас им предстояло ждать, когда начнет бой Шелестов. Притаившись, они стали ждать. А автоматчики обер-лейтенанта, кажется, уже приказывали полковнику и двум его солдатам садиться в мотоциклетные люльки. Значит, арестовали их и повезут к командованию.

Шелестов заметил взгляд полковника, который тот бросил на кустарник с западной части поляны. Нет, он вряд ли заметил советских разведчиков. Скорее всего, это был взгляд сожаления, что не получилось все так, как планировалось. И теперь ему грозит трибунал и виселица. Ну, может быть, просто расстрел. Прижав к плечу приклад, Максим смотрел поверх мушки на поляну. Не зацепить бы полковника. Да! Обер-лейтенант властно махнул рукой, приказав посадить полковника в последний мотоцикл, и быстрым шагом двинулся к головной машине. Один из автоматчиков, рослый малый с засученными рукавами, тоже поспешил к мотоциклу. И Шелестов, зло улыбнувшись, повел стволом и нажал на спусковой крючок. При очень высокой скорострельности «ППШ» эффект от этой очереди был великолепным. Офицер рухнул как подкошенный на траву, его фуражка слетела с головы и покатилась в сторону. Солдат, спешивший к мотоциклу, получил несколько пуль в грудь и в живот. Он упал сначала на колени, широко раскрыв рот, а потом повалился лицом вниз.

Тут же слева от Шелестова ударил автомат Сосновского. Немец, стоявший ближе всего к дому, откинулся спиной на бревенчатую стену и медленно сполз вниз. На противоположной стороне поляны застрекотали еще два «ППШ». Трое немецких автоматчиков, не успев вскинуть оружие, попадали, а двоих повалили и обезоружили полковник со своими солдатами. Сосновский первым вскочил и закричал по-немецки, чтобы никто не шевелился и чтобы все бросили оружие. Шелестов поднялся и сразу подбежал к дому, чтобы не дать никому попасть внутрь. С другой стороны поляны поднялись еще две фигуры в маскировочных костюмах и с советскими автоматами.

Оперативники отобрали у всех немцев оружие, заставив солдат лечь на землю лицом вниз. И пока Буторин и Коган держали их под прицелом автоматов, Шелестов и Сосновский отвели в сторону полковника.

– Кто вы, ваши документы, полковник? – по-немецки спросил Михаил.

– Мои документы у убитого обер-лейтенанта, – полковник вглядывался в лица этих людей в маскировочных костюмах и держался, в общем-то, спокойно.

Шелестов подошел к телу офицера, расстегнул мундир и достал из внутреннего кармана документы. Тут были документы и самого обер-лейтенанта, и документы задержанного полковника. Вернувшись, Максим протянул документы Сосновскому. Тот пролистал их и посмотрел на немца.

– Вы полковник Ральф Боэр из Берлина? – спросил он по-немецки и добавил условную фразу пароля: – Лизель вернулась из Потсдама? Она привезла подарок от своей тетушки Греты?

– Лизель ехала на велосипеде через Груневальдский лес, и подарок испортился, – ответил полковник и неожиданно улыбнулся открытой улыбкой, добавив на плохом русском: – Здравствуйте, товарищи!

– Я командир специальной оперативной группы из Москвы майор Шелестов, – представился Максим, и Сосновский перевел его слова. – Что здесь произошло?

– У нас сломалась машина, и мы ее бросили. Видимо, плохо замаскировали. Я не думал, что командование вермахта будет так смело засылать разведывательные группы в леса. У всех командиров приказ не ввязываться в бои с мелкими группами русских и продвигаться вперед согласно планам каждой части.

– Это не совсем вермахт, – добавил Сосновский, показав Боэру документы обер-лейтенанта. – Это абвер. Кто эти двое солдат с вами?

– Они не солдаты. Просто так удобнее было добираться, одев их в военную форму. Они такие же антифашисты, как и я. Они должны охранять меня и документы. Но получилось так, что абверовец появился неожиданно. Надо было сразу стрелять, но мы опасались поднимать шум, надеялись, что помогут наши документы.

– Надо уходить, срочно уходить отсюда, – велел перевести свои слова полковнику Шелестов. – Если абвер, то это означает только то, что именно полковника Боэра они и ищут здесь. Где документы?

Полковник нахмурился, опустив глаза так, будто ему стало стыдно. Шелестов внутри похолодел. Неужели документы утеряны, уничтожены? Неужели все это зря? Немец указал на старый подгнивший пень, оставшийся от упавшего много лет назад дерева. Шелестов пошел за полковником, велел Сосновскому освободить антифашистов и обыскать пленных немцев. Полковник подошел к пню с торчащими в сторону старыми кореньями, присел на корточки и стал руками разгребать прошлогоднюю листву. Через несколько секунд он вытащил из ямы под корнями коричневый кожаный портфель с двумя замками и протянул его Шелестову.

– Это нужно срочно передать вашему командованию, майор. Пока Гитлер не сделал с вашей страной то же, что он сделал с Польшей, Чехословакией, Францией…

– Что? – спросил неожиданно появившийся рядом Сосновский. Он перевел Шелестову слова немца, и теперь пришел черед Максиму таращить на полковника глаза.

– Что вы говорите? Вы сравниваете нашу страну с Польшей, Францией? Полковник, а вы вспомните, когда-то в истории человечества кто-то смог победить русских, кто-то ставил на колени Россию?

– Я прошу отнестись к моим словам серьезно, товарищи, – заговорил полковник, печально опустив глаза. – Вы просто не до конца поняли, кто такой Гитлер. А моя страна, немцы уже поняли это на себе. Это страшно.

– Ничего, придем к вам и вашего Гитлера на веревочке приведем. И на колени поставим перед немцами, чтобы они его судили за все его злодеяния. Дайте срок, полковник! – зло бросил Шелестов и окликнул Буторина: – Виктор, что там с мотоциклами?

Допрос пленных ничего особенно нового не дал. Номер части, командир, подчиненность, разведгруппа. Судя по всему, на Боэра и его помощников они натолкнулись случайно, а полковник, не обладая опытом партизанской деятельности или диверсионной работы, сплоховал. В какой-то момент, видимо, подумал, что это русские, переодетые в немцев, прибыли на место встречи с ним. Просто у немцев была более новая топографическая карта этой местности, и они решили проверить, а не прячутся ли там русские командиры, комиссары, которые могут иметь полезные для вермахта сведения. Ведь в окружение попадали и штабы, от немцев прятали и драгоценности.

Буторин и Коган отвели двух пленных солдат за дом и тихо избавились от них с помощью ножей. О том, что это жестоко, никто даже и не подумал. Враг, вероломно вторгшийся на территорию твоей Родины, безжалостно сжигавший дома вместе с людьми, давивший гусеницами танков колонны беженцев, не заслуживал снисхождения и жалости.

– Ну вот что, товарищи, – складывая карту и убирая ее в планшет, сказал Шелестов, глядя на лица своих оперативников, Риты и трех немцев. – Задача у нас теперь одна – пробиться к своим через линию фронта. Чем быстрее мы будем двигаться, тем больше у нас шансов выбраться отсюда. Сплошной линии фронта почти нет, идут встречные бои, многие населенные пункты переходят из рук в руки. Наши части и немецкие маневрируют, совершают обходные маневры, фланговые удары. Наиболее тяжелая остановка здесь, поэтому будем прорываться не на восток, а на северо-восток, к Могилеву. И если Могилев может быть уже захвачен врагом, то за Смоленск будут драться отчаянно, и там у нас шансов пройти к своим больше. Пока есть бензин в мотоциклах, будем двигаться на колесах. По лесам это вполне возможно. Дальше будем действовать по обстоятельствам. Коган, берешь к себе Риту, Сосновский полковника. Мы с Буториным берем солдат на мотоциклы с пулеметами. Все, всем грузиться, трогаемся через пятнадцать минут.

Стояла тишина, то ли немцы еще не хватились своей разведывательной группы, то ли хватились, но искали ее в другом месте. По крайней мере, сейчас не было слышно поблизости звуков моторов. Грохот и рев войны раздавались дальше за лесами, восточнее и южнее. Заработали моторы четырех немецких мотоциклов, оперативники вместе с немцами расселись, погрузив свои вещмешки и оружие, собранное на месте боя возле сторожки лесника. Гордая и серьезная Рита Пономарева наконец сменила на ремне кобуру от нагана на немецкую, с заряженным «парабеллумом». На шею она повесила немецкий автомат.

Шелестов вел головной мотоцикл, держа в голове карту местности и старясь не выпускать из поля зрения положение солнца. Сейчас оно должно быть примерно за спиной еще часа два. Так они будут двигаться на север, а потом на северо-восток. Здесь самые густые леса и мало населенных пунктов. А значит, мало проселочных и лесных дорог. Шелестов намеревался преодолеть так около ста пятидесяти километров, прежде чем им придется проводить разведку и искать пути пересечения реки и железной дороги. Шоссе можно перейти ночью. А вот с рекой Друть будут проблемы. Бензина в баках мотоциклов и двух запасных канистрах должно было хватить километров на триста, а может, и меньше. Одно дело ехать по шоссе, а другое по лесу, буксовать на песчаных участках и в промоинах, ехать по пересеченной местности. Тут расход бензина будет значительно больше.

Прошло два часа. Руки у Шелестова, если честно, немного дрожали от напряжения. За время пути приходилось объезжать препятствия, разворачиваться, влетать на горку с разгона. Иногда приходилось и толкать мотоциклы на рыхлой почве. Но направление удавалось держать. Заглушив двигатель, Шелестов подождал, пока все четыре машины соберутся возле него, и в тишине леса стал прислушиваться. Грохот войны был слышен, но далеко на востоке. В лесных чащах – ни звуков моторов, ни стрельбы. Мотор потрескивал, остывая. Да, мотоциклам надо дать отдохнуть. Все-таки двигатели воздушного охлаждения, а здесь вам не шоссе. Можно их перегреть, а остаться без транспорта не хотелось.

– Отдых на полтора часа, – приказал Шелестов. – Осмотреть мотоциклы. Костер и горячий обед. Буторин, возьми одного немца и обойдите вокруг. Особое внимание вот этой развилке впереди.

Виктор подошел и посмотрел на карту. Молча покачал головой. Ему тоже не понравилось, что впереди лесная дорога, да еще и раздваивающаяся. Это могло означать только одно: она вела к какому-то населенному пункту, а на карте поблизости никаких деревень не было. Или к пункту лесозаготовки, может пилораме, чего тоже на карте могло и не быть, если объект временный или недавно построенный. Просто так лесные дороги и проселки не возникают. Их люди накатывают в тех местах, где им часто приходится бывать.

– Эй, Ганс! – крикнул он немецкому антифашисту, который ехал сегодня с ним на одном мотоцикле. – Пошли! Со мной пошли!

Немец, казалось, все понял. Схватив с травы свой автомат, он с готовностью подошел к русскому офицеру. Буторин оглянулся на лагерь. Хорошо, не спешат костер разводить. Сначала надо разведать местность, а потом уж дымить и запах еды по кронам деревьев распространять. Взяв оружие на изготовку, они двинулись в сторону лесной дороги. Шелестов шел первым и морщился. Немец явно не умел тихо ходить. Хоть опасности и не было, но все же рисковать не стоило. Остановившись, Буторин указал немцу на ноги, прижал палец к губам, призывая к тишине, а потом показал, что наступать надо осторожно, обходя камни и сухие ветки, лежащие на дороге. Не задевать ветви деревьев. Немец понимающе закивал, несколько раз сказал «гут».

– Ну, гут, так гут, – вздохнул Буторин. – Хотеть не значить мочь. Ладно, переживем как-нибудь.

Он снова пошел вперед, однако за своей спиной он теперь слышал значительно меньше шума от шагов немца. «Интересно, – думал Виктор, – что эти немцы чувствуют? Ведь они в стране, которая воюет против Германии, только что мы убили нескольких их соотечественников! Хотя эти соотечественники, если бы мы не подоспели, расстреляли бы этого полковника и его ребят в два счета, и глазом бы не моргнули. Если они своего Гитлера и его приспешников ненавидят так же, как и мы, то им наплевать на национальность. Будем надеяться, что это так. Что я знаю о них? Один – рабочий с завода; второй – инженер с автозавода. Состояли в одной антифашистской ячейке с полковником. Потом, когда полковника завербовал Платов, тот стал конспирироваться и вышел из ячейки. А эти двое были его друзьями, и с ними он поддерживал отношения. Да, что там гестапо сделает с их семьями, если найдет? Вроде помогли товарищи отправить их семьи в горы, в Альпы, но не факт, что их не найдут».

Буторин вдруг остановился, услышав странные звуки. Он тут же поднял руку вверх, призывая немца остановиться, а сам сделал несколько шагов и встал за стволом дерева. Да это же фыркает лошадь! Буторин оглянулся на немца, подозвал его к себе. Ганс, пригибаясь, тихо подошел и, встав на одно колено, выглянул из-за ствола дерева. Там, впереди, среди берез и осинок, виднелись телега и запряженная в нее лошадь. Скорее всего, телег было несколько, потому что фыркали как минимум две лошади. Два немца стояли у края дороги и смотрели в ту сторону, где расположился лагерь оперативников. Надо выяснить, сколько их и что они тут забыли, понимал Буторин. Чтобы подойти ближе к дороге, надо пройти левее, до кустарника. Там прилично разрослась акация и, возможно, увидеть удастся больше.

Показав рукой немцу, чтобы тот лег, Буторин и сам опустился на траву и медленно пополз к кустарнику. Все казалось простым. Немцы не вели себя возбужденно. Видимо, они недавно услышали звуки мотоциклетных моторов и решили остановиться, чтобы понять, едет в их сторону кто-то или нет. Естественно, что немцы чувствовали здесь себя не очень уютно. И как их занесло в эту глухомань с обозом? Путь решили срезать? Непохоже на дисциплинированных солдат вермахта, очень непохоже. Тем более надо выяснить, что к чему. Уже подползая к кустам, Буторин обернулся к Гансу Шрайберу. Тот лежал, чуть приподнявшись на руках, и пристально смотрел на двух немецких солдат, которые приближались к нему. Кажется, они еще не видели лежавшего за деревом человека, но через минуту или меньше они наткнутся на него.

«Ах ты, черт, – мысленно выругался Буторин. – Что же делать? Как себя поведет Ганс? Выдаст себя за солдата другой части, который отбился от своих и заблудился?» Оперативник приподнялся и бросил поверх кустарника взгляд на дорогу. Там стояли пять подвод, запряженные парами лошадей. Подводы, груженные досками. Там, на лесной дороге, сейчас топтались шестеро солдат с карабинами на ремне. Кто-то закурил, кто-то отошел помочиться в сторону. К Гансу Шрайберу направлялись двое. Один был ефрейтором. Ефрейтор – это величина в вермахте, он имеет право потребовать документы и арестовать заблудившегося солдата.

И тут Ганс не выдержал, а может, и правда у него не было иного выхода. Он приподнялся на одно колено и двумя длинными очередями расстрелял почти в упор приближавшихся к нему немцев. Первым упал солдат с карабином, ефрейтор, отшатнувшись, вскинул автомат, но тут же был сражен пулями и повалился на траву рядом с подчиненным. Ганс беспомощно посмотрел на русского, стоя на одном колене и с оружием в руках. Буторин тут же бросил взгляд на дорогу. Солдаты замерли возле подвод, собравшись в кучу, прислушиваясь к звукам.

Выхода не было, потому что теперь они уже нашумели. Солдаты возле обоза потянули с плеч карабины, а двое бросились туда, где только что слышались выстрелы. Буторин понял, что эти солдаты пока не чувствуют опасности, потому что слышали стрельбу из «шмайсера». С автоматом был их ефрейтор, он мог стрелять. Отпустив двух солдат на десяток метров сторону и надеясь, что Ганс с ними справится, Буторин выскочил из-за кустов на дорогу левее солдат и вскинул к плечу приклад своего «ППШ».

Длинная очередь прямо в толпу солдат – и один сразу упал, второй схватился за руку и отшатнулся к телеге; еще одна очередь в спину солдата, который пытался убежать. Четвертый немец опустился на колено и выстрелил из карабина в Буторина. Пуля зацепила ткань маскировочного костюма на плече. «Только бы не рана», – с ожесточением подумал Буторин и короткой очередью свалил немца. Последний раненый солдат то хватался рукой за карабин, то, пытаясь встать, со страхом смотрел на незнакомца с автоматом.

– Подохни! – рыкнул оперативник, короткой очередью добив врага, и сразу развернулся всем телом в сторону недавно убежавших солдат.

Но оттуда уже слышался треск коротких очередей «шмайсера». Когда Буторин повернулся в сторону дерева, за которым лежал Ганс, то не увидел никого. Короткая очередь из автомата и выстрел карабина, потом еще выстрел. Один солдат был, видимо, убит. У второго не выдержали нервы, и он, вскочив, бросился бежать к лесу. Буторин поднял автомат и, прицелившись, дал короткую очередь вслед убегавшему фашисту. Солдат рухнул в траву, роняя винтовку. Виктор вытер пот со лба и поспешил к Гансу. По пути он увидел второго немецкого солдата, которого Ганс успел застрелить. Сам антифашист теперь сидел, прижавшись спиной к дереву. Он зажимал рукой рану на бедре, и под его пальцами по штанине расплывалось большое пятно крови.

Буторин подбежал к Гансу, тут же присел и навалился на немца, закрывая его своим телом. С той стороны, где расположился лагерь оперативников, вдруг началась стрельба. Очереди «ППШ» вторили очередям «шмайсеров», отдельно хлестко стегали по лесным кронам винтовочные выстрелы. Ганс начал ерзать, сопротивляться и что-то бормотать по-немецки, указывая глазами в сторону леса, откуда раздавались звуки боя. Ясно, что он просил Буторина пойти на помощь товарищам. Но бой закончился так же неожиданно, как и начался. Еще несколько коротких очередей из «ППШ» не оставляли сомнений в том, что победа за русскими.

– Ладно, сиди спокойно, – ворчал Буторин, с неудовольствием глядя на рану в бедре.

Кровь хлестала довольно сильно. Наверное, задета бедренная артерия. Вытащив из кармана упаковку бинта, Виктор разорвал упаковку из вощеной бумаги и принялся наматывать бинт в верхней части бедра выше раны. Изготовив таким образом жгут, он подобрал обломок ветки, просунул его под бинт и стал, как рычагом, закручивать этот жгут, стягивая повязку. Ганс застонал, откинувшись на ствол березы. Он был бледен, на лбу выступила испарина. Буторин зафиксировал обломок ветки, чтобы повязка не ослабевала, и начал бинтовать саму рану поверх штанины, чтобы временно защитить рану. Ему ведь придется волочить на себе немца.

– Ну, как ты? – спросил Буторин по-русски и сразу понял, что Ганс потерял сознание. – Ах, чтоб тебя…

С трудом приподняв вертикально тело раненого, Буторин умудрился взвалить его на плечо и, волоча за ремень свой автомат, двинулся в сторону лагеря. Немец был тяжелым, земля под ногами неровная, вся в буграх и ямках, но Буторин шел, старясь не упасть и не уронить раненого. Он внимательно смотрел и под ноги, и по сторонам. А если ребята перебили не всех врагов, если еще кто-то прячется по кустам? Но тут ему навстречу выбежали второй немец – инженер Август Линден – и Коган. Линден что-то пробормотал, выражая сожаление по поводу случившегося. Они втроем подхватили бесчувственное тело и понесли к лагерю.

– Что стряслось, Витя? – быстро спросил Коган.

– Нарвались на немецкий обоз. Теперь чисто, но вот с Гансом беда. Опыта ему не хватило, и я не успел. Многовато их там было. Восемь человек. А у вас что за стрельба?

– Вовремя заметили группу немцев. Не поняли, откуда они взялись. Пятеро солдат во главе с унтером. Обошлось без потерь и ранений.

Когда они подошли к лагерю, им навстречу бросились Шелестов и Боэр. Полковник схватил за руку раненого, помогая русским уложить его на траву возле мотоцикла и освобождая место Рите с медицинской аптечкой. Шелестов схватил Буторина за рукав и отвел в сторону. Пришлось оправдываться и рассказывать, что произошло. Шелестов выругался и потер затылок ладонью.

– Спокойно, командир, спокойно, – стал говорить подошедший Сосновский с пачкой немецких документов в руке. – Тут, мне кажется, все просто. Виктор говорит про обоз с досками, значит, дорога не просто накатана в лесу, а ведет она на пилораму. Вот и солдаты оттуда. Они все из инженерно-саперной роты. Их отправили, я думаю, на заготовку древесины. Блиндажи строить или еще что-то, для этого доски и нужны! Посмотри на карту.

– Ты хочешь сказать, что здесь где-то есть не нанесенная на карту пилорама? – оживился Шелестов. – Получается, одни шли с обозом и услышали звуки моторов наших мотоциклов, а другие с пилорамы прибежали, потому что услышали стрельбу? Значит, до нее отсюда недалеко!

– Место удобное, – показал на карте Шелестов. – Тут поляна большая и сосняк на песчаной почве. Ровные стволы – то, что нужно для строительства. Нет, правда, источника энергии, но вполне можно поставить бензиновый генератор. Но его было бы слышно издалека, а мы не слышим.

– Максим, мне показалось, что доски на телегах старые, – вставил Буторин. – Может, они просто вывозят готовый запас, который здесь оставался с прошлого года или с начала лета? Рации у них наверняка с собой нет. Пока их хватятся, мы далеко уйдем.

– Согласен, – кивнул Шелестов. – Немцев с собой не берем. Хватит с нас раненых! Тем более они в немецкой форме – в случае чего могут сойти за своих. Риту тоже оставляем с раненым. Перезаряжаем оружие – и вперед. Идем двумя парами. Виктор, вы с Борисом заходите со стороны дороги и, в случае чего, не даете им уехать – черт их знает, может, у них там есть мотоциклы или машина. Мы с Михаилом нападаем с южной стороны. После наших выстрелов включаетесь и вы. Если немцы будут пытаться уйти раньше, действуете по обстановке. Все!

Немцы, узнав о предстоящей операции, кивнули и ушли к раненому товарищу, Рита сжала руки у груди и умоляюще посмотрела на Шелестова, на Буторина.

– Товарищ командир, я очень хочу пожелать вам удачи! Потому что если что-то случится, то я… не знаю даже… снова одна, опять…

– Оставить слезы и мольбы! – строго приказал Шелестов. – Ты боец Красной армии, ты на войне. И этот полковник, его документы очень важны для нашего командования. Если что-то случится с нами, ты должна будешь доставить документы, вывести полковника к нашим, объявить, что он антифашист. Вот так, девочка, теперь это уже не просто лозунги и красивые слова, которые ты говорила, когда тебя принимали в комсомол. Теперь от тебя требуется совершить подвиг во имя Родины, выполнить то, в чем ты клялась. Этого от тебя ждет Родина, ждет весь народ.

– Есть, товарищ майор! – Рита вытянулась по-военному, и ее лицо стало каменным. – Есть выполнить приказ!

– Сделай все, что можешь, для раненого…

Оперативники прошли мимо Риты, и каждый ободряюще потрепал ее по плечу. Девушка кивала, грустно улыбалась каждому и, казалось, про себя твердила слова: «Только вернитесь, только все вернитесь». Через несколько минут Шелестов остановил группу, осмотрелся и сделал знак разделиться. Буторин и Коган ушли налево к лесной дороге, а Шелестов с Сосновским двинулись прямо.

Признаки присутствия немцев и их беспокойства оперативники уловили довольно быстро. Бой мог получиться скоротечным, а мог растянуться. И сейчас главное – быстро и точно определить силы гитлеровцев и условия, в которых придется сражаться. Если врагов будет слишком много или если там, куда шла группа, есть какие-то строения, в которых немцы могут закрыться и обороняться, тогда дела обстоят плохо. Оперативники шли, машинально проверяя все свое снаряжение и оружие. Предохранитель на «ППШ» снят, два запасных диска на брезентовых мешках на поясе справа. Слева нож в ножнах, сзади пистолет в кобуре. Пистолет заранее снят с предохранителя, и патрон в патроннике, чтобы можно было сразу выхватить его и стрелять «самовзводом». В карманах просторных штанов камуфляжного костюма по две гранаты у каждого.

Буторин и Коган первыми вышли к своей цели. Вот она, еле заметная лесная дорога, которая ведет отсюда к тому месту, где недавно была уничтожена группа охраны возле телег с досками. Что там, справа, пока непонятно, тем более что дорога делает поворот. Коган перебежал через дорогу и укрылся за деревьями на другой стороне. Они шли медленно, прикрываясь деревьями. Наконец появилась поляна. Сначала оперативники увидели сложенные бревна, вытоптанную траву и большое количество рассыпанных по поляне опилок и древесной стружки. А потом стал виден большой навес, под которым лежали на просушке доски, аккуратно проложенные брусками. Чуть дальше – второй навес, поменьше, под которым виднелось какое-то оборудование. Немцев было человек десять, и они явно занимали оборону. Буторин услышал топот ног и, обернувшись, увидел немецкого солдата, со всех ног бежавшего к пилораме. Скорее всего, его посылали на разведку и он увидел трупы возле обоза.

Буторин, подав Когану знак, что сделает все сам, положил на траву автомат и встал за стволом старого дуба. Рука легла на ножны, пальцы отстегнули ремешок, не позволяющий ножу потеряться во время боя или перехода. Немец приближался, уже слышно было его тяжелое дыхание. Еще несколько секунд и… Буторин выскочил сбоку, когда немец поравнялся с деревом, одним ударом выбил из его руки винтовку, а сгибом локтя другой руки обхватил его за шею. Оба рухнули в траву и покатились от дороги. Немец хрипел и пытался освободить горло, вцепившись пальцами в локоть русского. Но тут другая рука Буторина выдернула из ножен нож, и тут же сталь вонзилась немцу между ребер. Солдат захрипел, выгнулся, царапая пальцами руку оперативника, и затих. Буторин поднялся, оттащил тело на несколько метров в сторону от дороги, а потом вытащил из тела убитого нож и вытер его о полу армейской куртки немца. Все, немцы ничего не станут предпринимать еще какое-то время, пока у них есть надежда на возвращение с информацией своего разведчика. И тут со стороны пилорамы донеслись звуки автоматных очередей. Буторин и Коган даже присели от неожиданности.

Шелестов и Сосновский подходили к поляне, когда буквально нос к носу столкнулись с немецким солдатом. То ли его по нужде отпустили, то ли отправили в дозор, но, когда Шелестов, заметив движение в кустах, присел на корточки, оттуда сразу показалась голова немецкого солдата в пилотке. Он увидел и Шелестова, и Сосновского, но Михаил мгновенно нашелся и негромко сказал по-немецки: «Не бойся, мы свои!» Но немец не поверил, да и глупо было бы надеяться, что это сработает. Но попробовать все же стоило. И когда немец закричал и бросился назад, Шелестов тут же короткой очередью свалил его.

Теперь уже прятаться было бесполезно, потому что на поляне все немцы, сколько бы их там ни было, схватятся за оружие и займут оборону. Теперь только вперед, только крушить и уничтожать всех! Слишком многое поставлено на кон. И Шелестов бросился вперед, стреляя на ходу короткими очередями. Вот стоит солдат с вскинутой к плечу винтовкой, и он тут же падает, роняя оружие. Выстрелы, две пули свистнули совсем рядом, но это не важно. Еще одна очередь, вторая – и немец, пытавшийся укрыться под навесом, получил несколько пуль в спину и повалился на штабель досок, пачкая их кровью.

Сосновский бежал слева в нескольких шагах, давая автоматные очереди. Боковым зрением он уловил движение слева от себя и тут же сделал кувырок, стараясь быстро уйти с линии прицеливания. Михаил увидел, как немец замахнулся, и заметил гранату на деревянной ручке в его руке – и тут же свалил фашиста очередью из «ППШ», почти не целясь. Немец рухнул на спину, граната выпала из его руки и покатилась к навесу – взрыв, клубы дыма и пыли… Сосновский снова бросился в сторону и дал две очереди.

Немцы, оставшиеся на пилораме, должны были, судя по всему, подготовить к отправке доски, брус и тонкие бревна. И когда их неожиданно атаковали Шелестов и Сосновский, невольно стали отступать сначала к пилораме, а потом к дороге, чтобы отойти к своим, надеясь на подмогу. Буторин и Коган стреляли как в тире, стоя за стволами деревьев и прижав приклад автомата к плечу. Поводя стволом, они методично расстреливали цель за целью. Заметавшиеся на поляне немцы быстро полегли один за другим.

Рита вскочила, когда появился Шелестов со своей группой. Все были целы, каждый нес по несколько подсумков с магазинами для немецких автоматов.

Боэр и инженер Линден принялись принимать и укладывать в люльки мотоциклов патроны и брезентовые сумки с гранатами. Полковник ловил взгляды русских, пытаясь понять их настроение. Шелестов догадался, что беспокоило немцев. Раненый Ганс Шрайбер был очень плох. Он потерял много крови и сильно ослаб.

– Не довезем, – мрачно констатировал Коган. – Ему в госпиталь нужно.

– Мы тут такой шум подняли, что через час сюда нагрянет батальон с бронетранспортерами и пулеметами, – добавил Сосновский.

Раненого устроили в мотоциклетной люльке, подложив свернутую шинель и плащ-палатку. Рита, усевшись на заднее сиденье, должна была придерживать немца во время движения. Заурчали моторы, оперативники расселись вместе с немцами по мотоциклам, и снова стали меняться ландшафты, низинки сменялись буграми, лес становился то гуще, то реже, и тогда можно было прибавить скорости. Через два часа Шелестов велел остановиться, чтобы остыли мотоциклы, а люди, не евшие весь день, смогли бы перекусить. Вместе с полковником Максим подошел к раненому. Шрайбер был плох. Давящая повязка, наложенная выше раны, находилась там уже давно, и ее пришлось ослабить. И снова потекла кровь. Ситуация безвыходная, без хирургического вмешательства помочь раненому было нельзя. Рита попыталась сменить повязку на ране, но та быстро снова пропиталась кровью.

Группа двинулась вперед, а через час Рита стала отчаянно подавать знаки руками. Группа остановилась, а Рита, соскочив с сиденья, подбежала к Шелестову.

– Товарищ командир, он умер…

К счастью, на люльках двух мотоциклов сбоку были прикреплены штыковые лопаты и топоры. В песчаном грунте выкопать могилу удалось довольно быстро. Август Линден срубил из молодой березки крест. Оперативники не возражали. Не им было судить человека, который, с одной стороны, исповедовал коммунистические идеи, а с другой стороны, оставался верующим католиком. Шелестов на карте наколол маленькое отверстие, отметив место погребения. Тягостное состояние не мешало размышлениям. Война, что поделать. На войне погибают люди, и это неизбежно. Но оставшимся в живых надо выполнять свой долг и продолжать борьбу. А реальность была такова, что бензина в баках мотоциклов оставалось уже мало.

– Надо использовать три мотоцикла, – посоветовал Август Линден и похлопал по сиденью одной из машин. – У этого проблемы с трансмиссией. Стало трудно переключать скорости.

– Ну что же, три, так три, – поддакнул Сосновский и кивнул в восточном направлении. – Бои уже близко, и шум моторов нас может выдать в самый неподходящий момент. Собственно, так уже и было в прошлый раз. И вот результат. Скоро нам придется идти пешком.

– Медленно, но не так опасно, – согласился Коган, вынимая из коляски подсумки с автоматными магазинами. – Быстрее всего на самолете, но у нас его нет.

Пока оперативники с немцами переливали остатки бензина в три оставшихся мотоцикла, Рита подошла к Шелестову:

– Товарищ майор, Максим Андреевич, скажите, а вы тоже относитесь к немцам, ну, которые против Гитлера, с доверием? Как к нормальным людям?

Шелестов посмотрел на санинструктора, и ему захотелось, как школьницу, погладить ее по волосам, потрепать по плечу. Девочка, совсем еще девочка. Он вздохнул и ответил:

– Видишь ли, Рита, не национальность определяет преступника, врага всего человечества, но его наклонности, хорошие они или скверные. Среди людей любой национальности есть хорошие люди и плохие. У русских тоже не все замечательные, иначе бы не существовало тюрем, колоний, не надо было бы иметь милицию. Надо видеть разницу между немцами и нацистами. Есть немцы, которые хотят жить мирно, в дружбе с соседями, немцы, которые уважают любую другую нацию, культуру и не считают себя высшей расой. А есть те, кто мнит себя богами, а остальных – недостойными существовать на планете. На нас напали не немцы. На нас напали нацисты. Просто сейчас они руководят в своем государстве, в Германии. Если мы с тобой будем считать всех немцев без разбора врагами, подонками и недостойными существовать, то чем мы будем лучше тех же самых нацистов? Надо уметь видеть не расовую принадлежность в человеке, а его душу, его сознание. Мы победим, истребим нацистов, и Германия скоро станет нормальной страной, будет жить в добром соседстве со всеми странами. Все вернется, все будет как прежде. Такова история и ее законы. И умерший Ганс Шрайбер, и Август Линден, и даже полковник Ральф Боэр – они противники нацизма, враги Гитлера. Они, как и мы, сражаются против него. Как умеют сражаются. У них тоже есть душа и сердце. Ты присмотрись, как они переживают смерть товарища. Стойко, мужественно. Они и сами готовы умереть, иначе бы не пришли к нам на помощь, чтобы вместе с советскими людьми освобождать свою землю от нацизма.

Группа снова тронулась в путь, леса становились то реже, то снова гуще. Дважды группе приходилось проскакивать открытые пространства, убедившись, что в пределах прямой видимости нет фашистов. И даже в лесах несколько раз приходилось глушить мотоциклы и прислушиваться. Где-то недалеко проходили войска, ревели моторы танков. Чувствовалось, что фронт близко, были слышны звуки боев, под облаками то и дело пролетали группы самолетов с крестами на крыльях. И все они шли на восток. Бензина оставалось совсем мало, а Шелестову хотелось быстрее добраться до Могилева. Может быть, город еще не взят, может, там еще наши.

Местность стала заметно повышаться. Группа отошла от больших дорог, и шум армейских колонн стал тише. И тут среди редких деревьев мелькнула водная гладь. Остановив мотоцикл, Максим слез с сиденья и пошел в сторону реки. Да, это была уже река Друть, а за ней Могилев, но его пока не видно даже в бинокль. Шелестов долго стоял, рассматривая противоположный низкий берег, реку. Два небольших деревянных моста были сожжены. Южнее – большой мост, но возле него стояли немецкие зенитные орудия и бронетранспортеры. Явно его охраняли, и через этот мост на восток шли войска. Здесь не переправиться.

Максим посмотрел дальше за реку и увидел почерневшие печные трубы, торчавшие, казалось, прямо из земли. Две деревушки, от которых не осталось ничего, кроме развалин и этих черных от копоти труб. Да вон еще разбитая телега и торчащее вверх колесо. А дальше – сгоревший остов грузовика, как ребра мертвого обглоданного животного. Смерть, всюду смерть… Сосновский стоял рядом с Боэром, который тоже рассматривал в бинокль противоположный берег.

– Вы нас будете ненавидеть сотни лет за эту войну! – неожиданно заявил полковник. – А нам сотни лет еще жить с этим позором.

– Какой же позор, полковник? – удивился Михаил. – Вы сражаетесь против общего зла с другими народами, а зло не имеет национальности, оно выше этого. Оно общее, и вам надо это понять, а не терзаться фантомными болями. Где сейчас полмиллиона коммунистов Германии? Сидят по домам и боятся нос высунуть – или сражаются с нацистами? Между прочим, они сражаются и за Германию, свободную от нацистов. Вы почему здесь? От стыда избавиться – или бороться против гитлеризма? Бросьте вы эти рефлексии, полковник. Вы лучше смотрите и никогда не забывайте, что новый лидер, который рвется к власти, всегда говорит красивые и правильные слова. А чаще всего потом получается вот такая хреновина!

– Что такое по-русски «хреновина»? – полковник опустил бинокль и непонимающе посмотрел на русского.

Глава 4

– Зотов! – капитан в запыленной гимнастерке и с перевязанной головой вернул Шелестову его документы и требование оказывать помощь особой оперативной группе НКВД СССР. Подбежавший боец козырнул, и его пилотка едва не слетела с головы. Он вытер локтем потное лицо и хрипло сказал: «Я, товарищ капитан!» Солдату было лет двадцать, но изможденное лицо, суточная щетина на щеках и пыль на лице делали его возраст неопределенным. «Война прибавляет возраст», – подумал Шелестов, пряча документы в карман. Капитан, прежде чем отдать приказ, бросил взгляд на сапоги Боэра и Линдена. Наметанный глаз командира сразу определил, что сапоги на этих двух молчащих мужчинах немецкие. Шелестов надел на обоих немцев маскировочные костюмы. В такой обстановке щеголять в немецкой форме было опасно. Запросто какой-нибудь нервный командир мог наплевать на документы и поставить всех к стенке. Трудно было бы осудить этого человека, потому что обстановка здесь, севернее Могилева, была ужасной. Немцы рвались вперед, и задержать их было нечем. Не осталось танков, не осталось орудий. Пехотные части дрались в окружении и в окружении умирали, а остальных отводили на новые позиции, чтобы снова попытаться остановить врага, не пустить его к Смоленску. Это было просто чудо, что группа вышла к этой воинской части, встретившейся на пыльной дороге. Это были свои, уже свои! Пробились-таки к своим! Облегчение было огромное, но и чувствовалась настороженность. А если сейчас танки, а если самолеты над дорогой?

– Зотов, возьмешь этих командиров с собой в кузов до Красной Слободы.

– Но у меня там бочки с бензином, – недоуменно пробормотал шофер, глянув на майорские петлицы командиров.

– Ничего, устроимся, – прекратил спор Шелестов.

– В городке пока наши, там склады. Город будут оборонять, так что теперь оттуда вам удобнее выбираться будет, – пояснил капитан и снова повернулся к шоферу: – А ты разгрузишься – и сразу назад!

Оперативники подошли к старому трехтонному «ЗИСу». Шелестов, убедившись, что водитель едет один, велел Сосновскому забираться в кабину с Ритой, а сам с группой полез в кузов. Они стояли на обочине, а по пыльной дороге шли и шли стрелковые роты. То и дело мелькали запыленные бинты, проезжали подводы с ранеными бойцами, полевые кухни. Пока оперативники втискивались между железными бочками, усаживаясь в кузове, Шелестов смотрел в лица солдат. Тяжело отступать, стыдно, стыдно, когда враг сильнее. Но сильнее он только тем, что подготовился, тактически он пока выигрывает, а духом сильнее нашего солдата нет. Это веками доказано на всех полях сражений. «Ничего, придет черед… – подумал Шелестов и тяжело вздохнул. – А когда же он придет? Сколько же уже сел и городов оставили немцам, сколько людей провожали вот так глазами свою родную Красную армию… отступающую, обескровленную, усталую, пропыленную…»

– Едем, товарищ майор? – выйдя на подножку и заглянув в кузов, спросил шофер.

– Поехали, – махнул рукой Шелестов и опустился на пол в узкую щель между бочкой и задним бортом машины. – Хорошее соседство. Одна зажигательная пуля – и все…

– Полковника надо переодеть, – кивнул на немцев Буторин. – В городе в комендатуре, куда обратимся, хоть солдатское обмундирование, но нужно попросить. В полосе фронта с немецким полковником путешествовать опасно.

Машина тронулась, и бочки, стянутые ременными стяжками, угрожающе качнулись. Машина неслась, подскакивая на кочках, обгоняя колонну солдат, потом дорога опустела. Шелестов часто смотрел на небо, боясь появления вражеских самолетов. Но вот показались окраины поселка. Сначала одноэтажные, потом двухэтажные деревянные дома, стены каких-то складских зданий. Недалеко от крайних домов солдаты и несколько мужчин из гражданских, раздевшись до пояса, копали окопы. Увидев возле одного из домов майора с седыми усами и эмблемами саперных войск на петлицах, Шелестов принялся барабанить по бочке, чтобы водитель остановился. Сапер сдвинул фуражку на затылок, потом повернулся и указал рукой:

– По этой улице до площади со сквером, а потом правее вдоль сквера и направо. Там сейчас комендант.

Высадившись на улице и отпустив машину, Шелестов подошел к часовому возле двухэтажного дома и показал удостоверение. Максим толкнул дверь с приклеенной бумажкой, на которой было от руки карандашом написано «комендант», и вошел в комнату, сразу окунувшись в деловую суету прифронтового гарнизона. Молодой лейтенант в зеленой фуражке и с петлицами пограничника стоял у стола и орал в телефонную трубку на кого-то за нерасторопность. Кроме стола в комнате с пыльными окнами стояли несколько разномастных стульев и кровать с панцирной сеткой, на которой было свалено летнее армейское обмундирование, сапоги, шинели. Под кроватью и рядом с ней было несколько вещевых мешков и картонных коробок с банками мясной каши, рыбными консервами и буханками ржаного хлеба. Отдельно у стены стояли три больших армейских термоса. Лейтенант швырнул трубку на аппарат, но потом схватил ее снова – и тут увидел вошедшего военного в маскировочном костюме. Глаза привычно скользнули по одежде, по воротнику гимнастерки с двумя шпалами.

– Вы ко мне, товарищ майор? – усталым голосом спросил лейтенант. Потом спохватился, одернул гимнастерку и представился: – Исполняющий обязанности коменданта гарнизона лейтенант Проскурин.

– Вот мои документы, лейтенант, – поставив автомат у стены, Шелестов достал удостоверение и протянул его коменданту. – А это приказ, касающийся командиров всех частей и подразделений, о необходимости в обязательном порядке оказания помощи моей группе.

Лейтенант нахмурился и, взяв листок бумаги, дважды пробежал его глазами. Видимо, поглощенный своими срочными делами, он и представления не имел о том, чем он мог помочь этому майору и какой-то его группе. Правда, когда город готовился к обороне, лейтенант резонно мог предположить, что майор и его люди захотят покинуть город и уйти в тыл. Это все можно было прочитать по лицу лейтенанта. А ведь он наверняка из одного из западных погранотрядов.

– Серьезный документ, – тихо отозвался пограничник. – Раньше я таких не видел. Раньше все больше были приказы не поддаваться на провокацию, а потом ни шагу назад…

– Дослужитесь до майора, товарищ лейтенант, вы еще и не такие приказы успеете прочитать, – спокойно ответил Шелестов. – И прочитать, и выполнить. А заодно понять, что война не только здесь, не только в тех окопах, которые сейчас копают на окраине. Она идет по всей европейской части нашей Родины, от Карелии до Черного моря. И всюду воюют люди и выполняют самые разные приказы. Решаем не мы с вами, решают там, наверху. Есть командование, и мы с вами военные люди.

– Все верно, товарищ майор, – согласился лейтенант. – Прошу уточнить, какая помощь вам нужна.

– Мне нужна радиосвязь с Москвой, срочно!

– Связи нет, товарищ майор. Только полевой телефон.

– Тогда нам нужна машина, чтобы добраться до Смоленска!

– Это опасно, товарищ майор, – сквозь зубы процедил пограничник. – Наши наблюдатели докладывают, что восточнее появились немецкие разведгруппы. Может, вам подождать, когда к городу подойдет какая-то воинская часть?

– Ждать я не имею права. Опасно? Тогда мне нужен взвод охраны!

Шелестов очень не любил себя в такие вот минуты. И свою работу тоже. Такой короткий миг: взгляд этого молодого лейтенанта – и ты всей своей кожей чувствуешь его презрение к тебе и даже ненависть. Ты не имеешь права ему ничего рассказать и объяснить, а у него есть право презирать тебя, потому что он ничего не знает и считает, что ты просто драпаешь на восток, когда остальные остаются умирать, сдерживать врага ценой своей жизни. Сказать ему про немецкого полковника, о документах, которые срочно надо доставить в Москву, о том, что группа несколько дней выходила из немецких тылов? На это даже намекать нельзя. Есть приказ, и ты его должен выполнить, и этот лейтенант тоже. Не задавая вопросов! Потому что это армия, и здесь приказы принято выполнять, иначе армия перестанет быть армией. И выполнять без лишних вопросов и рассуждения. Командир, отдающий приказ, должен быть уверен, что подчиненный выполнит приказ любой ценой. Вот она, эта базовая установка армии. И уж тем более в военное время. И Шелестов сейчас не имел права поступать по-другому!

Через пятнадцать минут в соседней комнате, в которой временно размещался склад, а точнее свалка из старых железных кроватей, группа расселась прямо на полу, стаскивая сапоги и разматывая портянки, чтобы хоть немного отдохнули ноги. У инженера Линдена обнаружилась сильная потертость на одной ноге, и Рита принялась обрабатывать ему ногу. Немец сильно стеснялся и все просил санинструктора разрешить самому себе обработать рану. Рита строго выговаривала немцу, чтобы он не мешал ей выполнять ее обязанности. Шелестов вернулся и бросил на кровать два комплекта чистой, но неглаженой, солдатской формы и ношеные кирзовые сапоги.

– Переодевайтесь, – велел он немцам. – Виктор пошел на счет еды поговорить. Через полчаса, вне зависимости от обеда или его отсутствия, мы тронемся в Смоленск. Машину и охрану нам выделяют.

– Неужели вырвались? – тихо проговорил Сосновский, откинувшись спиной на прохладную стену комнаты. – В Смоленске найдется связь, сможем связаться с руководством. Возможно, что и самолет найдется.

– Мы-то, может, и вырвались, – так же негромко отозвался Коган. – А вот эти ребята будут стоять тут насмерть. Муторно на душе становится, когда думаешь о них и о себе. Знаю, что цена нашей миссии во много раз выше, чем один оставленный или неоставленный городок типа этого, но сердцу не прикажешь.

– Прикажешь, Борис! – строго заявил Шелестов. – Надо приказать! И сердцу, и голове. У каждого свой фронт, у каждого свое задание! Давайте хоть вы тут сопли распускать не будете.

Дверь распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся Буторин с тремя буханками хлеба в руках. Судя по его глазам, случилось что-то неприятное.

– Максим, машины за нами выехали, спешить надо, потому что город сдадут!

– Что?! – Шелестов опешил, уставившись на товарища.

Коган и Сосновский тут же подошли к Буторину. Даже Рита повернула голову, догадавшись, что оперативник пришел с не очень хорошей новостью. Сложив буханки на кровать, Буторин достал свой вещмешок и одну буханку стал засовывать в него, остальные подвинул товарищам.

– Это вся еда, что я успел прихватить на кухне, – пояснил он. – А информация такая. Я сам слышал, как коменданту и усатому майору из саперного подразделения какой-то полковник передавал приказ подготовить к взрыву склады, чтобы не попали в руки немцев. Задержать врага нечем. Взрывать и отходить. Прорываться из окружения самостоятельно. Такие вот пироги с картошкой!

– Все, собираемся и на выход! – приказал Шелестов и бросился к своим вещам. – Где этот полковник? Ты где его видел, Виктор?

– «Эмка» на площади была, а с ней два грузовика с солдатами. По-моему, они поехали на восток по Комсомольской улице.

Оперативники выбежали из здания комендатуры, когда возле него, окутав все вокруг пылью, остановились две полуторки. Шелестов задержался, чтобы поблагодарить коменданта и сообщить, что группа выехала, но в комнате никого не было. Часовой у входа нервно покусывал губы и все озирался, прислушиваясь к звукам канонады. Куда отправился комендант, он не знал. Просто полчаса назад выбежал и с каким-то пехотным лейтенантом побежал к старой пожарной колокольне.

Шелестов выбежал во двор. Группа садилась в кузов машины, во второй «полуторке» человек пятнадцать бойцов в касках, с карабинами и вещмешками за плечами. Вот и весь взвод для охраны. Ладно, хоть столько! Обидно будет вообще не добраться до Смоленска, когда осталось ехать всего километров двести. Три-четыре часа пути – и уже Смоленск, гарнизон, связь, аэродром!

– Товарищ майор, – перед Шелестовым вырос плечистый старшина лет сорока, с автоматом на груди. – Старшина Рябов! У меня приказ сопроводить вас до Смоленской комендатуры и вернуться с выделенным автотранспортом назад, в расположение части. Мы можем ехать.

– Да, спасибо, старшина, – кивнул Шелестов, а потом добавил вполголоса: – А то, что я вам сейчас скажу, должно остаться между нами. Если доберемся до Смоленска, то вы вообще должны забыть этот разговор. Вот этот портфель имеет огромную ценность для нашего командования. Если погибну я, погибнет моя группа, вы обязаны спасти портфель и передать его любому старшему командиру Красной армии или сотруднику особого отдела, любому сотруднику НКВД, передав смысл нашего с вами разговора. Понятно, старшина?

– Так точно, товарищ майор, – недоуменно ответил крепыш, потом кивнул и добавил: – Можете не сомневаться! Все будет выполнено!

– Финская? – кивнув на медаль старшины, спросил Шелестов. – Поехали, старшина, надо торопиться!

Так и не увидев коменданта, Шелестов уселся в кабину головной машины и приказал водителю трогаться. Ревя время от времени моторами, полуторки покатились по разбитой улице. Максим то и дело высовывал голову, прислушиваясь к недалекой канонаде. Где сейчас немцы, а где наши, никто сказать точно не мог. Прорваться через кольцо окружения сложно, но может повезти и удастся попасть в разрыв этого кольца, в то место, где оно еще не замкнулось. Скверное дело – верить в везение на войне!

Городок остался позади. Шелестов не удержался и обернулся. Сколько раз он уже так делал с начала войны, с начала этой операции, когда приходилось смотреть на оставленные города, поселки, деревни, на людей, которые были брошены на милость врага. Жалость? А сколько мужества надо иметь для того, чтобы так поступать, но спасать, сохранять армию! Не угробить вообще все силы в приграничных сражениях и потом пустить врага на просторы страны до самой Москвы, до самого Урала… Да, приходится так поступать, но думать обо всей стране в целом, о существовании государства как такового.

«Простите, люди, – мысленно проговорил Шелестов, глядя на сиротливо жавшиеся к стенам фабрики домишки, на старую пожарную каланчу, на которую наверняка любили лазить мальчишки, на бревенчатые горбы военных складов, видневшиеся на южной окраине городка. – Мы вернемся. Мы вернемся и спросим за все с врага». Снова захлопнув дверь кабины, Максим поправил автомат на коленях и стал смотреть вперед. Пока дорога шла по открытому пространству, леса отступали на пару километров в сторону. Но скоро все изменится, дорога на Смоленск окажется зажатой лесными массивами, и тогда опасность столкнуться с немцами возрастет… Но столкнуться с ними пришлось раньше…

Из-за дребезжания металла и скрипа кузова Шелестов не сразу услышал рев моторов. Но когда по кабине сверху стали стучать кулаками, он приказал водителю тормозить. И, как в страшном сне, из-за лесного мыска впереди стали выворачивать один за другим немецкие танки с крестами. Шелестов открыл дверь и стал показывать водителю двигавшейся сзади машины, чтобы сворачивал к лесу. Полуторки, переваливаясь на неровностях почвы, поползли к лесу, но слишком медленно, ох, как медленно. А следом за танками появились бронетранспортеры и грузовики с солдатами. «Все, попали в кольцо, – со злостью подумал Максим. – Недолгой была радость, что вырвались к своим…»

– Всем с машины и в лес! – заорал Шелестов что есть силы. – Бегом в лес!

Максим спрыгнул с подножки и, подняв над головой автомат, стал махать им в сторону леса. Бойцы торопливо прыгали через борт грузовиков и бежали к спасительному лесу. Грузовики, урча двигателями и переваливаясь на неровностях местности, тоже ползли под защиту деревьев. Старшина подгонял свой маленький взвод, и Шелестов повернулся к своей группе. Споткнулась Рита, но Буторин ее подхватил под руку и буквально потащил, проламываясь через кустарник, Сосновский криками подгонял немецкого полковника. Над головой уже свистели пули, а со стороны поля с опозданием донеслись пулеметные очереди. Немцы заметили русских и начали обстреливать.

И тут гулко ударило одно танковое орудие, и следом второе. С шелестом стал приближаться летящий снаряд. Максим крикнул: «Ложись!» – и первым плюхнулся на землю, закрывая голову руками. Что-то с треском разлетелось рядом, обдало жаром. Повернув голову, Максим увидел развороченный горящий кузов полуторки и шофера, который стоял на четвереньках в нескольких метрах от машины и тряс головой. Вскочив, Шелестов бросился к шоферу, схватил его под руку, помог подняться и побежал с ним к лесу. За спиной ударил еще один взрыв.

Дышать было тяжело от кислой вони сгоревшей в воздухе взрывчатки. Впереди, за крайними деревьями, попадали на траву бойцы, там же Коган поднимал Боэра, стараясь увести его поглубже в лесную чащу. Почему-то мимо к машине пронесся Сосновский. «Кажется, все на месте», – подумал Шелестов, когда двое бойцов приняли у него оглушенного водителя и потащили дальше. Он оглянулся на дорогу, и сердце сжалось. Не все хорошо. Двое бойцов тащили под руки раненого с пятном крови на плече. Четверо солдат лежали вокруг разбитой второй машины. Водитель свесился со своего сиденья вниз головой, и вся голова его была сплошным кровавым пятном. И куда-то убежал Сосновский…

А Михаил, убедившись, что полковник Боэр благополучно добрался до деревьев, оглянулся на машину и увидел второго немца, лежавшего на спине возле кювета. Не задумываясь, Сосновский кинулся к дороге, успев бросить взгляд направо в сторону немцев. Колонна развернулась веером. Сейчас от русских их отделяло всего метров пятьсот. Август Линден лежал на спине, раскинув руки, и судорожно хватал пальцами дерн. Сосновский опустился рядом с немцем на колени и с ужасом увидел окровавленную на груди гимнастерку с двумя рваными дырами. Изо рта раненого уже начала сбегать струйка крови вместе с кровавой пеной.

– Август, – прошептал Сосновский, пригнувшись и прикрывая раненого своим телом. – Что же ты, Август…

– Камрад, – торопливо, хриплым голосом стал говорить немец, – я сражался вместе с вами против нацизма. Это счастье…

– Сражался, конечно, сражался, – произнес Михаил. – Мы вместе против Гитлера, камрад. Мы победим его, обязательно…

– Камрад, – прошептал немец и замолчал.

– Все хорошо, сейчас мы тебя вытащим…

Но тут Сосновский увидел, что глаза инженера перестали выражать боль. В них осталось только равнодушие ко всему земному. Вот так… на чужой земле, той, куда его соотечественники принесли смерть и боль… Камрад… Когда Сосновский подбежал к Шелестову и упал на траву, то увидел в глазах командира немой вопрос. Михаил отрицательно покачал головой. Сидевший на корточках неподалеку полковник опустил голову, поняв все без слов.

– Старшина, сколько у вас раненых? – спросил Шелестов, присев возле Риты, которая перебинтовывала плечо одному из солдат.

– Трое, товарищ майор. Один тяжело. И четверо убитых.

– Сейчас изготовим носилки для тяжелого и уходим.

– Уже сделали, – кивнул старшина на двух бойцов с длинными срубленными шестами и натянутой на них плащ-палаткой. – Четверо понесут раненого, чтобы быстрее было, – предложил старшина. – А мы вчетвером будем сзади вас прикрывать. Немчура, я думаю, сдуру в лес не сунется, так что может оторваться и вернуться в Красную Слободу. Или вы прикажете пробиваться на восток, к Смоленску?

– Нет, возвращаемся в поселок, – хмуро приказал Шелестов. – Там есть шанс соединиться с какой-то отступающей частью и с боем отойти к своим.

Через час группа на опушке леса остановилась и стала прислушиваться к звукам боя. Стреляли не в городе, а восточнее. Мелькнула мысль, что гарнизон ушел и город пуст, но тут Шелестов заметил в бинокль двух пробегавших бойцов с пулеметом «максим». И он отдал приказ выходить из леса. Они проходили на окраине мимо наспех подготовленных стрелковых позиций под взглядами солдат. На площади дымились остатки здания комендатуры, а в сквере расставленная взводная палатка принимала раненых.

– Кто командует гарнизоном? – спросил Шелестов, войдя в здание библиотеки, и с удивлением заметил трех женщин, пакующих книги в картонные коробки, а какие-то просто связывая в стопку обычной бечевой.

– Вы тот самый майор НКВД, который на двух машинах пытался прорваться к Смоленску? – спросил сидевший за столом тот самый майор с саперными эмблемами на петлицах, которого Шелестов видел, когда они впервые въезжали в городок.

У окна стоял молодой лейтенант-пехотинец. На подоконнике рядом с его локтем лежала зеленая пограничная фуражка со следами засохшей крови. На столе, с которого на пол были сброшены книги, были расстелены карта окрестностей Красной Слободы и карта самого городка. Не снимая рук с автомата, висевшего на шее, Максим снова задал тот же вопрос:

– Кто командует гарнизоном?

– Старший по званию командир саперного батальона майор Сысоев, – сказал лейтенант. – По уставу командовать должен он.

– Вы кто? – Шелестов пристально посмотрел на лейтенанта.

– Лейтенант Морозов. Командир взвода, а по факту командир сводного батальона. Все, что осталось от 1449-го стрелкового полка. Других офицеров в полку не осталось.

– Какую задачу поставил тот полковник, который с колес отдавал вам приказ, товарищ майор? – Шелестов снял ремень автомата с шеи и положил оружие на стол. Вытерев пилоткой потное лицо, сел на стул напротив сапера.

– Приказ отдавал помощник начальника штаба корпуса, – уныло ответил сапер. – Мы должны взорвать склады, с которых не успели вывести имущество, ГСМ и вооружение. Мои люди сейчас минируют склады, но мне кажется, что мы не успеем.

– Город блокирован немецкими подвижными группами, – добавил лейтенант. – Я отправлял разведку, и мы получили точные сведения. С запада подходит немецкая пехотная дивизия, усиленная танками не менее батальона.

– Ясно, – кивнул Шелестов. – То, что город блокирован со всех сторон, я могу подтвердить. Значит, ситуация аховая… Сколько у вас людей в вашем сводном батальоне, товарищ лейтенант?

– Сто тридцать два человека, товарищ майор. Я сформировал две полноценные стрелковые роты, пулеметный взвод, минометный взвод и два отделения истребителей танков с ПТР. Отдельно взвод огневого резерва.

– Толково, – кивнул Шелестов. – А у вас, майор?

– Восемнадцать саперов, в основном обученные, но не имеющие хорошего опыта минирования. Есть несколько человек старшего возраста. Так что быстро все заминировать и подорвать не получится. Мне нужны сутки.

Дверь открылась без стука, и в комнату вошли оперативники группы. Шелестов кивнул на стол, где были разложены карты, и сказал коротко: «Присоединяйтесь». Сосновский тихо сказал, что Рита, полковник, Рябов и три бойца ждут на улице. Шелестов развернул карту и коротко обрисовал ситуацию своим ребятам, а потом посмотрел на сапера и лейтенанта Морозова.

– Ситуация простая, как вареное яйцо, – сказал он. – Склады однозначно нужно взрывать. Пока саперы готовят все к взрыву, город придется оборонять. Так что, лейтенант Морозов, принимай командование над гарнизоном. Тебе и карты в руки, тебя в училище такому учили. Майора задерживать не будем. Занимайтесь своим делом, а пехота сделает свое.

– Ну и правильно, – с каким-то облегчением ответил Сысоев, натянул на голову полевую фуражку и вышел из комнаты.

– Какой план обороны, лейтенант? – спросил Буторин. – Городок-то небольшой, но и сил у тебя маловато.

– Мало, – согласился лейтенант, подошел к карте и взял карандаш. – Поэтому придется маневрировать, рассчитывать сектора обстрела с пересечением и перебрасывать минометный взвод и истребителей танков с места на место, в зависимости от складывающейся ситуации. На западной окраине города я устраиваю сплошную линию обороны с огневыми точками на преобладающих высотах. В данном случае на крышах строений. На других участках обороны города она будет основана на системе опорных пунктов. Я не знаю, как будут действовать немцы, но боеприпасов пока хватает. Хуже с противотанковыми и противопехотными минами. Их запасы почти все вывезли, поэтому будем хитрить: танковые выстрелы с ручными гранатами закладываем как фугасы и рвем их по мере необходимости тросиками или ставим на растяжках – но так эффективность снижается.

– Что с мирными жителями? – спросил Коган. – Мы шли и видели очень много людей на улицах, выглядывающих из окон. Если будем взрывать склады, тут от города ничего не останется.

– Больная тема, – согласился лейтенант. – Вообще-то, многие эвакуировались еще неделю назад. Но осталось около тысячи или побольше человек.

– Надо выводить на восток и юго-восток в леса, – предложил Сосновский. – Там есть где укрыться, по крайней мере на первое время.

К вечеру удалось собрать и отправить в лес всех, кого нашли в домах и на улицах. Снабдили сухими пайками, байковыми одеялами, зимними портянками. Даже несколько палаток, которые нашлись на складах, отдали людям, чтобы можно было укрыть от непогоды женщин и детей. Думать о том, что станет с этими людьми, когда их найдут немцы, или просто о том, что они будут есть через месяц, было тяжело. К ночи урчание моторов прекратилось, только по открытым участкам носились лучи фар. Видимо, немецкая разведка на мотоциклах пыталась изучить местность и разглядеть советских саперов. Но все танкоопасные направления были заминированы раньше, все фугасы уже установлены.

Ночь была наполнена странной тишиной. Даже гул боев с востока не доносился. Может быть, виноват в этом ветер, дующий с запада, а может, немцы выдохлись и остановились? Сысоев пришел, молча съел тарелку каши с мясом и снова ушел. Лейтенант не стал задавать лишних вопросов саперу. Раз промолчал, значит, все идет по плану, и нечего дергать человека. Полковника уложили спать, выставив возле двери часового. Рита вместе с тремя бойцами-санинструкторами занималась ранеными. Кому-то делали перевязку, кому-то ставили компрессы. Ясно, что большинство раненых нужно срочно доставлять в госпиталь. Или хотя бы найти самого простого врача, того, кто когда-то в медицинском институте получил хоть какое-то представление о хирургии.

Оперативники собрались в штабе – в освобожденной от книг и стеллажей комнате, в которой имелся самый большой стол. На столе все так же лежала развернутая карта.

– Ну что, будем считать, что к обороне мы готовы? – спросил Шелестов. – Располагай нами, лейтенант. Можешь считать нас своим разведывательным подразделением. Наш опыт в твоем распоряжении.

– Кстати, – вставил Коган, – надо предупредить бойцов в подразделениях, чтобы при первой же возможности взяли в плен немца. Сделать это нужно обязательно. Нам нужны сведения о частях и подразделениях, которые будут атаковать город.

– Хорошо, я отдам такой приказ, – кивнул Морозов, сосредоточенно глядя на карту, и сказал: – Я пришел к неожиданным мыслям за эти недели, за последние сутки.

– По какому поводу? – насторожился Шелестов и переглянулся со своими товарищами.

Приходилось за это время после 22 июня слышать много разных рассуждений и откровений. Но все они в основном сводились к вопросам «как же так» и «кто виноват». Позитивной направленности эти мысли не несли, как не имели и практической ценности. Те, кто не задавался такими мыслями, те просто выполняли приказ и стояли насмерть на пути врага. Собственно, выполняли то, в чем клялись Родине и советскому народу, принимая воинскую присягу. Но молодой лейтенант поразил.

– Не тому и не так нас учили, – с какой-то затаенной горечью произнес Морозов. – Это все, конечно, нужно, это важно – «взвод в обороне», «взвод в наступлении». Решали мы эти задачки на занятиях в училище. Но самая главная концепция – наступательный бой, разгромить врага на его территории. А отступать нас не учили. Может быть, я зря так говорю в присутствии майора госбезопасности, да только какая уж теперь разница. Шансов выжить у нас мало. А ведь бой в отступлении, арьергардные бои – они намного сложнее. Их надо уметь вести, их надо изучать.

– Ты еще про разведку скажи, – усмехнулся Буторин.

– И скажу, – повысил голос лейтенант. – В Уставе написано, что каждый красноармеец должен уметь вести разведку, добывать сведения. Да только такой унификации не достичь, если не подбирать людей специально. Кому-то дано быстро бегать, а кому-то метко стрелять, а кто-то в темноте хорошо видит. Танкист должен уметь воевать в танке, и все учебное время нужно тратить на танковый бой. То же и с пехотой и кавалерией. А разведкой должна заниматься армейская разведка в полосе фронта. Туда и отбор должен быть особый, и подготовка особая. Вы вот приказали, если получится, брать пленных. А не лучше ли сейчас в тыл отправить группу и захватить, притащить к нам пленного для получения сведений? А кого я пошлю, кто у меня это умеет делать?

– Еще не все люди покинули город. – Коган подошел к окну и посмотрел на сумеречный парк за окном: что от него останется завтра, от этих лип и берез, от ухоженных аллей и удобных лавочек? – Уходят люди в ночь. Бойцы им помогают. Этот ваш старшина Рябов всюду успевает.

– Я бы вам плохого командира в сопровождение и не дал, – пожал плечами Морозов. – Хорошие у меня командиры, да только сержанты одни. А они училищ не оканчивали, они организовать бой подразделения не смогут. Все, что я объяснил и показал, они сделают, а сориентироваться во время боя, как им действовать, кто им подскажет?

– Мы и подскажем, – неожиданно сказал Буторин. – Распределимся по подразделениям и в нужный момент советом поможем вашим сержантам. Особенно на восточном и южном направлениях. Там только опорные пункты, окопов нет, блиндажей нет. Отдельные огневые точки.

– Максим, – вдруг заговорил Сосновский, который уже некоторое время сбоку пристально смотрел на командира. – А может, мы… с Ральфом попробуем? Вся ночь впереди…

– Рисковать полковником?

– Да ладно, – Сосновский нахмурился. – Важнее всего документы. Что он плюс к ним еще может рассказать? Рисковать, так минимально. Не поможет, так мы, может, и портфель не довезем. Все тут и ляжем. А так все же шанс донести портфель есть.

– А форма? – Шелестов вспомнил, как они бросили немецкую форму полковника и его ребят, потому что тащить еще и ее было не по силам. Он повернулся к Морозову: – Что, лейтенант, найдется в складском хозяйстве немецкая офицерская форма?

– Проскурин знал, но он погиб, – вздохнул Морозов и подвинул на подоконнике окровавленную пограничную фуражку…

Вражеская форма нашлась. Правда, погоны были на обоих немецких френчах лейтенантские, но для темноты сойдет. Не подошли только немецкие сапоги, пришлось надевать советские офицерские. Опять же, для ночи сойдет, а днем обоих разведчиков раскусят независимо от совершенного немецкого языка, на котором они будут разговаривать. Боэр воспринял предложение отправиться в разведку за «языком» с энтузиазмом. Шелестов даже заподозрил, что полковник намеревается мстить за смерть друзей. А чувство мести – плохой помощник во время разведывательного рейда.

– Смотрите, – Морозов стоял над картой, держа в руке карандаш. – Здесь и здесь – леса. Дорога прижата к опушке леса, и поэтому немцы могут занять позиции сразу за дорогой, отрыть себе окопы. Вот здесь деревушка Сосновка. Наверняка если есть у них старшие офицеры в этих частях, то остановятся они точно в деревне, а не в блиндаже. Мои наблюдатели фиксировали движение автотранспорта как раз возле деревни и у опушки. И видели дым. Дым, скорее всего, от полевых кухонь.

– Нам нужен офицер, – заявил Сосновский. – Атаковать штаб мы даже пробовать не будем, тем более его нет в передовых частях, а перед собой мы точно имеем передовые части. Планы и задачу на ближайшую перспективу может знать только офицер. Или, выражаясь по-другому, офицер точно должен знать. Давайте с маршрутом определяться и с прикрытием. Что это за овражек? Хотя не подойдет… он выходит прямо к позициям немцев. Они могут его заминировать или секрет поставить.

– Машина, – предложил Боэр. – А если машина? Легковой автомобиль есть?

– Возле одного из складских блоков я видел два отечественных «газика», – неуверенно проговорил лейтенант. – Вы что, вот так, в открытую, хотите подъехать к ним? Только машины эти с брезентовым верхом. Немцы сразу сообразят, что это советские автомобили.

– Брезент можно опустить или вообще снять, – вдруг загорелся Сосновский. – А еще нужна водка!

Машина объезжала возможные позиции немцев с юга. Здесь проще всего было прикинуться своими, потому что городок оставался в стороне и заподозрить в двух пьяных офицерах русских было, скорее всего, немыслимо. А уж потом, проехав передовые позиции, вообще можно было ездить как у себя дома. Сдвинув фуражки на бок, расстегнув воротники френчей, Сосновский и Боэр приготовили открытые бутылки водки. Ничего, что на кочках она немного расплещется и даже попадает на колени. Если от офицеров будет за версту разить водкой, то это даже еще лучше.

Первым делом Морозов выдвинул «секреты» из нескольких бойцов с автоматами даже дальше, чем располагались окопы боевого охранения. И только потом тихо, не особенно газуя, на малых оборотах черный открытый советский «ГАЗ-А» со снятым брезентом выехал за пределы городка. Сосновский сидел за рулем и в темноте по памяти вел машину через поле напрямик, в направлении между двумя темнеющими в ночи лесными массивами. Лишь бы немцы не поставили перед своими окопами мины. Оставалось надеяться, что враг не готовил здесь долгосрочной обороны и не создавал для нее позиций. К утру немцы наверняка начнут атаковать городок. И вряд ли они намерены валандаться здесь несколько дней.

Окрик «Хальт!» из темноты прозвучал вполне ожидаемо, когда до леса оставалось всего метров двести. Боэр поднял над головой руку с бутылкой, пьяным голосом обозвал солдата болваном и приказал убираться к русскому дьяволу. Сосновский начал горланить популярную до войны в Берлине песенку «Тебе повезло с женщинами», которую пела Лизи Вельдмюллер. Из темноты навстречу вышли двое солдат с карабинами на изготовку, чуть дальше темнел капот бронетранспортера. Оттуда, всего на секунду, мигнул свет фар, выхватив черную легковую открытую машину и двух пьяных офицеров.

– К чертям! – кричал Боэр. – Туда, Ганс, в Сосновку! Там ждет полковник… И мы везем ему выпить…

Как и рассчитывал Сосновский, машину никто задерживать не стал. Не привыкли еще немцы к таким наглым выходкам советских фронтовых разведчиков и партизан. Все это еще было впереди, а сейчас Михаил надавил на педаль акселератора и свернул вправо на проселочную дорогу, тянувшуюся вдоль леса. За спиной стояла тишина, и оперативник тыльной стороной ладони вытер пот со лба. Они ехали и громко разговаривали с Боэром по-немецки, хохотали и посматривали по сторонам. На опушке – замаскированные танки. Четыре штуки. Отсюда до Красной Слободы ближе всего. Один бросок танкового подразделения – и они начнут утюжить гусеницами окопы. Да, немцы, судя по всему, не собиралась здесь задерживаться больше чем на одну ночь. А вот еще танки и бронетранспортеры. Несколько грузовиков на опушке замаскированы сеткой. Механики иногда заводили двигатели, что-то регулировали. Некоторые машины трогались с места и снова замирали. Ситуация вполне объяснимая – танковое подразделение после марша, после боя, а к утру нужно привести все машины в порядок, подготовить к новому бою.

– Их здесь не больше батальона моторизованной пехоты, – наклонив голову к Сосновскому, сказал Боэр. – И примерно рота танков. Если я не ошибаюсь, то они завтра не намереваются штурмовать город. С такими силами… нет, невозможно. Немецкие войска с таким малым перевесом не станут идти в атаку.

– А если они не знают, что город готовится к обороне, если они думают, что город пустой?

Полковник удивленно посмотрел на Михаила. Потом на бутылку в своей руке и брезгливо сплюнул на дорогу.

– Мерзость! В нашей семье всегда холодно относились к алкоголю, уделяя большее внимание занятиям спортом… Знаете, майор, у нас, скорее всего, в запасе есть еще один день. Правда, днем могут подойти дополнительные силы, и они атакуют прямо с марша. Но это будет только завтра.

«В этом можно видеть хороший признак, – думал Сосновский, ведя машину в сторону Сосновки, где слышен был шум моторов, мелькал свет, а в лучах автомобильных фар виднелся дым то ли от полевых кухонь, то ли из дымовых труб на домах. – Если придет подкрепление, то немцы сомнут редкие пехотные цепи на окраине. Без артиллерии останавливать танки? А на складах нет даже самых маленьких сорокапяток или противотанковых ружей. Все давно передано в войска. Лишь боеприпасы и запас ГСМ, обмундирования, запчасти для техники. У Морозова только пулеметы и десяток противотанковых ружей. И гранаты. Даже для минометов боезапас довольно скудный. Ничего хорошего, ничего позитивного. Да и откуда взяться позитивному, если ты заперт в городе врагом и жить тебе осталось столько, сколько ты сможешь стрелять во врага?»

Интуиция подсказала, как действовать дальше, и Сосновский решительно свернул вправо, объезжая деревню по околице. Не может такого быть, что боевое охранение выставлено прямо у деревни. Наверняка вынесено метров на сто вперед, в сторону наших позиций. Он в темноте остановил машину у высокой изгороди и посмотрел на окна большого дома, в которых мелькали тени: там горела керосиновая лампа и играла музыка. Кажется, кто-то крутил пластинки с немецкими песнями. Празднуют победоносное шествие по чужой стране? Сволочи.

– Что вы предлагаете? – спросил Боэр, дотянувшись до автомата, лежавшего на заднем сиденье.

– Там пьют офицеры, и они считают себя в безопасности, – кивнул на дом Михаил. – А когда люди много пьют и едят, они часто ходят в туалет. А в русской деревне, полковник, туалет на улице и подальше от дома. Понимаете?

Сосновский шел первым, уверенно ориентируясь в пространстве между жердями почти развалившейся изгороди. Кто-то здесь похозяйничал и даже на машине проехал, судя по следам больших колес. А вот деревянный туалет не тронули. Михаил и Боэр присели в лопухах неподалеку и стали ждать. Не прошло и тридцати минут, как во дворе хлопнула дверь, послышался громкий пьяных смех, а потом появились две темные фигуры.

– Господин майор, это ужасно, снова идти туда, – очень эмоционально заявил высокий офицер. – Я весь пропах, и снова придется опылять себя одеколоном. У вас остался одеколон, господин майор?

– Фридрих, не держите меня, – заявил не менее пьяным голосом второй офицер, которого назвали майором. – Я в состоянии самостоятельно совершить этот подвиг. Снова! Оставьте меня…

Немец нетвердой походкой двинулся по тропинке среди травы к деревянному туалету, а его молодой спутник вернулся к дому и, закурив, стал прохаживаться возле ступеней. Сосновский и Боэр, пригнувшись, скользнули в темноте ближе к маленькому деревянному строению и притаились за ним. Действовать предстояло быстро и очень тихо. Немецкий майор, продолжая пьяно ворчать себе под нос, протянул руку, чтобы ухватиться за старую, потемневшую от дождей и морозов дверь, и тут неожиданно рядом появился Сосновский. Немец отпрянул было назад, увидев перед собой офицера. Наверное, его возмутило, что здесь оказалось «занято». Но шансов высказать свое удивление и возмущение майору Сосновский не дал. Короткий удар за ухо, и немец повалился на руки Сосновскому. Тут же Боэр помог подхватить тело и утащить его за туалет. Полковник подставил спину, и Сосновский взвалил на него бесчувственное тело пьяного офицера. До машины им удалось добраться незамеченными. Майору связали за спиной брючным ремнем руки и затолкали ему в рот носовой платок. Сосновский завел мотор и мягко тронул машину, стараясь не газовать. Пару раз едущих в машине офицеров окликали из темноты, но Боэр поставленным командным голосом приказывал продолжать нести службу.

Глава 5

Ошалевший немец таращился на русских и крутил головой, пока Сосновский поддерживал его, не давая грохнуться на пол. Голова пленного майора кружилась от выпитого и наверняка от смены действительности, которая ему то ли виделась, то ли снилась – он никак не мог понять. Коган снова плеснул майору в лицо из кружки ледяной колодезной водой, и тот закашлялся.

– Майор Альфред Дункле? Тыловое обеспечение? – полковник Боэр просматривал вместе с Шелестовым документы пленного. – Что вы делали в деревне Сосновка?

Майор слышал безупречную немецкую речь и никак не мог понять, где же он находится на самом деле. Может быть, служба имперской безопасности устроила какую-то проверку, может, это игры абвера? Какая глупость!

– Кто вы такие? – наконец выдавил из себя майор, отчаянно трезвея с каждой минутой.

– Вы находитесь в штабе части Красной армии, обороняющей этот город, – ответил Сосновский. – И поскольку вы офицер вражеской армии, вторгшейся на землю другого государства, мы на основании этого можем считать вас вооруженным врагом. Это понятно со всеми вытекающими отсюда последствиями лично для вас, а потом уже и для всей вашей армии.

– Вы собираетесь угрожать великой германской армии, – напыжился пленный. – Вся Европа капитулировала перед вермахтом и приняла власть Великой Германии. Вы безумцы, которые хотят умереть, вместо того чтобы жить под рукой…

– Под ногой! – в бешенстве рявкнул Сосновский и стиснул с такой силой воротник военного френча майора, что ткань врезалась тому в шею и стала его душить. – Под сапогом, вы хотите сказать! А ну-ка вспомните, когда во всей истории человечества Русская земля находилась под пятой оккупанта? Когда нас кто-то завоевывал? А? Последним Наполеон пытался? Вы, получив военное образование, не запомнили, чем закончилось нашествие? Вся его шестисоттысячная армия осталась в этой земле. А Наполеон трусливо удрал. И ваша армия тут подохнет так же бесславно!

Отпустив воротник, Сосновский толкнул немца и отошел к стене, стараясь взять себя в руки и сетуя, что проявил несдержанность. Но этот всплеск эмоций произвел на майора неизгладимое впечатление. Он просто испугался. Тем более сидеть перед противником в мокрых штанах было крайне стыдно, унизительно. Ведь в туалет он зайти не успел и обмочился прямо в машине на сиденье, связанный, находясь в беспамятстве.

– Что… что вы от меня хотите? – пробормотал майор, опуская голову.

«Кажется, протрезвел, – подумал Шелестов. – И кажется, начинает понимать, что с ним произошло и какова его участь. Ну что же, самое время поговорить начистоту. Когда человек хочет жить, он становится очень искренним и убедительным. Особенно если трусость берет в нем верх над остальными чувствами. И если он сидит в мокрых штанах…»

По мере ведения допроса постепенно приоткрывалась картина истинного положения дел. Немцы узнали о складах. Более того, по их информации, которая оказалась почти верной, со складов армейского подчинения многое не удалось вывезти. Серьезных сил Красной армии в этом районе немцы не видели, считая, что все они отошли к Орше, Витебску, где были заняты укрепленные позиции, и к Смоленску, который Советский Союз не намерен был сдавать. Именно на рубеже Смоленска и планировалось остановить врага, по сведениям немецкой разведки.

Город блокировали со всех сторон незначительными силами. Главной целью было не дать вывезти самое ценное, перекрыть для этого все дороги. Немцы не вошли в город с вечера, потому что по плану они должны были войти туда завтра утром. Подтянуть кое-какие подразделения, обеспечить работу городской комендатуры и городского гарнизона, обеспечить условия для работы комиссии тылового ведомства вермахта по изучению складов Красной армии. Членом именно этой комиссии и являлся майор Альфред Дункле. Знали немцы, что в городе все еще оставались советские военные, но справиться с этой горсткой солдат командир сводной группы намерен был сразу и эффективно.

Все были в сборе. Окна занавесили одеялами и ждали теперь только Сосновского. Михаил почти вбежал в комнату и махнул рукой.

– Не подошло. Слишком разная комплекция. Придется пока походить нашему полковнику в солдатской форме. Какой-то этот майор несуразный. Я на себя примерил, тоже не подошла его форма. Руки торчат, и вообще, на мне как на вешалке.

– Ладно, раздобудем, если надо будет, немецкую форму, – пообещал Шелестов. – А сейчас, ребята, надо принимать важное решение. Ночи еще коротки.

Максим обвел взглядом своих оперативников, майора Сысоева с грязными пальцами рук и сосредоточенного серьезного лейтенант Морозова. Еще вчера все согласились, что в данной ситуации командовать необходимо именно ему, а не старшему по званию, как это предписывается всеми уставами Красной армии. Хоть и молод, хоть и маловато опыта, но Морозов – командир уже обстрелянный, хлебнувший из горькой чаши войны. Да и вообще он был единственным пехотным командиром, которого в военном училище учили воевать.

– Так что ты хотел предложить, лейтенант? – спросил Шелестов. – Военный совет гарнизона Красной Слободы в сборе.

Морозов откашлялся, как перед выступлением с трибуны. Чувствовалось, что он не просто понимает всю меру ответственности за свои действия, он еще и попытается удержать других от поступков, которые могли бы усугубить сложившуюся ситуацию. Чем дальше, чем больше Шелестову нравился этот молодой командир. Настоящий офицер, он рожден для службы в армии. И это чувствовалось в его логике мышления, взгляде на ситуацию, подходе к решению вопросов.

– Василий Макарович, как у вас идет работа? – первым делом спросил Морозов, и снова Шелестов отметил чувство такта. Лейтенант командует майором и делает это все-таки с чувством уважения к старшему по званию, хотя в данной ситуации и младшему по должности.

– К вечеру закончим, – посмотрев на свои перепачканные руки, которые уже, наверное, не отмывались, сказал майор. – Маловато электродетонаторов, хотя проводки хватает. Приходится задействовать огнепроводящие шнуры, но они столько лежали на складах, что я не уверен в их годности. Часто приходится заниматься тем, что мы изготавливаем их прямо, как говорится, на коленке.

– А к чему такие сложности? – не удержался от вопроса Коган. – Если рванут боеприпасы, тот тут половину города снесет. Может, остальное и не минировать? Может, и само сгорит?

– Не факт, – покачал головой сапер. – Стены складов сложены при Царе Горохе из дубовых бревен. Срубы уже естественным образом от дождей проморились. Да и перевязка срубов сложная. Если взорвать один склад с патронами, то, кроме фейерверка, ничего не будет. Со снарядами – да, рванет хорошо, но большую часть снарядов разбросает по округе. А те, что останутся внутри фундамента, буду рваться постепенно по мере повышения температуры. Может, день, может, неделю будут рваться. А машины останутся, вещевое хозяйство может не сгореть. Бензиновые склады, конечно, вещь надежная в плане уничтожения, но горючего осталось мало.

– Ситуация!.. – хмыкнул Буторин, поглаживая седой ежик своих волос. – С таким подходом мы вообще можем никогда не взорвать ничего. Сил у немцев, конечно, мало. День продержимся. Может, и два. А потом они подтянут бронетехнику, артиллерию и разберут городок по бревнышку и по кирпичику.

– Уходить надо, пока есть возможность, – проворчал Сысоев.

– Ну что же, все высказались, – неожиданно подвел итог Морозов, и все уставились на лейтенанта, настолько уверенным голосом он заговорил. – Итак, по сведениям, полученным от пленного и в результате визуального наблюдения нашей разведгруппы, мы можем относительно точно сказать, что на этот час сплошного окружения города не существует. Силы, которыми располагает враг, невелики. Если верить полковнику Боэру, то против нас пока примерно пехотный батальон, усиленный, как это водится у немцев при выполнении особых задач, одной или двумя минометными батареями, саперным взводом для постановки минного заграждения или, наоборот, разграждения. Кроме собственных бронетранспортеров с пулеметами, которые способны поддерживать пехоту в наступлении, немцы располагают десятком или чуть больше легких танков. Очевидно, рота легких танков поддержки пехоты «Т–2» с автоматической 20-мм пушкой и взвод танков «Т–3» с 37-мм пушкой для подавления огневых точек и борьбы с бронетехникой. Это обычный стандарт вермахта.

– И что это составляет в цифрах в общей сложности? – уточнил Шелестов.

– Про танки я уже сказал, – тут же напомнил лейтенант и продолжил с видом курсанта, отвечающего на экзамене: – По стандартам военного времени пехотный батальон вермахта – самая малая тактическая единица. В составе батальона 13 офицеров и 846 унтер-офицеров и рядовых. В пехотном батальоне еще может иметься 130 лошадей, но здесь мы, видимо, имеем дело с полностью механизированным подразделением. В состав батальона входит: штаб батальона, штабное отделение, взвод связи, саперный взвод, три пехотные роты, одна пулеметная рота, обоз с группой снабжения, передвижной мастерской. Обычно батальону придают еще одну иди две минометные батареи. Учтите, что в пехотных ротах каждое отделение имеет ручной пулемет. Это плюс к отдельной пулеметной роте. Вот такой примерно расклад сил, товарищи командиры.

– С одной стороны, – Шелестов задумчиво смотрел на карту, – при наличии полутора десятков противотанковых ружей мы эти немецкие танки подобного типа расщелкаем еще на подходе. У них слабовато бронирование.

– Учтите, товарищ майор, – снова заговорил лейтенант, – что противотанковые ружья еще не поступали на вооружение. Только экспериментальные образцы. Поэтому они и оказались здесь на складах. И патронов к ним мало. Только для пристрелочных занятий. Бойцы пользоваться ими не умеют. Я знаю, как пользоваться этим оружием, только в теории, потому что лишь в марте этого года мы узнали о разработках таких ружей системы конструктора Рукавишникова. Их испытания шли с тридцать девятого года. Оружие еще не очень надежное, но другого у нас нет, нет у нас других противотанковых средств.

– Прорываться надо с тем, что есть, – угрюмо сказал Сысоев. – День продержитесь, а там уж не до выборов. Одна дорога к своим – на восток. Глядишь, кто-то и дойдет.

– Не на восток, а на запад! – резко сказал Морозов, и все удивленно посмотрели на лейтенанта. – Я принял командование сводным батальоном, и все согласились с этим решением, потому что я единственный среди вас командир, который может управлять пехотным подразделением в бою. Смотрите, что получается. На востоке высокая концентрация ударных сил врага. Там сформированные танковые клинья, мотопехота, артиллерия. Пробиться сквозь их порядки нашим подразделениям просто немыслимо. Чтобы спасти людей, вывести их из окружения, ударить нужно именно в западном направлении, пока перед нами незначительные силы врага. Нанести неожиданно ночью врагу такой урон, чтобы он не был способен вести преследование, а потом, оторвавшись, уйти в леса… Такой в общем мой план.

– План отличный, логика железная, – согласился Шелестов. – Я его поддерживаю, только времени на подготовку у нас всего два часа. Действовать уже и так придется не ночью, а утром.

– Одно «но», – напомнил Буторин, – склады. У майора Сысоева приказ уничтожить, у лейтенанта Морозова приказ держать город до уничтожения складов. А это значит, что никто не атакует. Мы остаемся – и все умираем в ожидании взрыва.

Неожиданно майор Сысоев поднялся, уперев кулаки в крышку стола. Он откашлялся, поднял глаза на лейтенанта и пробурчал хриплым голосом:

– Погодите, я сейчас вернусь.

Когда сапер вышел, все переглянулись. Коган почесал в затылке и предложил придумать, как вывезти хотя бы раненых под присмотром санинструктора Пономаревой. Оперативники молча выслушали его, и каждый подумал о том, что уходить придется и им, снова прорываться, потому что оперативная группа не имеет права участвовать в каких-то боях по взрыву чего-то. У них свой приказ. И важность его трудно переоценить. Значит, придется посмотреть в глаза этим людям и уйти от них, зная, что все они не доживут до завтрашнего вечера.

Сысоев вернулся через пятнадцать минут в сопровождении одного рядового бойца и сержанта.

– Ну, в общем, тут такое дело, товарищи, – снова, откашлявшись, заявил майор и как-то странно стал одергивать вниз свою гимнастерку. – Мы приняли решение. Мы – это наша партийная ячейка. Мы остаемся втроем и, когда вы покинете город, взорвем в ручном режиме склады. Втроем: вот красноармеец Бубнов и сержант Шаманов. Остальных саперов вы должны вывести с собой из города.

– Вы… – Морозов поперхнулся, но быстро овладел собой. – Товарищ майор, это ваше твердое решение, товарищи, вы твердо решили так поступить?

Оперативники молчали, пораженные тем, как просто этот майор принял решение пожертвовать собой, чтобы спасти остатки полка и выполнить полученный приказ. А майор полез в карман гимнастерки, достал свое офицерское удостоверение, партийный билет. Рядовой боец и сержант тоже стали доставать документы. Лейтенант принимал документы, открывал, глядя на данные владельцев, а потом удивленно посмотрел на красноармейца:

– А где ваш партбилет, товарищ Бубнов?

– А нет у него еще билета, – пояснил Сысоев. – Мы провели партийное собрание, рассмотрели заявление гражданина Бубнова и приняли решение. Выписать не успеваем, но вы, товарищ лейтенант, сохраните вместе с нашими документами его заявление и мою резолюцию как парторга о согласии принять товарища Бубнова кандидатом в члены ВКП(б).

Лейтенант подошел к Сысоеву, но не сразу нашел слова, чтобы высказать свое отношение, поблагодарить майора за то, что он своим поступком, ценой своей жизни, может спасти сотни жизней бойцов. Но сапер только вскинул руку к фуражке и серьезно спросил:

– Разрешите выполнять?

– Да, Василий Макарович, выполняйте, я передам ваши документы и отмечу в журнале боевых действий ваш… поступок…

Все было готово к четырем часам утра. Небо над лесом только начинало светлеть, когда раненые были уложены в два грузовика. Рита Пономарева и трое санинструкторов расселись в кабинах и рядом с ранеными в кузовах. На карте со слов Боэра и Сосновского были отмечены места, где, скорее всего, располагаются позиции немецкого боевого охранения. Красноармейцы были построены в три колонны. Стоявшие в начале были вооружены противотанковыми гранатами и бутылками с бензином. Два легковых автомобиля и три полуторки ждали сигнала и не заводили моторов. Старшина Рябов с тремя бойцами охранял полковника Боэра и его портфель и, находясь возле легковых автомобилей, ждал приказа. Три колонны, держа интервалы, ушли в темноту. Было приказано всем, кому в руки попадет немецкий автомат, немедленно пускать его вход. Тем более пулемет. Самое главное было ошеломить врага, подавить его огневым превосходством, огневым шквалом.

Оперативники на краю городка с небольшой группой бойцов должны были в нужный момент уводить колонну с ранеными, запасом продуктов питания, боезапасом. Шелестов стоял, то и дело посматривая на наручные часы. Передовые группы уже должны войти в соприкосновение с врагом. Неужели немцы спят, даже часовые? Такого не может быть! Но тишина поражала. А потом Буторин толкнул командира локтем и указал в поле. Над ним начинал проявляться туман. Легкое пушистое одеяло расползалось по кустам, по низинкам. Сырой, зябкий предутренний туман от которого хочется спрятаться, закутаться потеплее.

И вот воздух прорезали звуки сразу нескольких автоматных очередей. Грохнула граната, потом почти сразу еще две, и в ответ раздались автоматные очереди «шмайсеров», хлестко стали стегать по полю винтовочные выстрелы. Гулко начал долбить немецкий пулемет, но тут же полыхнул огнем взрыв, и пулемет замолчал. А над полем и по опушке уже раздавалось неудержимое русское «ура!». Схватка была быстрой и страшной. Солдаты врывались на позиции противника и расстреливали, били штыками, прикладами всех, кто встречался на пути, кто выбегал в исподнем. Летели гранаты, бутылки с бензином, и начинали гореть танки, бронетранспортеры.

Шум боя сместился к Сосновке, и тогда Шелестов отдал приказ колонне трогаться. Не включая фар, машины вышли в поле и начали огибать лес на расстоянии пары километров от него. Минут за пятнадцать колонна достигнет кромки лесного массива, и к этому времени туда должны выйти штурмовые колонны, пробившиеся через немецкие позиции. Если не пробьются или опоздают, то все может закончиться плохо. Шелестов, стоя на подножке грузовика, придерживал за ремень автомат и напряженно вглядывался вперед, в светлеющий лес, поле. Грохот боя смещался в нужном направлении, вспышки выстрелов, разрывы гранат все ближе. Сейчас роты уже должны пройти Сосновку.

– Витя, давай! – крикнул Шелестов.

Буторин повернул голову, кивнул и полез за ремень доставать ракетницу. Яркая огненно-красная звезда с шипением взлетела над опустевшим городком Красная Слобода. Все, кто мог, кто ехал в колонне, повернули головы назад. И меньше чем через минуту страшный грохот разорвал небо огненным вихрем, кроваво-огненный гриб поднялся над тем местом, где находились склады, черный вихрь разметал бревна, что-то взлетело вверх, стало падать, а под ними все взрывалось и взрывалось, огненные языки поднялись до самых туч и, казалось, жадно лизали их красными языками. Майор Сысоев сделал это. Осторожный, аккуратный человек, привыкший к неспешным действиям, понял, что никто, кроме него, не сможет помочь попытаться сохранить многие жизни солдат. И он сделал это. И два простых мужика, рабочие руки которых запомнил Шелестов, два сапера пошли с ним, чтобы умереть, потому что так они понимали свой долг перед Родиной, перед родными, перед товарищами. Вечная вам память: майор Сысоев, сержант Шаманов и рядовой Бубнов.

Лейтенант Морозов встретил колонну у леса и махнул оперативникам рукой, предлагая пересаживаться в немецкий бронетранспортер. Двое бойцов деловито заряжали немецкий пулемет за броневым щитком. Морозов вытер лицо рукавом и только теперь улыбнулся.

– Там еще грузовик и два вездехода захватили. Они вперед ушли, на разведку. Еще один бронетранспортер замыкающим пойдет, прикрывать будет с тыла. Ну, а этот теперь командирский, штабной, значит. А майор-то наш каков, а? Вот и не думал даже о нем, что способен человек на такое. Спокойно, рассудительно. Решили – и сделали. Спокойные люди, умелые. И нервы крепкие. Вот немного ситуация успокоится, узнаю у ребят их адреса и сам напишу матерям и женам, каких мы людей потеряли.

– Успокоится, думаешь, ситуация? – покачал головой Буторин. – Теперь немцы за нами гоняться будут такими большими силами, что страшно подумать. Они ведь решат, что здесь прошел полк Красной армии, а не две роты.

– Полк и есть, – вдруг серьезно ответил лейтенант и кивнул на чехол внизу возле места водителя. – Вон оно, знамя полка. С собой вожу, берегу как зеницу ока. Пока знамя есть, есть и полк. И не важно, сколько людей осталось. Так что живет и воюет 1449-й стрелковый полк!

Машины шли через лес тем маршрутом, который выбрали вместе с лейтенантом оперативники Шелестова. Шли лесными дорогами, там, где позволяло редколесье, сворачивали и двигались напрямик. Восемь колесных машин оставляли заметный след. И тем, кто решил бы преследовать русских, не составило бы труда идти по такому следу. Поэтому Морозов хотел уйти подальше от Красной Слободы, уйти в таком направлении, о котором немцы бы не подумали. Логика должна быть простой – вырваться из окружения и пробиваться к своим на восток. А колонна шла на северо-запад. Лейтенант распорядился не останавливаться и раздать бойцам сухой паек. В течение часа к нему в бронетранспортер подсаживались командиры подразделений с докладами, и в итоге анализа данных вырисовывалась картина не самая приятная.

– Мы в этом прорыве потеряли сорок четыре человека, – вздохнул Морозов и мрачно посмотрел на Шелестова. – Сейчас у нас личного состава сто шесть человек. В том числе девятнадцать раненых. Четверо тяжело. Значит, боеспособных – восемьдесят семь.

– Столько убитых? – Буторин покачал головой.

– Думаю, что убитых меньше, – лейтенант просунул карандаш под фуражку и задумчиво почесал висок. – Командиры и бойцы рассказывают, что часть атакующих подразделений могла потерять ориентацию во время ночного боя, а кто-то просто не пробился к Сосновке, и они ушли в лес на юго-запад. Есть основания полагать, что человек двадцать – двадцать пять просто не пробились к нам и ушли в лес самостоятельно.

– Значит, у них есть шанс пробиться, – согласился Коган. – Миша, давай-ка еще допросим немецкого майора-тыловика.

– Допросите, – согласился Шелестов. – Все-таки у него информация в голове какая-то есть, что-то слышал о планах командования, о чем-то догадывался… Лейтенант, мне кажется, нужно остановиться и дать людям передышку, раненым нужна еда и вода, и, вообще, дальше вот так шпарить без разведки опасно – можно нарваться на крупные силы немцев.

– Согласен. – Рассматривая карту, лейтенант указал карандашом на участок местности: – Смотрите, еловый лес и ручей. Большой ручей. И стекает он потом через несколько километров к опушке и впадает в речку. Там еще топографический знак мельницы. Нам еще в радиаторы наших машин воды долить не мешало бы. С такой нагрузкой идем, кипит вода в радиаторах.

Головной дозор вернулся с сообщением, что немцев у ручья нет и следов пребывания людей тоже нет.

Через полчаса колонна втянулась в еловый лес, расставив машины так, чтобы их не было видно с воздуха. Но это была просто дополнительная предосторожность, потому что огромные ели своими лапами закрывали сплошным ковром целые гектары и с неба, кроме этого ковра, вряд ли что-то можно было увидеть.

Буторин подошел к Рите, посмотрел, как она быстро и осторожно работает: перевязывает раненых, меняет тампоны, успокаивает, улыбается. Раненые зовут девушку Ритонькой и сестренкой. Перехватив взгляд Буторина, Рита покраснела, поднялась и подошла к оперативнику.

– Плохо, Виктор Алексеевич. У некоторых раненых воспаляются раны, у двух тяжелых, как мне кажется, началась гангрена. Перевязочные средства пока есть, но, может быть, нужно начать стирать бинты. Сколько мы здесь простоим, вы не знаете?

Буторин смотрел на девушку, отмечая, как она изменилась за это время. Они нашли ее перепуганную, отчаявшуюся, смертельно уставшую. А сейчас среди своих, среди солдат, которым нужна ее помощь, Рита ожила. Она могла помочь, и она помогала, она была нужна этим людям, она уже не чувствовала себя обузой.

– Нет, Рита, не стоит начинать. Мы пока не знаем, какая обстановка вокруг. Возможно, что придется сворачивать лагерь и срочно уходить. Просто будь готова в любой момент к выезду. А ты молодец! Здорово, что мы тебя встретили. Не знаю, как бы мы без тебя справлялись!

Девушка смущенно опустила глаза и снова покраснела. Буторин именно такой реакции и добивался. Пусть считает себя нужной, пусть помогает как может. Да и он говорил вообще-то правду. Увидев, что Сосновский и Коган оставили пленного майора и подошли к Шелестову и Морозову, Виктор тоже поспешил туда.

– Ну, многого майор не знает, – стал рассказывать Сосновский, – но мы его потрясли основательно. К тому же он перетрусил, так что верить ему в целом можно. Бывает, что со страху и врут, чтобы спасти свою шкуру, показать себя нужным и информированным. Но пленный говорит вещи логичные, так что, думаю, можно ему верить. Лейтенант, давай карту.

Подойдя к вездеходу, расстелили карту на еще теплом капоте, и Сосновский стал показывать:

– Основные силы движутся по главным дорогам. Сплошного фронта здесь, естественно, нет, но и система гарнизонов пока еще не создана. Наши оборонительные бои идут не по тем планам, на которые рассчитывали немцы. Я, конечно, не говорю, что они слепо верили своему фюреру и правда надеялись за две недели разбить Красную армию в приграничных сражениях. Но многие части, предполагаемые для размещения на захваченной территории в виде гарнизонов, были брошены в бой в качестве тактических резервов. И из-за этого в тыловом хозяйстве вермахта имеет место некоторая неразбериха. Да и потерь они таких не ожидали понести. Иными словами, интенсивная переброска сил на восток у них идет все же охватом Смоленска с севера и с юга. Через Могилев, через Витебск. Так что мы удачно оказались здесь, и танковых дивизий, которые могли бы против нас развернуть на марше, здесь нет.

– Некоторый элемент неразберихи? – спросил Шелестов.

– Сомневаюсь, что у немцев неразбериха может быть, – с сомнением покачал головой Морозов. – Они народ обстоятельный, в этом я сам убедился за то время, пока воевал. Если что-то у них предписано уставом, приказом или каким-то планом, они так и будут действовать. Знаете, что я заметил? Они даже во время наступления, если атака не удалась, сразу начинают зарываться в землю, откапывают окопы полного профиля. А мы чаще на авось надеемся, за деревце спрятаться, за корягу, в ямку залечь.

– Ну, это вина не солдата, – покачал Шелестов головой, – это вина таких командиров, которые позволяют солдатам так себя вести. Все на поле боя определяет командир.

– Согласен, – кивнул лейтенант. – Нам разведка нужна. Место вроде тихое, я приказал костры разводить, пищу горячую готовить. Кипяченая вода нужна для раненых, для обработки ран. Отстоимся здесь, а потом, я думаю, стоит двигаться общим направлением на Оршу. Южнее соваться не стоит. Через Днепр переправиться будет сложно, да и, если что, к Днепру нас прижмут, и тогда крышка. Нас спасти может сейчас только маневр.

– Ну, если следовать твоей логике, лейтенант, – Буторин постучал пальцем по карте, – то лучше бы нам, пока тишина, переправиться вброд через реку именно здесь. Глубины указаны меньше метра. Здесь мы лесами сможем только на запад топать. А за рекой леса тянутся и на восток, и на северо-восток. Больше такого удобного места для переправы судьба может уже не подарить. Да и немцы вот-вот на хвост нам сядут.

– Ну что, может, мы с полковником снова на разведку? – улыбнулся Сосновский.

– Нет, Миша, – с сожалением покачал головой Шелестов. – Не хочется мне рисковать таким ценным человеком. Давай-ка без него обойдемся.

Оперативники начали собираться, пополняя боезапас, рассовывая по карманам гранаты. Неожиданно к Шелестову подошел Рябов.

– Товарищ майор, вы бы меня взяли с собой, – попросил старшина. – У меня опыт кое-какой есть по лесам шастать, в прятки-жмурки играть. В финскую мы охотились за их «кукушками». Пригожусь! У меня два паренька есть: один спортсмен, а второй бывший пограничник. Только отслужил срочную, а тут через год война. Толковый боец.

Посмотрев на «ППШ» старшины, висевший на ремне, Шелестов спросил:

– Бойцы «шмайсеры» в руках держали когда-нибудь?

– Бывало и такое, – кивнул старшина. – А Березин, тот на заставе и пулемет хорошо изучил, да и вообще стрелок отменный. А начиная с двадцать второго июня, так оно ж всем из чего только стрелять не доводилось. Владеют, товарищ майор, ручаюсь за них.

Через тридцать минут вся группа собралась на краю поляны перед картой, которую расстелил на капоте машины Шелестов. Это был последний район неподалеку от Красной Слободы, на который имелась топографическая карта. Дальше придется идти почти наугад или попытаться раздобыть карту у немцев.

– Наша цель – разведать переправу и подходы к ней с обеих берегов, – начал Шелестов ставить задачу. – Побочная цель – пленный немец, который может располагать информацией о продвижении немецких войск в этом районе, размещении гарнизонов. Для выполнения поставленной задачи делимся на три группы. Первая группа: я и Сосновский идем первыми до опушки и ждем остальных. Если немцев в пределах прямой видимости нет, то группа старшины Рябова остается на месте и прикрывает нас в случае боестолкновения с врагом, обеспечивает отход всех трех групп. На опушке группа Буторина и Когана идет вправо по краю леса, изучая местность и обстановку. Я и Сосновский – вправо. Изучить местность визуально нужно до каждого кустика. В случае необходимости нам предстоит ночью выйти на место и промерить брод, изучить дно реки в этом месте. А потом провести по броду колонну. Старшина, вы сможете набросать кроки[1] местности у переправы с указанием расстояний и углов?

– Так точно, – с довольным видом отозвался Рябов. – У меня и бинокль есть с дальномерной сеткой.

Предупредив боевое охранение о выходе разведгруппы, Морозов сам проводил разведчиков до края поляны, пожав каждому руку, хлопнув по плечу. У кого-то из разведчиков был такой ритуал, подумал Шелестов. Дождался ли их тогда лейтенант? Как странно думать о недавних событиях как о тех, что происходили годы назад. А ведь, по сути, каждый на фронте за это время, с 22 июня, прожил большую жизнь, повидал столько смертей, сам столько раз был на краю гибели, что все эти события и переживания уместятся не в одну жизнь, а в десяток.

Сосновский и Шелестов шли рядом, старясь не шуршать по траве сапогами, не наступать на сухие сучья, не задевать низко растущих ветвей. Сорока сорвалась с дерева и, затрещав возмущенно, понеслась сквозь кроны к опушке леса. Шелестов остановился, с ненавистью посмотрев на птицу. Вот ведь, зараза. Какого черта тебя вообще в лесную чащу занесло! Птицы – хорошие часовые. Они с шумом взлетают, если чувствуют опасность, если их потревожат. Если уметь видеть и слышать, поведение птиц о многом может рассказать.

Михаил остановился, провожая птицу взглядом, улыбнулся и погрозил ей вслед кулаком. Он посмотрел на Шелестова и показал знаком, что теперь лучше идти не в стороне друг от друга, а след в след. Так надежнее, если кто-то на опушке обратит внимание на потревоженную сороку. Шелестов кивнул и двинулся дальше, держа наготове автомат. Сосновский отпустил командира на пять шагов вперед и двинулся следом. Вокруг сразу посветлело, когда деревья впереди немного расступились и показались берег реки, противоположный безлесный берег и спокойная гладь воды. Шелестов замедлил шаг, осматриваясь и прислушиваясь к звукам леса, к звукам, которые могут доноситься с берега. Ручей с неуместной веселостью журчал левее.

Пригибаясь еще ниже, оперативники подошли к крайним деревьям и опустись на траву. Впереди, на берегу большой запруды, торчали почерневшие от огня столбы когда-то построенной тут водяной мельницы. Ручей, здесь уже более полноводный, вливался в речку, прорезая песчаный пляж. И здесь, у самого берега реки, красовались три немецких грузовика, крытые брезентом, и четыре мотоцикла с люльками. На двух из них были установлены ручные пулеметы. Немцев было человек двадцать. Шестеро плескались в реке, двое лежали в одних трусах на солнце и курили. Ветер не доносил до леса запахов, но то, что там жарили на костре мясо, было очевидно. Несколько немецких солдат, раздевшись до пояса, возились с дровами, суетились возле жаровни. И только один длинный рыжий солдат с карабином на плече с унылым видом топтался на траве между машинами и лесом. Часовой! И больше всего внимание его привлекали звуки и запахи со стороны костра.

Сосновский протянул руку и указал на реку куда-то правее. Шелестов присмотрелся и кивнул. Четкие следы автомобильных колес по прибрежному песку уходили в воду. Снова они появлялись на противоположном берегу и уходили вправо вдоль берега. Видимо, там была полевая грунтовая дорога. Но здесь, где немцы устроили пикник, никакой дороги не было. Значит, они решили срезать путь, не объезжая лес за несколько километров, а заодно и устроить себе небольшой отдых на природе.

Сзади зашелестела трава, и появились остальные группы разведчиков. Коган очень эмоционально отреагировал на открывшуюся картину радостей жизни и пожелал вражеским солдатам подавиться. Буторин возразил. Нужна немецкая форма, отстирывать ее после рвотных масс врага то еще удовольствие. Пусть лучше не давятся, а умрут тихо. Всем польза будет.

– Витя, пройди вправо, осмотритесь там, нет ли другого брода, и, может, что-то разглядите на другой стороне. Может, подходящее дерево попадется, на которое удастся залезть.

Оставив старшину с его бойцами на берегу, Шелестов и Сосновский отошли за деревья и отправились вдоль опушки влево. Дорога, с которой свернули к броду эти машины, на карте была обозначена, но за полчаса наблюдения за ней оперативники не заметили ни одной машины.

– Ну что? – покусывая травинку и внимательно глядя на пустынную дорогу, спросил Сосновский. – Будем бить? Нам мотоциклы пригодятся для головного дозора. А то ломимся всей колонной, как слепые щенята. Нам немецкая форма нужна. Мы идем по территории, захваченной врагом. Жалко, нет офицеров среди них, но хоть солдатская, может, там ефрейтор какой-нибудь есть или унтер.

– Давай возвращаться, – предложил Шелестов. – Если действовать, то быстро.

Когда вся разведгруппа собралась снова на опушке, Шелестов оставил наблюдать за немцами бывшего пограничника Степана Березина, а с остальными товарищами отполз немного назад, чтобы посовещаться.

– Ну, что скажете, ребята? – Шелестов обвел взглядом оперативников и старшину с его бойцом. Сейчас равны были все, каждый имел право голоса.

– В семь стволов мы их легко положим, – сказал Буторин, – но есть опасность, что в машинах взрывчатые вещества, и тогда шума будет до самого неба. С одной стороны, немца бить надо везде, где встретишь. Все пойдет в копилку победы. Но, с другой стороны, наша задача вывести часть из окружения, сохранить людей, а не ввязываться в глупые баталии.

– Ну, не такая уж она и глупая, эта баталия, – возразил Сосновский. – Транспорт нам нужен. Чем меньше людей идет пешком, тем быстрее передвигаемся. Чем меньше груза на единицу транспорта, тем бо́льшая скорость, и не перегреваем машины, маневренность опять же. Это я еще молчу про немецкую форму, оружие, боеприпасы. Про мясо говорить, Максим? Или все и так чувствуют?

– Я согласен, что нужно их перебить, – отозвался Коган, пропустив мимо ушей шутку насчет жарящегося мяса. – Но считаю, что надо соблюсти следующие важные условия операции. Первое – надо как-то умудриться преодолеть это расстояние от леса до машин. С такого расстояния мы будем месяц с ними перестреливаться: мы из леса, а они из-за машин. Второе – надо быстро убрать с берега и машины, и тела убитых.

– Старшина? – Шелестов перевел взгляд на Рябова, поняв, что тому есть что сказать, да только он не хочет перебивать командиров.

– У них дров мало, – заметил старшина. Они и полчаса не продержатся, пойдут снова за дровами. Им сушняк нужен. Да и вообще, по одному они сюда не пойдут.

– Ну, голова! – восхитился Коган. – А ведь точно!

Неожиданно рядом абсолютно беззвучно, как привидение, возник Березин.

– Товарищ майор, трое немцев идут к нам с топорами, – торопливо доложил бывший пограничник. – Вооружены автоматами.

Рябова и его бойцов оставили в стороне на случай, если что-то пойдет не так и придется принять стрелковый бой. Справиться с немцами предполагалось оперативникам, потому что только они имели маскировочные костюмы и могли относительно близко подобраться к врагу или затаиться на его пути. Судя по тому, что здесь, на опушке, разведчики не увидели следов заготовки дров для костра, в прошлый раз немцы рубили дрова в другом месте и там подходящей древесины уже не оставалось. Нужны сухие, прошлогодние стволы и толстые ветки.

Немцы шли, громко переговариваясь, постоянно над чем-то смеясь и помахивая топорами. Автоматы висели у двоих за спиной, и только у одного ремень автомата виднелся на левом плече. По всему было видно, что для этих вояк война с Советским Союзом еще кажется веселой прогулкой, охотой в заповеднике, где разрешено все. Они еще не знали, в каких масштабах развернется партизанское движение в европейской части СССР в первые же месяцы войны. Этим «победителям» будет даже страшно подумать о том, чтобы приблизиться к лесу, не то что войти в него вот так, втроем, смеясь и дурачась.

Коренастый немец с небольшими усиками, который шел последним, остановился, чтобы справить нужду. Он вонзил топор в ствол березы и, расстегивая ширинку, хотел было окликнуть товарищей, но в этот момент над кустом беззвучно, как демон, возник Буторин. Его растопыренные руки обхватили немца, ладонь зажала рот, и он повалил свою жертву в траву. Нож легко вошел между ребрами немецкого солдата. Двое других не сразу поняли, что произошло. Когда шедший вторым немец обернулся и не увидел своего товарища, он выругался и позвал его по имени. Сосновский не удержался и по-немецки отозвался.

Не узнав ответившего ему голоса, немец замер, а потом потянул из-за спины автомат. Удар приклада русского автомата в затылок был так силен, что немец рухнул на траву, не издав ни звука. Третий не успел крикнуть, когда увидел нападавших. Сержант Березин бросился немцу под ноги, сжав его голени руками, и тот повалился в траву прямо в руки старшины. Рябов добил врага одним точным ударом ножа.

Старшина сразу же предложил переодеть в немецкое обмундирование его самого и двух бойцов. По комплекции они примерно подходили, да сейчас это и не особенно было важно. Немцы шли в лес расстегнутыми, с закатанными рукавами. Так что размер большой роли не играл. План был готов почти сразу, и трое «немцев» с наскоро собранным хворостом появились из леса. Оперативники предложили брать именно хворост, а не дрова. Глупо тащить для готовки мяса хворост, но сейчас главным было закрыть лица. Охапку хвороста можно нести так, что твоего лица будет почти не видно. Главное – подойти поближе и снять часового.

И трое «немцев» с охапками хвороста вышли чуть левее того места, куда они заходили несколько минут назад. Их было не видно со стороны костра и со стороны купающихся товарищей. Топтавшийся часовой только мельком глянул на возвращающихся из леса заготовителей дров, что-то сказал, махнув им рукой, и снова стал ходить, глядя под ноги, пиная какой-то камешек и принюхиваясь к запахам, доносившимся от костра. Рябов бросил хворост и тут же, зажав рот часовому, повалил его спиной на себя, нанося удар снизу под лопатку. Немец упал, задергал ногами, но быстро затих в руках старшины. А от леса уже бежали оперативники в маскировочных костюмах. Они держались так, чтобы машины закрывали их от немцев как можно дольше.

Старшина и двое бойцов выскочили из-за машин возле костра. Оперативники обежали колонну и появились с другой стороны. Они бежали вдоль берега, и первые автоматные очереди настигли тех, кто загорал на берегу, потом фонтанчики, поднятые пулями, запрыгали по воде. Немцы, перепуганные нападением, попытались бежать на другой берег, плыть, но пули настигали их в воде, и вот уже шесть тел плавали на поверхности реки. Возле костра тоже остались одни трупы. Никто из немцев не успел даже схватиться за оружие.

Рябов с бойцами принялись вылавливать и вытаскивать на берег убитых, оперативники кинулись к машинам обследовать их содержимое. Они откидывали брезент, заглядывая в кузов каждой машины, и удивлялись обнаруженному. В одном из грузовиков лежали мешки с мукой, крупами с чернильными штампами местного райпродторга. Где-то немцы добрались до складов, которые отступающие советские войска или местные власти не успели уничтожить или вывезти на восток. Здесь же стояли два ящика водки. Во второй машине находилось имущество, типичное для тыловиков: новое обмундирование, сапожное и швейное оборудование для походной мастерской, посуда, отнюдь не солдатская. Сосновский залез в кузов и принялся перебирать там вещи. Он высунулся из-под брезента и подозвал Шелестова.

– Максим, есть хорошие новости и не очень хорошие!

– Ну? – нетерпеливо ответил Шелестов.

– Тут есть офицерское обмундирование, это не просто груз! Он предназначен не столько для какого-то армейского подразделения, сколько для его командиров.

– А не очень хорошая? – осведомился Шелестов.

– Эти машины очень скоро станут искать, потому что их очень ждут. А эти герои еще и пикник по дороге устроили. У нас очень мало времени!

На опушке послышался шум, и на берег выбежала группа солдат во главе с лейтенантом Морозовым. Лицо у командира было встревоженное, он остановился, осматриваясь по сторонам, потом вопросительно посмотрел на Шелестова.

– Надо быстро уходить отсюда, лейтенант, – заявил Максим. – Нам повезло, и теперь у нас около тонны продуктов. Но этих машин немцы хватятся очень быстро. Надо убрать тела в пустой грузовик и загнать его подальше в лес. Хорошо, что вы подоспели на шум. Нам одним быстро не управиться.

Глава 6

Преодолев около тридцати километров через леса, стараясь избегать лесных дорог, к вечеру колонна остановилась в густом непролазном лесу, где искать дорогу под вечер было уже бесполезно. Группа Шелестова, усиленная теперь еще и бойцами старшины Рябова, будучи в головном дозоре, всю дорогу держалась впереди на четырех мотоциклах. Предупредив, чтобы никто от мотоциклов не отходил, Шелестов пошел к Морозову. Лейтенант уже отдавал команду готовить ужин и устраиваться подразделению на ночлег. Бойцам, которые не имели собственных шинелей, раздавали новые немецкие шинели, чтобы не лежать ночью на голой земле. Когда подошел Шелестов, Морозов повернулся к нему и хмуро сообщил:

– Двоих не довезли. Умерли в дороге. И еще двое в плохом состоянии.

– Мы ничего не можем с этим поделать, – вздохнул Шелестов. – Нужен врач, нужны условия, а у нас ни того ни другого. А теперь у нас еще и нет карт. Мы выехали за пределы территорий, на которые у нас были старые топокарты. Теперь следует надеяться только на везение, разведку и возможность добыть карты у немцев.

– Да, теперь двигаться придется осторожнее и медленнее, – согласился лейтенант. – Мы сегодня вон в какие дебри забрались. Правда, в этом есть и плюсы. Немцы сюда не полезут.

– Но все равно надо убедиться в том, что их нет, – сказал Шелестов. – Я сейчас со своими ребятами на мотоциклах проскочу вперед. Местность на северо-западе повышается, значит, есть шанс, что восточнее или северо-восточнее будет ровнее и пройти с машинами будет проще. В противном случае я предлагаю двигаться открыто.

– Открыто? В каком смысле? – удивился лейтенант.

– У нас около полусотни комплектов немецкого обмундирования. Переоденем бойцов, водителей и двинемся по дорогам. Там есть еще два комплекта офицерского обмундирования с погонами гауптмана. Пока сойдет, но потом, может быть, найдем, с кого снять погоны старших офицеров, чтобы посолиднее выглядеть. А пока майорские срежем с нашего пленного тыловика.

– Наверное, вы правы, Максим Андреевич, – кивнул лейтенант, покусывая губы. – Тоже выход. Но есть в этом варианте и отрицательный момент. Один раз нас засекут на дорогах, и о нас уже будут знать все фашистские структуры: штабы, военная полиция, абвер. Нас будут искать на дорогах, они будут знать состав и марки машин.

– Ты прав, Олег, – согласился Шелестов. – Значит, будем комбинировать свои действия. Шаблон запоминается быстро, а мы будем импровизировать. Нам ведь нужно добраться до линии фронта, найти участок, через который мы в состоянии пройти, а потом один последний бой – и прорыв к своим.

Шелестов был рад, что у него с молодым лейтенантом получилось найти точки соприкосновения, взаимопонимания. Это было приятно, что в таких непростых, почти катастрофических условиях, они перестали называть друг друга наедине по званию. Это говорило о взаимном уважении и доверии. У особой оперативной группы Главного управления НКВД была своя задача, свой приказ. Возможно, кто-то потом, если они выживут, и попрекнет командира группы, что он не предпринял попыток выйти из окружения своими силами, а примкнул к остаткам стрелкового полка под командованием молодого неопытного командира.

Заявить с полной уверенностью мало кто сможет, какой вариант действий привел бы к успеху в выполнении задания. Могут осудить за излишний риск, могут указать на потерю доверия к командиру группы. А вот обвинить в совершении фатальной ошибки смогут только в том случае, если группа погибнет и не выполнит задания. Тогда проще простого сказать, что надо было идти одним, бросить лейтенанта Морозова, не помогать в лесу изможденной, обессиленной санинструктору Пономаревой. И только успех, только выполнение задания дадут право Шелестову потом заявить, что он принял единственно правильное решение в той обстановке. Но для этого нужна самая малость – выйти к своим, с документами и живым полковником Боэром. Вот и все.

Возвращаясь к мотоциклам и своей группе, Шелестов заметил Риту. Девушка стояла возле березы, прижавшись к ней всем телом и даже щекой. Максим понял, что Рита плакала. Он подошел к ней, санинструктор обернулась и неожиданно бросилась оперативнику на грудь, заплакав уже в голос. Шелестов стал гладить Риту по волосам и пытался шептать успокаивающие слова, но потом понял, что Рита должна просто выговориться, выплеснуть все то, что было у нее в груди, копилось все эти дни.

– Максим Андреевич, товарищ майор, я же ничего, ничегошеньки не могу сделать! Они умирают! Понимаете, мучаются, смотрят мне в глаза и умирают. Они не просят ничего, просто смотрят и знают, что умрут. А я… я что могу? Сколько же можно, ведь можно же что-то сделать, ведь есть же какой-то выход.

Шелестов беспомощно оглянулся вокруг. Ему нужно было спешить, но оставлять Риту в таком состоянии тоже было нельзя. Выручил Коган. Оказалось, что он тоже заметил Риту в таком состоянии, полном отчаяния и бессилия. Борис подошел и тихо сказал Шелестову:

– Оставь, поезжайте…

Максим буквально передал Риту с рук на руки и поспешил к своим оперативникам. Он оглянулся, увидел, как Коган обнял девушку за плечи, отвел в сторону и уселся с ней рядом на пенек. Он что-то говорил – наверное, он даже лучше знал, какие подобрать слова утешения для девушки в таком состоянии. У Бориса все это получится в любом случае лучше. А Шелестов подошел к мотоциклам. Группа выжидающе посмотрела на него.

– Вот что, ребята, нам предстоит дальше пробираться не только по лесам, но и выезжать на дороги, ехать среди немцев, выдавая себя за них.

– Ну, вот это правильно, – одобрил Сосновский. – Фактор времени никто не отменял.

– Да, не отменял. Виктор, мы с тобой сейчас проедем вперед на разведку. А ты, Михаил, со старшиной и его бойцами займитесь трофейным обмундированием. Срежьте у пленного интенданта майорские погоны и перешейте на офицерский мундир. Хоть два комплекта будут приличными: майор и лейтенант. Уже солиднее будем выглядеть. Потом нужно подобрать из бойцов полка тех, кто хоть несколько слов знает по-немецки, сможет произнести их. Для них тоже нужно подобрать обмундирование.

Минут тридцать мотоцикл поднимался вверх по склону. Приходилось объезжать непроходимые участки, даже толкать мотоцикл сзади на участках с рыхлой почвой. Но вскоре лес стал реже, больше появлялось каменистых участков. Но и стали чаще появляться сосны с искривленными стволами. Наконец Шелестов похлопал Буторина по плечу, предлагая остановиться. Заглушив мотор, оперативники отошли от мотоцикла, выбирая удобное место для наблюдения. Они сейчас находились на самой высокой точке этой местности. В пределах видимости – лишь другие бугры, покрытые лесом. Пейзаж открывался красивый.

Это наша земля, наша Родина. И вот все это великолепие сейчас находится под властью врага, который пришел незваным, подло напал на нашу страну. Вон железная дорога, виден железнодорожный мост, один пролет которого боком торчал из реки – взорвали или немцы, или наши, чтобы остановить продвижение врага. Вон дорога, по которой идет колонна немецкой техники, а вон поднимается дым над остатками какого-то селения.

– Да, здесь уже будет сложнее, – Буторин снял пилотку и пригладил волосы. – Сплошных лесных массивов меньше. Поневоле придется иногда выходить из лесов.

– И блокировать нас в лесном массиве у немцев больше шансов, если «сядут нам на хвост». Раненых у нас много, Витя, вот что.

– Я думал об этом, только не знаю, как предложить это нашему лейтенанту.

– Да все он понимает, Витя! И мыслит он нормально, тактически нормально. Прирожденный командир. Он любой совет выслушает и обмозгует. Не будет он сгоряча ни решений принимать, ни полезные предложения отвергать. Ты же думаешь о том, что раненых нужно оставить местному населению, чтобы ухаживали за ними, заботились?

– Все так, – вздохнул Буторин. – С таким обозом нам не выбраться. Либо так, либо создавать, пока не поздно, зимнюю базу и готовиться к зиме, к партизанским действиям. Но нам-то с ребятами в любом случае надо двигаться на восток.

– Ну, вот вернемся с рекогносцировки – и поговорим с Морозовым на эту тему.

Сидя в кузове бронетранспортера под натянутым брезентом, оперативники вместе с лейтенантом обсуждали ситуацию. Шелестов, найдя среди немецких документов лист чистой с одной стороны бумаги, по мнению Сосновского, не представляющей ценности, чертил план местности.

– Это старая дорога районного значения. По своему расположению относительно предполагаемой линии фронта она является рокадной, и по ней никакие силы к фронту перебрасываться не могут. В этой полосе, видимо, особых движений войск или хозяйственных подразделений не происходит. Дальше и ближе – пересечение с более значимыми магистралями. – Шелестов отложил карандаш и поправил командирский квадратный фонарик, укрепленный на борту бронетранспортера. – Это вариант – проскочить сразу данный участок и снова углубиться в лесные массивы, тянущиеся с запада на восток. Мы выиграем этим еще километров сто. А там и до фронта рукой подать. Звуки боев мы сейчас уже слышим.

– Заманчиво, – согласился Морозов. – Правила требуют более длительного наблюдения, но времени у нас нет. Логика на вашей стороне. Наметим порядок следования и действий!

Командиры и бойцы на рассвете постояли перед новой могилой своих умерших от ран товарищей и разошлись по машинам. Колонна тронулась через сумеречный лес по пути, проложенному переодетыми в немецкую форму мотоциклистами. Четыре мотоцикла, на которых ехали оперативники группы Шелестова и бойцы старшины Рябова, выехали к краю леса около девяти часов утра. Рябова и двух его солдат оставили охранять машины, а оперативники во главе с Сосновским, которому лейтенантские погоны на френче сменили на майорские, двинулись к краю леса. И стоило им подойти к крайним деревьям, как все четверо сразу присели на корточки, прикрываясь кустарником.

– А что б тебя! – проворчал Буторин. – Только этого не хватало!

Прямо перед группой на обочине старой разбитой дороги стояла немецкая колонна. Не очень большая, но стычка с врагом на этом этапе в планы советских бойцов не входила. Солдаты топтались возле пяти грузовиков, офицерский открытый легковой автомобиль находился в голове колонны, а перед ним чуть дальше – гусеничный бронетранспортер. В хвосте колонны – два штабных вездехода и бронеавтомобиль. Причина была очевидна. У двух грузовиков были подняты капоты, и водители колдовали над моторами, видимо, ремонтируя какую-то поломку.

– Какой-то штабной начальник, – прокомментировал Сосновский. – И примерно рота охраны.

Два немецких офицера, покуривая возле открытой машины, вели ленивый, неспешный разговор. Половина солдат тоже выбралась из грузовиков. Несколько человек отошли к обочине помочиться. В штабных вездеходах ехали, видимо, писари и делопроизводители. Видны были погоны унтер-офицеров и капралов.

– В принципе, не особенно сложно, – вдруг сказал Буторин. – Около сотни винтовок и несколько автоматов у командиров отделений. Два пулемета на бронетранспортерах. Мне кажется, можно рискнуть. И польза, и прорвемся, пока в пределах видимости нет других войск.

– Можно нагло проехать мимо них и помахать ручкой, – усмехнулся Сосновский и указал на свой погон: – Я им даже замечание могу сделать по поводу нарушения субординации.

– А кто говорил, что нам нужны погоны старших офицеров? – напомнил Коган. – И карты. Я думаю, что колонна без карты не могла выехать за пределы части в другой населенный пункт. У них есть карта, я уверен.

– Рубанем по ним сзади с колес? – предложил Шелестов. – Лучше, вообще-то, с лейтенантом посоветоваться. Его все-таки в училище учили, как планировать бой.

Морозов, полежав пять минут на опушке, глядя в бинокль, сразу заговорил уверенным тоном:

– У нас на бортах техники номера и символика немецких частей. Если кто-то останется в живых, он расскажет об этом. Добивать всех до последнего мы не сможем. Времени нет. Дороже может обойтись. Значит, у нас две задачи. Первая – истребление живой силы противника и уничтожение его техники. И вторая – вон тот офицер, его портфель, в котором могут быть какие-то важные документы и карта местности. Хотя портфель не опечатан, значит, ничего особо важного там нет.

– Вот что значит обученный человек, – улыбнулся Буторин. – Сразу все по полочкам разложил. Значит, действовать будем с двух сторон?

– Так точно! – уверенно ответил Морозов. – Я беру на себя уничтожение врага, а вы – захват офицеров и документов. Два взвода я пришлю сюда, рассредоточу на опушке. Остальные в колонне с бронетранспортерами и бронемашиной в голове двинутся по дороге, выехав на нее западнее. Есть там подходящее место. Вы надеваете маскировочные костюмы и подбираетесь как можно ближе к дороге. Как только моя колонна дойдет вон до того ориентира – упавшее дерево на противоположной стороне дороги, – автоматчики здесь открывают огонь по немецким солдатам. Вы забрасываете гранату в бронетранспортер, чтобы заглушить пулемет. Бронеавтомобиль подобьем мы. Немцы будут вначале считать нас своими и подпустят поближе, надеясь даже на нашу помощь, попадая при этом под перекрестный огонь. Скрыться им некуда, дорогу им под нашими пулеметами не перебежать. Кстати, снимите с мотоциклов два ваших пулемета. Пригодятся здесь.

Оперативники в маскировочных костюмах начали медленно сползать к неглубокому кювету. Рябов с двумя своими бойцами замерли на самой опушке, рассредоточившись и приготовив автоматы. Их задача – прикрывать оперативников, если что-то пойдет не так, и дать им возможность отойти к лесу. Еще ниже замерли Шелестов и Сосновский – им предстояло захватывать легковой автомобиль и офицера. Чуть правее Буторин и Коган с противотанковыми гранатами – их задача уничтожить немецкий бронетранспортер, бросив внутрь гранату. Хотя бы одну.

Шли минуты. На дороге немцы, похоже, заканчивали ремонт, но трогаться что-то не спешили. Водитель одной из машин пытался завести мотор, но тот пока только чихал, кашлял – и не заводился. Один из солдат подбежал к офицерам, о чем-то доложил. Старший с погонами майора кивнул, и солдат снова убежал к машинам.

– Карбюратор промойте, придурки, – тихо проворчал Буторин, – жиклер забился.

– Наши, – жарко шепнул ему в ухо Коган.

Из-за лесного мыска выворачивала небольшая колонна из нескольких машин, во главе которой шли бронетранспортер и легкая бронированная машина. Все бойцы в лесу и на опушке напряглись, готовясь открыть огонь, выбирая ближайшие цели, каждый в своем секторе. Еще сто метров, еще пятьдесят до ориентира, еще десять… Огонь!

Резкий треск «ППШ» слился с сухим шелестом очередей немецких автоматов. Несколько солдат сразу повалились на дорогу, остальные бросились рассредоточиваться, сдергивая с плеч винтовки. Из-под брезента кузовов стали выпрыгивать на дорогу другие, и тут открыли огонь пулеметы подъезжающей колонны. Редкие выстрелы винтовок, автоматные очереди, грохот пулеметов. Немецкие солдаты заметались под перекрестным огнем, от пуль некуда было спрятаться – не существовало укрытия. Кто-то бросился спасаться в лес напротив, но и там их настигали очереди. Дорога усеивалась телами немцев.

Буторин и Коган тоже следили за приближением колонны Морозова. И, как только головной бронетранспортер поравнялся с условной отметкой, Коган поднялся и швырнул через бронированный борт гранату. Она не успела взорваться, как Буторин швырнул в нее вторую. И тогда бешеная стрельба на дороге слилась с грохотом взрывов, из бронетранспортера вылетели столб дыма и языки пламени.

И в этой суматохе Шелестов и Сосновский бросились к легковой машине, за которой стояли офицеры. Чтобы взять живьем майора, приходилось рисковать, сделать все, чтобы его не задели пули. И поэтому оперативники помчались вперед, вооруженные только пистолетами. Шелестов обежал машину со стороны капота, к нему сразу повернулся молодой лейтенант, успевший схватить с сиденья автомат. Максим, не целясь, тут же всадил ему в грудь две пули и кинулся к майору. Немец уже держал в руке пистолет, но Сосновский не дал ему выстрелить в Шелестова. Перепрыгнув через борт машины, он выбил оружие из рук офицера и рывком повалил его на себя на заднее сиденье машины. Шелестов прыгнул следом, прикрывая пленника. В этот момент кто-то призывно закричал. Шелестов приподнялся, упираясь локтем в живот майора, и тремя выстрелами свалил еще двух солдат, бежавших на выручку своему командиру.

Буторин и Коган уже были рядом, стоя на одном колене по обе стороны от легкового автомобиля, они короткими очередями добивали тех, кто еще пытался отстреливаться или сбежать. Рядом затормозил бронетранспортер, и на дорогу выпрыгнул Морозов.

– Как вы? Живой?

– Живой, – Сосновский, сидя верхом на немце, связывал ему руки заранее приготовленной бечевкой.

Шелестов стоял рядом, выбрасывая на переднее сиденье бумаги из портфеля майора. Повертев в руках какой-то пакет, прошитый нитками и опечатанный сургучной печатью он передал его лейтенанту. Затем из картонного пакета достал две топографические карты.

– Ну вот! Есть, родные! Хоть и на немецком языке перепечатка, но главное, что есть! Все, по машинам, ребята. Поджечь машины. Соберите, сколько успеете, полные магазины для немецких автоматов. Быстрее! Быстрее! Майора в бронетранспортер.

Колонна тронулась, а на дороге уже полыхали бензиновыми факелами грузовики. Сосновский с Шелестовым сидели в бронетранспортере перед связанным немцем и рассматривали его документы.

– Кто вы такие, черт возьми? – хриплым от страха голосом осведомился немец, с ужасом смотря на немецкую форму этих людей.

– Дурацкий вопрос, майор, – спокойно ответил Сосновский. – Вы напали на Советский Союз, захватили чужие территории и удивляетесь, что вам кто-то оказывает сопротивление, нападает в ответ на вас, убивает ваших солдат. У вас так плохо с головой? Как вы смогли с таким интеллектом дослужиться до майора? За взятки? Здесь вам не Бельгия, не Чехословакия и не Франция, майор Эрих Ленц.

– Но это не война, это разбой! – продолжал упираться немец с трясущимися губами.

– Что, разбой? И это вы нам говорите, офицер армии, которая сжигает мирные города, убивает мирное население, которое не способно защитить себя? Вы же пришли не с нашей армией сражаться, вы пришли уничтожить наш народ! Это следует из вашей доктрины, плана «Барбаросса». И из вашего способа ведения войны! Не смейте даже заикаться и предъявлять претензии или я не послушаюсь командира и пристрелю вас прямо здесь!

Допрос пошел живее, когда немец понял, что с ним церемониться не станут. Более того, майор стал убеждать русских, что сам лично никого не убивал и ничего не жег. Он всего лишь тыловой начальник, хозяйственник. У него мирная профессия, но только в армии. Ничего особенно нового майор не рассказал, приказ, который он вез в портфеле, касался гарнизона в некоем поселке, его постановке на довольствие в комендатуре, с перечислением конкретного довольствия по чинам.

А вот то, что советских солдат, пытающихся вырваться из окружения, уже ищут маневренные, усиленные бронетехникой группы, он рассказал. Правда, ищут их значительно южнее, перечислялись даже факты нападения на немецких солдат и офицеров. Когда Сосновский перевел Шелестову слова майора, Максим предположил, что не только подразделение Морозова выходит из окружения. Значит, есть и другие подразделения, прорывающиеся на восток.

Машины снова свернули в лес с пустынной дороги. Никого ни впереди, ни сзади видно не было, но копоть от горящих машин поднималась столбом в синее небо.

– Как дела, лейтенант? – Шелестов подсел к Морозову.

– Двое убитых, шестеро раненых. Один тяжело, в живот. Не довезем мы его никуда. Итого – у нас двенадцать человек раненых. Надо что-то делать. Две машины вот-вот встанут.

– Ладно, Олег, нам оторваться надо хотя бы на несколько часов, потом будем придумывать. Или у тебя уже есть мысль?

– Есть, – с хмурым видом кивнул лейтенант и стал смотреть задумчиво вперед, на расступающийся перед машинами лес.

Карты очень помогли – на них охвачена была территория почти до самой Орши. Группа пробиралась через леса, урчали моторы машин, тарахтели мотоциклы головного дозора, который то удалялся вперед, то возвращался, показывая более удобную дорогу для машин и сообщая, что опасности впереди нет.

И тут встала одна машина. Морозов чертыхнулся, спрыгнул с бронетранспортера и побежал к водителям. Через несколько минут он вернулся к Шелестову, снял фуражку и с шумом вдохнул и выдохнул.

– Ну, вот такое у меня предложение, товарищ майор. Война, сволочь, она перед таким выбором ставит. И ничего тут не поделаешь!

– Предлагай, обсудим, как лучше поступить, – кивнул Максим.

Подошли оперативники, настороженно глядя на лейтенанта. Морозов посмотрел на стоявшие машины, на бойцов, спрыгивающих на траву. Кто-то побежал с фляжкой к раненым, видимо к своему другу. Никто не торопил лейтенанта, и тот заговорил сам:

– С ранеными нам далеко не уйти. Две машины едут на одном только желании ехать. Долгого пути по пересеченной местности они не выдержат. Единственное решение, которое напрашивается, – это оставить раненых у местных жителей, разместив тайком по селам, оставив людям продукты, медикаменты. Да, есть риск, что немцы могут узнать, но я верю в наш народ, в наших женщин, которые сохранят, выходят раненых бойцов для своей Родины. Я принял решение. Это не совещание. Это… приказ.

– Ты здесь командир, Олег, и мы не собираемся обсуждать твои приказы или противиться. Мы можем только оказать посильную помощь. Например, выбрать населенные пункты, в которых оставим бойцов.

Четверо бойцов, добровольцев, которые изъявили желание выполнить приказ, долг перед товарищами, стояли перед лейтенантом. Один из них шофер – человек, который разбирался в моторах машин и в случае необходимости мог сделать так, чтобы она проехала еще какое-то расстояние, прежде чем встанет окончательно. Вторым был его друг, тоже в прошлом шофер, из одного таксопарка. Двое других ребят не хотели оставлять своих раненых товарищей, с которыми шли от самой западной границы.

– Запомните еще, ребята, надейтесь только на настоящее желание населения помочь. Ни стыдить, ни уговаривать, ни насылать кары небесные не нужно. Есть сострадание, есть желание помочь – значит, соглашаетесь оставить. Шестерых в одной деревне, шестерых в другой. Продукты отдадите потом, когда согласятся и примут раненых. Машины в село не загонять, не мелькайте. По возможности раненых отнести на руках или помочь дойти тем, кто может идти. И только потом обе машины отогнать подальше в лес и замаскировать, чтобы с трех шагов не увидеть, пока листья на срубленных ветках и стволах деревьев не начнут вянуть. Мы за это время далеко уйдем. Нашумим, чтобы за нами немцы пошли, не догадались о вашем направлении движения. Ну, а потом, когда все сделаете, там решайте сами, хлопцы! Или самостоятельно пробираетесь на восток для соединения с Красной армией, или остаетесь в этих лесах партизанить. Враг есть везде, и его везде можно бить. Командованию я доложу о вас специально и очень подробно. О том, что вы выполняли мой приказ. И в журнал боевых действий сделаю соответствующую запись. Об этом не беспокойтесь!

Обоих пленных немцев расстреляли перед строем. Морозов сказал перед солдатами короткую, но очень горячую речь. Сейчас это было необходимо, следовало поднять боевой дух бойцов, вселить в их сердца надежду на то, что враг все равно будет разбит и вышвырнут с советской земли, что преступники ответят за совершенное ими зло. А для этого каждый на своем боевом участке должен приложить максимум сил. Только вместе, плечом к плечу и не жалея себя можно приблизить день победы над врагом.

Немцы выглядели жалко, тем более что с них сняли военную форму, которая в тылу могла пригодиться. Тела закопали. Лейтенант сделал об этом событии запись в журнале боевых действий. Возить с собой пленных, не представляющих ценность, тратить на них скудные запасы пищи и силы красноармейцев на охрану он не посчитал нужным и, ссылаясь на особые условия военного времени и положение подразделения, принял решение, соответствующее обстановке.

Переодетые в немецкую форму оперативники вместе с бойцами старшины Рябова снова двигались впереди колонны, выбирая дорогу и проводя разведку. Сейчас им предстояло обследовать край леса и изыскать возможность проскочить открытый участок местности. Ничего не предвещало опасности. Мотоциклы выехали на старую, заросшую травой лесную дорогу. Судя по всему, по ней не ездил никто как минимум с самой весны, и Шелестов решился добраться по ней до опушки. Лес закончился внезапно, впереди открылось широкое дикое поле, поросшее летним разнотравьем, низким кустарником. И с этого поля к опушке подъезжал немецкий бронетранспортер. Из двух грузовиков высаживалась пехота. Немецкий офицер, командовавший и активно жестикулировавший, повернулся на звук мотоциклетных моторов и замер. Видимо, его смутил вид группы.

Шелестов понял, что разворачиваться и уезжать в лес поздно. Пулемет с бронетранспортера смотрел стволом в их сторону, и через несколько секунд он откроет огонь, покажи только неизвестные мотоциклисты свою враждебность или попытайся они скрыться. На открытом пространстве его огонь будет губительным. А тем, кто выживет, не останется ничего, как только укрыться за деревьями и открыть ответный огонь. Что могут сделать несколько человек против бронетранспортера и трех десятков вражеских солдат? Это засада. Они пришли, чтобы устроить засаду на опушке. Против кого? Конечно, против нас. И это только разведка, скоро лесной массив окружат войсками, а мы не успеем сообщить Морозову!

Не останавливаясь, выехавшие из леса мотоциклы, стали приближаться к немцам. Офицер поднял руку, приказывая своим солдатам не стрелять. Он видел своих, видел на заднем сиденье головного мотоцикла офицера. И этот офицер замахал рукой выкрикивая по-немецки: «Стой, опасность! Опасность!» Обстановка соответствовала тому, что знал командир этой группы, которому было приказано устроить засаду на выезде из леса. И таких групп в этой местности было несколько. Значит, это кто-то из своих, кто проводил разведку в лесу, кто искал следы русских. И офицер пошел навстречу.

Шелестов, который вел передний мотоцикл, поравнялся с немецким офицером и, не останавливаясь, вильнул, объезжая его. Сосновский за его спиной привстал, когда они подъехали к бронетранспортеру, и бросил через борт внутрь гранату. И тут же затрещали автоматы, заработали два пулемета, укрепленные на мотоциклах. Офицер упал первым, потом с грохотом полыхнуло пламя из немецкого бронетранспортера. Оперативники развернулись веером на опушке и прямо с мотоциклов расстреливали немцев на открытом пространстве. Один из грузовиков попытался развернуться и уехать, но несколько пуль пробили обшивку, угодив в мотор. Машина остановилась, а потом из-под капота появился огонь. Последние гитлеровцы попадали под очередями оперативников, когда взорвался бензобак автомашины, и Шелестов подал знак разворачиваться и возвращаться назад.

Неожиданно заглох один из мотоциклов, а потом загорелся его двигатель. Буторин и Коган едва успели соскочить с него и отбежать. На ходу они запрыгнули к своим товарищам на их машины, и группа, теперь уже на трех мотоциклах, понеслась назад, к своей колонне. Шелестов на ходу оглянулся на две другие машины. Кажется, все целы. Нет, Зорин, сидя за пулеметом в коляске, рвал зубами бумажную оболочку бинта и перетягивал руку чуть выше плеча. Там расплывалось кровавое пятно.

– Стой, лейтенант, стой! – крикнул Шелестов, останавливая свой мотоцикл и подбегая к бронетранспортеру.

– Что случилось? Немцы? – Морозов спрыгнул на землю и посмотрел на раненого бойца. – Я слышал стрельбу!

– Очень похоже на попытку блокировать лесной массив с нескольких сторон, – объяснил Шелестов, доставая карту. – Они просто немного опоздали. Не успели занять позиции, обустроить засаду, а то бы нам несдобровать. Это они нас ждут, я уверен.

– Надо менять направление, – разглядывая карту, сказал лейтенант. – Лучше всего, конечно, уйти в глубь массива, встать лагерем и выслать несколько разведывательных групп. Изучить обстановку, расположение врага, а потом уж принимать решение.

– А если наоборот? – предложил Буторин. – А если предпринять прорыв вперед? Они же считают, что мы прячемся все время, уходим от боя, маневрируем. Они не ждут нашей атаки. Тем более они не знают, что мы в немецкой форме. Точнее, догадываются, что можем быть в немецкой форме.

– Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант! – вдруг закричали несколько бойцов, которые стояли, задрав головы. – Смотрите, «рама».

– Ах, черт! – Морозов стиснул зубы и грохнул кулаком по крылу грузовика. – Выследили. И сколько уже он там летает? Мы думали, они только на передовой, а они… Водителям к машинам, срочно перегнать их в глубь леса! Командирам уводить подразделения на двести метров…

Договорить лейтенант не успел, поскольку в воздухе зашелестело, и только теперь с запозданием донеслись звуки артиллерийских выстрелов. По лесу, по координатам, которые передал самолет-разведчик, открыла огонь гаубичная батарея. Шелестов успел добежать до машины, рядом с которой стоял полковник Боэр с портфелем, и свалить его на траву. Закрыв немца своим телом, Максим чувствовал, как вздрагивает земля от разрывов, как она бьется под ним, будто он сам ее спасает, закрывает от металла, от смерти. На голову летела земля, срубленные осколками ветви деревьев. Первый залп закончился, и Шелестов, вскочив, схватил Боэра за рукав и потащил в лес, подальше от колонны. Сейчас самое главное было спасти немца, спасти документы. Новый залп обрушился на лес, и снова пришлось падать. В воздухе стоял запах гари, распространялась вонь от горящей резины. Снаряды рвались то ближе, то дальше.

Неожиданно все стихло. Шелестов лежал на земле, откашливаясь, выплевывая изо рта землю. «Все кончилось или я оглох?» – думал он. Но тут же услышал голос полковника. Тот ворочался рядом, пытаясь сесть. Шелестов посмотрел на немца, ободряюще улыбнулся и похлопал его по плечу. Где-то рядом послышались знакомые голоса:

– Здесь, вот они! Я же говорил, что за ними бежал, что ушли…

Шелестов потянулся за автоматом, но вспомнил, что его при нем не было, когда начался обстрел. Не об оружии он думал в тот момент, а о полковнике и его портфеле. Из-за бугра вышел старшина Рябов, за которым шли Буторин, Коган и Сосновский. У Когана куртка маскировочного костюма была порвана от ворота до самого низа. У Сосновского лицо было черным от грязи, и он шел, стирая грязь рукавом гимнастерки. Живы, ребята, все живы! Оперативники опустились на траву рядом, а старшина махнул рукой назад:

– Я сейчас, товарищ майор. Тут еще несколько человек есть…

– Вода есть у кого? – поинтересовался Коган, сдирая с себя обрывки маскировочного костюма.

– Михаила умыть? – рассмеялся Буторин и начал отстегивать от ремня фляжку.

Они пили не спеша, промывая горло водой. Состояние было непонятным. С одной стороны, каждый радовался тому, что жив, что удалось выбраться из этого ада. Но, с другой стороны, все понимали, сколько там погибло людей, что потерян не только транспорт, но и боеприпасы, продукты. И каждый задумался о том, что теперь, видимо, придется выходить из окружения одним.

Зашелестели кусты, Буторин схватил автомат, но к оперативникам вышли Рябов и двое его бойцов. Бинт на раненой руке Зорина был весь в земле. Все трое держали в руках немецкие автоматы. «Хороши четыре майора, – подумал Шелестов. – Эти вот оружие не бросили, а у нас один автомат на четверых». Солдаты расселись рядом на траве, кто-то полез за кисетом покурить. Качали головами, коротко обменивались воспоминаниями, как все произошло, кто что видел.

– Мотоциклы наши разметало так, что цепь на дереве висела, – говорил Березин, потирая шею. – Пулемет жалко немецкий. Скорострельность у него дикая. Не мешало бы иметь при себе такой.

– А бронетранспортер взрывом перевернуло. Я думал, что Морозов там был. Полез, ан нет. Двое бойцов и водитель. Мертвые все.

– Ну не все, – рассудительно заметил Рябов. – В лес бежали многие. Падали, вставали и снова бежали. Есть еще живые. Может, и лейтенант наш живой. Поискать бы, а, товарищ майор?

– Значит так, бойцы, – вытерев рот и завинтив крышку фляжки, Шелестов вернул ее Буторину. – Слушайте приказ. Старшина Рябов как старший по званию и самый опытный боец принимает командование подразделением. Ваша задача – вернуться к месту гибели колонны, найти живых, собрать оружие, продукты питания и вывести живых на западную окраину леса. Там есть небольшой родник и густой молодой осинник, в котором можно укрыться. Дальше действовать по обстоятельствам.

– Как же так, товарищ майор? – Рябов озадаченно оглянулся на своих бойцов, потом снова посмотрел на Шелестова. – Мне же приказано вас охранять, доставить в безопасное место. До своих, значит.

– Ситуация изменилась, – ответил Шелестов, стараясь сделать лицо серьезным и строгим. – И я как старший по званию отменяю предыдущий приказ вашего командира. Теперь приказ другой.

Он вынужден был это сказать, но внутри стало тепло от слов старшины, от его преданности, исполнительности. Рябов смотрел на Максима широко раскрытыми глазами, будто переваривая его слова, пытаясь найти в них противоречие. И Шелестов понял, что творится внутри у старшины. И решил, что тот прав. И он улыбнулся и спокойным тоном добавил:

– Старшина, мы будем вас ждать у родника.

– Есть, товарищ майор! – Рябов вытянулся, четко откозыряв. А потом кивнул бойцам и приказал: – За мной!

– Я благодарен вам, – заговорил немец, тряся головой. – Только в голове шумит немного.

– Что он говорит? – спросил Шелестов Сосновского. – Благодарит? Пусть смотрит, смотрит и запоминает. А потом расскажет у себя дома, когда война кончится, о том, какой она была. Как мы умирали только потому, что кто-то там, в Германии, решил, что мы не люди, что мы неполноценные и нас надо истребить. Только эти неполноценные свернут шею любому врагу. Не только потому, что мы самые сильные и мужественные воины, а потому, что сильны духом! Ладно, объясни ему, пусть впитывает. А сейчас поднимаемся и двигаем к роднику. Старшина приведет всех, кого найдет. А потом будем решать куда двигаться.

Но через несколько сот метров оперативникам пришлось остановиться. С той стороны, где колонну накрыла вражеская артиллерия, вдруг раздалась стрельба. Очереди «шмайсеров» чередовались с ружейными выстрелами, с характерными звуками очередей «ППШ». Выхватив из кобуры пистолет, Шелестов приказал Сосновскому остаться с полковником, а сам с Буториным и Коганом бросился на звук боя. Они бежали быстро, но когда над головой стали часто свистеть пули, когда пули стали сбивать ветки над головой, пришлось сбавить скорость и передвигаться осторожнее.

Буторин вдруг остановился и, подняв руку, сделал знак пригнуться. Шелестов, держа наготове пистолет, тут же присел за деревом. Виктор с автоматом продвинулся еще немного вперед и тоже замер за стволом толстой березы. Они увидели Морозова, который помогал идти раненому бойцу. У того вся штанина была в крови, но он мужественно пытался идти, держась за лейтенанта. И тут сбоку выбежали трое немцев.

– Хальт!

Морозов тут же поднял руку с пистолетом, но выстрела не последовало. Пистолет издавал только сухие щелчки. Раненый красноармеец грубо выругался, когда еще один немецкий солдат выволок на поляну за волосы Риту Пономареву и толкнул ее на землю у своих ног. Не раздумывая, Шелестов вскинул руку и дважды нажал на спусковой крючок. Немец рухнул на землю рядом с девушкой, и та, отчаянно взвизгнув, отшатнулась в сторону. Очередь из «ППШ» свалила еще одного немца. Морозов отпустил раненого и бросился на другого солдата, повалив его на землю. Третий немец не успел выстрелить, он только отскочил в сторону, наведя автомат. Снова два выстрела из пистолета – и враг согнулся, а потом рухнул головой в траву. Оперативники выбежали на поляну. Буторин с размаху опустил на голову немца приклад автомата, и тот обмяк в руках лейтенанта.

– Вы? – Морозов вытер лоб рукой и с шумом облегченно выдохнул. – Ну, я уж думал конец нам.

Буторин подбежал и стал поднимать с травы Риту, а Шелестов подошел к лейтенанту. Тот только сокрушенно помотал головой в ответ на немой вопрос майора. Потом все-таки заговорил:

– Не знаю, сколько человек ушло. Как только обстрел прекратился, они и налетели. Мы даже не успели раненых собрать, понять, кто убит. Отстреливались до последнего, я прикрывал людей, говорил, чтобы отходили к краю леса, в другую сторону. Вдруг там нет оцепления? Потом патроны кончились. Они шли за нами и добивали раненых. Никого в плен не брали. Так что уцелели немногие.

– Все, все, Олег! Соберись, – проговорил Шелестов. – Это война, а на войне убивают. И мы в тылу у врага оказались, и мы сражаемся.

– Я не смог людей вывести…

– Перестань! – осадил лейтенанта Шелестов. – Ты талантливый командир, ты молодец просто, а что нас зажали тут, не твоя вина. Без потерь не выйти, и ты это понимаешь. Соберись, на тебя солдаты смотрят и доверяют тебе.

– Какие солдаты? – Морозов поднял перекошенное от боли лицо к Шелестову. – Я не сберег никого.

– Ты многих сберег. Я отправил старшину собрать всех у родника. Пошли, соберись и пошли. Сколько есть, с теми и пойдем дальше.

– Сколько есть? – Морозов поднял на майора глаза с черными кругами вокруг от недосыпания и усталости. – Я даже знамя полка не сохранил. Нет больше полка.

– И что? – Шелестов в бешенстве схватил Морозова за грудки и встряхнул: – И что теперь, не воевать? Врага не бить? Ты еще злее должен его бить, еще злее!

Когда оперативники вместе с Морозовым, Ритой и раненым солдатом подошли к роднику, навстречу им молча стали подниматься угрюмые бойцы. Когда увидели живых командира и санинструктора Риту, у многих потеплели глаза, в них блеснула надежда.

– Родные, живые, живые, – шептала девушка, бросаясь к бойцам. – Родненькие, раненые есть, есть, да? Сейчас я вам помогу, потерпите только!

Морозов подошел к роднику, встал на колени и принялся жадно пить. Шелестов огляделся – старшины и его ребят не было. Зря он его послал туда, нарвались на немцев, погибли. А зачем? Кому они могли там помочь? И тут же Максим мысленно одернул себя. Что за сопли, как у девчонки. Зачем послал! Затем и послал, что можно было кому-то еще помочь. Никто не погибает просто так, зазря! Любая смерть в бою – смерть за Родину, за своих товарищей. А любой бой наносит урон врагу. Ты убиваешь врага – вот и вся логика войны. Вот они сидят, закаленные и неотчаявшиеся. И многие с оружием, не бросили его. Патронов маловато, почти нет совсем. Ни у кого при себе нет своих вещмешков, шинелей. Только руки и оружие.

– О, да тут целое собрание трудового коллектива! – раздался голос, и на поляне появился старшина Рябов.

Он держал в руках немецкий автомат, еще два автомата висели на его шее, за голенища сапог и за ремень под гимнастеркой были засунуты пять магазинов. За старшиной на поляну вышли еще солдаты, которых он разыскал в лесу и привел к месту, указанному Шелестовым. У многих были в руках автоматы, некоторые несли ремни с полными подсумками для магазинов. Последними к роднику подошли Зорин и Березин. Пограничник нес на плече немецкий пулемет. Он снял его, морщась, положил на траву и громко заявил:

– Ну и тяжелая, зараза! Ох, кто-то у меня ответит за эти мои муки. Почти полная лента оказалась!

Старшина двинулся было к Шелестову, но тот со строгим видом покачал головой и кивнул на Морозова. Рябов кивнул, одернул гимнастерку и, приложив руку к пилотке, доложил:

– Товарищ лейтенант, собрал в лесу живых бойцов в количестве шестнадцати человек и привел. От немца оторвались, преследования не было.

– Спасибо, старшина! – принял доклад Морозов и повернулся к остальным бойцам: – Всем отдыхать пятнадцать минут. Помочь санинструктору перевязать раненых. У кого есть фляжки, набрать воды.

Лейтенант подошел к оперативникам и, присев рядом, достал из планшета карту. Все подвинулись ближе к нему.

– У нас оставалось девяносто четыре человека, – хмуро сказал лейтенант. – Вышли из боя сюда сорок девять. Половина солдат там полегло.

– Смотрите, – Сосновский указал на лес, откуда вышли двое бойцов.

Сержант с перевязанной головой и залитым кровью лицом придерживал бойца с перевязанным плечом. Тот шел, опираясь на винтовку. Сержант нашел взглядом Морозова, усадил на землю раненого товарища, а потом подошел к командиру. Вскинул было руку к голове, но вспомнил, что на нем нет головного убора, и хрипло сказал:

– Товарищ лейтенант, разрешите доложить, сержант Васильев… вот, удалось спасти… знамя…

Сержант расстегнул гимнастерку, снял ремень и вытащил из-под одежды сложенное знамя со следами крови на нем. Лицо лейтенант перекосилось, слезы брызнули из глаз. Он поднялся, как пьяный, подошел к солдату и опустился на одно колено. Взяв пальцами край знамени, он припал к нему губами. А потом тяжело поднялся и обнял сержанта.

Глава 7

На 51 человека имелось 12 «мосинок», 7 «ППШ» и 24 «шмайсера», не считая немецкого ручного пулемета. Только восемь человек не были вооружены. Даже Рита осталась без пистолета, который у нее отобрали немцы, когда она попала к ним в руки. Это можно было считать положительным моментом, потому что в том бою, который произошел в лесу после артиллерийского обстрела, бойцы могли вообще остаться почти без оружия. Но каждый солдат понимает, что оружие – это святыня и его бросать нельзя, а нужно беречь как зеницу ока. Но, увы, было слишком мало патронов. Мало у кого из автоматчиков, вооруженных «ППШ», имелось больше одного магазина. К «шмайсерам» имелись по два-три магазина, а у тех, кто владел «мосинками», почти не осталось патронов. У кого-то ни одного, а у кого-то по 2–3 патрона в обойме. Тут уж о долгом серьезном бое думать не приходится.

Морозов вел своих солдат по лесам до глубокой ночи. То и дело где-то позади начиналась стрельба и вскоре затихала. Бойцы мрачно молчали. Каждый понимал, что сейчас там погибают их товарищи, те, кто затерялся в лесу после артиллерийского налета, после нападения немцев. И это означало, что гитлеровцы прочесывали лес, добивали тех, кого находили. А значит, они догонят рано или поздно остатки подразделения. Выхода не было. За спиной враг, лес оцеплен. И не вырваться, не скрыться. Каждый постепенно свыкался с мыслью, что предстоит последний тяжелый бой. Немцы решили окончательно избавиться от угрозы в своем тылу и уничтожить советское подразделение, пытающееся прорваться к своим на восток.

Наломав елового лапника, солдаты повалились спать, прижимаясь друг к другу, так было все-таки теплее. Хоть и лето, но в лесу, да еще ночью, продрогнуть успеешь. Разводить костер тоже нельзя. Еды не было, не будет ее и утром. А значит, усталость скоро начнет сказываться, скоро бойцы будут еле волочить ноги. Утром Морозов поднял отряд, и снова по лесу потянулись люди-тени. Мрачно было на душе у каждого. Мрачно до такой степени, что солдаты начинали думать о том, чтобы повернуть назад и встретить врага лицом к лицу. Нет патронов – значит схватиться в рукопашную. Уничтожить врага – или умереть самим. Оперативники понимали состояние этих людей. Особенно раненых, у которых силы кончались еще быстрее, чем у здоровых. И когда в просвете между деревьями мелькнуло открытое пространство, Шелестов предложил сделать остановку, чтобы со своей группой отправиться на разведку. Лейтенант не возражал. Он даже сам хотел отправиться с оперативниками, но понял, что лучше остаться с солдатами, поддержать тех, кто падает духом, подбодрить раненых.

– Товарищ майор, можно мы с вами? – старшина стоял вместе со своими бойцами, Березин держал возле ноги трофейный пулемет.

Шелестов задумался, стоит ли брать с собой этих ребят, но неожиданно старшину поддержал Буторин:

– Хорошая идея. Если нарвемся на фашистов, то хоть будет чем ответить. А то с одним автоматом и тремя пистолетами много не навоюешь.

– Мы не воевать отправляемся, а наоборот, – возразил Шелестов, – на скрытую разведку. Ладно, пошли, старшина!

Вообще-то у старшины и двух его бойцов кроме пулемета с одной лентой были еще и три «шмайсера». И хотя все находились в одинаковых условиях, а вот видишь, опытный старшина, прошедший раньше еще и финскую войну, сумел, наоборот, вооружиться, а не растерять вооружение. И патронов у него к автоматам было больше, чем у любого другого бойца в подразделении.

Растянувшись цепочкой, группа пошла к краю леса, внимательно посматривая по сторонам, часто останавливаясь и прислушиваясь. Немцы вполне могли устроить засаду и здесь. Это вовсе не означало, что лес будет окружен плотным кольцом, через которое и мышь не проскочит. Для этого и дивизии мало. Скорее всего, они устроят засады в местах наиболее вероятного появления русских: на лесных дорогах, у выхода к реке и населенным пунктам, в местах, где легко перейти из одного лесного массива в другой, чтобы снова скрыться от преследователей. Шелестов предполагал, что здесь встречи с немцами им удастся избежать, но осторожность нужна всегда.

– Немцы! – Шелестов остановил группу, опустился на траву и пополз к лесной опушке, чтобы разглядеть, что же там происходит в поле.

Коган и Сосновский подползли к командиру и улеглись рядом, сообщив, что Буторин со старшиной пошли обследовать опушку. Может, немцы где-то рядом устроили лагерь для больших сил? То, что раскинулось в поле на расстоянии примерно двух километров от леса, было не чем иным, как советскими разбитыми укрепленными позициями с бетонными ДОТами, окопами полного профиля со стрелковыми ячейками и блиндажами.

– А ведь это саперы, – сказал Сосновский, опуская бинокль. – Эмблемы саперные. А еще по периметру фанерные таблички на столбиках со словами «Осторожно, мины».

– Точно, – подтвердил Шелестов. – Здесь в первые дни войны держало оборону какое-то подразделение. И перед позициями установлено минное поле. И теперь у немцев дошли руки разминировать тут все. Дорога же рядом проходит. Хоть и грунтовая, без покрытия, но все равно важная коммуникационная нитка.

В поле стояли два грузовика-фургона. Шестеро солдат с миноискателями бродили по краю поля. Метрах в ста на краю лежали несколько мин, видимо, уже снятых здесь. Никаких палаток, временного лагеря саперов видно не было. Видимо, они приезжают каждый день откуда-то на разминирование. Надо было дождаться Буторина со старшиной. Что скажут они? Есть признаки, что рядом есть немцы, или нет?

– Слушай, Михаил, – покусывая травинку, Шелестов продолжал смотреть на немцев. – А что это у нас полковник притих? Раньше все в бой рвался, что-то доказывать порывался. А сейчас сидит на привалах и что-то строчит в блокноте карандашом.

– Есть такое дело, – кивнул Сосновский. – Я ему свой перочинный ножик одолжил для этого. Второй карандаш стачивает из моего планшета.

– Мемуары, что ли, взялся писать? – хмыкнул Максим. – Или докладную Платову с жалобой, что мы не пускаем его воевать?

– Я так понял, что он на случай своей гибели готовит аналитическую справку для советского командования. Характеризует ключевые личности в Генштабе и военное руководство групп армий. Он пытается описать их личные качества, наклонности, политические взгляды, карьеру, связи. Ну и подходы в военной науке, тактические пристрастия. Отдельно, как он мне сказал, хочет описать взаимоотношения старого генералитета и Гитлера. Ну и новой военной элиты, которая проявилась вместе с Гитлером и на его плечах пришла к власти.

– Наконец-то он занялся полезным трудом. А то у меня все мысли не о деле, а о том, как бы Боэр под пулю не подставился. Оправдывайся потом перед Платовым и перед Берией. К нам и так много вопросов будет на счет того, что мы секретную операцию по линии разведки превратили в войсковую.

Зашелестела трава, хрустнула ветка, и рядом появился Буторин. Он опустился на траву.

– Мы прошли метров на сто. Пограничник даже на дерево залез. Немцев в округе не видать. Эти только вон в поле возятся. Видать, до наших позиций добраться хотят или просто разминируют, чтобы какой-нибудь идиот не свернул с дороги на минное поле. А позиция хорошая. Смотри, здесь эту дорогу под огнем держать можно, а западнее простреливается шоссе. Отсюда не видно, но дорога запирается намертво, если доты артиллерийские. А мне кажется, что так. Там могут и пулеметы остаться, и патроны. Может, и НЗ. Немцы во время боев там, я думаю, особенно не шарили.

– Интересно, кто наших похоронил? – задумчиво спросил Сосновский.

– Там, у леса, воронки от авиационных бомб, – показал Буторин. – Мне кажется, что один холм среди них и есть братская могила. Наверняка местное население пригнали с лопатами и закопали. На этот счет у немцев тоже понятие есть, чтобы антисанитарию не устраивать в своем тылу.

– А это значит, что с той стороны нет минного поля. Или немцы специально проход разминировали.

Услышав шаги, все обернулись в другую сторону и увидел Когана, который шел вместе со старшиной открыто, как на прогулке. Шелестов хотел было сказать, чтобы они пригнулись, но потом понял, что смысла в этом нет. Наверняка они тоже немцев здесь не нашли.

– Никого, – подтвердил Борис, усаживаясь на траву. – А за лесом немецкие колонны по шоссе идут. Наверное, на Смоленск силы собирают.

Отправив с сообщением Березина к лейтенанту, оперативники развернули карту. Надо было придумать, как вырваться из заблокированного района, как обмануть немцев и уйти дальше на восток, в леса. До линии фронта, если она есть, или просто до района, где идут активные бои, оставалось не так уж и далеко. Может быть, удастся лесами скрытно добраться, а может быть, опять захватить технику и на колесах напролом. Лейтенант прибежал довольно быстро, выслушал доклад и стал рассматривать разбитые позиции.

– Неприятное место, – заключил он. – Тут бы проскочить, но минные поля. А ждать, пока немцы разминируют, мы не можем. На северо-запад нельзя, там шоссе и войска идут на восток в большом количестве. Лесами на восток не получается, блокировали нас здесь. Через эти вот позиции нужно пробраться, пока немцы думают, что тут все заминировано, а потом придумать, как тихо через Днепр переправиться.

– Березин! – позвал он сержанта-пограничника. – Вернись к нашим, хотя… отставить, я сам. Может у нас кто-то из саперов остался?

– Замрите! – подал голос Сосновский. – Немцы!

Все прижались к траве и стали прислушиваться к звукам моторов. Слева не спеша выполз колесно-гусеничный бронетранспортер, затем большой армейский командирский вездеход. За ним тянулись пять крытых грузовиков. Видимо, с солдатами. «Не успели», – пробормотал Коган. Машины остановились прямо перед укрывшимися на опушке леса советскими командирами. Из машины саперов выскочил невысокий унтер-офицер и подбежал к командирской машине. Видимо, докладывал о том, что они тут делают и по чьему приказу. Но, скорее всего, командир прибывшего подразделения знал обстановку, знал о работающих саперах и лишь уточнял, как тут дела и не слышно ли русских. Он на что-то указывал руками, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону.

– Если здесь остановятся, – тихо сказал Буторин, – то придется их атаковать, отбить машины и на колесах выбираться побыстрее из этого района.

– Поднимать шум, когда нас и так у каждого куста ждут? – с сомнением сказал Шелестов.

– А какой выход? – отозвался Виктор.

Буторин выразительно посмотрел на Шелестова, и тот понял, что имел в виду оперативник. Боэр и его портфель. Чем дольше группа находится на месте, тем плотнее затягивается вокруг нее кольцо. А у них приказ. Приказ любой ценой доставить в Москву портфель и немецкого полковника. Выход в данной ситуации напрашивался единственный – оставить подразделение с его лейтенантом и выбираться, хоть ползком, впятером. В крайнем случае вчетвером, но с портфелем. И тут снова поразил Морозов.

– Выход такой! – заговорил он уверенно. – Здесь немцы вряд ли оставят подразделение караулить нас. Здесь выход на открытую местность, минное поле. Ночью делаем проход по минному полю, устанавливая вешки, проходим ползком, если придется, и снимаем за собой вешки. В светлое время суток прячемся на разбитых позициях и на следующую ночь уходим на северо-восток, а потом к Днепру – искать переправу. Другого выхода я не вижу. Оставаться на месте смерти подобно.

Сосновский посмотрел на Шелестова и многозначительно улыбнулся. В его глазах светилось: «А лейтенант-то наш орел!» Морозов повернулся и собрался идти в лес к своим бойцам, как вдруг на дороге затарахтели мотоциклы. Десять мотоциклов с колясками вылетели откуда-то слева из-за деревьев и подъехали к опушке. Немец в форме лейтенанта выбрался на дорогу, и от машин саперов к нему бегом кинулся унтер-офицер. Морозов снова опустился на траву, все вокруг замерли. Немцы были всего в нескольких десятках метров. Мотоциклы замолчали, автоматчики стали прохаживаться, разминая ноги. Сосновский поднял палец, предлагая никому не шевелиться, и стал прислушиваться. Разговор было хорошо слышно. И, судя по тому, как напрягались желваки на скулах Михаила, говорили там, на дороге, о чем-то не совсем приятном.

– Сейчас сюда приедет рота солдат и будет разбивать лагерь. Лейтенант спрашивал, на каком расстоянии от минного поля им расположиться, чтобы не возникало опасности.

Коган выругался, едва шевеля губами. Шелестов приказал старшине остаться с Березиным и Зориным наблюдать и предложил остальным вернуться к подразделению. И уже там, под защитой леса, когда из всего отряда вышли четверо оставшихся в живых саперов из роты майора Сысоева, Шелестов и Морозов, посовещавшись и решив, что другого выхода уже нет и не будет, приняли решение.

– Вот что, саперы! Там, на дороге, стоит машина и работают немецкие саперы – разминируют участок перед нашими старыми позициями. Мины установлены там наши, советские. Ваша задача, когда мы завяжем бой, когда мы будем стараться удерживать гитлеровцев, подготовить проход к ДОТам.

– Разминировать – это долго, – покачал головой усатый сержант. – У нас почти нет патронов, не продержитесь долго. Я предлагаю не разминировать.

– Вешки? – спросил Шелестов, который именно это недавно и предлагал там, на опушке, когда они обсуждали вариант движения через позиции.

– Так точно, – кивнул сержант. – Заготовим прутики, пометим. Сами цепочкой встанем, когда вы через минное поле проходить станете, а потом за вами и соберем вешки. И минное поле сохраним, и сами все переберемся.

– Готовьтесь, – приказал лейтенант. – Все автоматчики ко мне. Кто с винтовками, идете в следующей группе. Снимать пулеметчиков, офицеров. Саперам в первой группе ждать команды. Всем двигаться по лесу на кошачьих лапах.

Полсотни человек не могут идти тихо, но сейчас удивительным образом в лесу не слышно было шума, шелеста и шумного дыхания нескольких десятков людей, идущих в бой. Максим, понимая, что в первой фазе боя они помочь лейтенанту с его бойцами не смогут, шли во второй группе. Сосновский на ходу быстро объяснил полковнику, что происходит. Он тут же схватил Михаила за ремень и принялся убеждать его, что ему необходимо идти к немецкому офицеру, отвлечь его, чтобы атака была эффективной. Шелестов, когда Сосновский перевел ему слова Боэра, с сомнением осмотрел на немце мятое и несвежее обмундирование с майорским погонами, которое еще было ему чуть маловато. И тогда Михаил ругнулся, сдирая с себя маскировочный костюм, под которым у него тоже все еще был немецкий офицерский мундир. Максим кивнул. Использовать надо любой шанс, даже минимальный. А в такой ситуации никто не знает, какая минута будет решающей. Тем более когда лимит времени просто невероятный. Он подозвал двух солдат, которые тоже все еще были переодеты в немецкое обмундирование, и быстро объяснил им задачу. Те кивнули, с готовностью снимая с плеч трофейные «шмайсеры». Шелестов догнал Морозова и в двух словах сообщил об изменении плана. Тот выслушал и молча кивнул.

Унтер-офицер обернулся к лесу, удивленно уставившись на двух майоров вермахта, вышедших из леса в сопровождении двух солдат. Выглядели они устало, как будто выдержали нелегкий бой, а может быть, и не один.

– Лейтенант, мне нужна ваша помощь, – громко объявил Боэр.

– Герр майор, – лейтенант козырнул, унтер-офицер последовал его примеру, в добавок вытянувшись как струна.

– Есть в вашем подразделении поблизости радиостанция? – не дал договорить лейтенанту Сосновский, демонстрируя тоже берлинское произношение.

– Прошу простить, герр майор, – лейтенант сделал строгое лицо. – Но я должен проверить ваши документы. Это зона проведения особой операции. Мы ищем русских. Они целым подразделением пытаются пробиться на восток к своим.

– Мы что, похожи на русских? – расхохотался Боэр и посмотрел на Сосновского. – Лейтенант, вы с ума сошли? Вот мои документы… Подержите.

Немецкий лейтенант ожидал всего чего угодно, наверное, и сопротивления, появления русских, но никак не этого смеха, чистого немецкого языка и просьбы майора.

Боэр после просьбы подержать, неожиданно снял фуражку и протянул лейтенанту. И тот машинально взял ее. Это был условный сигнал. Смех двух офицеров был сигналом приготовиться для своих и способом дать понять немцам, что перед ними действительно немецкие офицеры. Мотоциклисты, видя, что офицеры смеются, тоже несколько расслабились. Наверняка вокруг леса много разных подразделений и из разный частей, кого в спешном порядке оставили здесь для поиска и уничтожения советских солдат.

И в этот момент на опушке раздался грохот автоматных очередей. Немецкий лейтенант и стоявший рядом унтер-офицер успели только в испуге вытаращить глаза. Но Сосновский и Боэр вскинули автоматы и короткими очередями расстреляли обоих, а потом бросились в сторону, чтобы не попасть под свои и немецкие пули. Мотоциклисты валились на землю с сидений, кто-то не успел даже выбраться из мотоциклетной люльки или схватиться за рукоятку пулемета. Несколько немцев успели ответить огнем, но были мгновенно убиты. Меткими выстрелами из винтовок были убиты и двое саперов в поле неподалеку от машины.

Все! Шум боя пронесся по опушке и окрестным полям. Теперь жди гостей, и времени на остальные действия было очень мало. Морозов выбежал на середину дороги, раздавая приказы. Четверо саперов быстро осмотрели немецкую машину, вытащили несколько щупов и поспешили к минному полю, где лежали два убитых немца. Несколько бойцов, имеющих опыт обращения с минами, подхватили извлеченные немцами мины из кучи, сваленной у дороги, рассовали по карманам детонаторы и с лопатками поспешили по дороге влево и вправо. Поставив несколько мин, возможно, они на какое-то время задержат врага, а может, и лишат его бронированной техники. Машину завели и отогнали, бросив поперек дороги. То же самое сделали с мотоциклами. Их составили поперек дороги, открыв у каждого мотоцикла бензиновый кран, чтобы бензин стекал из бака на землю. Автоматчики и стрелки устраивали позиции в канаве у минного поля, за крайними деревьями на опушке. Саперы довольно быстро продвигались по полю в сторону окопов. Возле каждой найденной мины они вбивали лопаткой колышек.

– Максим Андреевич! – лейтенант подошел к Шелестову и попросил довольно строго, почти тоном приказа: – Прошу вас вместе с саперами первым войти туда, в блиндажи и доты, осмотреть, оценить, в каком состоянии укрепления. Не исключаю, что нам предстоит там принимать бой.

Шелестов с оперативниками, подхватив оружие саперов, отстегнув подсумки с полными магазинами, двинулись по минному полю. До конца заминированного участка оставалось всего метров двадцать. Дальше вывернутые и развороченные рогатки с обрывками колючей проволоки, воронки от снарядов и мин. Буторин, который шел первым и остановился за спинами работавших саперов, вдруг указал на крайний ДОТ.

– Максим, пушка! Смотри, там орудие стоит!

И тут воздух прорезал гулкий орудийный выстрел, отдавшийся в ушах. С шелестом полетел снаряд и разорвался прямо на дороге. Оперативники оглянулись и увидели, что с той стороны, откуда приехали до этого мотоциклисты, шли танки. Их было два в голове колонны, а за ними виднелись бронетранспортеры, машины с солдатами. Саперы стали работать быстрее. Впереди шли двое с миноискателями, а за ними двое со щупами, проверяя обочину дорожки и подозрительные участки. Затарахтели пулеметы, еще один снаряд пролетел и взорвался на опушке. Немцы хорошо видели людей на минном поле, но не знали пока, свои это или русские. Танки вели огонь не на поражение, а для острастки. Сейчас колонна дойдет до выставленных мотоциклов и все поймет. И тогда начнется жестокий бой. Еще минут пятнадцать продержаться Морозову у леса, а потом можно будет отправлять людей группами по проложенному саперами коридору.

– Есть, товарищ майор! – крикнул сержант-сапер, снимая с головы наушники. – Готово!

Один из саперов побежал в начало коридора, чтобы направлять колонну бойцов, которая начнет уходить к позициям.

– Сюда! – крикнул Шелестов и, огибая столбы с колючей проволокой, поспешил к окопам. – Борис, Виктор, осмотрите западные ДОТы, окопы! Михаил, вы с полковником – южный участок!

Данный оборонительный узел имел форму подковы и прикрывал относительно ровный открытый участок местности, представлявший собой танкоопасное направление. Свернув со Смоленского шоссе, танки могли развернуться атакующим строем и двинуться на восток, вклиниваясь между оборонительными позициями Могилева и Орши. А дальше выйти к Смоленску с юга или вообще к Рославлю, глубоко охватывая с фланга смоленскую группировку советских войск. Артиллерийские ДОТы были устроены так, что могли обстреливать на большом участке Смоленское шоссе и второстепенную грунтовую дорогу между двумя лесными массивами, проходившую в нескольких километрах южнее шоссе.

Окопы были в удручающем состоянии. Здесь взорвалось столько снарядов, что местами это была уже не линия окопов, а просто неглубокая канава. Хотя кое-где сохранились и стрелковые ячейки, и пулеметные гнезда. Шелестову попался изуродованный станковый пулемет, разбитая осколком винтовка, пробитый пулей автоматный диск. Через пробоину присматривались патроны в диске. А ведь их можно использовать, если диск вскрыть. И рядом с пулеметом валяется патронная коробка. Пробежав еще немного по окопу, Шелестов споткнулся обо что-то торчавшее из рыхлой земли, насыпавшейся сюда от взрыва снаряда наверху. Он разворошил землю и увидел, что это железный патронный ящик, даже еще не вскрытый.

А в самом ДОТе его ждал сюрприз. Бойница в бетоне была частично разрушена попавшим снарядом. Но он не влетел внутрь, а разорвался на краю бойницы. Этот ствол оружия и увидел Буторин. К сожалению. Ствол блестел от масла от разбитого и съехавшего вниз, к «накатнику». Броневой щит тоже был изуродован, осколком снесло прицел. Но вот у стены, у самого входа в ДОТ из окопа, Шелестов увидел небрежно брошенный брезент. Он потянул его за угол. Снарядные ящики! Один открыт, и в нем всего два снаряда. Второй закрыт. Максим присел на корточки и взялся за крышку. Полон! Еще четыре снаряда!

Стрельба на опушке разгоралась. Немцы, видимо, решили, что под прикрытием двух легких танков и нескольких бронетранспортеров они сомнут советских бойцов, рассеют по полю и перестреляют. Но тут стали происходить странные вещи. Головной танк свернул и стал объезжать оставленные поперек дороги мотоциклы, и вдруг под его правой гусеницей взлетел фонтан земли, клубы сизого дыма растеклись вокруг пушистым одеялом. И из этого сизого облака вывалился конец перебитой гусеницы. Танк по инерции развернуло на одной гусенице. Экипажу второго танка это не понравилось, видимо, там решили одним ударом покончить с советскими военными, и тяжелая машина поперла прямо на мотоциклы. Вылетевшая с опушки леса под гусеницу танка связка гранат рванула так, что во все стороны полетели обломки мотоциклов, а в небо взметнулся столб пламени от загоревшегося бензина и разорвавшихся бензобаков. Танк моментально запылал, как факел. Открылись люки, и из обеих машин стали выбираться танкисты. Ружейные выстрелы и автоматные очереди почти в упор стали бить с опушки.

Немцы, как горох, стали высыпаться из грузовиков и разбегаться, ища укрытия. Бронетранспортеры остановились. Головной открыл огонь из пулемета по лесу. Один из бойцов выскочил из-за дерева и швырнул гранату через борт машины. Граната еще летела, когда он упал, сраженный пулеметными очередями. Но через секунду из бронированной машины полыхнуло огнем, и пулемет замолчал. Немецкие солдаты под прикрытием пулеметного огня с других бронетранспортеров стали перебежками передвигаться вперед. Бойцы Морозова, которые должны были остановить танки, начали отходить назад. Отстреливаясь, прячась за деревьями, они перебегали от укрытия к укрытию, но все равно падали под немецкими пулями.

– Быстрее, быстрее! – кричал лейтенант, подгоняя бойцов, которые перебегали, пригнувшись, через минное поле.

А на поле перед разбитыми позициями разгорался бой. По немцам открыли огонь уже с нескольких позиций. Пехота снова залегла, и стали выдвигаться оставшиеся два бронетранспортера. Немецкие пулеметы били почти не переставая. Советские бойцы падали один за другим. Этот бой не мог долго продолжаться, потому что у красноармейцев уже почти не оставалось патронов. Спасли три пулемета, снятые с немецких мотоциклов и собранные у убитых мотоциклистов подсумки с полными магазинами для «шмайсеров». «Кто-нибудь, – мысленно взмолился лейтенант, – заткните пулемет!» Он готов был и сам ринуться к тому бронетранспортеру, который мешал его бойцам пересечь минное поле и укрыться в окопах. Но Морозов был далеко от этого места, ему следовало руководить боем, а не бегать с гранатой. И тут выручил один из пулеметчиков. Он вскочил, держа за ручку немецкий пулемет, перебежал влево на десяток метров и снова упал, воспользовавшись воронкой от снаряда. С этой позиции он хорошо видел немецкого пулеметчика. Длинная очередь – и немец повис на борту бронетранспортера. Но это были последние патроны, и боец снова вскочил и бросился в сторону минного поля. Он сумел пробежать всего несколько шагов, когда его сразила пуля. И он упал на свой теперь уже окончательно пустой пулемет.

– Максим, Максим! – Буторин подбежал и сразу пригнулся ниже кромки окопа. Над головой пролетели несколько пуль. – Представляешь, есть патроны. Не очень много, но есть. И орудие целое! Но нет снарядов. Ребята тут до последнего все истратили!

– Есть снаряды, Витя! – Шелестов хлопнул Буторина по плечу. – Целых шесть снарядов.

Они схватили ящики и, петляя по полузасыпанным ходам сообщения, поспешили к следующему ДОТу. Там суетились двое бойцов, которые умели обращаться с пушками. Здесь было установлено такое же, как и в предыдущем ДОТе, легкое полковое орудие калибра 76,2 мм – короткоствольное орудие, успешно повоевавшее уже и на озере Хасан, и на Халхин-Голе, и в финскую войну. Солдаты называли его «полковушка», «курносая», «бобик». Увидев ящики со снарядами, бойцы обрадовались. Шелестов показал в амбразуру на головной бронетранспортер.

– Видите? Заткните его!

Буторин выбежал из ДОТа и замахал рукой прибежавшим солдатам, направляя в разные окопы по ходам сообщений.

– Быстрее, братцы, быстрее! По всем окопам и блиндажам пройдитесь. Здесь можно найти патроны, гранаты. Снаряды к пушкам. Все осматривайте, вооружайтесь!

Морозов схватил «ППШ» упавшего солдата, перевернулся на бок и открыл огонь по немецкой пехоте, но автомат сразу же замолчал. Магазин был пуст. Пулемет с бронетранспортера продолжал поливать поле огнем, но тут со стороны позиций коротко и гулко ухнуло орудие, ударом осколочного снаряда сорвало капот – и двигатель замолчал. Машина встала, как будто наткнулась на стену, а потом из двигателя пошел дым и с громким хлопком взорвался карбюратор. Машина горела, и немцы стали покидать ее. Следующий бронетранспортер попытался объехать своего горящего собрата и тут же наехал на мину. Обычная противопехотная мина сорвала колесо, и машина просела на ось. Снизу тоже потянуло дымом из поврежденного двигателя.

После выстрела орудия пыл у немцев заметно поубавился. Третий бронетранспортер стал отползать назад, под защиту дымящегося собрата. Пехота залегла, открыв ураганный и не очень прицельный огонь по советским бойцам, перебегавшим открытый участок к минному полю, и остаткам проволочных заграждений. Бойцы Морозова стреляли уже не так часто, экономя патроны. Только два пулемета еще держали немцев на расстоянии. Еще один осколочный снаряд разорвался среди немцев, и те стали отползать и отбегать назад, под прикрытие своих машин и к лесу.

Шелестов смотрел, как бегут солдаты, как помогают раненым, видел тела убитых на дороге. Ветерок стал свежее. Дым от горящей немецкой техники стал заволакивать все вокруг. В дыму Максим увидел Риту, спешащую через минное поле, помогая какому-то раненому солдату, у которого плечо и половина груди были замотаны бинтами. Вот они оба упали. Шелестов ругнулся и приподнялся над окопом, пытаясь разглядеть, что случилось. Но тут появились старшина Рябов и Березин. Рябов обхватил за талию девушку, и они побежали к окопам. Пограничник стал помогать раненому солдату. В окопе Риту принял на руки Буторин, раненого бойца отвели в блиндаж на второй линии окопов, где начали устраивать лазарет.

Шелестов подошел ближе к проходу, когда вниз спрыгнули двое саперов и втянули тело третьего. Изо рта у него текла кровь, и признаков жизни солдат уже не подавал. Последним прибежал Морозов. В руке у него был зажат табельный «ТТ» с отведенным назад затвором. Лейтенант в бою расстрелял все до последнего патроны и сгоряча даже не увидел, что пистолет разряжен. Шелестов взял из его руки оружие, вернул на место затвор и спросил:

– Сколько прорвалось?

– Из той группы, что остановила танки, вернулись только двое. С правого фланга все пришли, там боя не было. Четырнадцать человек там остались, в поле. Тех, кто погиб на тропе через минное поле, и раненых удалось принести сюда. Вешки мы с саперами собрали. Сейчас у нас тут тридцать семь человек. Восемь из них раненые, двое тяжело. Итого – двадцать девять в строю, кто может воевать. Ну и вас пятеро, с полковником. Такие дела, Максим Андреевич. Зажали они нас, и выхода другого не было. Здесь хоть позиция, а в лесу они нас, как зайцев, всех перестреляли бы.

– Ничего, мы еще покажем им, что такое русский солдат, – вернув лейтенанту пистолет, сказал Шелестов. – У нас есть одно орудие и несколько снарядов. Я велел бойцам осмотреть все, разворошить стрелковые ячейки и пулеметные гнезда. Там в нишах могут быть и патроны, и гранаты. Немцы после нашей стрельбы притихли. С ранеными идти через открытое пространство глупо – расстреляют из пулеметов. Придется занимать оборону и думать, что делать дальше.

Появились Сосновский с Боэром. С другой стороны, низко пригибаясь, приближались Коган и Буторин. Виктор нес винтовку Мосина, осторожно сдувая землю с оптического прицела. У винтовки был один недостаток – пулей раскололо приклад, и верхняя его часть отлетела.

– Командиры, живем, – заявил Коган, усаживаясь рядом с Шелестовым на землю. – Одним словом, немцы сюда не рискнули соваться, думая, что наши бойцы могли тут все заминировать. А может, просто времени не было для обследования. На первый взгляд позиции выглядят так, что тут ничего живого не осталось. И целого тоже. Немцы с самого двадцать второго июня так поступали. Либо еду давали, либо под угрозой расстрела сгоняли местное население, чтобы копали могилу и собирали убитых. Вон тот бугор среди воронок, сдается мне, и есть братская могила защитников этих позиций. А здесь мы находим и оружие, и патроны. Немцы если и совались сюда, то с поверхности собрали все оружие и патроны. А может, и не немцы. Но много засыпанного землей осталось. И оружие, и, самое главное, патроны. Обломки винтовок, а в обоймах где три, где пять патронов. Несколько подсумков солдатских нашли с полными обоймами. В блиндаже, куда раненых поместили, целый нетронутый ящик с патронами для «ППШ» присыпан землей. Сейчас его распаковывают и распределяют патроны между автоматчиками.

– У нас там гранат штук двадцать насобирали. И кстати, в четвертом ДОТе, который на шоссе смотрит, орудие повреждено частично. Колесо сорвало со ступицы. Оно боком стоит. Если что-то придумать, подложить что-то прочное, то можно стрелять. У них в десяти метрах погребок отрыт, а в нем три полных ящика осколочных снарядов, и еще в одном два снаряда.

Глава 8

К одиннадцати часам вечера, когда совсем стемнело, в лагере немцев все стихло. Иногда только раздавались какие-то металлические звуки. В блиндаже перед Морозовым собрались двенадцать человек – двое саперов и десять бойцов, у кого еще оставалась немецкая форма. Сосновский и Боэр, тоже в немецкой форме с майорскими погонами, сидели у стены на деревянной лежанке и рассматривали бойцов.

За остаток дня удалось найти и сформировать небольшой запас патронов. Больше всего в подразделении было немецких автоматов, но патронов к ним оставалось совсем немного. Очень мало было гранат. Из своих запасов вместе с найденными здесь набралось всего девять штук гранат «Ф–1». На два орудия собрали двенадцать снарядов. Сейчас четверо бойцов, прикрываясь брезентом, снимали колесо и разбирали ступицу орудия с разбитым «накатником», чтобы установить его на другое, исправное, у которого было как раз повреждено колесо и его нельзя было установить в нормальное положение для прицельной стрельбы. Окопы и стрелковые ячейки подправили небольшим количеством сохранившихся у бойцов малых пехотных лопаток.

Теперь можно было рассчитывать отбиться от немецкой атаки, хотя бы за счет минных полей. Теоретически они должны опоясывать этот опорный пункт по периметру, но как обстоит дело на самом деле, пока неясно. Совершенно очевидно, что отсидеться здесь не удастся. Немцы сровняют артиллерией и авиацией эти укрепления с землей, если не удастся взять их штурмом. Сосновский с полковником Боэром и десятью переодетыми в немецкую форму солдатами уходили в поиск. Самое главное, что сейчас нужно было, – это информация о силах немцев в этом районе и боеприпасы. Потом, когда саперы проведут группу через северное минное поле, они должны будут вернуться и с несколькими опытными солдатами проверить наличие минного поля с восточной и северо-восточной стороны позиций.

Когда разведывательная группа ушла в ночь, Шелестов, Буторин, Коган и Морозов задержались в блиндаже. В окопах и ДОТах нашлось несколько брезентовых плащ-палаток и три больших куска брезента, которыми в артиллерии накрывали орудия или сложенные ящики с боеприпасами. Таким куском брезента завесили вход в блиндаж и теперь зажгли масляный светильник, который нашли здесь же и который каким-то чудом остался целым. Лейтенант расстелил на столе карту и вместе с оперативниками склонился над ней.

– Зря вы остались, Максим Андреевич, – в который уже раз за эти дни произнес Морозов. – Вам легче было бы пробраться такой маленькой группой. А с нами, видите, в какой капкан угодили. И выхода нет. А ваши сведения ждут в Москве.

– Знаешь, Олег, – Шелестов откинулся на бревенчатую стену блиндажа и посмотрел на Морозова. – Я вот за эти дни, да и вообще за все это время с самого начала войны, понял, что войну выигрывают не генералы, не танки или авиация. Не те, у кого винтовки лучше или пушки стреляют дальше. Это все облегчает победу, уменьшает потери среди личного состава. Но ведь не этим война выигрывается. Она выигрывается солдатами. Вот он, твой последний батальон, который ушел из Красной Слободы. Но ведь ушел и не канул черт знает куда! Ты ведешь журнал боевых действий, как и полагается каждому взводному, ротному командиру. Ты по привычке фиксируешь боевую эффективность своего подразделения. Ты ведешь записи, другой ведет, третий. А если посчитать цифры? Не те, не потери личного состава. А потери, которые вы нанесли врагу, тот урон, который он понес от тебя, от другого батальона, еще от какого-то подразделения в тылу. Сложишь и поймешь, сколько врагов не дошли до Могилева, до Смоленска. И не дойдут уже никогда и никуда, а здесь и будут гнить в этих болотах! Вот эти солдаты, которые идут за тобой, сражаются и умирают, вот кто самое сильное оружие в войне, наше с тобой оружие. Донесу я документы, а может, не донесу. Может, меня расстреляют за это, может, простят. Но все равно все зависит от этих вот солдат, которые поднимаются в атаку и бьют врага. Да, эти документы, может быть, помогут в какой-то операции, может быть, помогут спланировать наступление. Но на исход войны они никак не повлияют. Все равно мы соберемся с силами и ударим кулаком так, что немец не сумеет после нашего удара оправиться, и покатится война на запад, покатится с каждым днем все быстрее и быстрее, потому что наш простой солдат поймет, почувствует, что он сильнее. На кураже пойдет вперед, потому что для него немец не как двадцать второго июня страшен, силен и всем обеспечен. Нет, наш солдат поймет, что он бил, бьет и будет бить этого немца со всей его хваленой европейской техникой, машинами и дорогими зажигалками в карманах. Так что не уговаривай меня. Да, может, эти документы спасут тысячи и тысячи жизней при планировании какой-то операции. Да я из кожи вылезу, чтобы их доставить, но войну не я выиграю, а ты, Олег! Ты, простой пехотный лейтенант, и твои бойцы!

– Ладно, убедили, – грустно улыбнулся Морозов и посмотрел на развешенное на противоположной стене блиндажа знамя полка. – Давайте тогда решать, что предпринимать дальше. Будь у нас приличные запасы провианта и боеприпасов, мы бы тут немцам крови попортили. Но у нас мало и того, и другого. Мы сегодня лишь укрылись от полного уничтожения, но еще не избежали его до конца.

– Подождем, что нам принесет наша разведка, – пожал Буторин плечами, – что нам скажут саперы про минные поля… А пока продумаем варианты действий. Самый первый и самый простой – нащупать в немецком кольце, в которое они нас, разумеется, возьмут, слабое место и через него прорваться.

– Давайте обратимся к карте, посмотрим рельеф местности, – вставил Коган. – У нас всегда будет два варианта: либо на кошачьих лапах выбраться отсюда и исчезнуть, либо захватить технику и на немецкой технике прорваться, чтобы потом ее снова бросить и раствориться в лесах.

– Всегда остается и третий вариант, – вдруг серьезно сказал Морозов. – Умереть с честью на том рубеже, где встали. Перекрыть немцам две дороги, уничтожить как можно больше врага, задержать продвижение вражеских колонн. Я хорошо знаю, что значат для подразделения лишние день или два, когда можно сменить позицию, перестроиться, вывезти раненых, получить подкрепление, боеприпасы. Вот и мы можем кому-то помочь, дать такую передышку там, на передовой линии боев. Знаете, товарищи, я все чаще думаю о том, что, может быть, и нет смысла пробиваться к своим на восток, а здесь, в тылах немецких, развернуть партизанскую войну, как сто лет назад это делал поэт-гусар Денис Давыдов. Громить гарнизоны, обозы, рвать связь, убивать высокопоставленных офицеров, взрывать склады с горючим и боеприпасами. Останавливает меня только то, что я человек военный и не имею на это приказа, как Денис Давыдов. И отказ от возвращения можно ведь расценить и как самовольное оставление части, дезертирство. Можно ведь?

– Нельзя! – зло бросил Коган. – По всем уставам всех армий мира солдат, который бьет врага своей Родины, имеет право делать это всеми доступными ему в данной ситуации способами и средствами.

– Есть такая статья? – усмехнулся Буторин.

– Она в сердце должна быть, – сбавил тон Борис. – Если думать о своей шкуре, то много не навоюешь. Думать надо о Родине, тогда тебя любой трибунал оправдает.

Шелестов прекрасно понял глубокий смысл этого спора, этой темы. Не очень давно, еще до войны, все четверо – и Шелестов, и Буторин, и Сосновский, и Коган – находились под следствием по обвинению в измене Родине и сидели в подвалах Лубянки. Правда, в разных камерах и друг с другом знакомы не были. Никакой измены, разумеется, не было, а был навет людей, которые хотели выгородить себя, утопив ближнего своего, была зависть и глупость, было просто стечение обстоятельств, которые нельзя было доказать и задокументировать. И за все это грозил вполне реальный срок в лагерях. А если кому-то из следователей НКВД захотелось бы выслужиться, «раскрыв» громкое дело, то можно было бы попасть и под расстрел.

И сидели они, не зная своей участи и когда от каждого из них ничего уже не зависело. И очень трудно было смириться с этими обстоятельствами людям, которые умели действовать в любой ситуации. И сотрудник разведотдела Шелестов, и опытный разведчик Буторин, и Сосновский, несколько лет проработавший до войны в Германии, и следователь особого отдела НКВД Коган. Вот тогда-то и появился Платов, тогда и произошли эти странные беседы с ним, а потом всех четверых, уж неизвестно из какого количества претендентов, привели к Берии, который согласился… На что, не сразу поняли эти четверо людей, не сломленные, не отчаявшиеся, а просто надеющиеся на справедливое и умное разрешение сложившейся ситуации.

Сразу Платов им поверил или нет, неизвестно. Да и вряд ли такой человек, как Петр Анатольевич Платов, смог бы ошибиться в людях при его опыте и талантах. И Берия безоговорочно согласился с мнением Платова. И тогда родилась особая оперативная группа Главного управления НКВД. Условия были жесткие, и мотивация тоже. Да и как было иначе! Беспрекословно выполнять все приказы и задания. Ошибка, отказ, невыполнение – и снова камера, и тогда уже никто не отменит приговора, снова откроются папки дел. Да, Платов присматривался, внимательно и долго присматривался, потому что задания были такого уровня сложности и секретности, что доверять слепо было просто нельзя.

Это потом уже, в далеком 1944 году, немыслимо далеком, несмотря на всего лишь три календарных года разницы, были признаны их заслуги, возвращены звания и награды. Но в том 41-м, страшном, далеком, невыносимо тяжелом физически, морально… все было иначе. Ломался металл, ломались люди, но выстояла армия, выстоял народ, выстояла страна! Простой советский солдат выстоял, стерпел, собрался с силами и пошел на запад, громя врага, освобождая свои города и села. А тогда Коган не зря напомнил про трибунал.

– Значит так, товарищи! – уверенно сказал Морозов. – Отвожу нам сутки на подготовку. Дождемся к утру сведений разведки, определимся с направлением и участком прорыва. Особенно важна форма прорыва. У нас две цели. Первая – вырваться из окружения к своим. Вторая – в процессе этого нанести врагу максимальный урон. А сделать это можно только маневрируя, атакуя неожиданно в уязвимые места. В обороне мы такого результата не достигнем. Это и психологически важно. Засесть в норах и отстреливаться на собственной земле – тягостно для советского воина. Мы по ней пойдем и будем бить врага там, где сможем. Главное в боевой обстановке – завладеть инициативой.

– Тогда вывод первый, – вставил Буторин, разглядывая карту. – Окружить нас немцам здесь сложно. С помощью пехоты можно, конечно, но во многих местах техника не пройдет. Со стороны проселочной дороги местного внутрирайонного значения они прошли и атаковали нас. Это самое опасное направление, откуда они могут нас атаковать и с помощью танков тоже. Второй участок со стороны шоссе. Здесь лес расходится от наших укреплений крыльями, как воронка, как амбразура ДОТа. Мы можем простреливать участок шоссе длиной почти в километр. Но немцам, чтобы атаковать нас со стороны шоссе, придется сходиться в колонну, в плотные ряды, и от нашего огня потери у них будут серьезными. Ну а выйти к нам с техникой в тыл они не смогут. Овраги, пересеченная местность, леса, балочные леса. Вот сюда нам и придется прорываться, но осознавая, что немцы могут нам тут устроить ловушку, засаду.

Тогда, в 41-м, немцы еще и предполагать не могли тех масштабов партизанского движения, которых оно достигнет очень скоро. Одурманенные речами Геббельса, мнением Гитлера, что Советский Союз – колосс на глиняных ногах, что начни Германия войну, и сразу в тылу поднимутся противники советской власти, а специальные отряды диверсантов-парашютистов, выброшенные в советских тылах, помогут народу ударить «железной палкой по ногам этого колосса». Тогда они еще думали, что сломить сопротивление окруженных советских солдат просто, что советские люди подавлены и деморализованы. И тогда во многом эта ситуация помогала нашим подразделениям, оказавшимся в тылах наступающей немецкой армии. Не имели немцы в своих оккупационных гарнизонах столько сил, чтобы противостоять, чтобы воевать полноценно с окруженными советскими подразделениями. А в планы армейских частей не входила борьба с окруженцами и партизанами. Ломались все планы немцев, трудно ломались и не сразу. Чтобы командир немецкой дивизии, следовавший на фронт, вдруг остановил движение дивизии и принялся воевать с окруженными русскими подразделениями, ему нужен был приказ своего командования, а оно не могло понять, поверить, что какие-то там голодные советские подразделения в тылу, без связи, техники и патронов, могут представлять какую-то угрозу. Приказы приходилось отправлять чуть ли не из Берлина по таким пустяковым вопросам. Не решались они в 41-м во взаимодействии гитлеровских частей и соединений. Не предусматривались они планами операций, не предусматривались идеей плана «Барбаросса». По этим планам просто не могло существовать какого-то организованного сопротивления, каких-то окруженных, отчаянно сражающихся советских частей.

Сосновский с Боэром в сопровождении десятка советских солдат, переодетых в немецкое обмундирование, благополучно преодолели минное поле по проложенному проходу, где остались лежать саперы, ожидая, когда разведгруппа вернется, чтобы провести их назад. И если случится беда и разведчики погибнут, то саперам придется быстро убрать вешки, отмечающие мины. Облюбовав большую авиационную воронку, Сосновский с полковником расположились в ней. Михаил отправил три пары бойцов определить, где немцы устроили свои позиции и что там у них имеется из техники. Другую группу он отправил в сторону шоссе, где вечером слышались подозрительные звуки моторов. Возможно, с шоссе сошла какая-то колонна, которую утром отправят атаковать русских.

Они лежали на рыхлой земле, вдыхая ее запах, запах нескошенных трав и кислый запах взрывчатки, разорвавшей эту землю. Сегодня перед выходом в разведку Боэр признался, что в молодости писал стихи, подражая Гейне. И, говоря об этой войне, говоря о том, что он увидел здесь в результате нашествия гитлеровских войск, Боэр очень эмоционально и красочно описывал свое состояние, свое восприятие ужасов войны. Войны, которую принес фашизм.

– Я вижу, чувствую, Михаил, – говорил немец, – как разорванная пастью войны земля дышит гарью и смертью. Война наложила свой багровый отпечаток на все вокруг, превратив цветущие пейзажи в апокалиптическую картину разрухи.

И это действительно было так. Сосновский не мог не согласиться с немецким антифашистом, с теми чувствами, которые тот испытывал. Это горе ведь принесла сюда его страна, его народ. Он своими глазами видел, что в лесах, некогда зеленых и полных жизни, зияли проплешины обожженной земли. Стволы вековых деревьев, словно изувеченные калеки, тянулись к небу, опаленные огнем, иссеченные осколками. Листва, посеченная смертоносным дождем, пожухла, превратившись в бурую труху. Земля под ногами была усеяна обломками веток, осколками стекла и металла, перемешана с пеплом и кровью. В воздухе витал густой тошнотворный запах гари и разложения, заглушающий все остальные ароматы лета. Редкие птицы, уцелевшие в этой мясорубке, жалобно кричали, оплакивая утраченный покой и мир.

Русские города, гордо возвышавшиеся над равнинами, превратились в руины. Мощные взрывы разметали здания, превратив их в груды искореженного металла, обломков кирпичей и бетонных плит. Улицы, некогда полные жизни и суеты, опустели, заваленные обломками и мусором. В домах, лишенных окон и дверей, зияли черные провалы, словно глазницы мертвеца. Сквозь разбитые стены проглядывало небо, напоминая о былом величии и безвозвратно утраченной надежде. Дым от пожаров, клубясь, поднимался в небо, заслоняя солнце и окутывая все вокруг пеленой мрака.

А поля? Бескрайние поля, которые совсем недавно обещали богатый урожай, были изрыты воронками от взрывов, усеяны обгоревшими остовами танков и бронетехники. Золотистые колосья пшеницы, не успев созреть, почернели и сгорели. Земля, пропитанная кровью, утратила свою плодородность. Лишь кое-где, между воронками и остатками военной техники, пробивались хилые ростки, напоминая о том, что жизнь, даже под гнетом войны, все еще пытается пробиться сквозь тьму.

И среди этих бескрайних лесов и полей стояли русские деревни, словно малые островки жизни, которые тоже не избежали общей участи. Многие из них были полностью уничтожены, стерты с лица земли огнем и взрывами. От деревянных домов остались лишь обгоревшие бревна и пепелища. Жители, уцелевшие в этой кровавой бойне, но потерявшие все, лишенные крова и надежды, скитались по лесам и полям. Их глаза, полные ужаса и горя, отражали всю глубину трагедии, разразившейся на их земле. Лишь кое-где на окраинах уцелевших деревень дымились печи, да изредка слышался плач ребенка, напоминая о том, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается. Но это была уже другая жизнь – жизнь, отмеченная печатью войны, жизнь, полная горя и страданий.

Тогда, еще до войны, работая в Германии, Сосновский и не подозревал, что эта нация, гордившаяся своим величием и своим прошлым, может опуститься до такой степени цинизма в своем отношении к другим народам. Осознание собственного величия отразилось в извращенном, гипертрофированном пренебрежении к истории, культуре других народов, просто к факту их существования в этом мире. И гитлеровцы несли свое отношение к другим народам, попирали их мир своей военной машиной, ордой оголтелых фанатиков, садистов, презирающих весь остальной мир.

Земля стонала под гусеницами танков, небо застилал дым пожарищ, воздух пропитался гарью. 1941 год принес на советскую землю не только войну, но и оккупацию, период невиданных ранее зверств и унижений, навсегда вписанный в летопись Великой Отечественной как символ человеческой жестокости и несгибаемого духа сопротивления. Тогда, в далеком 41-м, оперативники особой оперативной группы столкнулись только с началом этой политики геноцида других народов. Фашистские захватчики, опьяненные своей безнаказанностью и расовой теорией превосходства, сразу же установили на оккупированных территориях режим террора. С первых дней вторжения начались массовые расстрелы евреев, коммунистов, партизан и всех, кто подозревался в нелояльности к новому порядку. Впереди будут ужасы Бабьего Яра, Дробицкого Яра, Хатыни, десятков и сотен других мест, ставших символами трагедии, где были зверски убиты десятки, сотни тысяч ни в чем не повинных людей. Их вина заключалась лишь в их происхождении или политических убеждениях, ставших смертным приговором в глазах фашистских палачей.

Сосновский еще не знал тогда, что систематическое истребление мирного населения было лишь одной стороной оккупационного режима. Другой стороной стала экономическая эксплуатация и грабеж. Хлеб, скот, промышленные товары – все вывозилось в Германию, оставляя местное население на грани голодной смерти. Села и деревни превращались в пепелища, города – в руины. Люди, лишенные всего, вынуждены были бороться за выживание в условиях постоянного страха и голода. Смертность, особенно среди детей и стариков, достигла катастрофических масштабов.

Оккупация породила и чудовищную систему концлагерей, раскинувшихся по всей территории Европы и Советского Союза. Лагеря смерти, такие как Освенцим, Треблинка, Майданек, стали фабриками смерти, где миллионы людей были уничтожены в газовых камерах, замучены голодом и непосильным трудом, убиты в результате медицинских экспериментов. Советские военнопленные содержались в нечеловеческих условиях, подвергались пыткам и издевательствам, умирали от болезней и голода тысячами.

Но во что верил Сосновский, его товарищи, так это в то, что, несмотря на все ужасы оккупации, советский народ не удастся сломить. На оккупированных территориях развернется мощное партизанское движение. Отряды народных мстителей будут взрывать мосты и поезда, уничтожать склады с оружием и боеприпасами, наносить ощутимые удары по немецким гарнизонам. Рискуя жизнью, партизаны будут оказывать населению помощь, снабжать его продовольствием и медикаментами, укрывать от преследования карателей, прятать на своих лесных базах женщин и детей. И что будет удивительным для врагов: женщины, старики и дети станут принимать активное участие в партизанской борьбе, оказывая посильную помощь своей стране, Красной армии. И параллельно с партизанским движением будет нарастать подпольное сопротивление в городах. Подпольщики будут распространять листовки, саботировать работу предприятий, организовывать диверсии, передавать советскому командованию информацию о передвижении немецких войск. Деятельность подпольщиков и партизан будет оказывать значительную помощь Красной армии, приближая день освобождения.

Сосновский, лежа сейчас в воронке от бомбы рядом с антифашистом, не сомневался, что освобождение оккупированных территорий от фашистского ига неизбежно. Не может быть иного финала этой страшной войны. Но никто еще не знал, что за освобождение будет заплачена огромная цена. Миллионы людей погибнут, города и села будут разрушены, экономика подорвана. Возвращение к мирной жизни будет долгим и трудным. Но память о пережитом, о мужестве и стойкости советского народа, о жертвах, принесенных во имя Победы, навсегда останется в сердцах поколений. Эта память – долг каждого человека перед теми, кто отдал свою жизнь за свободу и независимость нашей Родины. Она напоминает нам о том, что мир и свобода – это не данность, а завоевание, которое необходимо беречь и защищать.

– О чем ты думаешь, Михаил? – спросил Боэр.

– О деле, больше ни о чем! – отозвался Сосновский.

Ему не хотелось сейчас пускаться в рассуждения, в беседы о чем бы то ни было. На душе и так муторно, злость переполняет, а полковник в дискуссии норовит пуститься. Чувство вины за свой народ? Плевать, пусть чувствует эту вину – злее будет. Больше Гитлера будет ненавидеть, сражаться против него!

За спиной раздались звуки торопливых шагов бегущих людей. «Ну и темнота, – подумал Михаил. – Как на заказ погодка!»

Прибежали четверо солдат, которые ходили к шоссе. Крепкие ребята, они отмахали за полтора часа почти шесть километров по лесу. Бойцы спрыгнули в воронку и попадали, тяжело дыша. Один достал фляжку с водой, и ее пустили по кругу, прополаскивая рот, подолгу держа воду во рту, увлажняя слизистую оболочку. Сержант-пограничник Березин сплюнул воду на землю и заговорил:

– Короче, товарищ майор, нет там никого. Мы рискнули и рассыпались веером, обошли опушку метров на триста и на ту сторону дороги сходили, но там, за ней, открытое пространство и овраг. Там никаких сил не накопишь. Короче, там чисто.

– Молодцы, спасибо, – Сосновский похлопал Березина по плечу. – Чувствуется пограничная хватка. Отдыхайте, отдышитесь, скоро можете понадобиться.

– Наши туда ушли? – сержант кивнул в сторону дороги и темной массы сгоревшего днем немецкого танка.

Мелькнул контур человека и снова пропал. Потом снова появился. Было видно, что вдоль опушки в сторону своих товарищей бежит один из отправленных на разведку групп. Бежал он по траве довольно тихо, не топая ногами. Сосновский запретил бойцам предпринимать что-то без него. Их задача только разведка. Бойцы в воронке на всякий случай приготовили оружие.

– Свои! – раздался негромкий колос бойца. Сдернув с головы немецкую пилотку, он вытер лицо и торопливо заговорил: – Там у них передовой пост, боевое охранение вроде. Три человека. Окоп не рыли, сидят в воронке. А дальше, на опушке леска по эту сторону дороги, с десяток мотоциклов стоит, два бронетранспортера. У одного броневой лист с капота снят. Ремонтируются вроде. Но сейчас спят все. Только часовой мотается возле мотоциклов. То сядет, то снова ходит. Расслабились, суки.

Сосновский быстро перевел слова бойца Боэру, и тот кивнул.

– У них нет приказа атаковать, они ждут помощь. Здесь какой-нибудь лейтенант командует, и у него нет полномочий принимать решения. Когда сменился часовой у мотоциклов?

– Час назад, – ответил солдат, когда Сосновский перевел ему слова полковника.

Группа двинулась в сторону немцев, где их, притаившись, ждали трое переодетых в немецкие мундиры товарищей. Там собрались все, кого Сосновский посылал разведывать позиции немцев. По пути оперативник прикидывал, что могут сделать двенадцать человек в спящем лагере немцев. У самой опушки они сбавили шаг и шли уже осторожно, стараясь держаться кромки деревьев. Скоро дорога, а там боевое охранение немцев. И дальше к лесу первый лагерь. Остальные немцы вместе с грузовиками, очевидно, находятся немного дальше, вне досягаемости орудий ДОТа. Там же и их раненые.

Когда разведчики остановились и стали осматриваться, Сосновский прикинул расстояние от груды металла, в которую превратились сгоревшие мотоциклы и два подбитых танка с бронетранспортером, до боевого охранения и мотоциклов, где стоял лагерь еще одного передового подразделения немцев.

– Пограничник! – подозвал он Березина. – Отбери троих, на кого сможешь положиться. Ваша задача будет подобраться к боевому охранению и снять всех троих ножами. Без звука. Справишься?

– И пикнуть не успеют, товарищ майор! – блеснул зубами в темноте Березин.

– Теперь наша задача, ребята, – Сосновский подозвал остальных бойцов к себе поближе. – Мы вдвоем выходим к часовому. Если не будет возможности напасть на него тихо, постараемся убедить его, что мы свои и потребуем позвать командира. Вы будьте готовы открыть огонь, если поднимется шум. Если повезет, выйдет командир, и мы тихо уберем его и часового. Тогда подходите как привидения и проверяете второй бронетранспортер. Наша задача его угнать и на нем убраться самим. Их там человек двадцать, может, тридцать, но это вряд ли.

Боэр, выслушав план Сосновского, кивнул. Он сказал, что рисковать и пытаться всем отрядом с ранеными вырываться отсюда на бронетранспортере и мотоциклах безнадежно. Неизвестно, сколько там в баках бензина, бронетранспортер, возможно, неисправен, а гитлеровцы уже предупреждены о русских, окруженных здесь на старых позициях. По дорогам не уйти, а рискованный бой ночью здесь может оказаться как удачным, так и обернуться катастрофой.

Сосновский лежал ближе всех, провожая взглядом Березина и троих его товарищей. Он смотрел, как бойцы исчезли в темноте почти без звука. Прислушивался, старясь уловить что-то, но опытный пограничник шел мастерски. Он передвигался с тремя бойцами, низко пригибаясь, скользя от укрытия к укрытию, местами переползая. Их задачей было подобраться к немцам на расстояние нескольких шагов, одного броска. Наверняка там двое дремлют, если вообще не спят, и бодрствует только один – тот, чья наступила очередь дежурить. Березин шел первым, левее его – второй боец. Чуть правее шел третий, а четвертый, замыкающий, должен был прикрывать огнем, если все сорвется или здесь их будет ждать засада. Каждый боец держал в правой руке нож, автомат – в левой. Ремни с автоматов сняли, чтобы ни малейший металлический звук не выдал подбирающихся разведчиков. Еще два метра – и стала хорошо видна голова немца. Светловолосый, челка зачесана на правую сторону, как у Гитлера. Сидит без каски и даже пилотку снял. Наслаждается ночной прохладой, гад.

Как пограничник и предполагал, немец сидел так, чтобы наблюдать за пространством в сторону поля и советских позиций. Голову в другие стороны он поворачивает редко. Да и чего смотреть, когда в ста метрах за спиной свои. Там часовой ходит, а русские не сунутся. Из них немногие, говорят, добежали до окопов. Да и у тех патронов нет.

Никаких условных знаков в темноте не подашь. Голосом или другими звуками тоже нельзя. Поэтому договорились в группе просто: все изготавливаются, но Березин нападает первым. И сразу же бросаются на врага еще двое. Бить наверняка, чтобы никто и звука не издал.

Все получилось! Березин подтянул под себя ноги, сжал рукоять армейского ножа, потом, опираясь на кулаки, подтянул под себя согнутые ноги. Толчок! И сержант одним броском преодолел расстояние до немецкого «окопа», точнее, воронки от снаряда, в котором сидело боевое охранение. Бодрствующий немец не успел даже головы провернуть, как Березин навалился на него всем телом, зажимая рот и нанося удар ножом в грудь. Рядом метнулись в темноте еще две фигуры, короткая возня в воронке, тихое мычание и снова тишина. Разведчики вынимали ножи из тел убитых, вытирали их о вражескую одежду и возвращали в ножны на ремне.

Сосновский улыбнулся, когда возникший из темноты боец доложил, что у Березина полный порядок – боевое охранение сняли. Он поднялся и сделал знак следовать за ним к немецкому лагерю. Присев у крайних деревьев, спустившись в канаву возле дороги, разведчики замерли. Сосновский решил не рисковать. Если есть шанс, что в ближайшее время у немцев здесь произойдет смена караула, то лучше подождать. Будет хоть какая-то гарантия, что в лагере все спят. И будет понятно, откуда придет смена караула и куда двинется сменившийся солдат.

– Пулеметы, это важно, – шептал Боэр на ухо Сосновскому, глядя на лагерь немцев. – Они по уставу не могут просто так стоять здесь, без запаса боеприпасов. Ящики немцы не станут выгружать и ставить на траву. Это непорядок. Значит, они в кузове бронетранспортера. Но какого из двух?

Боэр прав, понимал Сосновский, он хорошо знает, какие порядки царят в немецких подразделениях. И от них в вермахте не отступают ни на йоту. Наверняка боеприпасы не в левом бронетранспортере, у которого открыт капот. Он участвовал вчера в бою и получил какие-то повреждения. А вот второй прибыл сюда позже. Зачем? Несомненно, для того, чтобы подвезти боеприпасы для передовой группы, которая вчера участвовала в бою. «Нужно захватить боеприпасы, пополнить свой арсенал оружием и прежде всего пулеметами», – эта мысль не давала покоя Сосновскому.

И вот появилась смена. Со стороны стоявших поодаль грузовиков появилась фигура солдата. Он подошел к часовому, они поговорили несколько минут, и сменившийся часовой побрел к машинам, а новый, поежившись от ночной прохлады, принялся ходить возле мотоциклов, глядя то себе под ноги, то на позиции советских солдат вдали. Ночь перевалила за половину. Сейчас в лагере самый сон. Сосновский сделал знак Березину, и тот пополз в сторону часового. Через пару минут его отделяло от немца всего метров пять. Ближе подойти не удастся, потому что вокруг открытое пространство. Пограничник подобрал камешек и бросил его в сторону мотоцикла. Тихий звук удара о металл – и часовой сразу насторожился, посмотрел в сторону, откуда раздался звук. И этого мгновения, когда он отвлекся и сосредоточился на одном звуке, сержанту хватило, чтобы броситься вперед, зажать немцу рот и повалить на землю, подставив свой нож под падающее тело. Не нужно было делать замах, наносить удар. Тяжесть двух сцепившихся тел сделала свое дело, и лезвие ножа вошло между ребер в грудь врага.

Тут же, низко пригибаясь, подбежали двое бойцов и оттащили убитого к крайним деревьям, а Березин повесил на грудь автомат и принялся старательно изображать немецкого часового. Сосновский сделал знак, и группа стала продвигаться к бронетранспортеру, прячась за мотоциклами и деревьями на опушке. Один из бойцов должен был пробраться к бронетранспортеру и убедиться, что в кузове находятся ящики с боеприпасами. Если нет, то, кроме шума, ничего из этой операции не получится.

И тут произошло то, чего опасался Сосновский. Со стороны грузовиков появился немецкий офицер. Высокий, подтянутый, он остановился возле бронетранспортера, потянулся, а потом полез в карман за сигаретами. Боец, который забрался между гусеницами машины, замер, стараясь не дышать. Немец выпустил струю дыма в воздух, неторопливо пошел в сторону часового. Проверка постов! Хороший командир, со злостью оценил Сосновский, знает, в какое время больше хочется спать. Именно вот эти смены после полуночи и особенно перед рассветом.

– Эрих, как обстановка? Все тихо? – громко спросил офицер, подходя все ближе к часовому.

Если Березин сейчас повернется к нему лицом, то тот может понять, что перед ним не Эрих, а кто-то другой. Березин понимал, что товарищи выручат его. Что его собственная задача – как можно дольше оставаться неузнанным, а в критической ситуации постараться бесшумно расправиться с немцем. Правая рука пограничника легла на рукоять ножа, висевшего в ножнах на ремне, левой он молча указал в сторону поля, так и не повернувшись к офицеру. Если бы Степан стоял молча, не поворачивался, это вызвало бы подозрения у немца раньше. А так разведчик отвлек его жестом.

– Что, черт возьми, там такое? – возмутился немец. – Эрих, ты пьян?

За эти секунды Сосновский и Боэр успели преодолеть расстояние от обочины, где они лежали до этого, и подобраться ближе к немцу. Березину уже нельзя было больше вести себя так вызывающе, и он повернулся к офицеру, вытянувшись и щелкнув каблуками сапог. Немец уставился на него и, судя по лицу, стал соображать, почему нарушен график поста и почему перед ним не Эрих, а какой-то другой солдат. Да еще незнакомый.

– Проверяете посты, герр обер-лейтенант? – осведомился по-немецки Сосновский.

Офицер мгновенно повернулся на голос, и его рука легла на кобуру с пистолетом.

Два офицера с майорскими погонами, которые неизвестно откуда взялись в расположении его подразделения посреди ночи, могли насторожить сильнее немецкого офицера, но правильный немецкий язык смутил. Кто-то из вышестоящего штаба прибыл с проверкой или с пополнением? Возможно, привезли новый приказ. Это смятение проступило на лице обер-лейтенанта. Хватило буквально пары секунд, чтобы подойти к нему и не позволить поднять тревогу. И когда к двум неизвестным офицерам присоединилось несколько солдат, обер-лейтенант запаниковал. Почему не было сообщения о прибытии, почему ночью, где звук моторов, ведь на чем-то приехали эти два майора и солдаты? Не пешком же они шли все это время? Хотя могли и пешком. Тут расстояние не больше километра. Но почему без сообщения по радио?

– Постарайтесь не шуметь, – потребовал второй майор. – Ваши солдаты отдыхают, а утром снова бой!

Обер-лейтенант все же решился на крайние действия, хотя в глубине души понимал, что опоздал, что это нечто непонятное и неправильное. Но резкий удар в основание черепа лишил его сознания.

– Быстро! – прошипел по-русски Сосновский, присев рядом с офицером и связывая ему за спиной руки.

Березин продолжал изображать часового, прохаживаясь по самому видному со стороны месту, а бойцы принялись снимать пулеметы с мотоциклов. Через минуту подошел один из бойцов и сообщил, что в бронетранспортере несколько ящиков с боеприпасами. Большей частью винтовочные, которые подходят и для немецкого пулемета. Там даже несколько коробов с пулеметными лентами. Есть патроны для «шмайсеров» и несколько ящиков с гранатами.

– Бронетранспортер охранялся?

– Двое в нем спали, – усмехнулся солдат. – Думаю, что один из них водитель. Мы их тихо убрали. Сейчас чисто.

– Слушать приказ, – Сосновский указал рукой на бронетранспортер. – Пленного офицера в бронетранспортер. Еще один пулемет туда для кругового обстрела, как только заведем сундук. Три мотоцикла заводим и уходим. Огонь вести по всему, что движется.

Двое бойцов залегли с пулеметом, чтобы прикрыть отход, если немцы со стороны грузовиков бросятся в атаку в самый неподходящий момент. Например, не заведется бронетранспортер и начнется бой. Но мотор бронированной машины послушно заурчал сразу, с треском завелись моторы одного, потом еще двух мотоциклов. Разведчики прыгали на сиденья мотоциклов, в кузов бронетранспортера через заднюю дверь. Послышались крики немцев, которые еще ничего пока не поняли. И только когда бронетранспортер вслед за мотоциклами отъехал с позиции немецкого подразделения, с заднего борта ударил пулемет. Пули били по тентам грузовиков, по мотоциклам. Где-то загорелся бензин, начали падать разбуженные и выскочившие из укрытий немецкие солдаты. Несколько выстрелов вслед угнанной технике не достигли результата. Ни одна пуля даже не попала в бронированный борт. Преследования не было.

Саперы сняли несколько мин и загнали бронетранспортер на позиции на минометный дворик. Теперь над землей виднелся лишь броневой щиток, прикрывавший пулеметчика. Морозов распределял бойцов по окопам, формируя сектора обстрела. Когда до рассвета оставалось не больше получаса, оперативники собрались вместе с Морозовым.

– Ну что, к бою мы готовы, – заговорил лейтенант. – Боеприпасов хватит, чтобы продержаться день. Защитят и минные поля. Я думаю, они попробуют нас выбить отсюда сначала пехотой, может, танки подойдут. Но когда это не получится, вызовут артиллерию и авиацию. Поэтому я с вечера отправил двух разведчиков осмотреть овраги и проверить возможность отхода там. Сегодня они вернутся ближе к вечеру, и будет все понятно.

– А если не вернутся? – сразу же спросил Буторин.

– Тогда будет понятно, что этого пути у нас нет. По моему первому плану предполагалось, что подразделение уйдет поздно вечером по оврагам, а на себя врага отвлечет бронетранспортер с добровольцами, который прорвется на шоссе и скроется. Видимо, в таком случае придется всем прорываться через шоссе. Там хотя бы будет фактор скорости… Что показал пленный?

– Атаковать они нас собираются сегодня. На рассвете должна подойти техника и около батальона пехоты. Сейчас у них здесь стоят две роты. С юго-восточной части дороги тоже путь перекрыт. Там отрыли позиции с окопами. Там нам не пройти. Плана атаки лейтенант не знает. Будет ли параллельно нас атаковать группа с этого лагеря и с шоссе одновременно, он не знает. Важный момент – немцы думают, что нас тут очень мало. Скорее всего, они посчитают, что на их лагерь ночью напали все, кто есть, и теперь мы удираем на трофейной технике. Будут прощупывать, пытаться понять ситуацию. Но приказ атаковать на рассвете есть.

Оперативники остались одни при свете коптилки, сделанной из артиллерийской гильзы. Шелестов обвел взглядом группу, внимательно посмотрел на Боэра. Все казались спокойными, даже немец. Возникало ощущение, что группа признавала, что решение принимать командиру, но каждый заранее с ним согласен. «А ведь мы неплохо сработались все вчетвером, – подумал Максим. – Все понимают ситуацию, каждый знает, что делать, но приказ отдавать мне. Так принято у людей, которые носят погоны».

– Ситуация предельно ясна, – сказал Шелестов. – Скоро бой, и мы будем сражаться вместе с нашими солдатами. Но у нас есть и еще один долг, который мы обязаны исполнить. Поэтому ты, Михаил, ни на шаг не отходишь от полковника Боэра, отвечаешь за него. Лишний ствол в бою еще никому не мешал, а Боэр хорошо стреляет. Виктор, ты держишь под контролем ситуацию здесь, на лесном участке, Борис контролирует ее со стороны шоссе. Портфель будет у меня. Я с Морозовым буду смотреть за всем, в том числе и за нашими тылами со стороны оврагов. Если ситуация станет безнадежной, нам все равно придется прорываться, кому как повезет, тем, кто останется в живых. И тогда главным для нас станут не наши жизни, а портфель и наш друг полковник. Я буду следить за ситуацией и вовремя сообщу вам об изменениях и новом приказе.

Боэр посмотрел на Шелестова, на оперативников и, встав, одернул полы мундира. Он говорил медленно, чтобы Сосновский успевал точно переводить его слова.

– Товарищи! Я говорю «товарищи», потому что убежден, что все, кто сражается в рядах антифашистов, кто противостоит гитлеризму, и есть между собой товарищи. Так вот, товарищи, я счастлив, что оказался с вами рядом в такую трудную минуту для вашей страны, для вашего народа. И, если понадобится, я умру в бою вместе с вами. Русские должны знать, что в Германии есть не только фашисты, но и честные, смелые люди, которые сражаются с ними.

– Мы это знаем, Ральф, – улыбнулся Шелестов. – И благодарны вам.

Отпустив всех на свои боевые участки, Шелестов прошел к блиндажу с ранеными. Рита поила кого-то из бойцов и сразу повернула голову, услышав, как отодвинулся брезент входного проема. Девушка хотела расспросить о многом, но Максим сам стал рассказывать, пытаясь успокоить Риту. Он рассказал, что ночной рейд удался, что никаких потерь не было, что теперь у подразделения много патронов и они дадут отпор фашистам. А потом вернется разведка, и все будут снова уходить в леса, двигаться к своим. Звучало все позитивно, правдоподобно, но только так просто и легко, как описал Шелестов, могло не получиться. А ему хотелось, чтобы Рита перестала волноваться, почувствовала себя спокойнее. И чтобы ее ничто не отвлекало от ухода за ранеными. Выйдя из блиндажа, Шелестов увидел старшину Рябова и его бойцов, Березина с Зориным. На руке бывшего спортсмена виднелся свежий бинт. Значит, его перевязали, значит, не все так плохо с его раной.

– Вы почему здесь? – удивился Шелестов.

– Приказ лейтенанта продолжать охранять вас и ваш секретный портфель, – ответил старшина.

Солнце еще не взошло, но восточный край неба уже алел, предвещая грядущий день. В предутренней дымке над полем, пропитанным росой и запахом некошеной травы, стояла звенящая тишина, тишина, которая давила сильнее любого грохота. Советские бойцы, заняв оборону в наскоро подготовленных укреплениях, замерли в ожидании. Каждое сердце гулко стучало в груди, отсчитывая мгновения до неизбежного. Пройдя столько километров по немецким тылам, потеряв стольких товарищей, сейчас каждый из них думал о том, что враг так и не смог их истребить, сломить их волю. Они шли, шли, неся с собой знамя полка. Осталось в строю очень мало солдат, последний офицер командовал сейчас остатками полка, но это была советская войсковая часть. И она выполняла приказ командования: уничтожить армейские склады, чтобы они не достались врагу, и выйти к своим, к линии фронта самостоятельно. И они выполнили приказ, они уничтожили склады и выходили из окружения, уничтожая по пути врага.

В окопах было тесно. Глина, отсыревшая за ночь, липла к обмундированию, к коже. Утренняя роса оседала на траве, туман спускался по полю к оврагу. Холод пробирал до костей, несмотря на летний месяц. Солдаты ежились, кутаясь в сохранившиеся шинели, плащ-палатки, сидели, прислонившись спинами к земляным стенкам, стараясь сохранить тепло. Их лица, испачканные землей и копотью, были напряжены. В глазах, устремленных в сторону врага, была решимость, смешанная с тревогой. Они сделали все возможное, подготовили окопы и стрелковые ячейки, в ночном рейде добыли боеприпасы и оружие. Они остановились на позициях, где в первые дни войны сражались другие солдаты, но сражались они достойно и погибли здесь.

Вчерашний вечер прошел относительно спокойно. Не было артиллерийских ударов, налетов вражеской авиации. Бойцы восстанавливали позиции и думали о том, что это затишье перед бурей. Затишье, которое предвещало бой, может быть, последний в их жизни. В окопах говорили о первых боях, с которыми Красная армия отступала от самой границы, о танковых колоннах, о нескончаемых рядах пехоты, о надвигающейся волне фашистской нечисти, готовой затопить советскую землю.

Буторин, держа в руке «ППШ» с последним магазином, медленно прошелся вдоль линии окопа, всматриваясь в лица солдат. Семнадцать человек здесь, пятнадцать на северной позиции со стороны шоссе. За вчерашний день удалось восстановить два орудия, и теперь оборона стала сильнее. Теперь у обороняющихся имелись девять трофейных пулеметов. Солдаты были готовы сражаться, это Буторин видел по их лицам. Молодые, почти мальчишки, и опытные, повидавшие виды. Все они были готовы. Готовы стоять насмерть, защищая свою Родину. Он молча кивал им, подбадривая взглядом. Слова здесь были лишними. Каждый знал, что должен делать.

В соседнем окопе кто-то тихо кашлянул. Этот звук в тишине прозвучал как выстрел. Солдаты вздрогнули, насторожились. Буторин поднял руку, призывая к тишине. Вдалеке, возможно за лесом, послышался слабый гул. Он нарастал, усиливался, превращаясь в грозный рев, который заставлял дрожать землю. Гул моторов становился слышнее. Рассвет приближался, и воздух вместе с солнечными лучами наполнялся гулом. Опытные солдаты успокаивали молодых, утверждая, что шум – это только шум. Утка и та крякает, а когда прилетит селезень, она замолкает. Кто-то тихо засмеялся словам опытного солдата родом из деревни.

Первые лучи солнца пронзили предутренний туман, окрашивая небо в багряные тона. И в этот момент в алом свете восходящего солнца стали видны танки! Они выходили из-за леса на проселочную дорогу и разворачивались в сторону советских укреплений. Их было не очень много, и кто-то уже шутил в окопах, что не нашлось у немчуры техники. Следом за танками выдвигались грузовики, высаживающие пехоту. Шутки стихли, бойцы изготовились к бою, вставая в полный рост в своих стрелковых ячейках, укладывая оружие в выемку утрамбованного бруствера, замаскированного свежим дерном. Прижимали к плечу приклад автомата или винтовки, пробуя оружие на ощупь, приноравливаясь, как будто давно не стреляли, подзабыли, каково это – вести стрельбу. Танков было восемь, они лязгали гусеницами, взрывали дерн в поле, двигались вперед, как стальные чудовища, изрыгая пламя и смерть. Один, второй, третий выстрелы из танковых пушек – и между окопами взлетала черная земля. За ними, прикрываясь их броней, шла пехота. Многовато на полтора десятка человек.

– К бою! – прозвучала команда. И по цепи стрелковых ячеек пронеслась эта команда.

Еще несколько минут – и орудийный выстрел из ДОТа слился с пулеметными очередями. Окопы ожили, обрушив на врага прицельный огонь. Пехота заметалась, пытаясь скрыться за своими танками, поле усеивалось телами убитых и раненых. Один из танков увлекся и не заметил, как проскочил ориентиры собственных саперов и тут же подорвался на противотанковой мине. Пехота двинулась к советским окопам, но тут же залегла под плотным огнем. И снова рявкнуло орудие из железобетонного ДОТа – и единственный бронебойный снаряд угодил в борт немецкого танка. Машина тут же вспыхнула. Потеряв двух собратьев, немецкие машины стали отползать назад. Снова выстрел орудия – и черный фонтан земли взлетел возле танковой гусеницы. Повреждений не было, но танк стал пятиться еще быстрее. Пушки били по окопам, появились раненые, но немецкая пехота стала отползать назад и наконец побежала под прикрытие своих танков и леса.

Буторин вытер лицо локтем и с удовольствием посмотрел на поле, усеянное телами вражеских солдат. Но радость от первой победы была недолгой. Теперь гул нарастал сзади. Он обернулся и увидел, что с дорожного полотна шоссе сползали бронетранспортеры. Солдаты прыгали на землю на ходу, спеша к советским окопам. Теперь и танки открыли с безопасного расстояния огонь из пушек. Коган крутил головой, лежа грудью на бруствере. Кажется, там, у Буторина, обошлось, немцы не пробились к позициям. А вот что будет здесь? Снаряды рвались среди окопов, ходов сообщений, дважды они попадали в бетонный куб ДОТа. Конструкция содрогалась, но выдерживала, лишь куски высокопрочного бетона откалывались, разлетались мелкими осколками.

Пули запели нал головой, как тысячи голодных смертоносных хищных птиц. То и дело по брустверу то одного, то другого бойца скакали фонтанчики земли, поднятые вражескими пулями. Орудие в ДОТе молчало. Врага нужно было подпустить поближе. Восемьсот метров, пятьсот, четыреста. И тут рявкнуло орудие. Снаряд разорвался прямо под передними колесами вражеского бронетранспортера. Это был всего лишь осколочный снаряд, но и он смог что-то повредить, и машина встала.

Пулеметный огонь, ружейная пальба усилились, и немцы засуетились в поле. Снова пошли в атаку бронетранспортеры, поливая советские позиции свинцом и пытаясь прикрыть броней свою пехоту. Второй выстрел орудия – и взрыв вспух сизым дымом прямо на броневом щитке пулеметчика. Сапер, лежавший рядом с Коганом, стиснул кулак и смотрел ненавидящим взором в поле на дорогу:

– Сейчас, товарищ майор, еще немного!

Взрыв и переднюю часть вражеского бронетранспортера подбросило, и он осел на один бок, задымился. Тут второй в пятидесяти метрах от него остановился, когда под ним вспыхнуло огненное облако. Машина сразу загорелась. А немецкие солдаты падали и падали под пулеметным огнем. Они сделали последний рывок к позициям, но стали подрываться на противопехотных минах, из советских окопов в дело вступили винтовки, автоматы. И враг побежал, просто развернулся и побежал к шоссе под защиту деревьев.

– Прекратить огонь!

Тишина… Фронтовая тишина, как много в тебе всего: и воспоминаний, и надежд, и мыслей о будущем, желания жить и желания сражаться с врагом, освобождать свою землю. И у каждого человека в эти минуты свои картины в голове. Бойцы лежали, прижимаясь к земле. Унесли раненых, снова появились погибшие. А ведь подразделение и без того уменьшилось до предела. Влажная земля пропиталась запахом сырости и пороха, въедливым, щекочущим ноздри. Сосновский смотрел поверх бруствера на немецкие танки, замершие у леса. Он чувствовал этот запах кожей, каждым нервом. Запах войны. Запах надвигающейся смерти, которая не разбирала, кто юн, кто стар, кто женат, а кто еще не успел познать любви. Она просто шла, костлявой рукой выхватывая души. И задача любого командира – не дать ей забрать слишком много. Не допустить, чтобы страх парализовал волю, превратил солдат в дрожащих кроликов перед удавом. Страх есть у всех, но уметь побороть его можно научиться. И помогает в этом воспоминание о родных и близких, о своем доме. А еще помогает ненависть к врагу, который разрушил твою жизнь, растоптал целый светлый и счастливый мир.

Боэр лежал рядом, поглаживая приклад «мосинки». Полковник и правда оказался замечательным стрелком. Из десяти выстрелов он промахнулся только трижды. И это на расстоянии четырехсот метров. Сосновский повернул голову и посмотрел на бойцов. Вон паренек, его Сосновский запомнил с первого дня, в военкомат пошел добровольцем в первый день войны. Его щеки еще не знали бритвы. Он сражается с врагом, а у самого еще юношеский пушок на щеках, на верхней губе. Волнуется паренек, хотя уже столько перенес, столько прошел с остатками полка. Но все равно сжимает сейчас в руках автомат так сильно, что костяшки пальцев побелели. В глазах тревога, но не страх. Тревога ожидания. Парень вздрогнул и посмотрел на майора.

– Все будет хорошо, – улыбнулся Михаил, и боец в ответ едва заметно кивнул.

По окопу шел Шелестов, он кивал бойцам, кого-то похлопывал по плечу. Лицо у командира было мрачнее мрачного. Сосновский насторожился:

– Что случилось, Максим?

– Ничего! Через пять минут в блиндаже у Морозова! Полковник тоже пусть присутствует.

Глава 9

– Немец отошел! – констатировал лейтенант. – Мы отбили обе атаки и нанесли врагу серьезный урон. Но боеприпасов у нас осталось на один такой бой, а может, и того меньше. Немцы повторяться не будут. Они перепашут все снарядами или бомбами, а потом пройдут и добьют раненых. Вот и ваш полковник Боэр со мной согласился. Они атаковать пока не будут. Возможно, пойдут в атаку под вечер, когда подойдет артиллерия, или завтра утром.

– Потери у нас большие? – осведомился Сосновский.

– Снаряд… – начал говорить Морозов и опустил голову. Собравшись с духом, он продолжил: – Снаряд угодил в блиндаж, где находились раненые и ваша Рита Пономарева.

– Что?.. – Буторин чуть не вскочил с лавки, но тут же снова опустился. – Эх, девочка. Так и не вернулась. Так мечтала домой попасть…

– Таким образом, на сегодняшний час у нас убитых семнадцать человек и раненных в результате боя шестеро. Если не учитывать вашу оперативную группу, то в строю у меня двадцать бойцов. Многие имеют легкие ранения и могут сражаться. Вернулись разведчики. Через овраги пройти можно. Пока немцы не очухались, надо уходить. Танков у них на шоссе нет…

– А при чем тут шоссе? – удивился Коган. – Мы сунемся туда?

– Нет, не все, – вмешался в разговор Шелестов. – Пятеро добровольцев с тремя пулеметами и гранатами на бронетранспортере прорвутся к дороге, отвлекут немцев и уйдут по шоссе на северо-восток. Мы, похоронив здесь убитых, понесем раненых на руках через овраги. Мы полагаем, что немцы решат, что все оставшиеся в живых ушли в прорыв на бронетранспортере и не станут искать нас. Бойцы начали изготавливать из брезента ремни для носилок. Нести раненых придется долго, надо распределить нагрузку между руками и шеей. Для этого нужны ремни… Здесь минируем орудия и мотоциклы.

– Вопросы есть? – спросил Морозов. – Вопросов нет. Двое бойцов, которые разведывали путь, и оперативная группа майора Шелестова выходят сейчас и ждут нас за пределами позиций, наблюдая за местностью. Если появятся немцы, они нас предупредят. Остальные готовятся к выходу с ранеными через час.

Поднявшийся ветерок в сторону немцев навел на мысль о том, как можно помешать врагу заметить, что советские бойцы покидают позиции. Несколько зажигательных пуль из пулемета подожгли сухую траву за минным полем. Танки попятились и отошли за дорогу, принявшись лениво постреливать осколочными снарядами по позициям, на которых уже никого не было. Шелестов, который шел впереди со старшиной Рябовым и двумя его бойцами, услышал пулеметные очереди со стороны дороги и остановился. Это пошел на прорыв отвлекающий немцев бронетранспортер. Стрельба была слышна недолго и постепенно удалялась. Это наводило на мысль, что ребята прорвались. И кто знает, на чьей стороне счастье. Может быть, именно им, пошедшим на верную смерть ради товарищей, повезет пробиться к своим на востоке. «Пусть им повезет», – подумал Максим и пошел дальше.

Они спускались и поднимались по залесенным склонам балок и оврагов, продирались сквозь кустарник, шли по колено в воде, по заболоченным участкам местности. Через каждые полчаса менялись люди, которые несли раненых. Чтобы было легче нести, через шею перекидывали брезентовую лямку, которая уменьшала нагрузку на руки тех, кто нес носилки. Людей не хватало, все вымотались, но оперативники тоже помогали и тоже участвовали в этом. Карты не было. Территория, на которую имелись карты, остались позади, и приходилось держать направление на восток, а маршрут прикидывать в результате наблюдения за местностью, в том числе и забираться иногда на высокие деревья. Еда тоже кончилась, а без еды силы покидали людей очень быстро.

– Не дойдем, – прохрипел Морозов, падая рядом с Шелестовым на траву. – Надо выходить куда-то, где можно раздобыть пищу. Хоть на обоз какой-нибудь немецкий напасть, на гарнизон. Не знаю… Надо на север сворачивать. Помните, мы вроде станцию видели железнодорожную, дым от паровозов. Там не должно быть большой охраны, и там должна быть еда.

– Хорошо, оставайтесь с ранеными, пойдем мы впятером и Рябов со своими ребятами в немецком обмундировании.

– Вам нельзя рисковать, – помотал лейтенант головой. – Глупо сорвать вашу операцию, ваше задание, когда линию фронта уже слышно.

Шелестов помотал головой и принялся стягивать со спины вещевой мешок. Идти в поселок, на станцию в немецком мундире и с небритым лицом нельзя. Придется бриться «на сухую», потому что воды осталось всего ничего, только для раненых. Во рту пересохло, и даже сглатывать было тяжело. И когда Максим сунул руку в мешок, то понял, что на него кто-то пристально смотрит. Ощущение чужого подозрительного взгляда было таким сильным, что он невольно замер и стал водить взглядом по кустарнику, по молодому густому осиннику. А когда он увидел дуло ружья и седую бороду, то на полянку тотчас вышел пожилой мужчина в рваной ватной безрукавке, сделанной из фуфайки, и в кирзовых грязных сапогах.

– А это чьи у нас тут гости? – осведомился старик, целясь почему-то именно в Шелестова. – Чьи будете, гости дорогие, зачем пожаловали, чего по лесам шастаете?

Старик держался уверенно, но почему, Максим понял чуть позже, когда слева появился еще паренек лет пятнадцати, и тоже с ружьем, нацеленным на незнакомцев. И как-то сразу вдруг пахнуло домом, деревней, чем-то родным. И Шелестов даже ни на долю секунды не стал сомневаться и улыбнулся:

– Да свои мы, старче, перестань целиться в нас.

– Свои в германском мундире? Ты, друг ситный, ври да не завирайся. Я в ту германскую войну штыком таких мундиров порвал великое множество. Могу и сейчас медвежьей картечью попортить. А ну-ка, говорите, кто вы такие и почему у вас половина в красноармейской форме, а половина в германской!

Проверить документы старик подошел безбоязненно. Он даже прислонил к березе свое ружье и достал из-за пазухи очки в толстой оправе. Водрузив их на нос, принялся рассматривать удостоверение Морозова, а потом и Шелестова. А уж когда прочитал бумагу, предписывающую всем воинским и гражданским начальникам оказывать помощь особой оперативной группе НКВД, глаза старика потеплели.

– Вон вы, стало быть, кто! – кивнул он солидно и, подняв ружье, повесил его на плечо за ремень. – А раненые у вас, стало быть, тоже есть? Эх, детушки, как же вы лесами-то их несете?..

– Старик, нам помощь нужна, – сказал Морозов, пряча в карман удостоверение. – Ты сам-то чего по лесу ходишь с ружьем? Охотишься, что ли? Деревня твоя далеко?

– От деревни моей, сынки, уголечки одни остались, – старик погрустнел. – Деревня наша называлась Березовка, да только теперь ни березки, ни осинки там нет. И ни одного домишки даже. Все пожгли германцы. А жители… кто сразу подался на станцию да в город, а кто не успел… Я вот тут с бабами и детишками лесное хозяйство устроил. Так и живем пока. А вы что же скажете, граждане красные командиры, долго еще германец глумиться над нашей землей да народом будет? На что нам рассчитывать-то? К зиме управитесь али как? А то ведь бабы да детишки малые, коровки у нас тут, курочки-несушки.

– Крепись, старик, – Шелестов поднялся во весь рост. – Не все так просто. Не Германия на нас войной пошла, а вся Европа. Там такая силища, что за месяц не управиться. Многих товарищей мы похоронили, к своим пробираемся, чтобы снова встать в общий строй.

– С энтими вам далеко не уйти, – кивнул старик, нахмурив брови. – Вся Европа, говоришь. Вон оно, значит, как повернулось все.

…Через час женщины встречали изможденных, смертельно уставших бойцов. Со слезами помогали уложить носилки с ранеными, бросились к котлам, разводить костры. Постепенно выяснилось, что в лесу было всего четырнадцать женщин и десять ребятишек в возрасте от шести до пятнадцати лет. В лес ушли, спасаясь от фашистов. Увели несколько коров, а кур несли за пазухами. А когда немцы сожгли деревушку на берегу реки, вернулись, похоронили нескольких односельчан да собрали по горелому кое-какой скарб. Миски, котлы, кастрюли да ведра. Да из одежды и домашнего скарба кое-что уцелело. Так и жили уже вторую неделю в лесной глуши, куда и дороги-то нет. Заправляли всем дед Матвей, бывший колхозный сторож, и Матрена. Матрена была высокой крепкой бабой, солдаткой. Муж ушел на фронт сразу, как только объявили о мобилизации. Пользовалась Матрена по этой причине большим авторитетом в селе, да и в лесной жизни тоже. Слушались ее беспрекословно все, включая и деда Матвея. И приходилось Матрене соответствовать своему статусу, хотя сил иной раз на все не хватало и страшно было порой очень. А паренек, который «взял их в плен» на той полянке с дедом Матвеем, был старший сынишка Матрены, Александр, а по-простому – Шурка.

Оказалось, что женщины сумели запастись несколькими мешками муки и крупы. На огородах собрали и кое-что из овощей. Теперь уже они стали ничейными, эти огороды, всплакнула Матрена, но тут же спохватилась и вытерла глаза уголком платка. Были у них и молоко, и яйца, только вот ютились они в плохоньких шалашах. Не хватало сил построить себе жилье. Морозов предложил задержаться на пару дней. Нужно и силы восстановить, и устроить своих раненых, которых женщины безоговорочно решили взять под свою опеку и выходить солдатиков. Инструмент нашелся. Принесли его из деревни, спасли, что смогли. И за два дня бойцы Морозова выкопали и перекрыли бревнами две большие землянки. Заготовили бревен и жердей поменьше для лежанок и столов. Дед Матвей сказал, что на реке глина есть и он выложит в каждой землянке дровяную печку. А кирпичи натаскают с ребятишками из сожженной деревни. Сколько там порушенных печей стоит на пожарище!.. Ни одного почти не осталось дома целого.

Вечерами Шурка сидел с Шелестовым и Морозовым и рисовал им карты. Где на каком расстоянии и в каком направлении есть шоссе, где железная дорога проходит. Где как река течет и какие населенные пункты находятся. Карта приблизительная, но все же лучше, чем ничего. А мальчишка оказался сообразительный, только непоседливый. Все мечтал отца найти и воевать с ним вместе. А потом вернуться и с отцом заново отстроить деревню.

А вечером Шурка не вернулся в лагерь. Матрена и другие женщины переживали, но старались скрывать тревогу. Ведь такое бывало уже, когда паренек задерживался. Ночью по лесу бродить – только беду наживать. Небось спать лег где-то, а на зорьке и вернется. А утром гости уходили. Двадцать восемь бойцов во главе с лейтенантом. И группа Шелестова. Максим очень жалел, что не простился с Шуркой, но война есть война. Пора в дорогу. Попрощавшись с обитателями «лесной деревни», бойцы взяли в дорогу несколько буханок с вечера испеченного добрыми женскими руками хлеба.

Через час выйдя к опушке, как им и советовал вчера Шурка, шли до излучины реки. Там самое безопасное место, где можно уйти в соседние леса, не выходя на дорогу. Отряд шел тихо, не разговаривая. Группа Шелестова в немецкой форме шла впереди в качестве головного дозора, когда Буторин вдруг поднял руку и присел на корточки. Оперативники, все как один, замерли тоже и медленно опустились на траву, вглядываясь между ветвями деревьев. На дороге что-то происходило. Шелестов и Буторин вдвоем подползли к дороге, и у обоих внутри похолодело. Там группа немцев кого-то избивала. А когда оперативники присмотрелись, то поняли, что в руки немцев попал Шурка. Да еще и с оружием. Его двустволка стояла прислоненной к переднему колесу бронетранспортера.

– Ах, сволочи, – прошипел Буторин, глядя на мордатого рыжего ефрейтора, который приказывал своим солдатам избивать мальчика, допытываясь от него ответов на какие-то вопросы.

Сзади осторожно подошел Морозов и присел рядом. С ним опустились на траву Рябов со своими бойцами.

– Освободить пацаненка надо, – сказал старшина. – Насмерть забьют. И все из-за ружья. Их восемь человек всего.

– Слушайте, – вдруг загорелся Морозов, расстегивая ремни и снимая портупею. – Вы в немецкой форме. Выведете меня из леса, будто поймали красного командира. А когда подойдем вплотную, нападем. Вроде моторов больше не слыхать. Ну, давайте, мальчонку же забьют совсем!

– Ладно, пошли! – Шелестов со злостью сплюнул и посмотрел, как Морозов заводит руки за спину, держа в одной руке пистолет и изображая, что у него туго связаны руки.

Первым из-за деревьев вышел Боэр, постукивая себя по сапогу прутиком. Следом Рябов с бойцами подталкивали в спину Морозова с заведенными за спину руками. Последний с автоматом в опущенной руке вышел Шелестов. Буторин должен был прикрыть их, если что-то пойдет не так.

– Ефрейтор, ко мне! – гортанно, как на плацу, приказал Боэр.

Немцы обернулись как по команде, и даже водитель бронетранспортера медленно спустил с сиденья ногу и, выбравшись на дорогу, одернул мундир. Немец с готовностью подскочил к незнакомому майору, откозырял, а потом уставился на русского.

– О, вам повезло взять в плен их офицера! – восхитился ефрейтор.

Один из немцев поставил ногу на спину лежавшего на земле мальчика, чтобы тот не пытался встать. Вид у солдата был самодовольный. Он явно ожидал похвалы от офицеров. Правда, откуда они взялись вдали от расположения воинских частей? Видимо, эта мысль начала приходить в голову многим немцам, но русские не дали времени на размышления. Морозов вдруг вытянул руку с пистолетом и, хищно улыбаясь, дважды выстрелил немецкому ефрейтору в грудь и тут же, переведя руку влево, выстрелил в водителя бронетранспортера. Тот рухнул, ударившись головой о железную ступеньку. Шелестов и трое автоматчиков изрешетили шестерых немецких солдат в упор из автоматов. Последним упал тот самый немец, который поставил ногу на спину Шурке. Спесивое самодовольное выражение его лица перед смертью изменилось на глупо-удивленное.

– Вы как тут оказались? – шмыгая носом и размазывая кровь по лицу, спросил Шурка и сразу потянулся к своему ружью. – Вот гады, из-за ружья они меня так. Думал, все уже…

– Шурка, ты как себя чувствуешь? – Шелестов присел на корточки перед пареньком. – Нормально? Идти можешь?

– Нормально. Бок только вот болит. Дойду.

– Все, уноси ноги, парень! – посоветовал Рябов, а потом, подойдя к бронетранспортеру, похлопал его по горячему боку. – Товарищ майор, а технику надо бы использовать.

– Они на аэродром ехали, я слышал, – вдруг сказал Шурка, проверяя, есть ли в стволе ружья патрон.

– Ты знаешь немецкий? – удивился Шелестов.

– У меня по немецкому в школе всегда отлично было, – похвалился мальчик.

Шелестов бросился в кабину и достал оттуда карту. Так и есть. Карта советская, там указан аэродром райсельхозавиации. Когда Шурку проводили в лес и убедились, что он ушел, Шелестов с картой подошел к Морозову.

– Лейтенант, это наш шанс отсюда выбраться. Самолет – это то, что сейчас нужно. Ты выходи к линии фронта, а мы постараемся захватить крылья и перелететь к нашим. Если все пройдет благополучно, мы укажем, где вы выйдете к линии фронта, и вам подготовят место перехода.

Морозов отнесся к этой идее скептически, но все же согласился. Они обговорили три разных варианта, где подразделение могло бы перейти линию фронта, если она, конечно, здесь есть. Убрав тела убитых в лес, оперативники забрались в бронетранспортер. Старшина Рябов полез было следом, но Максим его остановил.

– Иван, теперь твое дело с товарищами выходить, спасать командира и знамя полка. С нами опасно, да и не ваше это дело. У вас своя война.

– Ну, если нельзя с вами, – погрустнел старшина, – что ж. Значит, не забывайте Ивана Рябова!

Шелестов, а потом по очереди и другие оперативники обняли Рябова, Березина, Зорина. Морозов стоял молча, глядя на оперативников. Говорить больше было не о чем. Хотелось сказать, что еще увидимся, но события этого лета уже приучили к тому, что загадывать дальше завтрашнего дня нельзя.

– Я найду тебя, Олег, – пообещал Шелестов. – Надо же мне убедиться, что тебе поверили и правильно оценили твои приказы. Обязательно найду. Сберег знамя – сберег и полк!

Машина шла хорошо, а за спиной столбом поднималась пыль. Буторин сел за руль, Шелестов сидел рядом, держа на коленях автомат. Сосновский, Коган и Боэр сидели в кузове и посматривали в бойницы по сторонам. На турели над кабиной внушительно торчал пулемет с полной заправленной патронной лентой. Забрав у убитых немцев полные магазины, оперативники чувствовали себя чуть ли не вооруженными до зубов, даже шесть гранат нашлось в двух брезентовых сумках. Несколько раз встречались небольшие колонны машин, проезжали встречные машины, и на одинокий бронетранспортер никто не обращал внимания.

– Здесь направо, – указал рукой Шелестов. – По шоссе не поедем, там можно нарваться на тех, кто имеет право останавливать автотранспорт и проверять документы. Аэродром вон за тем леском должен быть на краю поселка. За лесом встанем, присмотримся к аэродрому, решим, что можно сделать и какие там есть самолеты.

Буторин повел машину и свернул на грунтовую дорогу. Здесь дорога оказалась разбитой гусеницами танков, встретились несколько воронок, которые пришлось объезжать. Буторин ворчал, с натугой поворачивая руль бронетранспортера. Машина то клевала носом, то задирала его, выбираясь из очередной промоины. Шелестов смотрел в сторону аэродрома, где стояли несколько легких самолетов и один истребитель. У самого здания виднелся советский «У–2». Несколько солдат в майках, коловшие на территории аэродрома дрова, опустили топоры и стали смотреть на одинокий бронетранспортер, с трудом пробиравшийся по плохой дороге. Они наверняка недоумевали, с чего это вдруг его туда занесло. Шелестову это не понравилось, и он предложил Буторину скорее уехать с открытого места куда-то в лес, где можно затаиться. Буторин свернул правее к лесу, и тут в днище и под левое колесо что-то с силой ударило. Одновременно вспыхнуло и обдало жаром. Буторин застонал, падая вправо, на Шелестова. Тот, оглушенный, пытался приподнять Виктора и одновременно открыть дверь. Она распахнулась как по волшебству, и сильные руки вытащили Максима на свежий воздух.

– Виктор, там Виктор, – пытался вырваться Шелестов, но его уже тащили к лесу.

Через несколько минут что-то грохнуло так сильно, что у всех заложило уши. «Бензобак», – сказал знакомый голос. Шелестов, повернувшись, увидел Буторина с окровавленной щекой и улыбнулся. Живой! Ноги слушались плохо, голова кружилась, но оперативники бежали в сторону болот. Никто не сомневался, что к месту взрыва уже несутся солдаты. Ведь только что бронетранспортер наехал на мину. Наверняка есть пострадавшие. И еще через час, когда под ногами стала чавкать влажная почва, оперативники сбавили скорость. И только теперь оглушенный Шелестов увидел, что Боэр без кителя, что его рука и плечо обмотаны бинтами, а рука притянута к туловищу. Рубаха вся в крови, а лицо полковника было очень бледным.

– Стойте, стойте, – потребовал Шелестов, повалившись на сухую траву какого-то островка, к которому они вышли. – Что с полковником?

– Крупным осколком зацепило. Кроме раны, кажется, рука сломана, – ответил Сосновский. – Крепкий мужик, но надолго его не хватит. Ты-то сам как, Максим?

– Я? – Шелестов поднял голову и прислушался. Где-то неподалеку раздавалась отчаянная стрельба. Там шел бой. – Слышите? Что это? Линия фронта?

– Слышим, давно слышим, – проворчал Коган. – Это уже час продолжается, может, даже дольше.

– Это Морозов нарвался на немцев, – мрачно проговорил Шелестов. – Это могут быть только они. Слышите, там совсем нет никаких других звуков, только слышна стрельба немецких автоматов. У Морозова остались лишь «шмайсеры».

Оперативники ничего не ответили. Все думали так же, только не хотелось это предположение произносить вслух. Столько пройдено вместе, столько крови пролито и… все…

Группа пробирались двое суток по болотам, обессиленные оперативники еле переставляли ноги. Неизвестно, что происходит вокруг. Шум боев – сильных боев – слышался то справа, то слева. То вообще за спиной. Люди готовы были уже начать охотиться, хоть птицу какую-нибудь подстрелить и съесть ее сырую. Кроме мухоморов, никаких грибов не встречалось. И когда неподалеку вдруг затрещали кусты, Сосновский решительно взялся за автомат. А вдруг это какая-нибудь косуля или просто кабан? Он поднялся с земли, и тут все услышали голос:

– А ну-ка, хендехох, фрицы!

– Неужели свои? – улыбнулся Михаил и крикнул в сторону кустов: – А ну-ка выйди сюда, я покажу тебе фрицев, морда ты рязанская!

– Вообще-то тульская, – возразил голос, и на тропу вышли несколько человек в маскировочных костюмах и с автоматами «ППШ» в руках. – Кто это тут такой драчливый?

Эпилог

Все пронеслось в голове с такой ясностью, будто это было вчера. И последний переход по болотам, и встреча с советской дивизионной разведкой, и эвакуация в тыл, и перелет в Москву. И вот спустя три с небольшим года они четверо стоят перед памятником на могиле тех, кого знали лично, с кем сражаясь, прошли многие километры по лесам в том далеком 41-м году.

– Здесь нет фамилии самого Морозова, – сказал Коган, – хотя указано, что это бойцы 1449-го стрелкового полка. Значит, тот, кто хоронил, видел документы погибших бойцов.

– Может, он не погиб? – предположил Буторин.

– Тогда еще хуже, – вздохнул Сосновский. – Тогда он попал в плен. Пошли в деревню, там должны наверняка что-то знать про эту братскую могилу. Кто-то же недавно памятник поставил.

В основном им встречались женщины. Одна вела на веревке козу, другая гнала теленка в поле. Некоторые возились на огородиках возле своих домов. Всюду следы войны. Несколько сгоревших хат, обгоревшее дерево, остов сгоревшей и проржавевшей машины. Танковая гусеница на околице. Шелестов остановил пожилую женщину в черном платке, назвавшуюся Евдокией Васильевной, и стал расспрашивать про памятник.

– Так мы через два дня пришли туда, – кивнула женщина, и на ее глаза навернулись слезы. – Они там долго отбивались от фашистов. Так там все и полегли. Раненые были, наверное, так фашисты всех добили, шли и добивали из автоматов. Очень озлился фашист, много эти ребятки там их постреляли. Герои! А мы, когда немцы уехали, ребят и похоронили. Сюда, к деревне, перенесли, здесь на виду, на пригорке, и похоронили всех. Документы были при них, вот фамилии для памятника мы и сохранили.

– А где все те документы? – спросил Коган.

– Так военным передали. Мимо колонна шла, мы машину остановили и командиру, такому статному, с усами, и передали документы этих солдатиков. Сказали, где похоронили и как они геройски сражались. Больше и не знаю, что вам еще рассказать. Неужто тот командир не передал документы куда следует?

– Не знаю, мамаша, – пожал Шелестов плечами. – Мы постараемся узнать и сообщить про то, как погибли ребята. Мы же всех их хорошо знали.

– И, значит, лейтенантика ихнего знали, который жив-то остался? – с грустью спросила женщина?

– Что? Лейтенант жив?

– Евдокия Васильевна, милая, где же этот лейтенант? – чуть ли не хором воскликнули оперативники.

Но тут случилось странное. Увидев столько радости и энтузиазма в глазах командиров, женщина опустила голову и как-то странно вздохнула. Она вытерла глаза уголком платка и тихо сказала:

– Да живой он, да не совсем. Пойдемте. Сами увидите.

Оперативники молча пошли за женщиной, и у самой реки она остановилась у покосившегося дома. Посмотрела на офицеров и сказала:

– Он как малый ребенок теперь. Не помнит ничего. Говорит мало, больше молчит. Сидит и молчит. Попрошу воды подать, подаст. Дров нарубить может, а так молчит и только смотрит. Он же… без ноги. Думали, что не выживет. Но у нас тут фельдшер старенький был тогда, он ему операцию сделал. Нога-то у лейтенанта держалась на одной коже. Сделал фельдшер все как надо, выхаживали, в жару метался, бредил он долго, а потом стал поправляться. Так вот и выходили. Он мне вроде как сын теперь.

Оперативники тихо и даже как-то несмело стали входить в дом. В кухонной части у печи на лавке сидел изможденный человек с бородой, длинными волосами с сединой. Левой ноги у него не было до колена. Там был простой грубый протез – обычная выструганная деревяшка. Когда в дом вошли люди, человек повернул голову. Он поднял глаза на гостей и вдруг на глазах помолодел. Он уже не выглядел как глубокий старик, в глазах стало появляться осмысленное выражение.

– Вы? – прошептал Морозов. – Здесь? А где… война кончилась?

Только к вечеру в голове у лейтенанта что-то прояснилось. Он с горечью осознавал, что у него нет ноги. Он говорил, расспрашивал, вспоминал. В дом вошел водитель комендантской машины и стал жаловаться, что ему попадет, ведь на два часа его отпустили. Но Шелестов прикрикнул на солдата, а потом сжалился и усадил за стол вместе со всеми. А потом Морозов вдруг вспомнил все, и у него на глаза навернулись слезы.

– Значит, Березин не дошел? Я трех солдат отправил со знаменем полка на мотоцикле. Сказал, что мы прикроем. Приказал спасти знамя. Раз не дошли, значит, никто и не знает. Все зря. Мы отстреливались до конца, а потом меня ранило, и я отползал в лес. Не помню больше ничего.

– Олег, вспомни, вспомни, в каком направлении уходили ребята, кому ты знамя полка доверил?

Морозов сидел за столом и тер ладонями виски, потом глаза, мотал головой и никак не мог вспомнить, а потом все же сказал:

– Там дорога лесная через овраг. Они по ней должны были на мотоцикле пробиться.

– Поехали, – решительно произнес Шелестов.

Морозов мог еле передвигаться. Без посторонней помощи он даже не сумел забраться в кабину машины. Местные жители рассказали, что овраг тут в лесу один, это километров в пяти отсюда. Получалось, что от того места, где принял последний бой Морозов со своими бойцами, совсем недалеко от оврага. Дорога выходила из леса прямо к другой деревушке, небольшой: всего с десяток домов тут уцелело.

Нашлись жители, которые помнили, что в лесу была стрельба. А потом старик из их деревушки, по фамилии Бережной, расхрабрился и пошел в лес смотреть – и нашел трех убитых красноармейцев. Их похоронили, конечно, как водится, на общем погосте. А был еще мотоцикл. Бережной его завести не сумел, так он его в одиночку три дня катил до деревни. И фашистов не побоялся. Только они тут и не появлялись больше: что взять, когда ни скотинки, ни птицы не осталось.

– Что за мотоцикл? – насторожился Буторин. – А где сейчас мотоцикл, а что еще было кроме мотоцикла?

– Да кто же его знает, что было, – пожала плечами одна женщина. Но тут другая, постарше, проворчала:

– Так он его к себе в сарай и спрятал тогда, сеном скрыл. А как помер, про мотоцикл этот ваш все и позабыли.

Сенной сарай совсем развалился. Столбы подгнили, крыша провалилась, сено сопрело и почернело. Оперативники, боясь, что остатки сарая рухнут им на голову, стали осторожно разгребать сено, и вскоре показалась люлька мотоцикла с немецким номером. Разбросав сено, они выкатили его на солнце и увидели в люльке железный ящик с ручками, вроде ротного сейфа. Он оказался не заперт, и Коган с Буториным открыли его, поддев какой-то железкой. Со страшным скрипом крышка откинулась, и Морозов, стоявший рядом, вскрикнул. В ящике, аккуратно свернутое, лежало знамя – и тот самый журнал боевых действий, что до последнего момента вел Морозов. Лейтенант кинулся разворачивать его… 1449-й стрелковый полк. Слезы навернулись на глаза Морозову, и он прижал ткань к губам.

Через неделю в подогнанной по фигуре офицерской форме с непривычными Морозову лейтенантскими погонами он со знаменем в руках предстал перед Берией и Платовым. Коротко выслушав доклад Шелестова, нарком, который уже был извещен об обстоятельствах дела, подошел к лейтенанту и обнял его.

– Я лично доложу товарищу Сталину, лейтенант Морозов. – Можете быть уверены, что ваш полк будет сохранен в составе Красной армии. Вы сохранили знамя полка, а значит, его честь! Спасибо, лейтенант, от имени Родины и всего советского народа!

– Служу Советскому Союзу! – дрогнувшим голосом ответил Морозов.

Шелестов слушал Берию, а сам снова думал о том, что войны выигрывают в конечном счете не генералы, а солдаты. Солдат выстоит там, где ошибется в своих расчетах генерал, солдат выстоит и без генерала. Это генерал не обойдется без солдата. Ведь солдаты – это как раз и есть народ. И если народ поднимется, стиснет кулаки, тогда держись любой враг, никто перед ним не устоит. Вот такие вот батальоны, такие вот пехотные лейтенанты и простые солдаты двигают мир, ломают хребты прославленным армиям. Они приходят и говорят: «Все, хватит!» Придут и эти солдаты в Берлин, придут и сломают окончательно хребет нацисткой гадине. И напишут на стенах поверженного Рейхстага… или что у них там в Берлине есть: «Все, хватит, мир!»

Примечания

1

Чертеж местности, полученный в результате глазомерной съемки, произведенной с определенной целью. На кроки подробно изображаются только те местные предметы, которые имеют значение для данной цели.

Content

Александр Александрович Тамоников
Чужой из наших

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Примечания