Олег Раин

Башня

© Олег Раин, 2022

© Н. Н. Бурдыкина., иллюстрации, 2022

© Рыбаков А., оформлении серии, 2022

© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2022

О конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2020 году подведены итоги уже седьмого Кон-курса.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. К началу 2022 года в серии уже издано более 50 книг. Выходят в свет повести, романы и стихи лауреатов седьмого Конкурса. Планируется издать в лауреатской серии книги-победители всех конкурсов. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса ассоциации книгоиздателей «Лучшие книги года 2014» в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию.

Башня

Повесть

Туман

Батя называл это смогом, мама – туманом. Только откуда у нас на Урале взяться туманам? Это в далеком Владике туманы – обычное дело, у нас-то с какого перепугу? Мы и с Алисой на эту тему успели посудачить, и снова она меня поразила. Нет, правда, сколько раз с ней встречаюсь – постоянно узнаю что-то новое. Вот как такое объяснить? И приходят на ум два варианта: либо Алиса – скрытый гений, либо я – законченный пень. Словом, Алиса рассказала мне, что когда-то весь наш Урал был дном гигантского моря – и даже не моря, а целого океана. Так его, между прочим, и прозвали – Уральский океан. А размером он был не меньше Северного Ледовитого. Поэтому у нас и сегодня полно мест, где запросто можно нагрести самых настоящих кораллов – реликтовых, которым почти пятьсот миллионов лет! Практически – полмиллиарда! Здо́рово, да? А раз имеются кораллы, почему бы не быть и туманам? Климат-то меняется – вот и к нам, в Рифейское царство, стала заглядывать прежняя океаническая погода.

Попутно умнющая Алиса разъяснила мне про «ледовитость» – что есть разница между ледяным и ледовитым. Хорошенькая такая разница! Поскольку суффикс овит означает смысловое усиление. Сами сравните: «плодовый» и «плодовитый», «басовый» и «басовитый»… В общем, снова у нас получилось что-то вроде экскурса в русский язык, из которого я понял, что есть прилагательные слабые и несерьезные, а есть по-настоящему могучие и роковые – с этим самым, значит, суффиксом. А под занавес Алиса еще и коралл мне подарила – считай, кусочек иной жизни, насчитывающей миллионы лет! Я упрятал его в мешочек, повесил в изголовье у кровати. Но иногда, когда наваливалась хандра, прятал под подушку – поближе к своим мрачноватым мыслям…

Словом, туманы в нашем городе случались и раньше, но этот можно было смело отнести к супертуманам. Лишний суффикс ему явно не помешал бы, поскольку приплыл он не из окружающих лесов, не с чадящих торфяников, а прямиком из ночного космоса, огромной мохнатой варежкой накрыв распахнутый городской рот. Каменные десны набережных, кирпичные зубья домов – все потонуло в вязком непроглядном киселе. По радио и телевидению с раннего утра объявили аварийное положение – чуть ли не режим «черного неба», даже в школу разрешили не ходить во избежание несчастных случаев. Но я-то сразу сообразил, что это ОН – мой долгожданный шанс! И подкрепился основательно, и на диван прилег – сил набраться. А дальше… Даже не знаю, что это было – сон или явь. До сих пор не знаю…

* * *

После гибели главного городского руфера, Сани Курбатова, Башню стали охранять более бдительно. Несколько храбрецов, что пытались туда прорваться, угодили в лапы чоповцев. Холки им намылили основательно, еще и учителям с родителями сообщили, штрафы выписали. Не очень большие, но все равно приятного мало. Конечно, мы знали, что вся эта бдительность продержится недолго, но нас уже откровенно ломало – всех, кто по-настоящему подсел на эту гигантскую бетонную иглу, кто жить не мог без еженедельных восхождений.

А потому обошлось без долгих сборов, и очень скоро я оказался под открытым небом, а точнее – в густом и отчетливо влажном облаке, что неведомым образом заглотило наш город.

Честно скажу: шагать по улицам, которых не видишь, – прикольная штука! Солнца не было и в помине, не было и дорог с заборами и домами, вообще ничего вокруг не было. Я едва угадывал тротуар под ногами, носки кроссовок представлялись парой перемещающихся туда-сюда пятен. Даже мощный фонарь помогал слабо, усиливая зрение на метр или два.

Хорошо хоть прохожих практически не наблюдалось, а то сталкивались бы на каждом шагу. Люди благоразумно отсиживались по домам, и даже те, что отважно добрались до своих авто, плыли по дорогам с черепашьей скоростью, то и дело оглушая пространство пронзительным бибиканьем. Пожалуй, незрячей Алисе сегодняшний маршрут показался бы детской забавой, но у меня привычная дорога заняла времени втрое больше.

Я перемещался короткими шажочками – прямо как волонтер в дни «Белой трости», разве что без повязки на глазах. Ее с успехом заменил туман. Двигаясь вдоль поребрика, я представлял себя то слепым Пью из «Острова сокровищ», то угодившим в ловушку дельфином. Про них мне тоже как-то поведала Алиса.

Это когда мы петицию подписывали – против отлова косаток на Дальнем Востоке. Вот я сдуру и брякнул, что в детстве был в дельфинарии и очень мне там понравилось, даже упрашивал родителей еще раз сводить.

– Видно же, что они умные, что с радостью выполняют любые команды… – Я вроде как оправдывался перед Алисой. – Это уже потом я узнал, каково им в неволе. В смысле, значит, не слишком комфортно.

– Да уж, «не слишком»! – Обычно ласковая и радушная Алиса оказалась настроенной воинственно. – Пойми, Антош, у них же все отнимают – родину, глубину, скорость. Еще и от семей отрывают – малышей от родителей и наоборот. А потом в бассейнах они начинают еще и слепнуть.

– Слепнуть? – не поверил я.

– Ну да, практически как мы! У них же сонар – главный орган навигации – даже поважнее зрения будет. Дельфины, киты, косатки ловят отраженный ультразвуковой сигнал и видят пространство на многие сотни метров вперед, иногда – на километры. А в бассейнах кругом кафель – отражение бьет в мозг, они попросту глохнут и сходят с ума, представляешь? Наши бассейны для них хуже любой тюрьмы. Именно поэтому они живут в неволе не больше десяти лет. Про это не говорят, но это правда. А на свободе – пятьдесят и шестьдесят л ет.

– Ни фига себе! – Я ощущал досаду и злость. Досаду на себя, обормота, и злость на тех, кто зарабатывал на отлове дельфинов. – А в дельфинариях про такое и не подумаешь. Играют себе, к людям ластятся – кажутся веселыми.

– Они такие и есть, – подхватила Алиса. – Даже в неволе сохраняют добрейшие качества души…

«Добрейшие качества души» – это она не про людей – про дельфинов сказанула!

Чтобы не молчать, я поделился другим воспоминанием:

– А мы как-то в цирк ходили, так там все по-другому было. Тигры со львами выступали. И тоже вроде слушались: по кругу ходили, мячи катали – только все из-под палки. При этом на дрессировщика так смотрели, что ясно было – сожрут и не поперхнутся. Но где-то я потом вычитал, что в зоопарках и цирках животные, наоборот, живут дольше.

– Все правильно. – Алиса спокойно качнула головой. – В этом и кроется главное отличие: существо разумное в неволе чахнет, а неразумному клетка даже милее.

Как-то по-особенному она это сказала. Смысл фразы я тогда сразу не уловил. Потому что вовсю смотрел на Алису и не мог оторваться. Волосы цвета темного каштана и такой же темный омут глаз – вглядывающихся и невидящих… И ведь как-то она почувствовала мой взгляд! Потому что протянула ладонь, найдя мою руку, быстро погладила.

– Спасибо тебе, Антош!

– Мне? За что? – Я опешил.

– За то, что так на меня смотришь…

Ну вот скажите – как она могла это почувствовать?! Каким таким неведомым сонаром?

Даже сейчас, спустя месяцы, я ощутил, как снова ускоряется пульс, как начинают пылать щеки. Я плелся в густом тумане, то и дело спотыкаясь, и губы мои сами собой расплывались в счастливой улыбке. Еще и руку свою захотелось потрогать. В том месте, где гладила ее Алиса. Хорошо, в тумане меня никто не видел. Выглядел я, прямо скажем, болван болваном.

* * *

Забор вокруг Башни без конца чинили и латали, но с тем же упорством с наружной стороны его гнули, резали и ломали, находя десятки способов сделать проходимым. Вот и я на территорию периметра пробрался без особых хлопот: нашарил заветный лаз, отогнул сетку-рабицу и прошмыгнул рыбкой вовнутрь.

Вокруг царила одуряющая тишина, дураков гулять по периметру не находилось – ни двуногих, ни четвероногих. Раньше здесь, случалось, выпускали собак, но нашелся мудрый начальник – запретил. Одно дело – разбившийся руфер, и совсем другое – загрызенный псами. Чего доброго, ответ держать придется. По всей строгости закона. Так что собачки отсутствовали, а вся наличная охрана либо отсыпалась в утлой сторожке, либо загодя рассосалась по домам. И то сказать – кто полезет на Башню в такой туманище! Только самые безбашенные. Но именно таким безбашенным меня и следовало называть. В прямом и переносном смысле слова.

Фонарь я умудренно погасил и передвигался практически на ощупь. Тем не менее дорога была знакома – до выбоины, до малейшего камушка. Я почти не петлял и даже лежащую поперек шпалу перешагнул, толком не рассмотрев. Должно быть, мышечная память сработала – или как там ее…

Дверь цокольного здания была заварена стальными листами, но меня это не волновало. Нашарив знакомую выбоину на стене, я неспешно двинулся влево. Через три шага – земляной бугор, обломок бетонной, рухнувшей в незапамятные времена плиты, разбитый платяной шкаф, а далее оставалось отсчитать семь шагов до нужного окна, что у меня и получилось без единого спотыка. Трос на этот раз еще не сорвали – свисал в нужном месте. На душе сразу полегчало. Значит, кто-то наверху уже был. Он-то и позаботился о тросе. Кто именно – не имело значения. Там, на Пятачке, все были свои.

Ухватившись за трос, я добрался до первой оконной заглушки, подтянувшись, вылез на узенький карниз. Теперь осторожно переместиться и не соскользнуть…

Чертов туман все же подвел. А может, это я чересчур стремительно выпрямился. Балка, подпирающая один из башенных «лепестков», произвела недружелюбный контакт с затылком. В голове плеснуло болью, череп наполнился звоном, и на секунду-другую мне почудилось, что я лечу вниз. Но только на секунду. Распластавшись морской звездой вдоль стены, я с шипением выталкивал из себя боль. С каждым вдохом-выдохом ее становилось меньше и меньше, сознание потихоньку прояснялось. Действуя на автомате, я нашарил кирпичный срез, зафиксировав пальцы, подтянулся на руках и сделал некрасивый выход силой. Поелозил на животе и, словно гусеница, окончательно выбрался на цокольную площадку. Всё! Никто моего позора не видел, я был на месте. То есть почти на мест е…

По слухам, особо ретивые охранники устраивали засады именно здесь, однако случалось подобное редко. А уж в такой туман их, конечно, можно было не опасаться. Я перекатился по бетонному крошеву, осторожно встал на четвереньки. Включать фонарь все-таки поостерегся: говорят, у некоторых охранников уже и тепловизоры имелись, а эти приборчики могут работать даже в тумане. Конечно, если засекут, следом не полезут, но вот дождаться внизу с наручниками и парой резиновых дубинок вполне способны. Так что потерпим без фонарей.

Голова после неласкового контакта с балкой продолжала болезненно пульсировать, однако направление я выбрал верное и очень скоро уже мог обнять Башню.

– Привет, роднуля!

Я погладил шероховатый бетон. Совсем как шкуру гигантского бронтозавра, окостеневшего, но не утратившего внутренней жизни. И, как обычно, испытал смешанные чувства – робость напополам с восторгом. Другие руферы вовсю изображали из себя дрессировщиков, покоривших высотного зверя, а у меня такое не получалось. Более того – я знал, что этого зверя покорить невозможно и все его благодушие легко и просто может сойти на нет. По крайней мере, счет парней и девчонок, разбившихся здесь, шел уже на десятки. Имена их – с эпитафиями, стихами и разномастными комментариями – украшали тело бетонного гиганта в самых непредсказуемых местах. Сейчас надписи различить было сложно, но я и без того помнил многие из них наизусть.

Перебирая прохладную твердь руками, я добрался до ржавой лестницы, поправил за спиной рюкзак и полез вверх.

Время я не засекал, но первую сотню перекладин пробежал довольно резво. Туман с высотой стал менее плотным, и это мне не слишком понравилось. Высота – она ведь страшна прежде всего своей прозрачностью. А мне хотелось и дальше себя обманывать. Страховочные обручи были разбросаны не слишком часто, но в сегодняшнем тумане они были и не нужны. Вязкая серая пелена создавала иллюзию близости земли – словно я и не взбирался никуда, перебирал себе руками-ногами на одном и том же уровне. Даже веселье какое-то накатило – и чего я так боялся? Вот же, всего-то второй раз лезу по внешней лестнице – и никакой дрожи! А первый раз было ох как страшно! Навсегда запомнил. И перекладины стискивал так, что пальцы потом неделю болели и в груди болезненно ёкало.

То есть по внутреннему каркасу я поднимался на Пятачок уже раз сорок, но это было совсем не то. Мы и компаниями там карабкались, и анекдоты по дороге травили – шутили да ржали – какие там страхи! Кругом арматура, кабели, а главное – бетонный надежный кокон со всех сторон. Если сорвешься – лететь тебе те же сотни метров, но вот страшно все равно не было. Практически ничуть. А вот снаружи, да без спасительного тумана, меня, помнится, крепко прижало. Потому тогда уже твердо решил: хочу я того или не хочу, а лезть снова придется – возможно, даже не раз и не два, пока не пройдет эта предательская дрожь. Тем более что примеров достойных хватало. Во-первых, Славка – давний мой друг, Сержант с Карасем, Жора бородатый, Юрыч и, конечно, Саня Курбатов.

Впрочем, про Саню – отдельная тема. Он был у нас признанным королем! По слухам, покорял первую высотку города более сотни раз – и это только по наружке! Внутренние подъемы этот красавец уже и считать перестал. А сколько про него всякого рассказывали! Как взбирался на Пятачок в любой мороз и любую непогоду – на время, с завязанными глазами и даже скованными руками! Ребята шептались, что в нагрудный карман Санька всегда брал с собой документы. Чтобы не было потом проблем «с опознанием тела». Прямо как в воду глядел! Точнее, в пропасть. Ну а пропасть взяла и глянула на него ответно. Как в той жутковатой присказке.

Я попробовал выбросить из головы невеселые мысли. Но все равно подумал, что один из подвигов Сани Курбатова я наверняка смог бы повторить. Во всяком случае, взбираться с завязанными глазами мне было бы значительно легче. Поскольку страшнее всего глядеть вниз – на микроскопические фигурки людей, на тонюсенькие ниточки улиц, на ползущие по ним личинки троллейбусов и автобусов…

И все-таки туман меня изрядно расслабил. Левая кисть успела коснуться заветного узелка, но мозг вовремя не отреагировал. Лесенка здесь не слишком раскачивалась, но одна из перекладин отсутствовала. Руки ее миновали по внешним лестничным полозьям, а вот ноги сплоховали. Сперва соскользнула одна нога, а за ней и вторая. Стылый ужас стиснул внутренности, лишил способности рассуждать. Лишь мгновением позже я сообразил, что вишу на скобе, как на школьном турнике, а ноги скребут по бетону, пытаясь нашарить утраченную опору. Наконец правая ступня поймала металлическую перекладину, встала, точно вдетая в стремя, следом нашарила прогнувшуюся скобу и левая нога. Память, ожив, зажужжала шестеренками, и я припомнил, что о чем-то подобном руферы друг дружку не раз предупреждали. Ну да – где-то ближе к середине одна или две перекладины отломились, и надо было смотреть в оба. Только как смотреть, когда такой туманище? Потому и старались подобные места чем-нибудь метить – краской, узелками, цветными лентами. Чтобы народ удваивал бдительность. Между прочим, кое-кто предполагал, что именно отсюда Саня Курбатов и сорвался, когда совершал очередное восхождение. Только сейчас уже было не проверить…

Дальше я лез более осторожно и через каждые двадцать – тридцать перекладин позволял себе передохнуть. Тем более что помнил: финальные сорок – пятьдесят метров самые опасные. Не оттого, что лесенка там пучилась горбом и выходила на отрицательные углы, а потому, что заканчивались защитные обручи. Эти последние метры страшили всех руферов без исключения. Легко одолевая две трети дистанции, они цепенели и шли в отказ на финальном отрезке. Многие (и не только девчонки), по рассказам очевидцев, закатывали настоящую истерику, малодушно пускаясь в обратный путь. Но меня сегодня поддерживала непогода, и я точно знал, что «обратки» не будет. Словно по гигантскому бобу этакой божьей коровкой я взбирался на небо, только вместо неба предлагалось облако, и такое же облако расстилалось внизу. Я не видел и не чувствовал высоты, и оттого душа не уходила в пятки, а ладони не покрывались жарким потом. Я даже стишки читать про себя начал, те самые, что нацарапала на бетоне рука одного из моих веселых предшественников: «Вознесся выше он – красава рукотворный – Александрийского столпа…» Или столба? То есть это раньше были столпы, сейчас – все больше столбы да бревна. Хотя куда там Александрийскому столпу до нашей Башни! Там я бы залез и не заметил, а здесь… Здесь это и впрямь можно было называть восхождением. Совсем как у реальных альпинистов.

Страхующие обручи закончились, и, сделав минутную паузу, я мысленно попросил Башню о «пропуске». Нет, не на небеса – всего лишь на Пятачок. Правая ладонь осторожно погладила Башню, и бетонное тело отозвалось отчетливой дрожью. Впрочем, возможно, это мне только показалось, а дрожал я сам.

* * *

Путешествие мое завершилось, и, выбравшись на верхнюю площадку, именуемую Пятачком, я поздравил себя с победой. Я снова был здесь – и я взобрался по наружной лестнице!

Выпирающий из башенной сердцевины трубчатый каркас казался фрагментом гигантской паутины, а вот дальний край платформы едва просматривался, теряясь в туманном мареве. И все же я был здесь не один. В медлительно перемешиваемой ватной каше я скорее угадал, чем увидел смутную человеческую фигуру. Мужчина сидел на самом краю Пятачка, спиной ко мне, свесив ноги вниз. Именно так мы любили сидеть в этом месте, вольной своей позой демонстрируя бесстрашие и независимость, покачивающими ступнями дразня простирающуюся внизу бездну.

– Триста сорок седьмая? – Голос мужчины прозвучал глухо, но смысл сказанного я понял.

– Кажется, где-то там… – Я смутился. – Только что едва не сорвался…

– Все верно: триста сорок седьмая перекладина, триста сорок седьмой подъем – так оно и бывает. – Человек по-прежнему не смотрел на меня, а приближаться к нему отчего-то не тянуло. – Магия цифр. Я в такое раньше не верил.

– А теперь? – невольно спросил я.

– Теперь уже поздно – верить или не верить. – Человек неопределенно повел плечами. – Но надо эту перекладину укрепить, ты согласен?

– Конечно, надо, а как? Сварку туда не затащишь.

– Можно обойтись без сварки, просто сделать проволочную стяжку – пропустить через отверстия и укрепить. А чтобы лесенка не раскачивалась, костыль использовать. Он слева чуть выше торчит. Остался после альпинистов. Если взять хорошую проволоку – хотя бы «пятерочку», на ближайшее время хватит.

– А потом?

– Потом? Потом уже не понадобится… – Человек погладил бетонную площадку рукой. – Обратил внимание, как она дрожит?

Мне стало не по себе. И дрожь! Прямо сейчас я стопами почувствовал тревожную вибрацию бетона!

– Дрожит, потому что чувствует…

– Чувствует? Что чувствует?

– А ты не догадываешься? Обычно такие вещи мы загодя ощущаем. Кто-то лучше, кто-то хуже… Так как, сделаешь?

Вопрос прозвучал столь неожиданно, что я не на шутку разволновался.

– Ну, я… попробую. Если проволоку достану.

– У ребят попроси. Кто-нибудь да поможет.

Я кивнул. И хотя человек на краю Пятачка по-прежнему не оборачивался, мой кивок он каким-то образом угадал.

– Вот и славно, Антон. Знал, что ты согласишься, потому и ждал тебя здесь. – Он ненадолго замолчал. – Понимаешь, сам хотел укрепить, да все тянул, откладывал. Вот и обманул себя самого.

– Обманул? То есть, выходит…

Мой собеседник наконец-то обернулся, но рассмотреть его лицо я все равно почему-то не мог. Мешал даже не туман, что-то другое… Какая-то непонятная резь в глазах. Бывает такое с оптикой: крутишь ее, крутишь – и никак не можешь добиться нужной фокусировки.

– Ты сделай это, пожалуйста, Антош. В самые ближайшие дни. Обещаешь?

– Конечно, сделаю.

Нет, я, наверное, мог отказаться. Во снах обещаний не дают. Да и при чем здесь я? Почему не Сержант, не Карась, не Жора бородатый? Они и старше, и опытнее… Но это был Пятачок, и мы сейчас оба стояли на нем. Точнее, я стоял, а он сидел. Нас было трое, понимаете? Я, мой собеседник и Башня. Она тоже нас СЛЫШАЛА! И не просто слышала, а вроде как являлась свидетелем всего происходящего.

Башня. Вежа. Каланча. Стрельница… Существо неживое, но явно одушевленное, женского рода. А может, и мужского, если использовать немецкое – der Turm. Но, скорее, все-таки женского – la tour, la torre… А женщинам – им всегда сложнее отказывать. И потому сказать «нет» я в ту минуту не сумел. Как не сумел когда-то сказать «нет» Алисе. Или хотя бы просто промолчать, когда она впервые попросилась наверх…

Глава первая

Алиса

(За 165 дней до катастрофы…)

Я встретил ее в год Ежика – в конце апреля, когда парки и улицы окутались салатным дымком, когда тут и там пошло вспыхивать зеленоватое пламя молодой травы. Крохотными питьевыми фонтанчиками древесные листья пошли распускаться так быстро, что в близости летнего пожара сомневаться уже не приходилось.

Двое крепкогрудых ребят из враждующего с нами района загнали меня на территорию интерната для слабовидящих. Ребятки, понятно, рассчитывали на другое, но эти дворы я знал лучше, да и бегал неплохо – вот и сумел оторваться, а оторвавшись, проскользнуть в дыру в заборе, о которой они не догадывались.

Наш преподаватель по изо, премудрый Эсэм, учил нас работать кистью и языком. В том смысле, что красота и доброе слово, по его глубокому убеждению, ежедневно спасали и спасают наш встопорщенный мир. Наверняка доброе слово могло спасти и меня, но вот как-то не родилось оно, не прозвучало в нужный момент и в должной тональности. Вместо этого обоим преследователям я успел нанести небольшой телесный урон, так что поиски свои, можно не сомневаться, они с рвением продолжали. Но искали, скорее всего, в другом месте, а потому я тихо и мирно торчал на верхушке своего любимого клена и ностальгировал.

Налево от меня угадывалась пегая крыша школьного здания, направо, если привстать и вытянуть шею, можно было углядеть краешек моей родной пятиэтажки. Конечно, дерево не Башня, но и здесь я чувствовал себя вполне комфортно. Тем более что забраться сюда было делом трех секунд, да и дерево выбрал не случайное: оно даже имя собственное имело – Костыль. Возможно, не самое симпатичное, зато точное. Был этот клен очаровательно кривым и прямо-таки созданным для того, чтобы давать приют многочисленным древолазам. Располагался он на краю стадиона, принадлежавшего интернатовской ребятне. То есть раньше-то здесь все было общим – и двор, и беговая дорожка, и турники с окружающими деревьями: заходи, кувыркайся, в песочнице калачи выпекай. Мы и заходили: в ляпы поиграть, на великах погонять, мяч попинать с интернатовцами. Они хоть и прозывались слабовидящими, а игроками были отменными и по мячу попадали вполне точно. При этом никто никому не мешал, нормально дружили, буднично дрались – все как положено.

Но потом началась эра заборов – и пошло-поехало! Прямо как вирусное заболевание по городу прокатилось. Сначала в соседнем дворе огородили стоянку для автомашин, потом наша школа окольцевала себя изгородью, а после очередь дошла и до интерната. Люди словно с цепи сорвались – огораживали себя чем только можно. Конечно, до поры до времени спасали появляющиеся тут и там лазы, но и заборы, надо признать, год от года росли и крепчали.

Славка, мой первый друг, считал, что виноваты во всем машины. Гаражей-то нехватка – вот и затеяли строить кругом парковки. Улицы – для машин, дворы – для машин, и вся наша жизнь – опять же для них! Вот и нагородили стен да заборов. Сам я, правда, полагал, что главные заборы проросли в наших головах. Детские сады, палисадники – ладно, но ведь громоздили-то эту чепуховину повсюду! Уже и перемещаться по городу стало невозможно. Чего ради паркур-то зародился? От фильмов французских? Ага, как же! Просто достали все эти бесчисленные ограждения, частоколы да стены. Оттого и уличных трейсеров тот же Славка справедливо именовал «борцами за городской безвиз». Красиво, да? Он и сочинение как-то накатал: «Город – как безвизовое пространство!» Лера Константиновна, наша русичка, обалдела. Сначала двояк ему вкатила, потом перечеркнула – поставила пятерку. Но то ли засомневалась, то ли испугалась собственной отваги – вывела в итоге четверку с нелепым таким минусом.

Ну а пример «вездесущих заборов» я наблюдал и в метро, и в школе, где на лавочках и у стенок люди стыли изваяниями, уткнувшись в смартфоны, по уши увязнув в виртуальных болотах, прячась от мира за цветными экранами и вакуумными наушничками. Я и во сне как-то увидел странную такую картину: мраморная фигура с телефоном в руках – за могильной оградкой. Что-то вроде памятника! Про сон этот я рассказал Славке, и он тут же выдал экспромт:

Пока я ем, я глух и нем,

А с телефоном – нет меня!

Живу я, спросите, зачем?

Но бобик сдох! И жизнь – фигня!

Славка вообще был мастером поприкалываться да поупражняться в красноречии. Уж он-то в отличие от меня нужное слово для сегодняшних моих недругов наверняка бы нашел…

В общем, сидел я на любимом своем клене и вспоминал прежние беззаборные времена. Беззаботно-беззаборные, я бы сказал. Сидеть было удобно: верхушку-то клена когда-то спилили, вот дерево и обмануло судьбу – стало разом расти вправо и влево, образовав роскошную развилку. За что и получило прозвище Костыль. Кто сюда только не взбирался: и мелкота, и старшаки из выпускных классов, и даже некоторые продвинутые взрослые. Боками да спинами ребятня отшлифовала древесный ствол до блеска. Да и дерево – словно специально для нас – пластилиново приминалось и изгибалось, становясь еще более широким и удобным. Хочешь – сиди, а хочешь – лежи. Красотища! При этом весь интернатовский дворик просматривался с этой позиции превосходно, и, позевывая, я наблюдал, как из подкатившего к крылечку автобуса выбирается очередная порция гостей. Может, мероприятие у них какое затевалось, а может, просто подвозили деток, что жили вне учебного корпуса. Детей я немного жалел, но этак отстраненно, почти по-философски. Я-то на сегодня уже отучился, заслужил право на отдых, – этим же, привезенным, судя по всему, еще предстояло изнемогать от учительских голосов и духоты школьных классов…

Девчонка, что не пошла к учебному корпусу, а спряталась за автобус, сразу привлекла мое внимание. Удрала – и пусть, мое-то какое дело. Но что-то мне показалось странным уже тогда. Очень уж медленно она перемещалась – мелконькими такими шажочками. А добравшись до края беговой дорожки, и вовсе споткнулась о бетонный бордюр, едва не упала. Мне стало любопытно, и я даже немного переместился на дереве, чтобы ветки с распускающейся листвой не загораживали занятной картины.

Между тем девчонка продолжала свое странное движение. Шагая по земле, несколько раз опускалась на корточки, шарила по траве ладонями, точно что-то искала. Я так и решил про себя: потеряла какие-нибудь очочки или брелок – вот и пытается найти. Лица на таком расстоянии я рассмотреть не мог, но фигурка у нее выглядела вполне спортивной, что не очень-то вязалось с ее лунной походкой. А в общем – ничего выдающегося: каштановые, коротко стриженные волосы, темные джинсы, белые кеды. Разве что курточка забавная – ослепительно желтая, точно слепленная из цыплячьего пуха. Мои одногодки такое уже не носили. Впрочем, девчонки – в любом возрасте девчонки и каких только хитонов-халатов на себя не цепляют. Вот и эта беглянка цыплячьего наряда, похоже, ничуть не стеснялась.

Очень скоро созерцать эту потеряшку мне наскучило, и я перевернулся на спину. Как я уже говорил, верхушка у клена отсутствовала, и, следовательно, никаких веток надо мной не было. Я мог беспрепятственно щурить глаза и следить за проплывающими надо мной облаками. Бо́льшая часть их лепилась в каких-то чудовищ, и монстры эти без устали наплывали друг на друга, беззвучно рвали когтями и клыками, пожирали широко распахнутыми ртами, давили тушами. Подобием всадников из них прорастали неведомые твари – с черепами вместо голов, с рогами и безобразными конечностями. Давая шенкелей своим жутковатым скакунам, они вновь устремлялись в небесное сражение.

Возможно, нормальный человек на моем месте видел бы какие-нибудь цветы, улыбающиеся физиономии и прочий счастливый бред, но я на свой счет не обольщался. Зайчиками-попрыгайчиками и прочими пушистыми чебурашками я переболел еще в детском саду. И к фильмам, и к играм сразу перешел вполне серьезным, если не сказать – суровым. Отчего так вышло, понять было сложно. Вроде и не очень кусала меня жизнь, но вот как-то не получалось улыбаться на каждом шагу. Неудивительно, что едва появившийся в нашем классе Славка Ивашев с ходу выдал мне кличку Угрюмый. Он вообще, как выяснилось, наделен был даром давать меткие прозвища. Вот и меня заклеймил. Какое-то время я не обращал на это внимания, но Славка – он ведь тот еще перец – умел все красиво подать, так что липучие его словечки спустя короткое время подхватывал весь класс, а позднее и вся школа. «Шикардос», «хэйтяра», «клещеногий», «альбатряс» и «челоцефал» – весь этот словесный изюм сыпался из него, точно из рога изобилия. Лера Константиновна, наша русичка, как-то пыталась ему выговорить за искажение родного языка, так он ей целую речь задвинул – про сильные и слабые стороны всемирной лексики, про уместность ее обновления, про способность языков к самоочищению и прочие дела. Короче, пришлось нашей Лере Константиновне смириться, а вот я со своей кличкой мириться не собирался. Со Славкой мы тогда жутко подрались, а после помирились и поняли, что прямо-таки созданы для того, чтобы дружить вечно…

– Эй!.. Тут кто-нибудь есть?

Голос был девчоночий, и, отвлекшись от завораживающей облачной кутерьмы, я скоренько перевернулся на живот. У дерева стояла девчонка – та самая, что слиняла из автобуса.

Я открыл было рот, чтобы ответить, но поперхнулся. Потому что обалдел от ее глаз. Точнее – от ее взгляда. Она смотрела вверх – вроде бы на меня, но отчего-то я сразу понял, что меня она НЕ ВИДИТ. И облаков не видит, и забора, и кленового дерева, которого касалась сейчас руками, – вообще ничего не видит! Озарение оказалось настолько неожиданным, что я чуть было не задохнулся.

– Ты там прячешься? От кого?

Она не видела меня, но слышала. Или чувствовала! Я сипло раскашлялся. Связки отказывались выполнять свои прямые обязанности. Горло вытолкнуло какой-то хриплый звук, и лицо девочки тут же страдальчески напряглось.

– Ты… Ты плачешь? Тебя кто-то обидел?

Я даже не сумел разозлиться на нее. Потому что… Ну, не знаю… Что-то стряслось со мной. Что-то жуткое и необычное. И та фантастическая глупость, которую она сейчас изрекла – про «плачешь» и «обидел», даже не показалась мне глупостью. Конечно, никто меня не обижал, и плакать я не собирался, но точно кто сдавил мои глазные яблоки и крепкой пятерней ухватил за кадык. С оторопью и ужасом я почувствовал на своих глазах постыдную мокроту! А потом вдруг осознал, что девчонка под деревом, это чудо в перьях, не способное различить сидящего меж веток пацана, в один миг стала для меня дорогим и близким существом. Я не мог этого связно объяснить, но если бы она сказала «прыгай», я, не задумываясь, сиганул бы вниз. Рыбкой, не группируясь, прямо головенкой в землю. Но вместо этого она произнесла совсем другое:

– Можно я к тебе залезу?

– Хмм… – Я все-таки справился со своим голосом и судорожно задышал, приводя психику в норму. – Конечно. Только ты это… Осторожнее.

Она гладящим движением провела ладонью по древесной коре. Я понял, что она ищет опору.

– Меня зовут Алиса. – Она беззащитно улыбнулась. – Ты поможешь мне?

– Конечно. – Я потрясенно кивнул. Ну как я мог ей отказать?

Глава вторая

Год Ежика

– Ты знаешь, что мы живем в год Ежика?

– Ежика? – Я озадаченно нахмурился. – Разве у нас сейчас не год Собаки?

– Год Собаки – это по китайскому гороскопу.

Алиса на секунду задержалась, точно собиралась оглядеться, но даже не оглянулась – снова повела меня дальше. Или это я ее вел? Не знаю, что тут больше соответствовало истине, но мы шли с ней под ручку – прямо сладкая парочка! Ни с Улькой, ни с Лариской я так не ходил, а тут все получилось само собой. Алиса ищущим движением нашла мое плечо, а потом легко и просто взяла под руку. Смешно бы я выглядел, если бы стал отбрыкиваться!

– Гороскопов – их много, – продолжала она свою лекцию. – Японский, зороастрийский, кельтский. А еще есть гороскоп древних майя, есть гороскоп друидов.

– Ничего себе! А российского ничего нет?

– Есть, конечно. Старославянский гороскоп, а точнее – годослов. Кстати, очень похож на зороастрийский, хотя количество знаков в них разное. У японского – двенадцать, у старославянского – шестнадцать, а у зороастрийского – целых тридцать два.

– Чем же они похожи?

– Да вот – животными и похожи. Например, по старославянскому сейчас тоже год Ежика, но Ежика Свернувшегося.

– Почему свернувшегося?

– Такой уж у нас славный календарь. В нем звери не просто называются, а еще и характеристики свои имеют. Например, год Жемчужной Щуки – правда, здорово? Или год Крадущегося Лиса, Шипящего Ужа, Огненной Векши.

– Векша – это, кажется, белка?

– Правильно! А еще есть Прядущий Мизгирь.

– Вот Мизгиря не знаю, – признался я. – Хотя, если прядет… Паук, что ли?

– Умница! – похвалила Алиса.

И я ощутил, что краснею.

Вообще, это был странный разговор: малознакомая девчонка несла всякий вздор, а я слушал и млел, развесив уши. Вот бы на уроках так получалось! Но там я, как ни пыжился, в основном спал или занимался чем-то посторонним. А вот Алису я слушал. Прямо с каким-то щенячьим восторгом. И не мог понять, в чем тут дело, – то ли в ее голосе, легко перескакивающем от ликующих нот к бархатистому полушепоту, то ли в глазах, в которые я боялся заглядывать, но к которым вновь и вновь возвращался, точно к загадочному магниту…

– В нашем годослове все звери симпатичные, – продолжала образовывать меня Алиса. – Златорогий Тур, Притаившийся Лют – это волк по-нашему, Жалящий Шершень. Даже Жаба у нас и та не простая, а Бородатая.

– Бородатая? – Я хохотнул. – А что, мне нравится! Жаль, дракона нет, тоже серьезный зверь.

– Серьезный?

– Ну да, если верить сказкам, сколько богатырей с этими рептилиями махалось. Вот всех и извели – даже места в годослове не осталось!

Я пнул банку, лежавшую у Алисы на пути. Угодил точно в калитку – прямо как в футбольные ворота. Жаль, Алиса не могла оценить. Зато оценил пузатый дядечка, как раз выходящий через калитку. Покачав головой, он что-то собрался мне сказать, но, рассмотрев мою спутницу, деликатно промолчал.

– Слушай, а я кто – по этому самому календарю?

– Древнеславянскому?

– Ага.

– Ну, если ты родился в две тысячи третьем, могу тебя поздравить.

– С чем? С Жуком Рогатым или Кошкой Облезлой?

– Да нет же, ты, Антош, у нас – Парящий Орел!

– Ого! – Я и впрямь удивился. – Ничего! Нормальный такой знак.

– Правильнее говорить – тотем. Мне он тоже нравится. Мы ведь с тобой одногодки. А орел не терпит диктата – живет по своим особым законам. А еще это высота, мудрость и зоркий глаз…

Она замолчала, и я тоже ощутил неловкость. Сложно тут было что-то комментировать.

Мы неспешно двигались по улице. Алису я держал под руку, и белой своей тросточкой она не пользовалась – повесила на локоток, словно и забыла. А ведь мы специально возвращались к автобусу за этой самой тростью. Точнее – не мы, а я. Алиса-то светиться лишний раз не рискнула – знала, что ее тут же «арестуют» и препроводят в интернат. Там у них конференция какая-то проходила – по защите животных, шестая или седьмая по счету. Вот Алиса и решилась на побег – устала сидеть да говорить одно и то же. Видимо, и трость ей иногда хотелось нарочно где-нибудь оставить – пусть недолго, но побродить в «свободном полете». И, кстати, удавалось ей это неплохо: шагала она совсем не так, как в парке, – вполне уверенно, лишь временами притормаживая перед бордюрами и на перекрестках. Похоже, все эти препятствия прочно сидели у нее в памяти, все равно как в GPS-навигаторе. И в помощи моей, как я убедился, она совсем не нуждается. По крайней мере, в этих кварталах Алиса ориентировалась довольно хорошо.

– Чего же мы отказались от своего гороскопа? – попытался я отвлечь ее от невеселых мыслей. – Жили бы себе и дальше под славянскими тотемами.

– Мы много от чего отказались, – тихо сказала Алиса. – С этими календарями вообще сплошная путаница. Когда-то наш славянский календарь начинался с двадцатого марта – дня весеннего равноденствия, но царь Иван Третий взял и перенес начало нового года на первое сентября.

– А что, вполне логично. Школа, начало учебного года.

– Это мы сегодня привязываем все к учебе, а тогда логичнее было начинать год с дня весеннего равноденствия: просыпалась природа, становилось тепло, люди начинали пахать, сеять.

– Но мы-то сейчас Новый год и вовсе тридцать первого декабря празднуем.

– Правильно, это уже Петр Первый распорядился – разом поменял и дату, и летоисчисление.

– А смысл?

Алиса пожала плечами.

– С царским указом не поспоришь. Зато теперь у нас целая куча гороскопов – какой хочешь, тот и выбирай.

– И чего нам ждать от года Ежика?

Она чуть улыбнулась. Как мне показалось – не очень весело.

– Символ Ежика – это иголки, так что зверек может и уколоть, и поранить. Именно в этот год произошла Чернобыльская авария, а потом затонул теплоход «Адмирал Нахимов». А еще раньше на Маршалловых островах взорвали водородную бомбу – самую мощную по тем временам. Эти красивейшие места до сих пор непригодны для жизни.

Я нахмурился. Куда-то не туда сворачивал наш разговор – в какие-то и впрямь колючие темы.

– Слушай, хотел спросить… – Я лихорадочно подбирал нужные слова. – Ну, вот ты сейчас идешь и даже не спотыкаешься. Наверное, это трудно? Долго тренироваться нужно?

– Хочешь попробовать?

– Как это?

– Да очень просто. У меня и повязка с собой есть. Наденешь себе на глаза, возьмешь меня за плечо – и пойдем, как кот Базилио с лисой Алисой.

Я посмотрел ей в лицо. Она ничуть не шутила.

– Да ты не бойся, я отлично тебя доведу.

– А что прохожие подумают?

– Неужели тебя, Парящего Орла, это всерьез беспокоит?

Я даже головой крутанул. Как она уела-то меня! Будто и впрямь таких, как я, должно волновать мнение окружающих. Тем более сама-то она каждый день так бродит! И ничего, похоже, не боится…

Уже через минуту мы шагали по черной беспросветной улице. Правая моя рука лежала на плече Алисы, и плечо это было обнадеживающе горячим. Гудели машины, звучали чужие голоса – все это сбивало с толку. Ноги отказывались шагать, и если бы не советы Алисы, не ее плечо, я бы с места не сдвинулся. Сначала мы едва передвигались, потом дело пошло чуть быстрее: я стал наконец-то различать свои шаги и шаги Алисы. Ну и первое одеревенение потихоньку спало.

– А с интернатом для слабовидящих мы давно дружим, – рассказывала моя спутница. – Обмениваемся дисками, самодельными стенгазетами, форумы с конференциями проводим. Иногда прямо у них на стадионе затеваем уроки «Белой трости». Все равно как сейчас с тобой.

– А кто участвует?

– Да все, кто пожелает! Одного круга обычно бывает достаточно, чтобы человек что-то стал понимать.

– Сравнила! По улицам-то куда сложнее.

– Это правда, сложнее. Но и мы ведь с тобой не ежики какие. Парим высоко, не падаем.

– Да уж – не падаем… – Я тут же споткнулся, едва не загремев на тротуар. Одну ногу поднял слишком высоко, зато второй тут же зацепился за какую-то каменюгу.

– Это брусчатка пошла, – осторожнее! И трость старайся слушать, она все подскажет.

– Кому-то подскажет, а кого-то накажет, – неловко пошутил я.

И Алиса немедленно меня похвалила:

– Ты молодец! Стихи я тоже люблю.

Стихи я никогда особенно не любил, но возражать не стал. Вместо этого постарался удвоить внимание. Теперь и мне удавалось различать на фоне наших шагов и гула моторов звонкое перестукивание ее трости. Кажется, это и было самым главным – чем-то вроде компаса и путеводной звезды. Легкое шуршание палочки по камням – слева направо и обратно. Совсем как у автомобильных дворников. Пара маятниковых движений – и начинаешь видеть дорогу. Ну а тут дорогу начинаешь слышать в буквальном смысле слова. Камешек, скомканный целлофан, поребрик – главное, слушать и не отвлекаться. А не услышал – твои проблемы. Кувырок через голову и сальто-мортале на потеху публике…

Я сухо сглотнул, заставив себя переставлять ноги более ровно. И все равно казалось, что взбираюсь по крутой лестнице, колени непроизвольно подрагивали – со стороны я наверняка напоминал неумелого клоуна.

– Слушай, а почему так называют – «Дни белой трости»?

– Потому что белая трость – это символ незрячего человека, – объяснила Алиса. – У нас даже есть свой день – пятнадцатое октября. Он так и зовется – Международный день белой трости.

– Прямо как Восьмое марта.

– Ага, только про наш день мало кто знает, – отозвалась Алиса. – Хотя и появился он почти сто лет назад.

– Ого!

– Ну да, в начале прошлого века в британском городе Бристоле жил фотограф по имени Джеймс Биггс, который после несчастного случая в 1921 году потерял зрение. Только сидеть дома он не хотел и начал учиться ходить по городу с тростью. А однажды понял, что на черную трость никто не реагирует – ни прохожие, ни водители. Тогда он и выкрасил ее в белый цвет – нарочно, чтобы все видели и обращали внимание.

– И получилось?

– А как ты думаешь? Теперь это удостоверение слепцов всего мира.

– По-моему, у нас про это ничего не знают.

– Пока да, но со временем все наладится. Да и нас постепенно вооружают – вместо тросточек снабжают ультразвуковыми датчиками. В самом деле, уже есть такие – либо на руках, либо в ботинках.

Я вновь споткнулся и едва сдержался, чтобы не выругаться.

– Да-а, мне такой датчик точно не помешал бы.

– Между прочим, у китайцев тоже есть интересная традиция. Правда, связанная не со зрением, а с другими вещами. Они ходят по улицам задом наперед и при этом беспрестанно хлопают в ладоши.

– Это еще зачем?

– Они считают, что таким образом отпугивают смерть и отматывают время назад.

– Ничего себе!..

Капля пота зависла у меня под носом. Не удержавшись, я смахнул ее ладонью и на миг выпустил плечо Алисы.

Хоп! Рука потянулась вперед, но плеча не нашла. Да и тросточка больше не стучала по асфальту. Я не слышал ни ее шагов, ни костяного шороха палочки о дорожное покрытие. Жаркая волна омыла лицо, я растерялся. А секундой позже на смену растерянности пришло веселье. Вот же хитрованка! Наверняка решила меня проверить!

Проще простого было скинуть повязку, но это означало бы верное поражение. Шагнув вперед, я поднял обе руки, пошарил в воздухе. Никого и ничего. Значит, Алиса не просто переместилась, а постаралась сделать это максимально бесшумно. Медленно, словно вращая неповоротливый локатор, я повел головой. Елки зеленые, шумело и справа и слева, вычленить что-либо из этого звукового салата было адски сложно… Кто-то вздохнул за моей спиной, и я тоже вздохнул – наконец-то! С внутренним ликованием развернулся и ухватил чьи-то плечи.

– Молодой человек! Вы с ума сошли!

Повязку все-таки пришлось сорвать. А после и отдернуть руку от перепуганной женщины. Мы стояли практически на перекрестке, и, кажется, она собиралась переходить улицу.

– Простите! – Я щурился от яркого света и рукавом утирал взмокшее лицо.

– Антон, я здесь!

Ну конечно, она никуда не сбежала – отошла себе на пару шажочков и затаилась у стены здания. Прямо ниндзя! И разумеется, сияла довольной улыбкой, как и должна была улыбаться лиса Алиса. Я фыркнул.

– Один – ноль в твою пользу.

– И вовсе нет. Ты отлично справился.

– Тогда один – один!

– Договорились.

* * *

Как выяснилось, она жила рядом с цирком, что было не так уж далеко от меня. А если считать от Башни, дистанция выходила вовсе смешной. Во всяком случае – для людей зрячих. Она же была незрячей и, как поведала мне, начала слепнуть в возрасте четырех лет. Мир не перегорел для нее электрической лампочкой, он угасал постепенно. Последние месяцы Алиса жила в постоянных сумерках, а после пропали и они. Или, может, не пропали, а растворились, как те звезды, которые она наблюдала в младенчестве из коляски. Чудно́, но эти самы звезды она помнила до сих пор. По вечерам – еще совсем маленькую – ее возили на прогулки, и она подолгу не засыпала, всматриваясь в смуглеющее небо, в облака, в шевелящиеся ветви деревьев. Потом крохотными свечечками зажигались звезды, и небо раскачивалось перед глазами, тихо и размеренно усыпляя. Много позже родители подарили ей звездный атлас, изготовленный по технологии Брайля. Так что я сразу понял: все главные созвездия она знает куда лучше меня.

Самое поразительное, что обо всем этом Алиса поведала мне сама – без слёз, без истерик и даже, как мне показалось, без особой грусти. Потому что давно привыкла – и не просто привыкла, а сумела найти массу интереснейших занятий, став, по ее словам, по-настоящему счастливой. По крайней мере, именно так она мне и заявила. Потому что, сохраняя в памяти мир цвета, открыла для себя еще и мир сумерек. Ну а два мира для одного человека – это очень даже немало. В отличие от многих своих незрячих друзей она помнила своих родителей – родителей, которым суждено было вечно оставаться в ее памяти молодыми и красивыми. Помнила удивительно высокую траву с жуками-пожарниками, с божьими коровками и восхитительными бабочками, помнила свою комнату, заоконный пейзаж и пару высоченных строительных кранов. Сочетать в себе два мира – это и значило для нее счастье. Наверное, я мог бы с ней поспорить, но я даже не пытался этого делать.

Как бы то ни было, но мы добрели до ее дома. Там-то я и разглядел недавних своих преследователей – уже не двоих, а четверых. Вот такая дурная прогрессия. А чего еще ждать в разрушительный год Ежика? Взял и выпустил иголочки-колючки. Ну а ребятки, скорее всего, углядели нас уже давно. Может, даже шагали следом и от души веселились над моими потугами в роли слепого. Между прочим, могли запросто и воспользоваться ситуацией. Однако проявили великодушие. Или умудренно решили проследить до конечного адреса.

По уму следовало поскорее распрощаться с Алисой, но именно сейчас мне этого отчаянно не хотелось. Алиса, конечно, их не видела, но они-то теперь знали о ней всё! И адрес ее, и непростую ситуацию… Я точно ключик им выложил – из сказки про Буратино. Вот вам и орел парящий! Углядеть врага углядел, а дальше повел себя, точно ворона пугливая…

– Ты постой тут минутку, я отойду на пару слов.

Пару слов или пару зуботычин…

Я степенным шагом приблизился к ватаге. Ну да, все на месте – и тот в полосатой фуфайке, которому я по шее приложил, и самый здоровый – с распухшей губой. Этому «лосю» я с перепугу как раз и заехал первому. Надеялся, что упадет, а он не упал – и теперь, конечно, уверен, что в скором времени упаду я.

– Привет, глазастые! – Это у меня вырвалось нечаянно. Мог бы и по-другому поздороваться, но, видимо, сказалось общение с Алисой.

Вперед тут же сунулся паренек в цветастой фуфайке.

– Ну ты, борзота! Еще не всосал, куда вляпался?..

– Не здесь и не сейчас, – веско оборвал я его.

И шустрый переговорщик заткнулся.

– Чего так? – ехидно прищурился главный «лось» этой команды.

– Я не один, – вежливо пояснил я.

– И чего? Кого это гложет? – вновь встрепенулся хозяин фуфайки.

– Погоди! – остановил приятеля «лось». Шагнув ко мне, кивнул в сторону далекой фигурки у подъезда. – Она что, реально слепая или прикидывается?

– Реально.

– А чего тогда мутишь с ней?

Я неопределенно качнул головой. Не шли из меня мудрые слова, хоть тресни. Не был я ни Эсэмом, ни Славкой.

– Ладно. – Здоровяк ухмыльнулся. – Отвечать по-любому придется.

– Назначай время, какие проблемы.

– Ишь ты! – Мой враг продолжал веселиться. – Тогда завтра вечером – часиков в шесть, идет? Подгребай на дальний пустырь. У магазина «Семёрка», знаешь?

– Приду. – Я покосился на его губу. – Ты перекисью прижги, быстрей заживет.

Он перестал ухмыляться.

– Себе перекись захвати, ага? Литра два или три.

– Да ему не понадобится! – гаркнул паренек в фуфайке. – В гипс закатаем!

– До скорого! – Стараясь не обращать внимания на горланящего паренька, я кивнул обладателю распухшей губы и неспешно развернулся. Как в плохих фильмах – спиной к врагам.

Но это была реальная жизнь, и на меня никто не набросился.

Глава третья

Мастера кулинарии

Конечно, она что-то почувствовала. Может, даже услышала – не так уж далеко мы стояли. Потому и потянула меня к себе. Узнала, что я голодный, и тут же объявила себя знатной кухаркой. Настроение уличные варяги мне подпортили, но Алиса умела убеждать. Собственно, она и не убеждала – ухватив за руку, решительно повела к подъезду.

– Пошли! Мама говорит, я прирожденная повариха. Угощу тебя чем-нибудь вкусненьким…

Вкусненькое нам пришлось готовить самостоятельно. Сначала Алиса заставила меня вымыть руки, потом попыталась усадить в центр кухни на табурет, накрытый затейливым ковриком. Рисунок был простенький, но мне неожиданно понравился. Лодочка посреди золотистого моря, а в ней два человечка. Солнце – нежно-зеленое, а дельфинчики, что выглядывали из воды, – розовые, в симпатичных очочках.

– Забавный коврик!

– Это я сама связала.

– Ты? – удивился я. – Но как?.. Тут же надо это – руками да спицами…

– Есть много методик, да и мама помогала, подсказывала. Тебе правда нравится?

– Еще бы!

– Значит, и тебе что-нибудь свяжу. А цвета я специально такие выбрала. Хотелось утереть нос родителям. Носки-то вязать куда проще, а тут пришлось немного помучиться…

Да уж, немного… Полюбовавшись на дельфинчиков, я придвинул к себе другой табурет. Садиться на лодочку с золотистым морем решительно не хотелось. Алиса тем временем продолжала порхать по кухоньке, делая разом несколько дел. Включив микроволновку, подогрела для нас какие-то диковинные бутерброды. Пока они грелись, из крупных апельсинов выжала два бокала сока. Я смотрел на нее во все глаза и ничего не понимал. То есть понимал, что вот передо мной девчонка, которая ни фигашеньки не видит и которая движется вдвое быстрее меня. Ну никак она не походила на слепую! А уж когда Алиса оборачивалась ко мне и глаза ее слегка щурились, я мог бы поклясться, что она меня видит! Не мог же я быть для нее одним только голо сом!

Я и не заметил, как истекли положенные минуты и Алиса достала из духовки благоухающую шарлотку.

– Ого! Как ты быстро!

– Антош, это же простейший рецепт: режешь мелко яблоки, сыплешь на сковородку, туда же стакан муки, стакан сахара и три яйца. Потом в печку – и до победного.

– А как ты определяешь нужное время? По таймеру?

Алиса с улыбкой ткнула себя пальцем в нос.

– Можно по таймеру, но носом надежнее. Я же постоянно нюхаю.

– Как собака?

– Наверное, даже как олень. У них, говорят, обоняние лучше, чем у волков.

– Тогда я это… Тоже что-нибудь приготовлю. Это, правда, вредно, но вкусно.

– Если вкусно, значит, уже не вредно! – убежденно возразила Алиса. – Психосоматика – такая штука, рулит и настроением, и здоровьем. Если жизнь озарена настоящим светом, никакая гадость ее не омрачит.

Светом… Да еще настоящим? На такие эпитеты я даже не знал, как реагировать. Странная все-таки была эта Алиска, но мне ее странности нравились.

– А как называется твое блюдо?

– Мое блюдо называется просто, – хмыкнул я. – Ле-ден-цы.

В следующие четверть часа я тоже как мог демонстрировал свои кулинарные способности. Для начала в эмалированной кастрюльке растопил сахарный сироп, но пока искал с Алисой подходящие специи, часть кастрюльки успела необратимо потемнеть. Пришлось спешить, и за неимением свободных сковородок я скоренько разложил на кромке плиты кусочки яблок, хлеба и резаных апельсиновых корок, после чего, обмотав кастрюльку полотенцем, принялся разливать тут и там желтеющий сироп. Обжегшись, капнул пару раз мимо – на пол и табурет.

– Я тут это… Напачкал у тебя немного.

– Нестрашно, – ободрила меня Алиса. – Пахнет очень аппетитно.

– Обычно это все заливается в формочки – петушки там разные, зайчики, – пояснил я. – Но у нас будут просто монетки и лепешки.

– Я люблю, когда все просто.

– Ну, так-то оно действительно просто… Но иногда случаются, понимаешь, спотыки с оврагами.

– Что-что?

– Форс-мажоры, значит…

Я ножом попытался подцепить одну из монеток, но она почему-то не поддавалась.

– А сейчас у нас что? Спотыки или овраги? – Алиса забавно склонила голову набок. Лицо ее приняло плутоватое выражение – совсем как в ту минуту, когда на улице она решила от меня затаиться.

– Ну… – промямлил я. – Сейчас у нас фигня, похоже, получается. То самое, что никак не предвидишь…

Я тут же мысленно себя обругал. Старался же не поминать подобные вещи! «Смотреть», «видеть», «глядеть» – будто других глаголов нет…

– Слушай, Антош, давай без этих твоих шпионских реверансов. Ты ведь мой друг? Вот и нечего стесняться.

Если Алиса полагала, что я справлюсь со своим смущением и тут же начну щебетать соловушкой, она крепко ошибалась. Скоротечно записав в друзья, она лишь ввергла меня в окончательное смятение.

– Антош! – Алиса немедленно встревожилась. – Ты что, обиделся? Я что-то не так сказала?

Шагнув ближе, она наугад потянулась и ухватила меня за руку. Для нее-то это было естественным движением, а вот для меня нет. Ощущая жар ее ладони, слыша, как галопом мчится мое собственное сердце, я совершенно сбился с мысли.

– Да нет, только…

– Ой! Кажется, что-то горит?!

– Блин!..

Мы одновременно бросились к плите. Кастрюльку с остатками сиропа я, оказывается, вновь водрузил на огонь. А за разговорами напрочь о ней забыл.

– Ай! – вскрикнула Алиса. – На полу что-то горячее…

Я опять чертыхнулся.

– Я тут капнул маленько… Погоди, сейчас приберу.

Вооружившись ножом и ложкой покрепче, я суматошно взялся за дело. Уж не знаю, в чем тут крылась загвоздка, но дома у нас леденцы отрывались обычно легко. Здесь же они прилипли намертво. Часть из сахарных лепешек я кое-как отодрал, но оставшиеся монетки никак не желали отрываться. Скажем, с табурета золотистый медальон я снял без труда – прямо вместе с краской, а вот на полу сахарная блямба приросла прочнейшим образом.

– У вас тут чересчур чисто, – хмуро пробурчал я. – Маслицем надо было все смазать. Или мукой посыпать.

– Зато появился опыт! – утешила меня Алиса.

Судя по ее внешнему виду, она особенно не огорчилась. Похоже, ее даже веселила вся эта кулинарная неразбериха.

– Фиг его знает, чего они так крепко держатся. – Я продолжал колупать ложкой очередную золотистую кляксу. – Может, сахар у вас другой? Или эмаль на плитке с более мелким пикселем…

Алиса начала смеяться. Сначала тихо, потом громче и громче. Я насупился. Мне-то было определенно не до смеха. Представилось, что вечером придут ее родители, разглядят все эти лепехи, и начнется допрос с пристрастием. Что за повар-кулинар приходил, откуда? И если напакостил, почему, гад такой, не прибрал?

– Антон, да брось ты их! – воскликнула наконец Алиса. – Половину сковырнул – и славно. Я, кстати, сгрызла уже парочку – ужасно вкусно.

– Ужасно?

– В смысле – очень и очень.

Я выпрямился, положил на край плиты ложку с ножом. Нож, конечно, тут же кувыркнулся на пол. Я потянулся за ним, лбом хлобыстнулся о чертову плиту. Аж загудело что-то. Не то плита, не то мой черепок.

– Да блин! Что за чертовщина-то!

На Алису вновь напала смешливая икота. Мне и самому стало смешно. Потирая лоб, я уселся на табурет.

– В общем, сама ты этого лучше не готовь. Тут, понимаешь, технология хитрая – не совсем отработанная. В особенности для вашей кухни…

Алиса хохотала уже во весь голос.

– Короче, не рискуй – обжечься можно… Да хорош заливаться-то!

– Все, Антош, прости! – Алиса даже руки к груди прижала, но все равно прыснула еще пару раз.

– Как ты тут управляешься, не пойму. – Пальцы нащупали на лбу вздувающуюся шишку. – Я вон голову разбил, руки обжег, а ты цела-целехонька.

– Хочешь, чтобы я тоже в синяках да ожогах корчилась?

– Нет, конечно. Я удивляюсь.

– Просто ты еще не освоился. – Алиса по-хозяйски скрестила руки на груди. – Мы же все привыкаем к своим домам да кухням, а ты у меня в гостях впервые.

– Все равно. Тут тоже навыки нужны, а ты и с газом управляешься, и со всеми этими банками-склянками, и по улице вон как вышагивала.

– Потому что все это тут. – Алиса постучала себя пальцем по виску. – Память, которую мы ежедневно тренируем. Когда я выхожу на улицу, я мысленно разворачиваю карту города. Она не совсем такая, как у обычных людей, но в чем-то похожа. Я иду и знаю: сначала девяносто шагов прямо, потом сорок пять налево, и так далее.

– Ты что, правда считаешь шаги?

– Нет, конечно. Хотя раньше считала. А теперь все на автомате. Если часто ходишь одним и тем же маршрутом, начинает работать моторная память; где-то помогает трость, а где-то звуки с запахами. Пахнуло с правой стороны ароматом выпечки – значит, рядом хлебный киоск, встречается аптека – там тоже свой специфический запах, так что и шаги считать не надо.

– Ловко!

– Еще бы! Но ориентация не главное. Есть ученые, что всерьез верят в феномен замещения. То есть в пробуждение древних способностей. Вышел из строя один сгусток нейронов, его функции постепенно берут на себя соседние нейроны, понимаешь? А еще у нас есть такой загадочный участок мозга – гиппокамп называется. Тоже очень важный орган. Во-первых, он производит новые нейроны, это нейрогенезом называется, а во-вторых, именно он формирует нашу кратковременную память, после чего превращает ее в долговремен ную.

– ОЗУ и ПЗУ, – перевел я. – В смысле оперативка и жесткий диск.

– Ну да… Для незрячих это очень важный момент, поскольку именно гиппокамп помогает нам в пространственном ориентировании. У него есть особые клетки, которые называют нейронами места. Они и помогают рисовать мысленную карту. Но еще интереснее другое! – Голос Алисы снизился до шепота. – Многие всерьез верят, что этот отдел мозга способен предсказывать будущее.

– Будущее?

– Ну да! Если гиппокамп работает со временем и формирует наше настоящее и прошлое, почему бы ему не моделировать будущее? Интуиция и предчувствие – это ведь не выдумка. Благодаря гиппокампу мы смутно воспроизводим картинку нашего возможного будущего. Кто-то ощущает тревогу, а кто-то, наоборот, предвкушает удачу, понимаешь? Получается, что гиппокамп помогает нам ориентироваться не только в пространстве, но и во времени!

– Направо свернешь – шею сломаешь, налево сгуляешь – коня потеряешь…

– Антон, я серьезно! Помнишь, мы говорили про страхи? Возможно, и здесь участвует этот отдел мозга.

– Ты хочешь сказать, что все трусы – это без пяти минут пророки?

– Ну… В каком-то смысле да. Они более обостренно чувствуют надвигающиеся угрозы.

– Хорошая отмазка…

– Антон, я совершенно о другом!

– Да понял я… Конечно, заглядывать в будущее – это круто. – Я смутился. – Только куда важнее, чтобы это самое будущее у нас у всех было.

Алиса резко развернулась ко мне. Это было настолько неожиданно, что я перепугался.

– Ты чего?

Какое-то время она молчала, и только пальцы ее нервно сжимались и разжимались. Я неуверенно взял их в ладони, стиснул, заставив замереть.

– Чего ты, Алис?

– Я… – Она как-то неестественно улыбнулась. – Не знаю… Наверное, я не про то думаю. Это ведь на самом деле отговорка. Или как ты говоришь – отмазка. Чувствуешь страх – и чего-то важного, может быть, самого главного не делаешь, правда?

– Ну… Наверное, – предположил я без особой уверенности. – Если бы все кругом верили в свои страхи, мир давно бы впал в кому. И торчал бы в ней до второго пришествия.

– Конечно, ты прав. Я такая дурында…

Чуть отодвинувшись от меня, она раскинула руки и неожиданно закружилась на месте – легко, как балерина.

– Это что? Танец такой? – Я совсем ошалел.

– Мое любимое упражнение. – Алиса ни на мгновение не замедлила своего кружения. – Только надо обязательно по часовой стрелке, и тогда получается, что ты заводишь пружину.

– Какую пружину?

– Пружину времени.

– Как у тех китайцев?

– Умничка!

Продолжая вращаться, Алиса рассмеялась, а я ошарашенно кивнул.

В самом деле, чего проще: хочешь быть молодым, шагай себе задом наперед или кружись по часовой стрелке. До полного младенчества и окончательного поглупения. Последнее со мной, верно, и приключилось. Во всяком случае, я отчетливо понимал: сегодня я связался с девчонкой сказочной, удивительной и стопроцентно сумасшедшей.

Глава четвертая

Урок с Эсэмом

(За 30 дней до катастрофы…)

Своего кабинета у Эсэма не водилось. Как-то вот обделили нашего любимого препода. Поэтому уроки изо у нас обычно проходили где попало. Помню, несколько раз нам приходилось заниматься и в физзале. При этом Эсэм не роптал и, как нам казалось, даже находил определенное удовольствие в затянувшемся путешествии по школе. Сегодня в одном кабинете, завтра в другом – прямо как в турпоходе.

Звали его Сергей Александрович Малышев, но мы именовали его по первым двум буквам имени и фамилии – «Эс» и «Эм». Между прочим, и сам предмет «изобразительное искусство» у нас оставили вопреки учебному расписанию. Так уж вышло, что обществознание вести было некому, и пустоту заполняли случайные волонтеры со стороны – то учитель истории, то завуч, а то и вовсе учителя английского с немецким. В конце концов брешь закрыл наш героический Эсэм – однако при условии, что ему сохранят уроки рисования. Так и уцелело у нас изо. Что же касается изменившегося обществознания, то оно стало одним из увлекательнейших школьных предметов. Многие в классе всерьез полагали, что Эсэм с легкостью мог бы подменить половину учителей. Должно быть, о том же самом подозревали и сами педагоги, потому и не давали Эсэму собственное помещение, потому и выживали правдами и неправдами из школы. Любили, уважали – и все равно выталкивали из общего гнезда как опасного конкурента, как фон, на котором все они блекли и жухли. Будь у Эсэма характер почерствее, давно бы выкинули на все четыре стороны, но наш учитель изо был добр, мудр и сказочно обаятелен, что и удерживало его на поверхности школьных вод вопреки всем известным законам физики. Бабочку – ее ведь тоже не у всякого поднимется рука прихлопнуть. Вот и для наших учителей Эсэм был подобием диковинной бабочки.

Сегодня мы занимались в классе малышей, учительница которых благополучно заболела. Заходившие в помещение тут же принимались хихикать и неуклюже примерялись к крохотным партам.

– Как мы только сюда влезали?! – Долговязый Олежа Краев, рост которого уже пересек пограничную черту в метр девяносто, попытался уместить себя за столешницу первоклашек и опасно застрял.

Вдоволь поиздевавшись, бедолагу кое-как выдернули обратно.

А еще в классе стояло пианино, за которое, дожевав столовский бутерброд, немедленно пристроился Славка. Тут он, пожалуй, смотрелся вполне органично – прямо ковбой на лихом скакуне. Дверь тут же прикрыли, а Славка, разогрев пальцы на «Собачьем вальсе», заиграл нечто роковое с хулиганскими аккордами. Как-то вот получалось у него это – чуть ли не экспромтом. Он и на нас при этом поглядывал, точно заправский тапёр.

Взгромоздившись на парты, парни уважительно хмыкали, девчонки стояли обособленными кучками и, скрестив на груди руки, тоже внимательно слушали. Улька Дёмина, наша первая королева красоты, как и положено, стояла в окружении свиты. Лариска Завьялова (мы звали ее Герцогиней) паслась там же, косясь то на Славку, то на меня.

Я тоже косился. Поочередно на всех одноклассников. Так, должно быть, действовала на нас музыка – бередила струнки, которые в обычном состоянии безмолвствовали.

Гудящее пианино озвучивало то, о чем стеснялись говорить вслух, но, конечно, знали все присутствующие. Знали о том, что сам Славка старается сейчас исключительно для Лариски, что бо́льшая часть девчонок вовсе не прочь занять ее место, да только надеяться на это смешно. Он ведь и французский зубрил, и по клавишам долбал – все только чтобы завоевать ее внимание!

Сам я когда-то долго и преданно любил Ульку. Любил до тех самых пор, пока не повстречал Алису. И что-то скоропостижно случилось с моей прошлой любовью – забылась, пожухла, будто и не было. Впрочем, Улька про это ничего не знала, по-прежнему порхая там и сям, сознательно кружа головы, денно и нощно закрепляя свой статус королевы, без которого она, вероятно, уже не видела смысла посещать школу. Возможно, по этой же причине на Славку она поглядывала с особым недоумением, и это подмечали все. Глаза у нее в такие минуты становились то злыми, то по-коровьи грустными. Да и с Лариской она вела себя крайне непоследовательно – периодически ссорилась, нехотя мирилась.

Самой же Лариске все было фиолетово. Ее и Герцогиней прозвали не только за точеный носик и аристократический овал лица, но и за независимый характер: ни Славку, ни Улькиных подколов она в упор не замечала. Потому что с некоторых пор активно осаждала совершенно иного субъекта. Лишь относительно недавно до меня абсолютно по-жирафьи дошло, что этим субъектом являюсь я. Разумеется, кроме нас в классе достаточно было и других любовно-геометрических аномалий, но мне, честно говоря, за глаза хватало и выше-указанных…

– А теперь, mesdames et messieurs, то же самое, но в стиле «рэгги»! – с блюзовой хрипотцой объявил Славка, и пальцы его запорхали по клавишам особенно резво.

Ноты шариками скакнули по помещению, кое-кто стал пританцовывать, парни ладонями взялись постукивать по партам и коленкам. Я бросил горделивый взгляд в сторону девчонок. Как минимум треть из них успела провести немало лет в музыкальных школах, однако никто не осмеливался подойти к инструменту и помузицировать после Славки. А он ведь ни в какие музшколы не хаживал, всю нотную грамоту осваивал исключительно по Интернету! Одним словом – самоучка-самородок.

Дверь тихо отворилась, и, держа под мышкой объемистую стопку ватманских листов, в класс вошел преподаватель Сергей Малышев, наш несравненный Эсэм – невысокого ростика, с аккуратной бородкой и седой косичкой на затылке, безбрежно спокойный, неизменно улыбчивый. Заметившим его ребятам он со значением подмигнул и беззвучно приложил палец к губам. Дескать, не стоит мешать маэстро. Пусть играет. Потому как на самом деле получалось здорово.

Глядя на него и Славку, я подумал, что завидую тому и другому. И не какой-то там белой или черной завистью, а просто любуюсь этими двумя людьми и недоумеваю, почему сам я расту балбес балбесом и никогда, наверное, не сумею ни так улыбаться, ни так играть.

– Вау! – Славка все-таки почувствовал появление учителя и, выдав торжественный аккорд, вскочил с места. – Рота, смирно! Тарщ генерал, рота обормотов для торжественного парада построена. Дежурный по роте Ивашев Эспэ.

– Вольно, Ивашев Эспэ! – Низенький Эсэм немедленно приосанился, войдя в генеральскую роль, величественной поступью прошествовал к столу, выложил принесенный ватман и, озирая наши смешливые лица, подкрутил свои небольшие усики. Бархатистым голосом протянул: – Тэ-экс… Не вижу отсутствующих.

– Потому как отсутствуют, – поддакнул Славка и чуть тише добавил: – Канальи!

– Что ж, граф, в целом я доволен. Присаживайтесь. И вы, юные леди, и вы бравые юнкера.

– Никак невозможно-с, – продолжал дурачиться Славка. – Сами изволите видеть, парты для первоклашек.

– Упс! – Эсэм покачал головой. Смутить его было невозможно. – И что мы думаем по этому поводу?

– Полагаю – интриги-с. Завистники и все такое. Oh, ces intrigues, votre exellence! – Французский у Славки был безупречен.

– Не страшно, мон шер. – Эсэм величаво махнул рукой. – Значит, будем рассаживаться на полу.

– На полу? – возмутился кто-то из девчонок.

– Именно! Представим, что мы на пленэре. Ну, или на пикнике – кому что предпочтительнее. Пол деревянный – не простынете.

– Но там же грязно!

– Ревнителям чистоты я раздам газетки и обложки от тетрадей, а кто не желает сидеть, приглашаю к доске. Будем рисовать мелками стоя. – Эсэм окинул нас искрящимся взором. – Сегодня, господа, рисуем эмоции. Не простенькие эмотиконы, а гримасы ужаса, восторга, любви и недоумения. Для тех, кто не в курсе, что это такое, просьба подойти к зеркалу – я вижу одно такое у входа. Цель урока – осмыслить магию глаз и магию улыбки.

– А магию гнева? – переспросил кто-то.

– Всенепременно! Но исключительно как контрапункт, важный для понимания главной жизненной изюминки.

В классе зафыркали.

– И в чем заключается главная изюминка?

– А вот на этот вопрос вы мне сегодня сами и ответите. Желательно рисунками…

Иногда и жирафы способны на скоростные поступки. Если честно, сидеть на полу и анонимно черкаться в альбоме мне не очень хотелось. Куда прикольнее было работать у доски, постоянно общаясь с Эсэмом с помощью мелков, тряпки и чумазых ладоней.

Хитрецов вроде меня выскочило еще человек шесть, но странным образом места хватило всем. Зашуршала бумага, заскрипели мелки – дело пошло. А вскоре из-за хохота уже и не стало ничего слышно. Смеялись над тем, что изображали сами, а больше всего – над комментариями учителя.

– Все верно, мимику проще задать морщинками, но если мы рисуем ребенка – какие могут у него быть морщинки! Взгляните друг на друга, улыбнитесь по-настоящему – и вы увидите, что наши глаза светятся…

Моя рука с мелом сама собой опустилась. Я сразу вспомнил Алису, вспомнил ее глаза. Что-то ведь в них тоже было такое. Определенно – какой-то свет! Может, она его и не видела, но я-то еще не ослеп. Когда она улыбалась, в глубине глаз зажигались крохотные огоньки, а если хмурилась, огоньки гасли.

Блин!.. На минуту-другую мне стало грустно. Прямо будто под дых врезали. Мой мелок вполне самостоятельно изобразил на доске унылую физиономию. До того унылую, что я сразу понял: это автопортрет…

* * *

В середине урока, должно быть заслышав басовитый гогот, к нам заглянула завуч Элла Витальевна. По классу тут же подобием взрывной волны раскатился запах ее умопомрачительных духов. Кое-кто полагал, что это было своеобразной защитой завуча от нашего брата. Во всяком случае, приблизиться к ней было непросто. У иных деток кружились головы, рассказывали даже про случаи обмороков…

В кругах старшеклассников ее прозывали Эллочкой-людоедкой, хотя ни человеческим, ни каким другим мясом она не питалась. Будучи убежденной вегетарианкой, школьный завуч предпочитала питаться иными материями – возможно, именно поэтому была еще по совместительству школьным психологом.

Так или иначе, но сейчас взгляд ее был строг, губы поджаты. Да и как иначе она должна была реагировать? Вместо стройных ученических рядов в классе наблюдалась мешанина тел, вместо благостной тишины – откровенный галдеж. Кто-то из самостийных художников и вовсе разлегся на полу, многие сидели на детских партах, и все это анархическое безумие тонуло в несанкционированном хохоте.

– Атас! – брякнул Димон.

Шум тут же пошел на спад.

– Я вижу, тут у вас… – начала было Эллочка.

Но чудный наш Эсэм находчиво вскинул ладонь:

– Минутку, Элла Витальевна!

– Что вы себе…

– Внимание! – властно обратился к классу Эсэм. Когда он хотел, голос его приобретал рокочущую мощь. – Всем и каждому рисую задачу и жду пояснений! Самых трепетных и талантливых!

Конечно, мы развернулись, подняли головы и вытаращили глаза. Если Эсэм к чему-то призывал, это было неспроста.

– Элла Витальевна, могу я попросить вас взглянуть на эту вазу с цветами? А еще лучше – приблизиться к ней и осторожно коснуться кончиками пальцев. Совсем чуть-чуть!

Ёшкин кот! Как же он это произнес! И не произнес даже, а пропел! Уже и не рокот звучал в его голосе, а некое весеннее журчание.

– Да, но зачем? – растерялась завуч.

– Честное слово, вы сами все поймете. Для нас это крайне важно!

Точно под гипнозом Элла Витальевна подошла к стоящей на учительском столе вазе с цветами, опасливо погладила ее рукой. Эсэм с замиранием следил за ее движениями.

– Ивашев, Перелегин! Впрочем, вопрос адресован всему классу: дайте художественную оценку тому, что вы сейчас увидели.

– Грация – дочь Юпитера! – воскликнул начитанный Славка.

– Очарованная странница! – поддакнул Перелегин.

– Так… Кто-нибудь еще? – Эсэм обвел класс сияющим взором.

И мы не заставили себя ждать.

– Модель на подиуме! – объявила Ульяна.

– Ангел в полете, – бархатным голоском проворковала Лариска.

– Диво дивное!

– Сестра милосердия!

– Юная парижанка! – брякнул расхрабрившийся Олежа.

– Замечательно! – Эсэм даже похлопал в ладоши, мимолетно потрепал по голове Вовку Зорина, молчавшего как рыба. – Мне, честно говоря, понравилось больше всего определение маэстро Ивашева. Ой, не зря представители неоплатонической эстетики определяли грацию как сокровенный вид красоты, который нельзя измерить с помощью пропорций и определить рациональным путем. Именно это я и имел в виду, рассказывая вам о сиянии глаз. Именно это нам продемонстрировала сейчас Элла Витальевна. Полагаю, с нашим заданием она справилась блестяще. Кто и какую оценку ей поставит?

– Твердое «пять».

– Чего «пять», можно и шесть баллов! Потому что экспромтом и неожиданно, – бухнул Максим.

– Серьезный аргумент, – кивнул Эсэм. – Принимается.

– А по десятибалльной шкале можно и все двенадцать дать. Потому что на публике. Я бы точно так не смогла!

Это, конечно, опять Лариска подмаслила. Эсэм не зря первыми вызвал Максима Перелегина и Славку Ивашева – двух самых говорливых и сметливых из нашего класса. Еще и Лариску к этим двоим можно было приплюсовать. Вот я бы не сообразил так сразу. Хоть и стоял совсем рядом.

– Огромное спасибо, Элла Витальевна, за этот маленький эксперимент! – Шагнув к завучу, Эсэм церемонно склонил голову.

– Ох, Сергей Александрович, какой же вы льстец!

– Ни боже мой! – с чувством произнес Эсэм. – Поверьте, я не мог упустить столь редкий случай. Прошу заходить к нам почаще! Правда, ребятки?

– Да-а!!! – в тридцать глоток пропело и проревело наше стадо.

Завуч потрясенно взглянула на класс, затем на нашего учителя, и трудно было сказать, чего ей больше всего хочется – то ли расцеловать Эсэма, то ли швырнуть в него цветочной вазой. Хотя, возможно, ей хотелось того и другого сразу.

Когда завуч вышла, Эсэм вновь выразительно приложил палец к губам. По счастью, ума не рассмеяться у нас хватило.

– А теперь, дорогие мои комбатанты, продолжим урок, – объявил наш любимый учитель. – К эмоциональным чертам предлагаю добавить и грацию.

Никто, разумеется, не возражал.

* * *

А потом были другие учителя и другие уроки, только все они смазались в одно туманное марево. После изо и эсэмовского обществознания воспринимать что-либо всерьез было уже невозможно. Славка так и высказался однажды, посулив, что много лет спустя после школы мы, наверное, никого и не вспомним, кроме нашего Эсэма. Уроки рисования, его шуточки и афоризмы, экскурсы в античную историю, разговоры об эпохе Ренессанса – только это в нас и останется…

– А проволоки у тебя случайно нет? – спросил я у Славки, когда мы выходили уже из школы.

– Медная, алюминиевая?

– Стальная – и не меньше пяти миллиметров в диаметре.

– Ого! Откуда я тебе такую возьму? – Славка прозорливо прищурился. – А тебе для чего? Для Башни?

Я тут же расстроился. И про грацию этот умник быстрее всех сообразил, и про Башню догадался. Но не рассказывать же ему про туман, про загадочную встречу на Пятачке. Поэтому я сказал совершенно другое:

– Это для качелей. Алиса просилась покачаться, а там поручни не слишком надежные.

– Хочешь примотать ее к сиденью проволокой?

– Пошел ты…

– Ладно, ладно – шучу!

– Ты шутишь, а мне Юлия Сергеевна опять распекон устроила.

– Это ты про ее учительницу?

– Ну да. Она их возит по различным мероприятиям и по юнкоровским делам самая главная. Телефон откуда-то узнала, самолично звонила, ругала за качели.

– Погоди, она-то как про них узнала? Настучал кто-то?

– Так Алиска сама и рассказала.

– Ни фига себе! C’est fantastique!

– Такие уж у них отношения. Алиса ее обожает, доверяет во всем, ну а та, само собой, держит охламонов вроде меня под прицелом. Короче, проволока нужна – и покрепче.

– Ну… Это надо у трудовика спросить.

– У Дормидонтыча?

– Ага, только ты к нему не суйся. – Славка глубокомысленно изогнул правую бровь, надломил левую. Здорово у него это получалось. Я как-то тужился перед зеркалом – ничего не вышло. – Он тебя в три счета заболтает, а там и поругаетесь.

Я погрустнел. Славка был прав. Дормидонтыча, нашего трудовика, переболтать было невозможно. Он поучал и наставлял, любил тыкать пальцем в грудь, заглядывать в лицо. На уроках его мы без конца писали диктанты и сочинения – Дормидонтыч явно что-то напутал в своем образовании. Во всяком случае, за те годы, что мы учились у него, напильники с молотками мы держали в руках раза три или четыре…

– В общем, попробую. – Славка перестал играть бровями и заговорщицки мне подмигнул. – На практике испытаю систему Эсэма. Видел, что он с Эллочкой-то сотворил! Считай, праздник ей на весь день устроил. – Славка помолчал. – Да и нам тоже.

Я подумал, что мой друг, наверное, гений или мудрец, и чуточку разозлился. А потом успокоился и даже порадовался. Сначала за Славку, потом за себя. Поскольку вовремя сообразил, что умение радоваться за других – это тоже дар. Как у Алиски или того же Эсэма.

Глава пятая

Вермишель Ариадны

(За 163 дня до катастрофы…)

Пора было собираться, но я все тянул и тянул. Лежал себе на койке и мысленно рисовал на потолке Алису. Так у меня теперь постоянно получалось: если не думал о Башне, тут же всплывала Алиса – с развевающимися волосами, с рукой, тянущейся в неведомое, с этой ее невыносимо-каштановой мукой в глазах. А потом вновь проявлялась Башня – и странным образом сливалась с Алисой. Иногда я даже переставал понимать, о чем и о ком я думаю. Даже приходило на ум совсем чудно́е: вместо сравнений Алисиных талантов со Славкиными, я начинал вдруг сравнивать мою подругу с Башней! И когда мысленно говорил «она», то относил это сразу к человеку и строению. Даже незаконченность Башни некоторым образом увязывалась с незрячестью моей подруги. Наверное, нельзя было так думать, но я никак не мог отделаться от подобных мыслей. Судьбы – они ведь не просто пересекаются, они могут и тесно переплетаться. Пройдет, скажем, пять или десять лет, Башню наконец-то достроят, и у Алисы со зрением все тоже наладится. Медицина-то не стоит на месте! А может случиться и обратное: слухи-то всякие ходят. Руферы уже не раз поминали про дрожь Башни, про грядущий демонтаж. Вроде как нашлись богатенькие «буратины» – зашли с шоколадкой в администрацию, выкупили Башню со всеми ее железобетонными потрохами. Выкупили не для того, чтобы достроить, – сдалась она им! Выкупили, чтобы развалить на кусочки и освободить место под очередное увеселительное заведение.

Я попытался вообразить на известковой поверхности потолка Башню, но у меня снова получилась Алиса. Стоило переместить взгляд правее, и нарисовалась Алиса номер два. Это уже Эсэм приучил нас рисовать что угодно и на чем угодно: на бумаге, на земле и снегу, на самых обычных стенах и потолке. Вот я и старался – усадил обеих Алис на высоченного коня, вокруг разбросал непроходимые заросли. Еще одна Алиса, уже третья, самовольно проявилась на одном из деревьев. Причем на коне мои образы улыбались, на дереве – нет. Я вновь переместил взор, и из белесой мути трудно и не сразу выцарапался ее портрет – неясный, точно выполненный слабо разведенной акварелью. В темных, непроглядных очках…

Места на потолке оставалось еще много; теперь я видел ее тут и там – смеющуюся, горюющую, сердитую и насупленную. Между прочим, в реалиях сердитой я ее еще ни разу не видел, а тут вот получилось…

Чуть ниже, непрошенное, всплыло личико Лариски, а за ней, конечно, нарисовался и Славка – как без него! А там пошли прорастать неведомые травы и утыканные колючками кусты, из них потянулись морды, черепа и челюсти – все зубастые, неприятные, ползущие вверх, к моим друзьям. Созерцать этот театр теней стало страшновато. Одним махом я стер все рисунки, рывком поднялся. Почти машинально подхватил со стола костяшки, взялся выбрасывать шестерки и уложился в десяток бросков – совсем даже неплохо!

Только тело все равно болело, а шишка за ухом пульсировала, точно второе сердце. Но так уж вышло… Если договорились, надо было сходить – я и сходил. И получил сполна, хотя, конечно, все могло быть и хуже. С таких «стрелочек» нередко переезжают прямиком на больничную койку. Бывает, и вовсе не возвращаются, а я вернулся и даже собирался сейчас топать к Алисе.

* * *

Еще через полчаса я и впрямь топал. Точнее – плелся, не стесняясь прихрамывать и время от времени останавливаясь. Ныли ребра, ёкало колено, и продолжала набухать гематома на голове. А я шагал и воображал себя узником, удравшим из плена. Ну да! Сбежал и столкнулся с охраной. Всех моих друзей положили, и только я с множественными ранениями умудрился вырваться…

Я свернул за угол, из-под самых ног шагнуло нечто черное и большое, заставив споткнуться. Крыса? Кошка? Не сразу я сообразил, что это моя собственная тень, а когда понял, с облегчением рассмеялся.

Заглянув в магазин, заставил себя не горбиться и даже до кассы добрался, практически не хромая. Купил коробку фруктового ириса, а для себя взял драже с витаминами и жевательную резинку. Вроде и не попадали мне по лицу, но отчего-то сохранился на губах жестяной привкус. Бывает иногда такое – после крепкого прилета в челюсть…

Вновь оказавшись на улице, я огляделся. Далеко-далеко угадывалась компания незнакомых ребят. Скорее всего, ничего жуткого, но испытывать лишний раз судьбу не хотелось. Смирив гордыню, я повернул в обход – шагов на двести дальше, зато обойдется без повторных раундов.

Какое-то время я напряженно вслушивался. Кто-то явно шагал за мной. Дважды я останавливался, шаги за спиной послушно замирали. Но стоило возобновить путь – и снова шуршали чьи-то шаги. Не выдержав, я обернулся. Елки зеленые, да пустая же улица! Что еще за мистика! Я тряхнул рюкзаком и сразу услышал знакомое шуршание. Вот вам и мистика! Это драже перекатывались в бутылочке! А звуки были и впрямь похожи на чьи-то шаги.

Неожиданно я разглядел под ногами рассыпанную вермишель. Колонной червячков она ползла в неведомом направлении. Пока нам было по пути, я тронулся вслед за колонной. Еще и предысторию себе скоренько нарисовал. Ну да – у кого-то прохудился пакет, и через дыру мучные изделия посыпались наружу. Тоже, считай, рванули в побег, на волю. Пока доберется человечек до дому, половину просыплет. А если дом далеко, то и весь товар оставит на дороге. Голубям да воробьям на радость.

Я тут же вообразил себя сыщиком, идущим по следу. Может, ускориться, догнать и перекрыть течь? Заткнуть пробоину пластырем и предотвратить гибель судна?

Мысли в голову полезли престранные, и я вновь подумал, что по совету Славки стоило перед дракой натянуть на черепок лыжную шапочку. Пусть жарко – зато сохраннее. А так получилось легкое сотрясение мозга, и как итог – сумасбродное мельтешение непривычных картинок.

Я неожиданно предположил, что, может, и не в лопнувшем пакете крылась загвоздка, что это пришелец с неведомой планеты метил таким образом дорогу. Все равно как древнегреческий Тесей в лабиринте Минотавра. Только там ему Ариадна клубок с нитками дала, а здесь клубка не нашлось, вот и приобрел инопланетный гость килограммов пять вермишели. Навесил торбу на плечико и отправился в путь-дорожку секреты наши выведывать: сколько и где собак бродит, каких размеров кулаки у прохожих, много ли у нас машин и какие решетки стоят на окнах. Вот так, понимаешь, соберут информацию, узнают все наши слабые места и спустят потом десант в виде циклопов-минотавров. По этой самой вермишелевой дорожке тут же и прискачут в главное логово!

Сумасшедшее бурление в голове никак не унималось.

В самом деле, может, у них технологии такие, что они сами в виде вермишели сюда переместились? Ты, значит, варишь ее, поедаешь, а эти ребята – хлоп! – и внутри тебя маленький переворот производят. Твое собственное «я» от власти отстраняют, а во все важные органы – от печени до гипофиза – таких вот вермишелеподобных менеджеров сажают. И, как на аватаре, потом дергают себе за рычажочки да кнопочки разные нажимают…

Я до того увлекся фантастическим бредом, что преспокойно перешел дорогу на красный свет. Какая-то машина скрежетнула покрышками, что-то сердито прокричал водитель, но я был увлечен более насущным процессом – пытался выявить, кто я на данный момент – я или не я? Возможно, вторжение уже началось, а мы тут копья ломаем да пальцы гнем – ищем собратьев по разуму, до сих пор полагаем себя царями природы. Им ведь, наверное, выгодно, чтобы мы так думали. Чтобы без бузы и без паники, чтобы все авианосцы и ракеты мирно стояли на приколе. А на деле все у них давно схвачено, и наверняка общаются между собой на каких-нибудь пси-волнах, потешаются над своими укрощенными биороботами. И возможно, те из нас, кто проделывают необычные вещи, как раз и являются аватарами, выходящими из повиновения? Тот же Славка, к примеру? Или Алиса…

Я даже замедлил шаг. А ведь за это и впрямь могут лишить зрения! Тех, кто решается увидеть запретное и для человеческих глаз вовсе не предназначенное! Хотя… Это меня что-то совсем занесло. Не туда и не вовремя…

Между тем рассыпанная вермишель вывела на автобусную остановку и там оборвалась разрозненным многоточием. Я разочарованно замер на месте. Спасти человечество, а заодно и незадачливого покупателя не удалось.

Я скорректировал направление, ускорил шаг и очень скоро оказался возле дома Алисы. Здесь еще раз бдительно осмотрелся, но никто меня не преследовал. Ни дворовые ковбои, ни пришельцы из иных миров. И все-таки у самого подъезда меня охватила странная робость – до того неожиданная, что я бессильно опустился на лавочку. Вышедшая на улицу бабуля с авоськой окинула меня подозрительным взглядом. Я тоскливо посмотрел вверх, отыскивая Алисины окна. А вдруг меня даже на порог не пустят? Мало ли кто и куда зовет! Известно же, что в гости зовут обычно из вежливости. Потому как незваный гость – он хуже рекламы, а что может быть хуже рекламы? Но и торчать бесконечно на лавочке тоже было нельзя. Вернется из магазина бабуля, вызовет полицию, скажет, что вермишель у нее стянул. Или того хуже – родители Алисы нарисуются… Нет, зря я, пожалуй, сюда притащился.

Сделав над собой усилие, я все-таки поднялся по ступеням на крыльцо. Перед тем как войти, тщательно высморкался. Платок сразу стал красным от засохшей кровищи. Красота!

Номер квартиры был простым и веселым – семьдесят семь, а еще более веселой получилась наша встреча.

– Антош, ну сколько же можно! – Она открыла раньше, чем я поднес руку к кнопке звонка. – Я жду и жду, а ты все не поднимаешься.

– Тебя учили, что нельзя открывать без спроса? – Я понял, что губы мои непроизвольно расплываются, а настроение стремительно перекрашивается в яркие цвета радуги.

– Да ну тебя! Я ведь знала, кто стоит за дверью.

– Как это?

– Такой уж у нас отменный слух, привыкай. Даже слышала, как ты шаркаешь по асфальту. Еще гадала, чего он там на лавочке застрял? Неужели зайти боится? Может, он вовсе и не орел парящий?

Она еще и насмешничала!

– Я орел, уважающий жердочки с лавочками, – неловко пошутил я. – И не парящий, а сидящий…

Глава шестая

Ириски и гости

Пусть заявился я квелым и побитым, зато с коробкой ирисок. Главным же моим сюрпризом была песня. Я специально ее на плеер перебросил. Подарки вообще вещь сложная, но тут я решился. Наперед знал, что будут угощать чаем, а какой чай без сладкого?

О коробке Алиса пока ничего не знала, привычно суетилась у плиты, заваривала какие-то травки-муравки.

– Можно, я руки помою? – спросил я.

– Конечно, зачем спрашивать? Дорогу ты знаешь…

Это верно, дорогу я помнил.

Пройдя в ванную, я ополоснул лицо холодной водой, заодно осмотрел себя в зеркале. Глаза недоспавшие, на лбу сердитая складка, костяшки на руках сбиты – хорошо, что всего этого Алиса не види т…

Возвращаясь по коридору, я не удержался и заглянул в незнакомую дверь. Кажется, это была спальня ее родителей. На всех четырех стенах висели картины и фотографии. Не очень отдавая себе отчет в том, что делаю, я шагнул в комнату и ахнул. Отовсюду на меня глядела Алиса! Маленькая – в очочках и совсем крохотная – без очков, глядящая в небо, на какие-то безделушки и в никуда. Один из снимков меня и вовсе притянул как магнитом. Красивая статная женщина держала Алису на руках, а малютка пальцем показывала в камеру. И видела! Стопудово все видела! Фотоаппарат и того, кто их снимал, – должно быть, отца или другого какого родственника. Рот полуоткрыт, в глазенках восторг – наверное, ждала птичку, что вот-вот вылетит. А птичка все медлила и, как обычно, не вылетала. На соседнем фото Алиса красовалась в коляске – внимательно так смотрела, совсем даже не по-младенчески. На соседней и более поздней фотографии ей было уже годика три или четыре: она стояла, придерживая за руль красный самокат…

Я двигался вдоль стены, как по картинной галерее. Тут Алиса что-то рисует, а здесь нюхает одуванчики, здесь на море с родителями – держит в руках рапану – и практически везде улыбается.

Вдруг подумалось, что у меня-то подобной галереи никогда не было. Тоже, конечно, завалялись в альбомах детские кадрики, однако в количестве куда более скромном.

Я вернулся к фото, где маленькая Алиса показывает в объектив пальцем. Ну да, теперь я не сомневался: она все прекрасно видела. И радовалась-то как! Не знала еще, что ее ждет. Хотя она и сейчас радуется. Музыке, новостям, каждому дню…

Со зрением у меня что-то случилось: фотографии, обои – все куда-то поплыло. Мазнув по глазам ладонью, я спешно покинул комнату.

– Антон? Все в порядке?

– В полном, – отозвался я. – А как там леденцы поживают? До сих пор живы или получилось отмыть?

– Отмыли, оторвали, отдраили! – Алиса рассмеялась. – А потом ополоснули кипятком и съели.

– Что, весело было? – Я попытался по выражению ее лица угадать, как оно все прошло на самом деле. – Досталось тебе, наверное?

– Да нет, обошлось. Папа даже признался, что когда-то тоже готовил такие леденцы.

– А мама что сказала?

– Мама про тебя пыталась больше разузнать. Целый допрос мне устроила.

– Понятно… – промычал я.

– Что тебе понятно?

– Ну… На ее месте я тоже поспрашивал бы. А то привела в дом непонятно кого, а он еще и сахаром все перепачкал.

– Да ладно тебе! Сейчас чай с душицей будем пить. А я тебе еще трав с Алтая добавила. Мертвого могут оживить.

Значит, про «мертвого» она тоже что-то такое почувствовала.

– Оживить – это хорошо, – пробормотал я. Глядя на суетящуюся хозяйку, заметил: – Чашки у вас прикольные.

– Это мама собирает. Она обожает чайные церемонии. У нас и пиалы есть, и японские тэммоку. А это вот китайская чаегуань – специальная коробочка для чая. Ну а наливать удобно из этой посудины. Название у нее – гундаобэй.

– С ума сойти!

Алиса выглядела довольной.

– Это точно. Мама считает, что чаем можно весь мир изменить и вылечить. А я у нее главный эксперт.

– Кто бы сомневался. – Я сипло откашлялся.

– А что? Я и Конфуция с ней постоянно читаю. Это древний китайский философ. Обожаю его. А тебе он нравится?

Я промычал нечто невразумительное. Да и что тут скажешь? «Нравится»!.. Конфуций не девчонка, чтобы нравиться. Знать бы еще, что он там нафилософствовал…

– Вот послушай, – продолжая суетиться с посудой, Алиса нараспев произнесла: – «Если тебе плюют в спину, значит, ты идешь впереди». Это его изречение. Здорово, правда?

– Ну… – Я растерялся. – Вообще-то не очень прикольно ходить оплеванным.

Алиса рассмеялась.

– Или вот другое: «Если ты ненавидишь, значит, тебя уже победили».

Я задумался. Сказанное было уже несколько ближе к жизни, но от попытки с ходу вникнуть в непростую мысль голова моя странным образом превратилась в подобие шарика и строптиво поплыла к близкому потолку. Прямо жесть какая-то! И сразу стало понятно, откуда явился глагол «приплыли».

– Это что же – всех нужно любить, получается?

– Вот и задумайся.

– Я пытаюсь. Прямо мозги закипают. Столько всего на меня вывалила…

Я сделал усилие и, поймав уплывшую к потолку голову, кое-как водрузил на место. Мозги решительно не поспевали за словами Алисы. И смешно было, и грустно. Она ставила меня в тупик практически каждой фразой.

– Такая вот я поперёшная, прости.

– Чего-чего? – Я заморгал.

– Это меня бабушка так называла. Болтушей поперёшной – от глагола «перечить». С такими всегда нелегко. Зато папа говорит, что именно из поперёшных чаще всего выходят удивительные личности. Ученые, политики, генералы… Например, Дэвид Бланкетт тоже был поперёшным. Представь себе, этот слепой от рождения англичанин с успехом выучился и стал министром внутренних дел! А еще была такая Хелен Келлер, родившаяся в Алабаме. Она ослепла уже в полтора года, но стала знаменитой журналисткой, играла на многих музыкальных инструментах, выступала перед огромными аудиториями – и тоже из поперёшных! И он, и она вечно спорили, доказывали что-то свое.

Прямо как Славка, подумал я. Он-то у нас точно поперёшный… Следовало срочно уходить от этих заковыристых тем, и я вновь гулко прокашлялся.

– А песню «Алиса» ты знаешь?

– Это у группы «Секрет»? Слышала, конечно.

– И как она тебе?

– Да ничего. – Алиса рассмеялась. – Только это, Антош, однозначно не про меня.

Я растерялся. К такому повороту я был совершенно не готов.

– Но ты ведь это… Тоже вяжешь, как в песне.

– Это, пожалуй, единственное, что совпадает. Но я не только умею вязать – я люблю это делать. Согласись, есть разница. А вот в альбомах, к сожалению, не рисую. И ириски не ем. Совершенно.

– Зубы бережешь?

– Просто не люблю. Вот огурцы соленые хрумкаю только так. И яблоки с мандаринами обожаю. А конфеты-пирожные… Знаешь, когда слушала эту песню, даже жалела свою тезку. Честно-честно! Ну что они ее патокой всю перемазали! Дома в одиночестве да по колено в конфетах ирисках с вечным вязаньем на коленях – брр!.. Она же плюшкой-ватрушкой станет. Чему тут умиляться? Жалко ее.

– Ну… Она все-таки мечтает.

– Мечты – это здо́рово, но когда их не возделывают, не поливают, они, бедные, усыхают. Вот о прошлом помечтать – это да. Это я тоже люблю.

– Мечтать о прошлом – как это?

Я осторожно потер ноющую шишку за ухом, но никаких мыслей она мне не прибавила. Снова начала болезненно пульсировать, спуская с небес на землю, лишний раз напоминая о том, что у меня-то как раз все в жизни просто и обыденно. Если даже и мечтал, то как положено – сугубо о будущем.

– А разве нельзя мечтать о прошлом? – удивилась Алиса. – По-моему, это даже интереснее.

– Интереснее? – Я ничего не понимал.

– Ну конечно! С будущим – там все просто. Тайна, которую творишь тремя руками, и всё.

– Тремя – это как?

– Да вот так: две руки – твои, а третья рука – неведомая. Перст судьбы и все такое. Вот мы про этот неведомый перст обычно и мечтаем. Чтобы заявился и преподнес нам все в готовом виде. С одной стороны – удобно и красиво, а с другой… – Алиса как-то невесело вздохнула. – Лепим-то мы свои сказки даже не из песка, а из тумана. Вот они и не сбываются.

– А прошлое сбывается?

– Прошлое уже сбылось! Потому и путешествовать в нем куда интереснее. Скажем, берешь какой-нибудь эпизод и заново переигрываешь. Шагаешь не вправо, а влево или говоришь то, что не решалась сказать раньше. Где-то с родителями удерживаешься от ссоры, а где-то отыскиваешь чудо-лекарство, которое приносишь в школу, и сразу – бах! – все вокруг прозревают!

Оторвавшись от заварника, Алиса обернулась ко мне. Лицо ее пылало, глаза расширились. Мне снова почудилось, что она меня ВИДИТ. А может, не меня, а что-то свое – рисуемое ее воображением.

– Я ведь всегда любила перебирать травки. Бабушка с мамой приносили, а я по запаху их сортировала. Иногда попадались странные – ни на что не похожие. Я маленькая была – выбрасывала, а может, это оно и было, понимаешь? То самое чудо-лекарство! Чтобы заварить, настоять, а после разлить в пузырьки и принести нашим ребятам… – На губах Алисы заиграла улыбка. – Представляешь, все выпивают по чайной ложечке – и начинается… Мы же друг друга никогда не видели, а тут впервые смогли бы разглядеть! И к зеркалам бы все сразу бросились. Наверное, многие расстроились бы… – Алиса тут же несогласно мотнула головой. – Хотя нет, никто бы не расстроился. Все были бы в полном восторге. У доктора нашего штабелями пришлось бы всех складывать.

– Штабелями?

– Ну да! Потому что обморок за обмороком! Бум! Бам! – Алиса даже ладонью пришлепнула по столу. Тут же пояснила: – Обморок счастья, Антош. Я бы тоже, наверное, брякнулась. Лет в восемь мне так это было нужно, ты не представляешь. Такая тоска наваливалась. Дома и в школе все время улыбалась, а по ночам плакала. И все вспоминала, вспоминала – прямо всю память себе выцарапала. Картинки все до последней хотела извлечь и сохранить. Звезды, траву, облака, родителей. А они все равно…

– Что – все равно?

– Уходят, Антош. Чем дальше, тем больше расплываются, становятся неразборчивыми. Я и глазами вращаю, гимнастику специальную делаю, а темнота вокруг все гуще и гуще…

– Погоди! Ты же говорила, что все помнишь!

– Пока помню. Но уже не все. Невозможно удерживать цвета бесконечно. Это как снег в теплой воде – тает и растворяется. Как же об этом можно не мечтать? Я и мечтаю, Антош. О прошлом, в котором недолго и немногое, но все же видела.

Я почувствовал, что по вискам у меня стекают капельки пота. Поспевать за ходом мыслей Алисы было непросто. Они у нее не шли, а мчались, летели. Да еще по таким вольным траекториям… И еще я подумал, что надо поскорее убирать эту чертову коробку с ирисом. Куда подальше. В окно, что ли, выбросить…

– Так что мечты у меня другие… – вздохнула Алиса. – Вовсе не такие, как у той девочки из песни.

– Хмм… А у нас на уроках музыки разучивали эту песню, – пробормотал я. – Девчонкам нравилось. Я и плеер приволок, думал с тобой послушать.

– Погоди, ты что, обиделся? – Алисино лицо мгновенно переменилось. Только что мечтательно сияло, а тут стянулось в страдальческую гримаску. – Вот я дура-то дура!

Она порывисто шагнула ко мне, рука ее скользнула по столу в поисках моей, но наткнулась на коробку с ирисками.

– Ой! – Она погладила ее, изучая. – Какой же ты хороший, Антош! Конфеты принес. Ириски, наверно?

– Я думал, ты любишь.

– Как в песне, да? – Алиса еще раз погладила коробку. – Мне больше леденцы твои понравились. А ирисками мы Юлечку Сергеевну угостим. Ты не против? Она у нас замечательная и ириски, действительно, любит.

– А ты?

– И я с ней порадуюсь. А если ты простишь меня, буду совсем счастлива.

– Да при чем тут это?! – Я взглянул на злосчастную коробку и неожиданно понял, что и впрямь расстроен. – Просто получается, что все зря…

– Антош, да ты что! Ты, наверное, за свою любимую группу обиделся?

– Вовсе они не мои любимые, – буркнул я.

– Да нет же, они талантливые, и голоса у них замечательные. Особенно мне песня «Лети» нравилась. Прямо суперская. И даже грустно, что они сами не успели по-настоящему взлететь. Наверное, не в свое время родились.

– Не в свое? – Я вновь ощутил себя малышом, надоедливо переспрашивающим после каждой фразы взрослых.

– Понимаешь, им надо было несколько раньше появиться или, наоборот, чуть позже.

– Это еще почему?

– А ты сам подумай – время-то какое было! Баррикады, пустые прилавки… Вот Цой, Шевчук – они оказались востребованными. Людей тянуло к сильным формам – как у Высоцкого…

Я покачал головой.

– Вот уж не думал…

– Чего ты не думал?

– Что ты так во всем разбираешься. – Мне показалось, что голос мой прозвучал несколько сварливо. – Нас тогда и на свете-то не было.

– И что с того? Музыка-то была. Она и теперь есть. Вот мне сейчас очень Ярослав Сумишевский нравится. И поет – прямо заслушаешься, и песни, кажется, все на свете знает. Еще и дела добрые делает.

– Чего он такого делает? Бабушек через дорогу переводит?

– А что? Он бы, думаю, мог! – Алиса рассмеялась. – Но главное, что он помогает совершенно неизвестным певцам выйти на большую сцену. Вот, например, Дьякова Юля – тоже слепая, как я, но голос просто сказка, и никто о ней не знал. Так Ярослав с ней дуэтом спел – прямо на улице, представляешь? И люди за нее потом по Интернету голосовали. Теперь ее даже в кино снимают, разве не здо́рово?

– Здо́рово!.. – Я хмыкнул. – Тебе бы в эти… в критики музыкальные пойти. Или в обозреватели…

– А я уже! Ты не знал? – Алиса тряхнула копной волос. – Нас целая армия по стране, так и называемся – юнкоровское движение. Пишем про музыку, про таких, как Сумишевский, и обо всем на свете. Публикуемся в блогах, спорим, конференции устраиваем, в жюри участвуем.

Я снова потер затылок. Боль пусть немного, но отвлекала.

– А про Башню? Про Башню вы что-нибудь писали?

– Это какую башню? Которая у нас? В центре города? – Алиса несколько растерялась. – Про нее – нет, еще не писали…

Я разом воспрял. Было еще что-то такое, о чем она не знала и о чем даже такой дремучий гость, как я, мог поведать ей во всех подробностях.

– А надо было написать, – ворчливо сказал я. – Это же не просто какая-то там высотка. Это… Короче, это реальное чудо! И мы на нее поднимаемся уже который год.

– Вы?

– Ну да… – Я заторопился, спотыкаясь и проглатывая слова: – Понимаешь, нас немного, но мы все словно маленькие ее кусочки. Что-то вроде Братства. И она, Башня то есть, для многих из нас как живая…

Пальцы Алисы нашарили мою руку, крепко стиснули. Мне сразу стало легче. Я понял, что ей можно рассказывать все: про наше счастливое безумие там, на Пятачке, про близкое небо, про внешнюю лестницу, про чувство, в котором одновременно умещалось все разом – и страх, и счастье, и ощущение большой Тайны. И я в самом деле принялся выкладывать ей все наши секреты – про лазы в заборе, про охрану, про Славку и раскачивающиеся скобы, объяснил про кривизну Земли и дрожь бетонной громады, поведал про те сумасшедшие мысли, что зарождались у меня на высоте при виде съежившегося внизу города. Рассказ вышел сумбурный, но Алиса слушала с напряженным вниманием. Глаза ее продолжали глядеть чуть мимо меня, и от одного этого становилось не по себе. И стыдно было за недавние свои обиды – глупые и действительно смешные.

– Хорошо, что ты плеер принес, – наконец сказала она. – Я тоже подарю тебе песню. Свою самую любимую.

– Что за песня?

– Она так и называется – «Лучшая песня о любви». Это группа «Високосный год». Но ты ее потом включишь, ладно? А сейчас мы будем пить чай и разговаривать. О Башне, о мечтах – о чем угодно. Но если хочешь, можем просто помолчать…

Наверное, помолчать в самом деле было проще. Во всяком случае для меня. Но я сразу припомнил кличку, придуманную Славкой, и решил, что молчать с Алисой точно не буду. По крайней мере сегодня. Ведь главное, как ни крути, случилось! Меня впустили в дом, как порядочного усадили за стол – чаем угостили. Да еще Конфуцием на десерт попотчевали! И что это – как не настоящая везуха? Но самое жуткое, что, не загони меня те ребятки во двор к слабовидящим, ничего бы не приключилось. Ни дерева, ни встречи с Алисой, ни сегодняшних уютных посиделок.

Глава седьмая

Мой друг Славка Ивашев

В той давней дворовой заварушке нам тоже могло не повезти. Очень и очень. Но выручил всех Славка. Я ведь его первого на «стрелку» зазвал. Ну и Олежу Краева, нашего классного дылду, в паре с боксером Серёжкой Пригожиным. И всё! Успокоился, дурачок, – решил, что четверо на четверо – расклад честный. А их там не четверо заявилось, а человек двадцать! Красотень, в общем. Кладбищенская такая пастораль. И если б не Славка…

Я-то мог только огрызаться да конечностями махать, а он вышел на сцену и пропел все нужные ноты. Еще и словеса такие в ход пускал, что у меня уши подрагивали – все равно как у пса сторожевого. Пригласи к нам профессионального адвоката – и тот не сумел бы добиться большего успеха.

Конечно, вчистую отмазать меня у него не получилось. Дворовая шпана маялась от безделья, мышцы ныли, кулаки зудели, но Славка добился невозможного – выбил для меня право на честный поединок: один на один, как в старые добрые времена, те самые, о которых уже и родители наши необратимо забыли. Здоровяк, которому я разбил губу, решил драться на палках, и мне пришлось принять его условия. Он вроде как левую клешню где-то поранить успел, на «стрелку» в гипсе заявился – вот и договорились про палки.

Не думаю, что это было красивое зрелище. Д,Артаньян на экране фехтовал явно покруче. Но в целом ожидания дворовой ватаги мы оправдали. Я подшиб здоровяку колено, а перед этим он хлестко гвозданул меня по затылку. Были и другие попадания – более мелкие, но их никто не считал. Баш на баш, и стороны разошлись бортами. Славка по этому поводу произнес еще одну пламенную речь, а в довершение всего показал пацанве пару карточных фокусов. На этом наша «стрелка» завершилась, хотя ясно было, что победителей в ней нет, поскольку победила мощь Славкиного слова.

Но, в общем, про это еще в Священном Писании говорилось – про то, что «в начале было Слово». Что правда то правда. Поскольку первая и последняя драка с тем же Славкой у меня также приключилась из-за слова. Вернее, из-за клички Угрюмый, которой наградил меня этот балабол в четвертом классе.

Он хоть и был новеньким, приехав на Урал из далекой Читы, но, едва нарисовавшись, тотчас поразил всех звонким уверенным голосом и непривычной свободой речи – причем поразил в равной степени и нас, и преподавателей. Понятно, мы тоже были не пай-мальчики и тоже что-то временами протестно мычали, но Славка не протестовал и вообще не дерзил, он отважно брал быка за рога и абсолютно на равных принимался доказывать взрослым те или иные прописные истины. Учителя только рот раскрывали от вольных речей приезжего шпингалета. Но что более всего поражало – никто из преподов не спешил его наказывать: драть за волосы, выгонять из класса или обстреливать двойками. Наоборот – в самое короткое время он стал любимчиком у большинства педагогов. Даже грозный наш завуч Элла Витальевна после первой же красиво разыгранной Славкой дискуссии стала поглядывать на него с опасливым уважением. Симпатичный, с задорным чубчиком на голове, он конечно же многим нравился.

А уж когда Славка Ивашев взялся на одной из перемен шлифовать ногти пилочкой, мы испытали подлинное потрясение. Во всяком случае, половину наших девчонок этот небывалый аристократизм сразил наповал. Мы, конечно, ногти не грызли, но вот до пилочек стопудово не доросли. Сам же Славка без особого стеснения прокомментировал свое поведение, словно бы невзначай помянув дворянские корни. Вроде как прапрадеда его, Василия Петровича Ивашева, ротмистра Кавалергардского полка, сослали после восстания декабристов в Сибирь. Так он и оказался в Забайкалье – в далекой Чите. А уж после потомки его решили осчастливить и нашу уральскую столицу, переехав к родному дядьке, инструктору по парашютному спорту. Про дядьку-то все уже знали, Славка не врал, а вот информацию с родственником-декабристом проверить было куда сложнее. Мало ли на свете Ивашевых! Впрочем, кто-то из девчонок не поленился – откопал в Сети портрет неведомого нам ротмистра, и даже самые последние неверы приумолкли. Симпатичный и кудрявый Славка в самом деле походил на декабриста Василия Ивашева. Вылитый там или не вылитый, но определенное сходство мы вынуждены были признать.

И все бы ничего, но звонкое свое красноречие этот новоявленный Джельсомино (или кто там еще погорластее был?) обрушивал и на нас, своих одноклассников. Половина парней тут же получила от него клички – кстати, не самые обидные, меня же он сразу окрестил Угрюмым. Еще и пояснил, что сам он – сангвиник из категории «пластичных», а я – флегматик, да еще из породы «дремучих», – стало быть, и кличка мне вполне соответствует. Причем сказано это было вполне миролюбиво, без тени насмешки, поэтому до обиды я дозрел только через неделю, когда Угрюмым меня стали именовать даже девчонки. Колотить девочек я, понятно, не стал, но из мальчишек кое-кому крепко перепало. Главная же порция, разумеется, должна была достаться потомку аристократического рода, о чем я несколько коряво, но все же весьма доходчиво поведал сангвинику Ивашеву. Славка вызов принял, и мы сошлись на улице, в закутке, упрятанном от школьных окон зарослями черемухи.

Секундировать нам сбежался практически весь класс. На публике и смерть красна, и, разумеется, этот пижон постарался. Как выяснилось, он и драться умел красиво, показав нам этакую смесь Алена Делона с Чаком Норрисом. Я же больше напоминал помесь рассерженного топтыгина и пьяного Портоса. В итоге балетные пируэты и каратистские выверты Славку не спасли. Ценой разбитых губ и расквашенного носа я все-таки наказал его. В том смысле, что из множества вслепую выброшенных ударов один пришелся в цель. Куда именно – я не очень понял, но Славка рухнул как подкошенный, и кто-то из ребят даже открыл счет. Девчонки на него зашикали и кинулись оказывать первую помощь. Спустя минуту Славка, пошатываясь, сумел встать и, к изумлению присутствующих, потребовал продолжения. Ноги едва держали этого красавца, но я был настолько потрясен Славкиным мужеством, что биться уже не мог и не хотел. Да и Славка в атаку особенно не рвался. Неизвестно, чем бы все завершилось, но выручил нас неведомо откуда возникший мужчина. Одноклассники живо разбежались, мы же, гордые и непобежденные, остались на месте. К нашему удивлению, мужчина повел себя странно, поскольку с первых же секунд взялся нас расхваливать.

– Вам бы зеркало сейчас – парни хоть куда! Вы же просто созданы друг для друга.

– Чего?

– Настоящий друг ценнее любого самородка. Это я вам, ребятки, ответственно заявляю. Я всегда вижу, кому суждено стать друзьями, а кому нет.

– Друзьями! С этим угрюмышем?!

– Заткнись, клоун!

– Ну-ка, брэк! – Мужчина даже руку вскинул совсем как заправский рефери. – Своей судьбы, ребятки, никто не ведает. И вы о ней тоже ничего не знаете. Но если хотите, специально для вас могу сделать исключение.

Не спрашивая разрешения, он по-хозяйски взял наши ладони, некоторое время пристально их рассматривал.

– Так и есть, суждено вам, милые мои, дружить и терпеть друг друга долгие годы.

– Еще чего!

– Придется, ребятки, придется. – Мужчина продолжал всматриваться в наши руки. – Хотя, вынужден признать, линии у вас непростые.

– Чего там такое? – не выдержал Славка, да и мне стало любопытно.

– Хмм… Тут у вас столько всего… Пожалуй, лучше мне помолчать.

– Чего молчать-то, говорите! – крикнул я.

– А не испугаетесь? Не все здесь у вас весело. Ты, например, голову свою чубатую разбивал. Года два назад. Мог даже калекой остаться, но вовремя к врачам хорошим попал, прервали твое воспаление. Было такое? Чего молчишь?

Славка нехотя кивнул.

– И привычка – за чуб себя дергать – с тех самых пор осталась… А у тебя, лопоухий, – мужчина повернулся ко мне, – у тебя другое было – утонуть мог. В какой-то большой воде. Но кто-то спас.

Я хмуро помалкивал. Да и что тут было говорить? И впрямь тонул. В черном-пречерном море. А спас батя.

– Молчишь – значит, было. – Мужчина хмыкнул. – Не врут, стало быть, ладони.

– А что там еще написано? – сипло спросил Славка.

– Еще написано, что судьбы ваши расходятся ненадолго и вскоре вновь сойдутся, да так, что станете вы друзьями на веки вечные.

– Ага, приплыли!

– Это еще не приплыли, дружок. Тут дальше пострашнее будет.

– Куда уж страшнее…

– Война, братцы, разразится. Не мировая, но тоже скверная. И оба вы попадете в плен.

– Ни фига себе!

– И придется вам очень несладко. А потом… Потом один из вас, спасая другого, погибнет.

Мы потрясенно молчали.

– Тот, кто останется жив, вернется домой и женится на невесте друга. И первого сына назовет именем погибшего.

– Каким именем? – не удержался я. – Вы имя скажите…

И споткнулся, потому что взгляд мужчины был серьезен, и не просто серьезен, а скорбь в его глазах какая-то проступила. Нехорошая такая – словно не с малолетками он сейчас общался, а на похоронах стоял, возле могилы, покрытой венками.

– Чего молчите-то? – испугался Славка. – Сами же начали.

– Это вы тут начали, я только разнять вас хотел.

– Тогда до конца рассказывайте! Кто погибнет-то?

– В таких случаях, ребятки, не все возможно понять. К тому же у вас у обоих на руках «вилочки», – задумчиво проговорил мужчина. – Это значит, что все может измениться и пойти совсем по-другому.

– То есть можно не попасть в плен и не погибнуть?

– Вполне возможно. Может, даже вообще никакой войны не будет.

Мы со Славкой ошарашенно переглянулись.

– И что для этого нужно сделать?

– А вот это правильный вопрос! – Мужчина бодро кивнул. – Только тут у вас столько всего начеркано, что сам черт ногу сломит. Не самые уютные дорожки рисуются. И жертвовать чем-то придется, и рисковать, и на горло себе наступать… Не уверен, что вы все это осилите.

– Но если осилим, войны точно не будет?

– Я вам не справочное, ребятки. Умел бы так прогнозировать, давно бы в другом месте работал. Но если верить ладоням, так оно и есть. Станете дружить, и войны может не случиться. Сами смотрите, линии жизни уже не обрываются. У обоих, заметьте! Только этот путь более тернистый, и пересекаться вам придется постоянно.

– Как это?

– А вот так. Прямо с сегодняшнего дня вам нужно будет пожать друг другу руки. И твердо уяснить, что дружба – это не пикник с шашлыками и не конфетки-шанежки. Дружба – это помощь, терпение и постоянные жертвы. Во всяком случае, выручать друг друга вы будете не раз и не два.

– Из плена?

– Да нет, тут уже другое, но что-то похожее произойдет обязательно. Не в такой трагической степени, но по той же схеме. «Боливар не выдержит двоих», и один что-то уступит другому… – Мужчина покачал головой. – Не знаю, может, невесту, а может, шпаргалку на экзамене.

– Ничего себе сравнили!

– По крайней мере, войны и смертей я уже не вижу. Очень непростая, но чрезвычайно интересная жизнь. Так что выбирать вам, молодые люди.

Мы неуверенно улыбнулись. «Молодыми людьми» в то время нас еще не называли. Только вот незнакомый мужчина смотрел на нас крайне необычно – прямо даже с каким-то ожиданием.

– А ведь и мне, ребятки, войны ой как не хочется. Может, вам все-таки смирить гордыню и пожать друг другу руки?

Мы покосились друг на друга и не сразу, но пожали руки. Крепко так и сердито. А мужчина, просияв, хлопнул нас по плечам и даже слегка приобнял. Наверное, стоило его задержать, порасспрашивать о чем-нибудь еще – не каждый день встречаются такие занятные взрослые, но у нас не хватило духу. Да и ума, если честно, не хватило. Он так и ушел, оставив нас с сомкнутым рукопожатием, а мы стояли и смотрели ему вслед.

А еще через минуту я рассказал своему новоявленному другу про нашу местную достопримечательность – городскую Башню. И признался о своей давней мечте – слазить на нее. Не знаю, почему я так сделал, но нас ведь объявили друзьями, а друзья всегда рассказывают друг другу самое сокровенное. Вот я и раскрылся, не подозревая, что о желании своем рассказываю нечаянному волшебнику, поскольку Славка тут же все и разрулил.

– Так давай слазим! – отважно предложил он и машинально подергал себя за чуб. – Это же совсем рядом. Только купим по пути газировки, а то у меня горло пересохло. И башка кружится после твоего удара.

– А потом? – с замиранием сердца спросил я.

– Потом залезем на твою Башню и изучим город сверху, – просто рассудил он.

– Но мы же это… Дети еще! Вдруг нас не пустят?

– Вот и проверим. Ты же хочешь там очутиться? А мечта – она как шоколадка. Нужно съедать, пока не растаяла.

Я и сам удивился, как все получалось у него просто и доходчиво.

– А этот мужик… Думаешь, он правду про нас сказал?

Славка пожал плечами и ничего не ответил.

Больше про того мужчину мы никогда с ним не заговаривали, но, конечно, помнили – и серьезные глаза его, и страшные слова о войне, и коротенькую историю о плене.

Но самое замечательное, что в тот день мы впервые побывали на Башне. И там же, на верхней площадке, именуемой Пятачком, допили остатки купленной по дороге газировки. Причем несколько капель пролили на пористый бетон Башни. Уже тогда мы, наверное, почувствовали, что она живая, что любит, когда с ней делятся сладким и сокровенным.

Глава восьмая

Алиса и лес

(За 92 дня до катастрофы…)

Было ли это разумным? Да нет, конечно! Было ли это опасным? Тысячу раз – да! Однако я снова пошел у нее на поводу. Так уж у нас получалось. Никто в классе не назвал бы меня слабохарактерным, и все-таки отказывать Алисе я так и не выучился. Не в том смысле, что она выпрашивала у меня пирожки-пирожные, а я покорно шлепал себе в магазины, – вовсе нет. Просьбы были иного рода. Я бы сказал – просьбы с отчетливой сумасшедшинкой…

Наверное, с того первого клена все и началось. Ведь залезла она тогда на наш Костыль – дрожала от страха, но не сдавалась – упрямо цеплялась за ветки и послушно ставила ноги, куда я подсказывал. А за деревом последовали мои любимые качели, а потом… Потом я повел ее в лес – самый настоящий, с белками и комарами, с вертлявыми, увитыми древесными корнями тропами.

…Муравейник мы не искали, он сам нас нашел. Притаился возле могучей сосны и, видимо, поджидал, пока мы пройдем мимо. Но мимо проходить мы не стали. Я подвел Алису как можно ближе и заставил опуститься на корточки. В двух словах описать жилище муравьев у меня не получилось, но я старался, и Алиса пришла в совершеннейшее волнение. Даже ноздри у нее затрепетали. Про этот самый трепет я раньше только в книгах читал, а теперь вот наблюдал наяву.

– Ты чувствуешь? – шепотом спросила она.

– Что?

– Чувствуешь, как он пахнет! Это же… Это сказка, Антон!

Я склонил голову ниже, осторожно втянул в себя воздух. Муравейник действительно имел свой особенный запах: помимо древесины и смолистой хвои здесь присутствовало что-то еще – кисловато-терпкое, живое. Блин! Ну не хватало у меня подходящих слов, чтобы описать это по-настоящему! А в следующую секунду легкое жжение заставило меня отшатнуться.

Так и есть, эти боевые джигиты самоотверженно защищали свое жилище. Приподнявшись, словно гарцующие кони, они лупили в нас из своих природных брандспойтов.

– Ты это… Осторожнее с лицом, лучше ладонь поднеси. – Я помог Алисе приблизить к муравейнику руку. – Вот где сказка-то будет!

– Ой! Что-то происходит, только не пойму что.

– Это муравьи тебя атакуют, – хмыкнул я. – Точнее, твою руку.

– Но почему?

– Для них твоя рука – вражеское НЛО. Вот они и лупят по ней из всех стволов.

– Каких стволов?

– Ну, есть у них специальные такие железы. Могут укусить, а могут и прыснуть – все равно как из брызгалки. Муравьиная кислота, если слышала.

– Ага, слышала.

– Вот… От всех болезней помогает. От артрита, радикулита и прочих радостей. Хочешь что-нибудь полечить?

– То, что я хочу, они не вылечат. А артрита у меня, к сожалению, нет. – Алиса улыбнулась. – Но я постараюсь дождаться.

– Чего? Артрита? – Я засмеялся.

– А что, надо же как-то проверить твои слова.

– Ты лучше на вкус проверь. – Я сорвал пару травинок, поводил над встревоженным муравьиным воинством. – На вот, лизни.

Алиса сунула травинку в рот.

– Ого! Кисленькая!

– Это и есть муравьиная кислота.

– А ничего, что мы их пугаем?

– Да их все время кто-нибудь пугает. Так что будем считать, что это для них учебная тревога.

Я облизнул свою травинку, воткнул, точно знамя, в макушку муравейника. Вверх по травинке тут же устремилось несколько рассерженных муравьев. Им этот гостинец размером с мачту был, разумеется, не в радость. А я глядел на них и думал, что отчасти это напоминает нашу Башню. Вероятно, и мы представлялись ей такими же мурашами-лилипутами, только еще более крохотными и глупыми. Ползали и ползали по ее лестницам, а зачем, для чего – ни ей, ни нам было неясно.

– Хотела бы ты стать муравьем?

– Ну, если в какой-нибудь другой жизни. – Алиса смешно оттопырила нижнюю губу. – Но лучше не муравьем. Лучше какой-нибудь птицей.

– Вороной?

– Дурачок ты, Антош. Все шуточками защищаешься. А тебе вовсе и не надо защищаться.

– Это еще почему?

– Потому что на самом деле ты не дурачок, ты – умный.

Я фыркнул. Да уж – договорились! Хотя слышать про то, что ты умный, было все равно приятно.

Чтобы не молчать, я пробормотал:

– А что, вороны тоже отважные пичуганы. И живут куда дольше воробьев.

– Может, и так, только очень уж они агрессивные. И нападать любят стаями, а мне такое никогда не нравилось. Даже если большинство право, травить одиночек всегда подло, ты согласен?

– А если одиночка – циклоп размером с пятиэтажку? Или какая-нибудь Годзилла?

– Я говорю про людей… – вздохнула Алиса. – Но если выбирать из птиц, то я бы хотела стать чайкой. Только не простой, а чтобы как у Ричарда Баха. Читал его «Чайку по имени Джонатан Ливингстон»?

– Ну, не то чтобы читал… В общем, знакомился. Суть вроде понял.

– И в чем же там суть?

Я несколько смутился. Алиса спрашивала совсем как наша учительница по русскому. А Ричарда Баха я прочитать в самом деле не удосужился – всего лишь бегло пролистал. Не потому что скучно, а потому, наверное, что побывал уже на нашей Башне. Чайка-то у Баха как раз и грезила о высоте – чем выше, тем, значит, и круче. Ну а высота – вещь такая, что особенно волнует, пока ты здесь, на земле, и ничего про небо не знаешь. Потому и тянешься, как малолетка, сперва к деревьям и крышам, а после – к звездам и облакам, ко всяческим загадкам. Вроде как не можешь летать, но читаешь, воображаешь себе далекие миры и мысленно путешествуешь, переносишься туда, где хотел бы побывать в действительности. Но когда взлетаешь по-настоящему, когда успеваешь пообщаться с высотой на «ты», к книгам начинаешь относиться несколько иначе. То есть, как чайка, я, конечно, не летал, но ощущения там, на Пятачке, и особенно на внешней лестнице, думаю, были во многом схожими. Потому и чайку эту, что решила оторваться от общей стаи и что-то там понять про свои реальные возможности, я сразу принял как равную. А что? Нормальная такая птаха – не желудок в перьях, а мозг, крылья и характер! У этого самого Джонатана потом даже ученики появились. Будь я чайкой, и я бы с таким партнером тоже куда-нибудь отправился. Все равно как с Санькой Курбатовым…

Примерно такие соображения, пусть и не слишком связно, я изложил Алисе.

– А вот я не знаю, сумела бы я…

– Что – сумела?

– Да вот – заставить себя. Полететь к солнцу или на Башню по лестнице подняться.

– Но если это здорово, почему бы не попробовать? Тут и заставлять себя особенно не придется.

– А если страшно?

Я хмыкнул. О чем-то подобном мы спорили со Славкой. И не один раз, а многие-многие десятки.

– Но ты ведь в лес пошла? Пошла. Хотя тоже, наверное, было не по себе. И травинку с кислотой муравьиной решилась лизнуть. Тебе же понравилось, разве нет?

– Понравилось, – согласилась Алиса. – Приятно и необычно.

– Примерно такая же история со всеми нашими страхами. Сначала страшно, а потом приятно и необычно. Есть, конечно, совсем уж чернущие страхи, вроде кошмаров из сна, но я про другие страхи говорю – про естественные и безопасные.

– Ты считаешь, наши страхи – это естественно?

– Конечно, – убежденно произнес я. – Если хочешь знать, человеческий страх – это и есть главный двигатель прогресса. А вовсе не какая-то там реклама. Сначала страх, потом его преодоление, ну и в итоге – нечто победное. Да и ты после первого преодоления к прежним пугалкам начинаешь относиться совершенно иначе. Воспринимаешь их как жизненные специи – соль там, уксус, перчик с лимоном. Вроде остро и щиплет, однако и удовольствие получаешь. Это даже не адреналин, а что-то более заковыристое.

– Понимаю. – Алиса серьезно кивнула.

– А вот я, если честно, не очень, – решился я на признание. – Даже с самим собой до сих пор не могу разобраться.

– Вот уж неправда! – не поверила Алиса. – Ты же постоянно преодолеваешь свои страхи!

– И что? Я, может, их оттого и преодолеваю, что хочу разобраться. Я ведь сладкое лет до пяти терпеть не мог. Даже лекарства всякие просил обязательно горькие. Если сиропчики какие давали, плевался и не пил. Родители со мной намучились. Всё ведь кругом с сахаром, найди-ка продукт или лекарство без сахара.

– Да уж, противники сладкого среди детей – явление редкое.

– Понятно, редкое! Только в моем случае и здесь все перепуталось. То есть мне-то казалось, я сладкое терпеть не могу, но как-то однажды к нам на праздник парнишку привели – такого же мелкого шкета. Мне лет пять было, и ему столько же. Он, значит, разделся, вошел, и тут я вижу, что во рту у него чупа-чупсина! Пластмассовый штырек торчит, как сигарета, а он шагает себе, причмокивает и гугукает – весь такой довольный, представляешь? А теперь угадай с двух раз, что произошло дальше.

– Ты заревел?

– Еще чего!

– Рассердился?

– Не то слово! Я озверел. Сам от себя такого не ожидал, да и никто не ожидал. Понимаешь, меня прямо как взрывом накрыло. Бросился на этого мальца, вырвал у него изо рта чупа-чупсину и начал ее грызть, как какой-нибудь пес. Даже, наверное, рычал при этом.

– Жуть!

– А то! Помню, с каким ужасом на меня взрослые смотрели. По-моему, никто не смеялся. И замечания даже не делали.

– А мальчик?

– Шкет-то? Честно говоря, не помню. – Я нахмурился. – Ускакал, наверное, под крылышко родителей. Я про него и забыл сразу. А вот ту свою жадность до сих пор забыть не могу.

– И сладкое теперь, конечно, ешь?

– Лопаю будь здоров! Так что все нормализовалось.

– На самом деле считается: если тянет на сладкое, значит, в организме не хватает магния, фосфора или хрома.

– Вот-вот! – обрадовался я. – Наверное, и у меня к этому времени была нехватка этого самого хрома. Но, если честно, никогда не мог понять, к чему меня тянет. Сегодня – одно, завтра – другое. Было время, леденцы варил – прямо остановиться не мог, а потом мясо полюбил – и тоже сам жарить начал. Чуть погодя мама лепешки с блинами научила печь, так я на них переключился.

– Может, это твое призвание? Быть поваром?

– Здра-асьте вам! – протянул я. – Этого еще не хватало.

– А что, все лучшие повара мира – это мужчины. Общепризнанный факт. И леденцы твои мне понравились.

– Это ты сейчас из вежливости говоришь.

– Да нет же! – Алиса даже рукой взмахнула – красиво так, точно крылом.

Мне сразу захотелось поймать ее за руку. Поймать и… прижать, что ли. Ко лбу, к щеке…

– Я бы хотела что-нибудь из твоих блюд попробовать.

– Ну, хочешь, сотворю какой-нибудь крапивный борщ? Специально для тебя. Или лепешек напечем. Картофанчик в мундире. Если картошку не просто в воде отваривать, а со специями, может очень даже вкусно получиться.

– Тогда хочу! И лепешек, и картошку в мундире. Прямо сейчас! – пожелала Алиса.

– Прямо сейчас не получится, подождать придется.

– Я не тороплю.

– Не торопишь, а зря. – Я посмотрел на часы. – Помнишь, что ваша Юлечка Сергеевна говорила? Не приведу тебя вовремя, меня на куски порежут, а что останется, сожгут и в пруду утопят.

– Да вроде есть еще время.

– Это тебе только кажется. На самом деле нам назад еще топать, а спешить да спотыкаться не больно-то хочется. Так что прощайся с муравейником и почапали.

– Пока, пока! – Алиса обернулась к муравейнику, помахала перед собой ладонью. И тут же обеспокоилась: – Надеюсь, мы ничего у них не разрушили?

– Ну, разве что обрушили несколько потолков, да на месте одной из мансард я дырку прокрутил.

– Антон, ты шутишь? Мы же могли кого-нибудь задавить!

– Наверняка задавили, – подтвердил я. – Но ты не волнуйся, двух-трех муравьишек, не больше.

– Ты смеешься?

– Ничуть! Тем более они сами виноваты. Нефиг было в комнатах отсиживаться. Другие-то пахали, как лоси, а эти на кушетках валялись, журнальчики глянцевые полистывали – вот и поплатились.

На такие шуточки девчонки обычно начинают притворно замахиваться, кулачонками бить, но Алиса скоморошничать не стала. Для нее все было совершенно серьезно.

– Если там что-то обрушилось и кого-то завалило, надо им как-то помочь, – твердо заявила она.

– Помочь?

– Ну, поправить что-нибудь, потолок восстановить.

Я едва удержался от смеха.

– Да ты что, Алис! Ничего с ними не случилось, не волнуйся. Отделались легким испугом – и все дела.

– Ты это точно знаешь?

На это я только покачал головой. И даже по губам себе провел, чтоб не хмыкать и не улыбаться. Без того подшучивал над Алисой на каждом шагу.

– Не споткнись! – предупредил я, когда, поднявшись, она сделала первый шаг.

Но она, конечно, споткнулась.

– Надо было все-таки взять с собой трость.

– Чего же не взяла?

– Думала, под ручку с тобой пойдем, как самые обыкновенные туристы. Ну и ты подсказывать будешь.

– За подсказки в школе знаешь что бывает?

– Мы же не в школе. – Алиса передернула плечиком, покрутила головой, словно в самом деле оглядывалась. – Ну и хотелось немножко испытать себя.

– Испытательница… Это же лес, не город! Тут кругом корни да коряги. И паутина с сучками.

– Теперь уже знаю…

– Между прочим, трость – дело поправимое. – Я поскреб в затылке. – Как-то я и не подумал. Сразу надо было сделать и не мучиться.

– О чем ты?

– Стой на месте и жди.

– Антон, ты куда?

– Сейчас проведу короткую рекогносцировку и вернусь с тростью. А ты оставайся на месте!

– Антон, только не уходи далеко!

– Само собой…

* * *

Я с ходу рванул в самую чащу, полагая, что моментально найду подходящую ветку. Но ветки всё никак не попадались. Под ногами валялись либо гнутые коротыши, либо трухлявый валежник. Были, конечно, симпатичные елочки, но срезать их не хотелось. Да и липкие они – все руки Алисе перепачкают. И она же первая отругает меня за погубленное деревце. Эх, некому березку заломати…

Я повернул налево и почти сразу угодил в топкое болотце. Под ногами утробно зачавкало, пришлось выскребаться обратно. Ну да ерунда, обсохну. Только вот где трость взять? Не думал, что это проблема – найти палку в лесу!

Прямо из-под носа шумно вспорхнула крупная птица – я даже не разобрал толком, кто это. Но в груди немедленно ворохнулась тревога. Как бы и Алису кто-нибудь не напугал…

Чуть ли не бегом я одолел несколько полян и остановился возле колеи, оставленной трактором. Механический бронтозавр пер напролом, об экологии леса нимало не заботясь. Справа и слева топорщились помятые кусты, и, двигаясь по следам железного терминатора, я очень скоро нашел то, что искал, – поломанные стволики берез, сразу штук пять или шесть. Сам бы я, понятно, на березовое семейство ни за что бы не покусился, но теперь-то чего слёзки лить. Это трактор дел наворотил – не я. Если приберу пару сломанных стволиков, наоборот, доброе дело сделаю. Хоть какая-то польза от них будет.

Достав нож, я проворно срезал стволики и выстрогал две ровные хворостины – одну для Алисы, другую, больше смахивающую на боевую дубину, для себя. Мало ли что! А то ходят ведь слухи про диких собак – вроде как бегают по здешнему лукоморью, людей покусывают. Особенно любят маленьких детей и беспомощных девочек…

Я встрепенулся. Чёрт! А если и впрямь какие-нибудь шавки набегут? Она ведь даже отмахнуться от них не сможет…

Точно встревоженный лось, я понесся по следам трактора назад, миновал знакомые поляны, потом завертелся на одном месте. Елки зеленые, где же наша тропинка-то? Покричать, что ли?

Я постарался успокоиться и припомнил, где находилось солнце, когда мы шагали к муравейнику. Ага, справа – как раз ухо нагревало. И муравейник был с той же стороны освещен. Значит, направление не перепутаю.

Я двинулся прямиком на солнце и шагов через сто вышел на тропку. Озадаченно замер: она или не она? И если тропка та самая, то куда поворачивать – направо или налево? Я одновременно испугался и обозлился. Следопыт недоделанный! За тросточкой он, видите ли, поскакал!..

Зажмурившись, я попробовал представить себе Алису, вытянул в стороны руки. Как-то ведь лозоходцы находят металлы с водой, а мне всего лишь человека живого найти нужно. И что, спрашивается, надо при этом чувствовать?

В итоге я повернул направо. Почему? Сам не знаю. Зашагал – и все тут. Кричать и аукать по-прежнему казалось вздорным. Да и не очень-то срабатывает это в лесу. Любая лесная чащоба – она ведь по принципу боевого глушителя создана. Вернее, наоборот – это глушители своим внутренним устройством повторяют лесную чащу. Звук выстрела петляет, путается, сам себя глушит на бесконечных отражениях. Вот и в лесу шагов за сто можно уже ничего не услышать.

И все-таки я зашагал тише, через каждые десять метров делал паузы и вслушивался в лесные шорохи. Может, Алиса звала меня, а я не слышал? Или собаки где-нибудь уже бесновались, лаяли… По крайней мере будет понятно, куда бежать.

Сначала я увидел муравейник, затем Алису – на том же самом месте, на котором ее и оставил. Она стояла напряженно и тоже держала руки разведенными – ладонями наружу. Я облегченно выдохнул.

– Антон, – тихо позвала она. – Это ты?

Я сделал осторожный шажочек. Все равно как индеец из книг Фенимора Купера, ступал не на пятку, не на носок, а на внешнюю стопу. «Осьминожий ползучий шаг» – как учил нас когда-то бывший спецназовец обэжэшник. Мы тогда пытались повторять за ним этот шаг, и у всех что-то хрустело да трещало под ногами. А у меня получилось практически бесшумно, обэжэшник даже похвалил – назвал прирожденным разведчиком. Вот и сейчас мне безумно захотелось подкрасться к Алисе, зайти сзади и закрыть ей ладонями глаза. Глупо в ее случае, но мне и правда стало интересно – сумеет она отсканировать меня или нет. Она ведь не я, чувствовала подобные вещи раз в сто лучше.

Я сделал еще один бесшумный шажок.

– Антон, если это ты, пожалуйста, отзовись!

Голос у Алисы дрогнул, и я понял, что ей, действительно, страшно.

Мало ли какие маньячелы шляются по лесам. Это ведь я мог позволить себе посидеть-позагорать, пока кто-то там ищет подходящую палочку, но ее-то я оставил, считай, в полной темноте – да еще в лесу! И что бы с ней стало, если бы я заблудился или в овраг какой-нибудь шмякнулся, ногу подвернул? А что? Вполне реальный вариант. И кто ее в таком случае вытащил бы отсюда? Время-то не грибное, и лес мы выбрали не самый посещаемый…

– Это я, Алис… – Я торопливо откашлялся. – Вот березовые стволики обнаружил. Представляешь, там тракторище здоровенный проехал – столько кустов переломал. Я и взял. Они бы все равно пропали. А так тросточка получилась вполне славная…

Я все болтал и болтал – никак не мог остановиться. Потому что понимал, как она перепугалась. Потому что стыдно стало за свои «осьминожьи» шажочки. Прямо до жути стыдно!

– Антон…

– Туточки я, рядом…

Приблизившись, я вложил ей в ладонь оструганный березовый стволик, и она тут же ухватила меня за руку.

– Антон!.. – Алиса неожиданно всхлипнула. – Не оставляй меня больше одну, хорошо?

Я какое-то время смотрел ей в лицо, в ее большие и такие выразительно-неподвижные глаза, а потом обнял. Не как девчонку, а как маленькую сестру, как обиженного ребенка. Но все равно получилось не совсем ловко, потому что она подалась навстречу, и мы столкнулись носами.

– Авария, – тихо сказала она и улыбнулась подрагивающими губами.

– Бум-бум, – добавил я и почувствовал, что обнимаю все-таки не маленького ребенка, а красивую, практически взрослую девчонку. И девчонка эта, между прочим, ждала меня в этом лесу. Точно супруга убежавшего за добычей воина-викинга. Или жена, проводившая партизана на подрыв вражеского эшелона. Странные это были ощущения. Непривычные и оглушающе приятные. И я наконец-то сделал то, что хотел сделать, – прижался щекой к ее ладони. А она погладила меня по голове. Как глупого, но все равно любимого щенка…

Я даже не знаю, сколько мы так простояли – возможно, минут десять, а может, и целый час. Вполне могло быть и так, что солнце деликатно замедлило движение, приостановив время, и тогда по космическим меркам минуло всего ничего. Какой-нибудь один-единственный миг – ослепительный, как в той замечательной песне.

Глава девятая

Статный господин майор

(За 147 дней до катастрофы…)

Статный майор полиции, заявившийся к нам на урок, почему-то сразу напомнил мне старый платяной шкаф. Какое-то время шкаф этот стоял у меня в детской – сиял, конечно, не медалями, а полировкой и первые годы отважно соревновался с зеркалом, честно отражая внешний мир. Эту его функцию я вскоре свел на нет множественными царапинами, ударами и липкими прикосновениями детских ладошек. Кроме того, взбираясь на шкаф, я сигал с него на кровать, ничуть не опасаясь того, что однажды могу промахнуться. Посовещавшись, родители переместили шкаф в гостиную и тем самым спасли родное чадо от возможных травм. Впрочем, спасли они и шкаф, позволив ему сохранить устойчивость всех четырех ножек, остатки лоска и мужественности. Вот и наш сегодняшний гость лицо имел мужественное, я бы даже сказал – твердокаменное, а на ногах, обутых в сверкающие туфли, стоял незыблемо и прочно. Если смотрел, то не украдкой, не вприщур, а прямо и безбоязненно. В общем, мне он даже понравился. Не понравилось только то, что заявился полицейский по нашу душу.

Поняли мы это не сразу – лишь по прошествии некоторого времени, когда, поведав сидящим в классе об опасности интернет-мошенничества, не забыв помянуть про увлечение кибербулингом и прочими сетевыми напастями, майор остро взглянул на Славку и тут же перевел взор на меня. Тревожный звоночек отчетливо дзенькнул в наших головах, а майор, выдержав суровую паузу, заговорил о некоторых «незадумчивых ребятках», что, как в прежние дикие времена, практикуют кулачный бой и решают свои споры, сходясь стенка на стенку. Далее методично и со знанием дела майор взялся перечислять все главные потасовки, произошедшие в нашем районе за минувшие полгода. Причем одним из мест подобных дуэлей он назвал пустырь за магазином «Семёрка», а после начал рассказывать о покалеченных «псевдогероях», о сломанных ребрах, руках и ногах, о сотрясении мозга и ножевых ранениях. Некоторые травмы он расписывал столь натуралистично, что даже наша Эллочка-людоедка, завуч с немалым боевым опытом, откровенно растерялась.

– Может быть, это как-то чересчур… – начала она и осеклась под взглядом майора.

Смотреть он в самом деле умел. Мы-то со Славкой уже прочувствовали это на себе.

– Уверяю вас, Элла Витальевна, не чересчур! – Голос полицейского добавил грозных обертонов.

Он даже сделал неосторожный шаг по направлению к завучу и тем самым совершил ошибку. Как обычно, Эллочка, точно дымовой завесой, была окутана густейшим ароматом духов. Приближаться к ней было рискованно, и, нервно шевельнув ноздрями, майор благоразумно отступил назад. Тем не менее грозовой мощи голос его не утратил.

– Сегодня мы даже прорабатываем с областной администрацией специальный проект о проведении ученических экскурсий в городскую тюрьму.

– Клёво! – пробасил Краев Олежа.

В классе неуверенно хихикнули.

– Это не наша выдумка, – продолжал майор. – Подобную практику с одобрения психологов проводят уже и в Америке, и в Европе. Смысл ее – показать, где могут оказаться учащиеся и во что превращается юная личность, необдуманно отказывающаяся от плодов просвещения. Добавлю, что экскурсии проводят волонтеры из самих заключенных, рассказывая о своей жизни, о первых трагических шагах, которые в итоге приводят в исправительные учреждения. К сожалению, большинство подобных историй очень похожи, и наша задача – вновь и вновь объяснять подрастающему поколению, насколько опасно ступать на подобный путь. Я не буду называть имен, но совершенно определенно знаю, что учащиеся вашей школы также успели поучаствовать в недавних инцидентах на пустыре. Именно к ним главным образом и обращены мои с лова.

– Что вы такое говорите? Неужели наши мальчики… – Элла Витальевна и на этот раз не сумела завершить фразу.

– К сожалению, ваши мальчики уже вкусили этот запретный плод, – с укоризной произнес майор. – И мне бы очень не хотелось повторно увидеть их фамилии в криминальных сводках.

Опустив голову, я разглядывал собственные руки. Нет, они не дрожали, но чувство было не самым приятным. Вот уж не знал, что пустырь у магазина «Семёрка» знаком полицейским. По всему выходило, что за подобными «зонами риска» они присматривают, возможно, даже размещают там скрытые камеры наблюдения. Оптика-то сейчас будь здоров! Отлично могут заснять любую встречу хоть из космоса, не говоря уже о более смешных расстояниях. Если же камеры действительно установлены, то ребятишек, выясняющих отношения, скорее всего, запечатлевали на фото и видео. А после заносили в картотеки и без особого труда устанавливали имена, места учебы и проживания. Ну а зная, где учится провинившийся контингент, несложно организовать и профилактические мероприятия. Вроде той лекции, что читал сейчас бравый майор.

Еще раз попугав нас уличными бандами и чудовищными цифрами наркозависимых, поругав безголовость отдельно взятых «ученичков», майор многозначительно умолк, видимо рассудив, что именно таким образом будет лучше всего завершить сегодняшнюю беседу. Я искоса поглядывал на него и представлял себе то с поднятой над головой штангой, то в боевом камуфляже и с «калашом» под мышкой, то разодетым в средневековые доспехи. А что? Ему бы это пошло. Этакий Ричард Львиное Сердце из фильма про Айвенго. Или Каменный гость из «Маленьких трагедий» Пушкина…

В классе воцарилась мертвая тишина, никто из наших, включая Эллу Витальевну, не решался на какие-либо вопросы к суровому докладчику.

Все так же молча майор начал укладывать в папку принесенные бумаги, и тут с места поднялся Славка. Сам собой, даже не испросив разрешения! Если до этого мне было тревожно, то сейчас я испытал легкую панику. Ему-то сейчас что понадобилось – балагуру чубатому?! Неужели трудно было досидеть до звонка? И какого фига он держит в руках смартфон?!

– Честно скажу, мне очень понравилось ваше выступление, – приторным голоском заговорил Славка. – Но, если позволите, я зачитал бы отрывок из блокадного письма. Нашел специально для вас. Так что, если не возражаете…

– Письма? – удивился майор. – Какого письма?

– Это письмо умирающая мать написала из блокадного Ленинграда своему сыну-фронтовику.

Челюсть у Эллы Витальевны отвисла, майор же, надо отдать ему должное, размышлял всего-то пару-тройку секунд, после чего коротко кивнул.

– Итак… – Славка откашлялся, поднял перед собой смартфон и начал читать: – Выдержка из письма: «…Господи, скоро я увижу цветы! Павлик, какие у нас ЛЮДИ! Город, в котором сажают в блокаду цветы, победить нельзя!.. Вернулась домой. Зашла Зинаида Васильевна. Рассказала, что весь персонал их детского дома собрался, чтобы посмотреть драку двух мальчуганов. Представляешь, они дрались! Женщины плакали от счастья. Дети молча лежали, только-только с трудом начинали вставать – и вдруг… Дерутся! Не из-за еды! А свои мальчишеские отношения выясняют. Ожил маленький народ! Победа! Еще какая победа!..» – Славка поднял голову. – Собственно, это все. Небольшой отрывок…

– Это ты к чему? – возмутилась Элла Витальевна. Не слишком гневно – скорее растерянно. – Ты что, Слав, ищешь оправдание дракам?

– Ни в коем случае! Я лишь хотел на конкретном примере показать, что драка драке рознь и есть поединки, от которых нельзя отказаться, которые можно простить. – Славка спрятал телефон в карман и отважно взглянул на высоченного майора. – Или вы считаете, я не прав?

– А ты действительно уверен, что драки на пустыре – те самые праведные схватки, которые следует прощать? – Голос майора спустился на октаву ниже, превратившись в нечто рокочущее.

– Разумеется, нет. – Славка помотал головой. – Вы все объяснили правильно. Но согласитесь, есть драки, а есть сражения, есть защитники, а есть агрессоры. Вот и вы на своей работе тоже сражаетесь, а не деретесь. Потому что ловите действительно опасных преступников. И я уверен, что в детстве вы тоже много дрались. Наверняка от шпаны приходилось отбиваться, девочек защищать. По-моему, это нормально. Честный, порядочный человек не может проходить мимо, не применять силу, а мне кажется, что вы именно такой… Или кто-то со мной не согласен?

С самым добродушным видом Славка обернулся к классу, и даже если были несогласные, никто в эту минуту не произнес ни звука. Я бы даже не удивился, если ему решились бы похлопать. Ну дипломат же, ёшкин кот! И не кот даже, а целый котяра – достойный ученик Эсэма! И майор на эту речь тоже улыбнулся – впервые за всю встречу. И даже головой покачал. Мне показалось – с толикой уважения…

Уже на пороге, успев попрощаться с классом, майор обернулся. Отыскав глазами Славку, не удержался и погрозил пальцем. По-доброму так погрозил, это все поняли. И Славка довольно кивнул. Вроде как давал майору слово, что впредь будет иметь голову на плечах, не идти на поводу у «всяких разных несуразных» и вообще – блюсти честь смолоду…

Такой вот у меня друг! И, честное слово, я не знал, чего мне сейчас больше всего хотелось – обнять Славку или высказать ему все, что я о нем, балбесе таком, думаю…

* * *

Из школы мы выходили озираясь. Возможно, подозревали, что сразу за школьной оградой нас будет поджидать плечистый майор с такими же плечистыми помощниками. Чтобы отвезти в какое-нибудь более «душевное» место, где и побеседовать по душам. Но никто нас не караулил, и вполне свободно мы зашагали привычным маршрутом.

– Значит, знают про нас в органах, – подытожил я.

Славка беспечно отмахнулся.

– Они там много чего знают, только не знают, что делать со всем этим багажом. – Он хмыкнул. – А майор – молоток! И предложение очень даже дельное озвучил. Если сводить нас в больничку к наркоманам, по камерам тюремным с экскурсией провести, у многих жизнь кардинально бы изменилась.

– Ты думаешь?

– Уверен. Водят же экскурсии на заводы да в институты, но там, наоборот, стараются показывать привлекательные стороны. А здесь – этакий контрпример! Вместо банки с медом – откровенная жесть. Типа вот что с вами будет, если не возьметесь за ум. Особенно важно, что встречи проводят сами заключенные. Среди них тоже ведь неглупых людей хватает. Отлично понимают, как это просто – взять и поломать себе жизнь. Так почему не рассказать об этом сявкам вроде нас?

– Считаешь, подействует?

– Конечно, подействует! Наверняка большинство после таких встреч реально призадумается. Кто пить-курить бросит, а кто и с наркотой завяжет.

– Ну, мы-то с тобой не пьем и не курим.

– Так я не про нас толкую. Мы с тобой, Антох, считай, белые вороны. Пацаны-то вовсю смолят – кто вэйп, кто – табачище. И треть девчонок покуривает. Колян с Венькой травку пробуют – и не только они. А тут сводили бы, напугали – глядишь, кто-то на путь исправления мог бы и вста ть.

– Не знаю, не знаю…

– А чего тут знать, точно бы встали! Хотя… – Славка задумался. – Майор, конечно, умный мужик, но про главные напасти он тоже не в курсе.

– Ты о чем?

– Да сам рассуди. Сколько, к примеру, подписчиков у какого-нибудь политика, у известного певца или артиста? Ну, сто тысяч, ну, двести. У самых-пресамых – и вовсе миллионов по пять. Они и грудку выгибают, в звезды себя записывают. Смех! – Славка фыркнул. – А где-нибудь в замшелом сарае или на таком же вот пустыре выходят два обормота на рэп-баттл и начинают поливать друг друга помоями. И сорок миллионов этот балаган смотрят. Сорок, Антох! И восторгаются! На полном серьезе. А ты еще про коммунизм толкуешь.

– Ничего я тебе не толкую.

– Не ты, так другие… Только как ему быть – этому коммунизму, когда сплошь и рядом у нас одни баттлы на экране. Ля-ля тополя, ржачка и жрачка. Кёрлинг, короче. Полный и безоговорочный. И все, Антох, повторяется, как в «Повелителе мух», как в «Острове доктора Моро», как в знаменитой «Волне» Штрассера.

– А про что там у них?

Славка не стал упрекать меня в дремучести, просто махнул рукой.

– Всё про то же, Антох. Везде люди проще простого превращаются в зверей. Даже овцы при определенных обстоятельствах становятся хищниками.

– Ты и себя овцой считаешь?

Славка пожал плечами.

– Кто ж его знает! Но не волк – это точно. Волчара – это уж, скорее, ты. Только ведь и тебе верховодить в классе никогда не захочется, верно?

– Не захочется.

– Вот видишь. Оттого и продолжается этот раздрай. Улька в одну сторону плывет, Лариска – в другую, мы – в третью. Хищники-то все, считай, слиняли после седьмого-восьмого, пастухов не стало. А как быть остальным? Приткнуться не к кому – вот и двинули своими тропками-дорожками.

– И что с того? Стали самими собой.

– Правильно. А кто они – самисобои-то? – Славка поморщился. – В том-то и фишка, Антох, что сами мы редко кого из себя представляем. Гнем, изображаем – это да, а похвастать, по сути, нечем. В кого ни плюнь – тоска и скука.

– Думаешь, кто-нибудь с тобой согласится?

– Нет, конечно. Только не в этом дело.

– А в чем?

– Да я, Антох, и сам не знаю. Знаю только, что овца никогда не станет волком. А вот монстром саблезубым – проще простого. Как говорили древние: «Telle est la vie».

– «Такова жизнь», – перевел я.

– Вот видишь… – вздохнул Славка. – И ты в курсе…

Глава десятая

Стихи и стихия

(За 139 дней до катастрофы…)

Алиса снова играла. Специально для меня. Ну а я сидел на диванчике и зачарованно следил за стремительно порхающими пальцами, за ее изогнутой спиной, за всей фигуркой, раскачивающейся на стуле подобием маятника. Про музыку я особенно не думал – играй она что-нибудь попсовое, я и тогда бы заслушался. Но тут было что-то серьезное – из классики.

– Понравилось? – Взметнув кисти над клавиатурой, Алиса обернулась ко мне.

Смотрела совсем уж мимо, но от этого казалась только еще более милой. К этим ее глазам я, кажется, не просто привык, а прямо прикипел. Сам уже старался поймать ускользающий взор.

С усилием выдохнув, я только сейчас сообразил, что в течение всего исполнения подолгу задерживал дыхание.

– Очень, – выдавил я из себя.

– Это Шопен. Я его особенно люблю.

– Только это… я другое не понимаю… Как у тебя это выходит? Я вот и со зрением в нужную клавишу не попаду, а у тебя – все быстро да ловко!

Алиса рассмеялась. Красиво это у нее получалось: голову откидывала, встряхивала темной копной волос и включала свой грудной колокольчик. Рядом с нашим подростково-ржавым гоготом это и близко не стояло. Ведь на самом деле – колокольчик! Или ручеек… Даже непонятно, с чем лучше сравнить.

– И еще! Почему все пианисты раскачиваются? – продолжал я наседать. – И в хоре тоже народ головенками мотает – вправо-влево. Особенно малышня.

– А ты сам-то в хоре когда-нибудь пел?

– Ясное дело, нет! – Я даже возмутился. – Разве что на школьных концертах, когда всех сгоняли, но я только рот открывал да на других косился.

– Ну и напрасно. Если бы пел, то и вопросов бы таких не задавал.

– Это еще почему?

– Да потому, что музыка сама тебя подхватывает. Не ты раскачиваешься, а она тебя раскачивает все равно как морская волна.

Сравнение с морской волной показалось мне доходчивым. Одноклассники-то на дискотеках тоже дергались да притоптывали в такт гитаре и ударнику.

– Ну, это ладно. – Я прокашлялся. – Но как ты играть выучилась? Без нот, без ничего?

– Почему без нот? Есть специальные брайлевские ноты, исполненные рельефно-точечным шрифтом.

– Я думал, он только алфавит придумал.

– Луи Брайль? Да нет. Он ведь ослеп в раннем детстве – почти как я. Но тоже не сдался. Сначала придумал шрифт, а потом и с нотной грамотой разобрался. Между прочим, свой первый шрифт он разработал в возрасте пятнадцати лет.

– То есть был такой же, как мы?

– В том-то и дело. Всего пятнадцать лет – и такой умница!

– Да уж…

Поднявшись, я приблизился к пианино, скрюченным пальцем потюкал по клавишам. Разумеется, получилось таксебешно. Куда мне до Алисы с ее Брайлем!

– Все равно, наверное, сложно? Пальцами читаешь, пальцами играешь…

– Конечно, непросто, какое-то время требуется, чтобы привыкнуть к клавиатуре. Плюс – нотную грамоту надо мысленно расписать.

– Вот я и говорю. Это ж адская работа!

– Зато мы лучше слышим. И пальцевая память у нас особенная. Не зря же столько разного твердят про зрячие пальцы. Вот рисовать вслепую и впрямь сложно. Даже такие известные художники, как Тимур Новиков, Клод Моне, Михаил Врубель слепли, как правило, под конец жизни. И, к сожалению, никто из них в этом состоянии уже ничего стоящего не нарисовал. А вот с музыкой все совершенно иначе. Потому и примеров слепых музыкантов великое множество.

– Стиви Уандер, – сказал я.

– Точно! А еще Рэй Чарльз, Диана Гурцкая, Андреа Бочелли, Иоганн Бах – ой, их очень много, Антош! Пианисты, скрипачи, флейтисты… А знаешь ли ты, что именно слепые музыканты предупреждали блокадный Ленинград о приближающихся налетах?

Я невольно припомнил Славку и его блокадное письмо. Интересная такая параллель! Или у них с Алисой телепатическая связь? Стало даже немного обидно за полное отсутствие каких-нибудь сверхспособностей у меня самого.

– Обычно на специальном звукоулавливателе работали сразу двое, – увлеченно рассказывала Алиса. – Зрячий красноармеец разворачивал аппарат в нужную сторону, а слепой музыкант приникал ухом к специальной трубке и слушал. На эту должность старались выбирать самых чутких, и так уж получалось, что слепые музыканты справлялись с этой работой лучше других. По отзывам современников, они творили настоящие чудеса. Представляешь – не просто улавливали шум авиационных моторов, но даже распознавали, что за самолет находится на подлете – «хейнкель» или «юнкерс».

– Здо́рово!

– Конечно, здо́рово. Так что музыкантов в нашей среде довольно много. Да и в прочих профессиях незрячих хватало. Например, Гомер – самый известный из слепых поэтов древности. Автор «Одиссеи» и «Илиады».

– Знаю такого.

– Вот! И в образе незрячего певца Демодока в «Одиссее» он изобразил самого себя. Читал что-нибудь из Гомера?

– Да-а… – неопределенно протянул я. – Как-то пока не получалось.

– Обязательно почитай! Между прочим, наследие Гомера настолько велико, что за право называться его родиной до сих пор бьются семь городов.

– Круто!

– И вообще в те времена многие поэты и прорицатели были слепыми.

– Вроде Ванги?

– Ага. – Алиса кивнула. – Ванга, Матрона Московская – их, Антош, много было. И не только музыкантов, прорицателей. Например, Джеймс Биггс был выдающимся фотографом, а ослепший Галилео Галилей продолжал работать над составлением астрономических карт. А еще Джозеф Пулитцер, Николай Лобачевский…

– Лобачевский? – не поверил я. – Он же это… Математик вроде?

– Ну да. Но под конец жизни тоже потерял зрение и свой последний труд «Пангеометрию» уже заканчивал по памяти, диктуя ученикам.

– Обалдеть!

– Про это много где написано. – Алиса взяла на пианино аккорд, и странное многозвучие мягко толкнулось в стены, затихая, уплыло из комнаты в коридор. – Вещь, конечно, спорная, но иногда мне кажется, Антош, что некоторые из профессий для нас, незрячих, даже более доступны.

– Ты о прорицателях?

– И о них тоже. Все дело в скрытых способностях человека, понимаешь? Лишившись зрения, он начинает всматриваться в этот мир уже чем-то иным.

– Гиппокамп – ты говорила.

Алиса покачала головой.

– Гиппокамп тоже интереснейшая загадка, но есть много чего другого… – Она неожиданно перешла на шепот: – Ты слышал что-нибудь про «эффект Манде́лы»?

Разумеется, я ничего не слышал. Можно было и не спрашивать.

Алиса между тем нашла мою руку и крепко стиснула. Конечно, я уже знал, что для нее это самое обычное дело, но всякий раз от ее прикосновений я сразу терял дар речи.

– Про него сейчас поминают все чаще, – тем же шепотом продолжала она. – Совершенно безумная идея о перемещении людей по параллельным мирам. Что-то вроде квантового бессмертия: умер – и попал в сопредельный мир, где все чуточку иное, а ты и не умер вовсе. Даже внешне такой же, каким был в мире, из которого исчез.

– А при чем здесь Мандела?

– Дело в том, что с него все и началось. Точнее – сразу после смерти Нельсона Манделы в 2013 году сотни тысяч человек стали возмущаться и заявлять, что это обман, что они прекрасно помнят о смерти Манделы, но не в 2013-м, а в 1980 году, представляешь? И умер он якобы в тюремных застенках. Это было какое-то массовое помешательство, никто ничего не мог толком понять. Тогда-то этими вещами и стали заниматься ученые – сначала психологи, а потом и физики, предположившие, что время от времени сопряженные пространства в самом деле могут пересекаться. И тогда даже самые очевидные знания неожиданно меняются.

– Как-то не слишком верится…

– Все правильно, не ты один сомневаешься. Большинство людей вообще от этих загадок отмахиваются. Но согласись, что-то в этом есть. Сколько всего искажается прямо сейчас – в истории, в науке, в культуре! Целые архивы пропадают, иные события переписываются заново, на древних литографиях – хронологическая путаница, даже с географическими картами происходит полная ерунда.

– Про карты – это стопудово, – подтвердил я. – Мне батя рассказывал, они в поход по карте ходили, озеро Глухое искали. У него и сейчас эта километровка сохранилась. Озеро-то не самое маленькое, мимо никак не пройдешь, но они с друзьями прочесали район чуть ли не в двести квадратных километров и никакого озера не нашли.

– Может, озеро на самом деле исчезло? – загорелась Алиса. – В одном мире существовало, а в нашем пропало? «Эффект Манделы» это допускает.

– Озеро пропало, а карта уцелела? – Я усмехнулся. – Да нет, Алис, тут все значительно проще. Обычная конспирация. Чтобы иностранные шпионы путались и ничего не могли найти – ни дорог, ни озер, ни военных лагерей. Кстати, лагерь с казармами, батя рассказывал, они там и впрямь видели. Среди болот и ельника – тоскливая такая зона.

– Наверное, это действительно из-за секретных лагерей, – печально согласилась Алиса. – Только глупо получается. Спутники уже все и везде сто раз сфотографировали. Зачем же обманывать своих граждан?

– Откуда я знаю. Поэтому, наверное, и придумали этот твой «эффект Манделы». Иначе все придется списать на человеческую глупость, а это, согласись, обидно.

– Обидно… – вздохнула Алиса. – Но я почему-то все равно думаю, что есть какое-то загадочное объяснение. Мы же вечно всё упрощаем, хотим одного четкого объяснения. Вроде как этот человек глупый, а этот умный, этот больной, а этот здоровый. Что чудес нет и не может быть. Но, возможно, нам просто требуется новая наука? Какая-нибудь аномальная физика.

– Физика аномальной не бывает.

– Ну, тогда как-то иначе назвать. Есть ведь неэвклидова геометрия, и тут что-нибудь такое придумать. Какую-нибудь географию альтернативных миров…

– Матрицу, – подсказал я.

– Да, я про этот сериал читала. Даже во снах много раз видела.

– Правда? – Я покачал головой. – Интересно было бы посмотреть эти твои сны.

– Ты что, там все страшно!

– Тем более интересно.

– Так заходи в гости!

Мы разом прыснули.

– А что, я на полном серьезе. В какой-то аудиостатье я слышала, что многие настолько управляют своими снами, что могут по желанию перемещаться в любимые места и даже устраивают друг с другом встречи.

– Да ну?

– Правда-правда! Кругом ночь, все спят, а кто-то в обход дверей и границ устраивает самое настоящее свидание… – На лице Алисы проступила странная смесь мечтательности и страха. – Сны – они ведь многое объясняют, Антош. Люди часто видят во снах такое, чего в их жизни никогда и не было.

– Я вроде не видел.

– А ты вспомни! Возможно, ты просто не обращал внимания. Или забывал, когда просыпался. Я вот во сне бабушку свою много раз видела. Бабушку Веру. Странно, да? В реалиях-то я ее почти не помню. Мне всего два годика было, когда она умерла.

– Значит, все-таки запомнила.

– Может, и так, а может, она оттуда уже ко мне приходит.

Выражение лица Алисы вновь изменилось. Она выпустила мою руку и поникла плечами.

– Ты чего?

– В последнее время она перестала ко мне приходить. Раньше разговаривала со мной, сказки рассказывала, успокаивала, а тут словно забыла.

– Ну, может, дела у нее там. Мало ли… – пробормотал я. – Командировки, поручения от небесной канцелярии…

– Все шутишь?

– Ну, есть же какое-то разумное объяснение.

– Наверное, есть, я тоже об этом думала. Даже предположила, что, возможно, это ты ее вытеснил.

– Как так? – опешил я.

– Ну да, появился ты – пропала она. Примерно в одно и то же время.

– Опачки! Выходит, это я виноват?

– Да нет же, что ты! – Алиса тут же вновь нашарила мою руку, ласково пожала. – Но, может, у них там лимиты какие-то хитрые. Больше одного человека на свидание во сне не пускают.

– А я, выходит, к тебе прихожу?

– Не то чтобы приходишь, но ты присутствуешь. Говоришь что-нибудь или просто наблюдаешь. Или однажды я шла по улице, а там телевизор кто-то выкинул – старый такой, огромный…

– Телевизор? На улице?

– Это же сон! А я без трости оказалась – споткнулась, начала падать, а тут ты сбоку подхватил, на ноги поставил. Причем так легко, словно пушинку поднял. Я еще подумала: ну да, ты ведь такой сильный.

– Да уж… – Я заерзал и почувствовал, что пунцовею.

– А потом я проснулась и пожалела, что нельзя вот так запросто перемещаться друг к другу. В особенности, когда трудно или какая-нибудь опасность. Бабушка Вера мне часто помогала – всегда какие-то важные слова находила. И странно, что не родители, а именно бабушка, которой уже вроде и на свете-то нет.

– Но у тебя же не одна бабушка была. И дедушки были. Они ведь тоже во сне к тебе не приходят.

– С ними-то как раз все ясно. Когда я родилась, их уже не было, а вот бабушка Вера все два года со мной возилась, жила у нас, помогала маме, колыбельные мне пела.

– Ты и это помнишь?

– Смутно… Но во снах часто слышала ее голос.

– Действительно, странно.

– Причем с папой и мамой у меня прекрасные отношения, – тут же затараторила Алиса. – Они столько всего для меня делают! А вот во сне не приходят. Почему так?

– Не знаю… Может, им смысла нет во сне приходить, если они без того всегда рядом?

– Вот! – Лицо Алисы просветлело. – Ты сам на все и ответил. Значит, есть все-таки миры, откуда близкие люди за нами наблюдают. Если нужна помощь, они приходят, а если все нормально, то преспокойно занимаются своими делами.

– Это что же получается? Значит, я выгнал твою бабушку и самовольно вперся в твои сны?

– Не ты выгнал, она сама уступила тебе место.

– Вообще-то места уступают обычно старшим.

– Эх, Антошка! Ты же отлично понимаешь, о чем я говорю… – Алиса вздохнула совсем как моя мама. – Я еще тогда подумала, что если умру, то хорошо бы мне оказаться вместе с бабушкой Верой. Она бы научила, как наблюдать за людьми, и я бы время от времени присматривала за тобой.

– Как это – присматривала? Шпионила, что ли?

– Присматривала, дурачок! Если вдруг на твоей дороге встретится старый телевизор, я успею подлететь к тебе и удержать от падения.

– Ну ты даешь! – Я даже подергал себя за чуб – совсем как Славка. – Слушай, Алис, а ведь по ходу – это не я дурачок, а ты полная дурында! О таких вещах мечтать – это ж полный улет!

– Я не мечтаю – я размышляю.

– А о чем-нибудь веселом размышлять нельзя?

– Антошка ты мой, Антошка! – Она отыскала ладонью мою голову, взъерошила волосы. И даже показалось – взглянула мне прямо в глаза. – Разве мыслями можно управлять? Мы думаем о том, о чем само думается. И что делать, если не получается только о веселом да про веселое?

На это мне возразить было нечего…

Глава одиннадцатая

Верные ученики Дормидонтыча

Пока двигались к Башне, Славка энергично с двух рук поедал мороженое. Сразу два брикета. Он расправлялся с ними так яростно и азартно, что, глядя на него, захотелось мороженого и мне. Хотя с чего бы? Мороженое я не любил с детства. Холодное, липкое да еще сладкое… После него и пить зверски хочется.

На спинах у нас покачивались школьные рюкзаки, а мне еще приходилось тащить и проволоку, выклянченную Славкой у нашего трудовика Дормидонтыча.

– «Будьте усердны и трудолюбивы! Цените каждую секундочку!» – вслух цитировал Славка нашего учителя. – А сам говорит и говорит, молотит и молотит! Хотел я ему ответить, но тебе же проволока нужна. Пришлось столбом стоять, болваном прикидываться.

– А чем тебе не нравятся усердие с трудолюбием? – лениво возразил я. – Нормальные качества.

– Нормальные? – возмутился Славка. – Усердие, если хочешь знать, – мачеха воображения. Это не я сказал – Стругацкие. Терпение и труд тоже всё переврут – любую красоту и любую инициативу!

– Тоже из Стругацких?

– Это уже мое! – сварливо отозвался Славка. – И точность вовсе не вежливость королей, поскольку заменяет глупцам мудрость.

– Чего ты разошелся-то?

– Так ведь слушать его пришлось битый час! А при таком напряге каждая минута за три идет! Глянь, у меня голова не поседела?

– Только чубчик! – хмыкнул я.

И Славка машинально ухватил себя за чуб, подергал, проверяя – на месте ли.

– Тебе-то хаханьки – ты во дворе ждал, солнышком наслаждался, а я кивал да улыбался. Даже физиономия теперь болит… – Славка ладонью провел по губам, точно стирал с них какую-то грязь. – А на стене у него, прикинь, слоган появился на английском: «A lazy man is the beggar’s brother». Представляешь?

– А что это значит?

– Значит то, что мы уже и здесь сдаем свои последние позиции.

– Я про перевод спрашиваю!

– Боже ты мой!.. Перевод прост: «Ленивый человек – брат нищего». Но не в этом суть. Ты видел концертную программу выпускников?

– А чего там смотреть?

– Вот именно, что нечего. Сплошные англицизмы. Еще и рекламу внизу прилепили от фитнес-центра: «Бодибилдинг», «Брейнбилдинг», «Боди-шейпинг» и так далее. У тебя мозги не вскипают?

– Да мне фиолетово.

– А мне нет. Потому что обидно за русский язык.

– Брось! Симпатичное оставим, шлак сольем. Сам же об этом говорил русичке.

– Может, и говорил, только что ты называешь симпатичным? Назови примеры!

Я задумался.

– Ну, хотя бы слово «чувак». Смотри, сколько поколений пережило. Плохо разве?

– А почему пережило? – тут же подхватил Славка. – Потому что это музыка улиц! Или, скажем, «конь педальный» – тоже будет жить, пока есть лошади и велосипеды…

Кусок мороженого вывалился у него изо рта, и Славка юрко скакнул на месте, спасая брюки.

– Нет, я все понимаю, раньше тоже такое было. «Флот» или «акварель» с «балетом» взяли извне – и ничего, прижилось. Причем не только из французского заимствовали. С кем контачили, у того и перенимали. «Помидоры» – из итальянского, «флирт» с «рецептом» – из немецкого, «сандалеты» – из греческого! Короче, все, что в тренде, то и брали.

– В тренде!.. – фыркнул я.

– Вот-вот! Еще одна словопуля! И таких пулечек посчитать – целый словарь наберется!

Я покосился на Славку.

– Сам-то ты словеса не придумываешь? Тоже, между прочим, по свету разносятся.

– Мое по школе разносится, на свет я не замахиваюсь.

– Ага, скромняга!.. Тебя послушать, так наших русских слов и не было вовсе. Всё от чужаков переняли.

– Здрасьте пожалуйста! – Славка даже глаза на меня вытаращил. – А я тебе про что толкую? Про то, что предалово это все! Предалово и продавалово! Потому что если берешь чужое, обязательно теряешь что-то свое!

Славка, по обыкновению, завелся. На него уже и прохожие начинали оглядываться.

– Вот скажи, чем «кабинет» хуже «офиса»? Или какой-нибудь там «контент» круче «содержания»? Да ничем! Или «мерчендайзер» выговаривать проще, чем просто «продавец»?

– Я что, спорю? Я про другое говорю…

– И я про другое. Потому что и у нас кое-что брали.

– Ага… «Водка», «перестройка», «матрешка»?

– Не только… – Славка задумался. – «Квас», например, «ложка» с «белугой», «пирожки» со «спутником»… Но, честно говоря, действительно, немного.

– То-то и оно! А почему так?

– Потому что политика работает! Они свои языки защищают, а мы – наоборот. Как начали со времен Петра перенимать да пресмыкаться, так до сих пор остановиться не можем. Кругом сплошные «спикеры» да «франчайзеры», вместо «представлений» – «перфомансы», вместо «соревнований» – «баттлы». А еще «инклюзии», «кибербулинги», «боулинг-геймеры». Разве не жутко?

– Да уж, смешного мало.

– Конечно, мало! В особенности если подобная ботва уже и в школах разрастается!

– Да тише ты! Орешь на весь парк.

– А тебя самого не бесит? – зашипел Славка и, проглотив последние куски мороженого, бросил палочки в урну. – «Рисунок», «этюд», «набросок» – это им скучно. Даешь «скетч-иллюстрацию»! А чем она отличается от обычной картины? Опять же ничем. Так есть ведь еще «скетчбук» вместо альбома, «фуд-иллюстрация», «тревел-скетчинг». И нас же, прикинь, попрекают за сленг. Типа коверкаем родной язык жаргоном. А они не коверкают? У нас-то что – обычный арго – сегодня есть, завтра исчезнет. А они, считай, основы подрывают!

На всякий случай я огляделся. Нет, полицейские к нам еще не бежали, и «скорая» с рослыми психиатрами не ехала. Зато Башня была уже совсем рядом – стройная и величественная, видимая из любого конца города.

Ну а Славке просто следовало выговориться, и я вдруг подумал, что, может, он оттого и дружит с таким сундуком, как я, поскольку со мной у него это лучше всего получалось. Он, значит, языком молотит, ну а я как дурак слушаю…

– Мы с Лариской как-то пробовали посчитать свеженькие заимствования – вроде разных «шопингов» да «маркетингов» – так влегкую набрали больше сотни выражений.

– Вот и выступи с этим на уроке, – предложил я. – Или реферат напиши.

– Если бы для дела – мог бы и написать. – Славка отмахнулся. – А так – только напрасная трата времени. Мне же потом по тыковке настучат.

– Боишься?

– Да нет, это даже интересно – пободаться с кем-нибудь. Только все равно дальше школы не уйдет.

– Тебе всемирную славу подавай?

– А что? Я хоть где выступлю. И про чистоту языка, и про то, как эти самые языки нужно преподавать.

– И станет одним Дормидонтычем больше… – сказал я и умолк.

Мимо нас, чуть прихрамывая, проковылял дедуля – скрюченный, седой, костлявый. На руках пигментные пятна, кожа на лице – как кора старого дуба, но глаза у старичка сияли! Прямо как два фонарика. И в руках покачивался пышный букет. Притормозив, мы проводили его изумленными взглядами.

– Вроде не первое сентября, – удивился я.

– Да он и по возрасту не годится.

– Значит, свиданка?

– Круто! – оценил Славка. – Молодец дедуля!

– Интересно, будем ли мы в его годы такие букетищи таскать? – подумал я вслух.

– Спроси другое: доживем ли мы вообще до таких лет! – мрачно пошутил Славка.

Я поглядел на него, сердито постучал себя по лбу. Что-то не очень веселые темы мы сегодня поднимали.

– Ульке не знаю, что подарить… – вздохнул Славка.

– Обертку подари – пупырчатую. У меня еще остался кусок, могу поделиться.

– Издеваешься?

– Вовсе нет! Помнишь, я в прошлом году тебе дарил, ты пищал от восторга! Все уроки балдел и давил эти пупырышки.

Я ничуть не придумывал, так оно все и было. Славка тогда даже глаза обморочно закатывал – якобы от избытка чувств. Весь класс хихикал.

– Улька на такое не клюнет, – отмахнулся мой друг. – Там у них совсем иные пироги-пирожные. Папаша, по ее словам, вообще пони обещал подарить.

– Ага, и пару крокодилов.

– Крокодилов вряд ли, а на лошадях Улька уже больше года гарцует. Лариску с собой пару раз брала в манеж покататься. Так что подарочки там будут еще те.

– Тогда плюнь и не ходи. Меня вон тоже приглашали, я отмазался.

– Тебе хорошо, у тебя Алиса. А моя Лариска туда заявится… – Славка задумался.

Глядя на него, призадумался и я.

Про муки своего друга я знал все досконально. День рождения – ладно, но ради Лариски Славка даже язык поменял. Поначалу-то он учился, как я, в немецкой группе, а потом написал заявление и перешел на французский – к Лариске. Причем быстро там всех догнал и перегнал. И все исключительно ради того, чтобы произвести впечатление на Лариску. С тех пор и начал сыпать фразочками направо и налево: «Je crois en mon étoile» («Я верю в свою звезду») или: «L'argent ne fait pas le bonneur» («Не в деньгах счастье»). А порой загибал и вовсе что-нибудь непотребное вроде: «Аujourd'hui nous changeons „demain“, „hier“-nous ne changerons jamais», что означало: «Сегодня мы меняем „завтра“, наше „вчера“ мы не изменим никогда». Разумеется, одноклассники распахивали рты, француженка – та и вовсе была без ума от Славки. И только Лариска по-прежнему моего друга всерьез не воспринимала.

– А может, нарочно сделать подарок крохотным? – осенило меня. – Мне Алиса такой подарила…

Я тут же рассказал Славке про коралл, излучающий тепло древнего Уральского моря. Славка просиял.

– А что, это идея! Я тоже коралл подарю.

– У тебя есть?

– Да куплю где-нибудь. Или у географички выпрошу. Она в Египет постоянно гоняет, мешками всякую мелочь привозит. Что ей, жалко?

– Но это будет уже другой коралл – не уральский. И потом – пульсируют тоже не все кораллы. Может, у нее окажется самый обычный?

– Зато история будет необычной! Улька-то про твой коралл не знает ничего, вот я и преподнесу как положено. Другие со своими лошадьми-крокодилами обзавидуются!

На радостях Славка тут же показал язык семенящей мимо чау-чау.

– Молодой человек, вы почему дразнитесь? – Хозяйка четвероногого на секунду оторвалась от своего айфона.

– Он первый начал! – Славка ткнул пальцем в песика. – Сами взгляните!

– Во-первых, не он, а она, а во-вторых, в вашем возрасте пора бы уже немного поумнеть.

Подрагивая высунутым языком, меховое создание недоуменно покосилось на рассерженную хозяйку. Та решительно потянула свою питомицу прочь и снова приникла к телефону.

– Вот так, – вполголоса пробормотал Славка. – Раньше были дамы с собачками, а теперь исключительно дамы с телефонами.

– Напиши про это рассказ. Станешь современным Чеховым.

– В век айфонов Чеховым уже никому не стать. Да и он, если бы родился в наши дни, ни на какой Сахалин уже бы не поехал. Поглядел бы телевизор, покопался в Ютубе с Гуглом и рассудил, что книжки сегодня писать незачем и не для кого.

– А на Башню, как думаешь, полез бы он с нами?

– Вот на Башню, скорее всего, полез. – Славка дернул себя за чуб. – Думаю, руфер из него вышел бы первоклассный. А я… Я сегодня по внешней заберусь. После Дормидонтыча это будет лучшим лекарством…

Но до Башни Славка так и не добрался. Зазвонил-забарагозил его сотовый, и я деликатно отступил на шаг. Понял по изменившемуся лицу друга, что новости у него не самые веселые. Так оно и вышло. Отняв трубку от уха, мой друг какое-то время смотрел в сторону близкой Башни. Я его понимал. В иные минуты я и сам глядел на нее, точно на икону. Возможно, будучи гигантской антенной, она и впрямь излучала какое-то вселенское знание. Или тепло, которое успокаивало и возвращало силы.

– Короче, мои опять разругались, – буркнул он. – Катюху из садика некому забирать.

Я кивнул.

– Чем-нибудь помочь?

– Да чем ты поможешь…

– Хочешь, до садика вместе прогуляемся.

– Да нет, это дело семейное, иди уж…

Мы расстались невесело. Пожали друг другу руки, хлопнули по плечам и разошлись.

Глава двенадцатая

Мы все из легенды

Продолжая размышлять о Славке и его родителях, я добрел до Башни, прошелся вдоль периметра. Охраны не наблюдалось, и я без проблем миновал забор, а вскоре уже разгуливал на втором этаже цокольного здания. Строительного хлама здесь хватало, поэтому скрученную проволоку я подвесил на одну из балок. В этом месте было темно, вряд ли кто заметит мою захоронку.

Выбравшись наружу, я прошелся вокруг нижнего яруса Башни, лишний раз перечитал все, что понаписали в разные времена на бетоне. Нового ничего не прибавилось, крамольного тоже. Граффити – оно ведь тоже разным бывает. Пару матерных «графологов» мы даже как-то прищучили и отдали на растерзание Сержанту. Уж он-то умел проводить с подобным контингентом профилактические беседы. Во всяком случае, сразу после беседы эти ребята послушно затерли все свои почеркушки…

Я приложил к стене ладонь, и бетон ощутимо меня толкнул! Секунд через двадцать последовал еще толчок. Башня пульсировала! Неспешно – много реже, чем обычное человеческое сердце, но ведь и размеры ее были куда больше. Хорошо бы Алиса ее послушала. Она со своим уникальным слухом наверняка сумела бы узнать о Башне что-то особенное.

Я отошел к краю башенного цоколя, усевшись, свесил вниз ноги. Это, конечно, не Пятачок, но думалось и здесь неплохо. Про детские годы и Славкину сестру, про наших родителей…

Детство – оно ведь словно комбинезон, сшито из сказочных лоскутков – мифов и сказаний о наших бабушках и дедушках, о тех же родителях. Мамы наши всегда самые добрые и красивые, папы – самые сильные и умные. Звучит забавно, но как бы мы жили без этих симпатичных легенд, без этой ванильной «самости»? Может, легенды о наших родителях и есть то главное, что отнимают у нас гаджеты, а они действительно многое что отнимают – наш наив, нашу веру и время, которого у нас без того немного. Грустно, но ведь со временем действительно исчезает магия родительского превосходства, и когда это происходит, что-то надламывается в нас. Суперсемейка превращается в обычный коллектив, связанный общим бытом и общей территорией. Впервые мы начинаем видеть мир таким, какой он есть, видеть наших родителей в их первозданном виде. И это даже не разочарование, это крах и подобие катастрофы.

Дома у Славки было и впрямь не все хорошо. Это мягко говоря. Родители застыли на грани развода – то мирились, то ссорились. Сыпали, конечно, во все стороны искрами – и в первую очередь доставалось детям. Славка-то – ладно, уже подрос, а вот пятилетней Катюхе приходилось нелегко. Даже удивительно, что сам Славка продолжал шутить и улыбаться. Я бы на его месте точно осатанел. Так что в сравнении с этим все мои бедки представлялись абсолютно несерьезными. Как и в сравнении с мглой, что окружала Алису. Во сне и наяву. То есть сны к ней иногда еще приходили цветные, но, по ее словам, все реже и реже…

Я бросил вниз крохотный камушек, он упал в заросли пожелтевшей крапивы. Подумал: если кто с Пятачка бросит такой же снарядик да угодит мне по макушке, мало не покажется. Зато, может, думать научусь. Как Славка с Алисой. А то ведь такой скрежет в голове – в особенности от жестяных мыслей.

Нет, разумеется, все люди – братья, и все земные зверушки должны, по идее, вызывать умиление. Только, лаская мысленно оленят и коал, мы вряд ли воображаем себя гладящими по головушке какого-нибудь носорога, льва или даже пустяковую гиену. Именно по этой причине во всеобщее братство я не верил. Я даже помнил тот поздний час, когда треснула и осы́палась осколками моя вера. В тот самый вечер, когда под нашими окнами разгорелась драка. Кого-то там били и грабили, человек душераздирающе кричал. Он кричал, а двор молчал – такая вот невеселая рифма. И я, десятилетний шкет, вжимался глубже в подушку, уговаривая себя, что это всего лишь сон, что такого не бывает, что я попросту насмотрелся дурацких триллеров.

Но хлопнула дверь, я испуганно поднял голову и сразу понял, что произошло. В пику молчащему двору с его сотнями квартир и батальоном мужиков, выручать незнакомого крикуна отправился мой батя. Очень скоро мы услышали его басовитый голос, кто-то ему отвечал, кто-то огрызался, а затем все стихло. Некоторое время спустя батя вернулся и глухо сообщил маме, что все разбежались. Даже тот, кто кричал, тоже уковылял во тьму, спасать стало некого. И что-то успокаивающее нашептывала ему мама, при этом наверняка капала в отцовский чай валерьянку, а после массировала голову. Это она умела…

А в возрасте более зубастом, практически пубертатном, у меня произошла первая серьезная ссора с мамой. Я тогда с пацанами по крышам гулял – подражал руферам и трейсерам из фильмов. Ну и, понятно, застучали нас – полицию вызвали. Поймать не поймали, но мама все равно о случившемся узнала и выдала мне по первое число. Серьезно так поговорила – в сущности, как юнца нашкодившего отчитала. Только я-то, балбес, юнцом себя уже не считал. Ну и с ответами у меня не заржавело – короче, поругались. Мерзкая такая штука – цапаться с родителями. Мама заплакала, я из квартиры выскочил, дверью хлопнул. Пошел куда глаза глядят – нарочно через барачные дворы, мимо горелых дровяников. Гопники обычно там кучковались, я и коряжку какую-то с земли подобрал, камень в карман сунул – надеялся, что привяжутся. Только никто меня, распаленного, не тронул – так я и проходил впустую. Пришлось возвращаться к любимым качелям, где через какое-то время меня и отыскал батя. Я-то думал – подойдет и врежет. Без слов и объяснений. Тем более что даром дипломатии он никогда не страдал. Но он присел рядом – на соседнюю качель – и какое-то время сумрачно меня рассматривал. Я как дурной маятник продолжал взлетать и падать, с внутренним ужасом понимая, что это его ярит и бесит. И когда он наконец заговорил, я ушам своим не поверил – настолько спокойно и тихо прозвучал его голос.

– Тебе, Антон, скоро четырнадцать, возраст что надо. Считай, повзрослел, грубить научился… Только мама наша значительно раньше тебя повзрослела. Она тебе не рассказывала, а я расскажу… Словом, было ей девять лет, когда она осталась без мамы. Так тоже иногда случается: была мама и умерла. И девятилетняя Оля осталась без матери. А папаша… Папаша ее через год снова женился. Какое-то время жили вместе, и мачеха Ольгу нашу тихо ненавидела, все время искала поводы унизить, задеть. Упрекала, что не умеет заплетать косы, стирать белье, мыть посуду. Бить не била, но постоянно жаловалась отцу – весь мозг супругу проела. А стоило ему возразить – тут же поднимала крик, истерики устраивала. Чего проще – сделать жизнь маленькой девчушки невыносимой. В итоге папаша не выдержал, собрал однажды Ольгины вещи, разбудил среди ночи и повез к родителям покойной матери – в деревню километров за двести с лишним. Приехали на рассвете, выгрузились на улице, чемоданчик, сумку с вещами – все прямо на землю поставили. В дом папаша заходить не стал – не решился. Поцеловал Олю и сказал: «Иди, доча, постучи в окно и объясни там все…» А после взял и уехал… – Батя замолчал. – Вот так, Антох, наша мама и повзрослела. В свои неполные десять лет…

Я продолжал бесшумно раскачиваться, а батя сумрачно молчал. Рассказ для него оказался длинным и дался нелегко. Но он все-таки продолжил:

– Может, на этом она и закалилась. Сумела выучиться, в начальницы выбилась. Я вот даже не пробовал, а она сумела. И не понаслышке знает, что такое отвечать за других. И за тебя, дуралея, переживала. По крышам он, понимаешь, скачет. Карлсон хренов. А в общем… Если понял, ты знаешь, что делать. А не понял, то и болтать с тобой смысла нет.

Махнув рукой, батя поднялся. Не оглядываясь, зашагал по улице – не к нашему подъезду, а непонятно куда. Я-то думал, он продышаться после длинного монолога отправился, а потом дошло! Он мне, обормоту, давал возможность вернуться в дом. Ну и…

Конечно, я вернулся, хотя просить прощение всегда трудно. Особенно когда тебе чертова дюжина лет. Но я все-таки выжал из себя нужные слова. И сразу что-то произошло. Точно шторы кто в солнечный день распахнул. Я и не подозревал, что примирение может произойти с такой оглушающей быстротой. И тогда же понял, что «самость» моих родителей для меня никогда не исчезнет. Что бы там не происходило вокруг, какую ерунду не втюхивали бы в нас сетевые прорабы. И прочно уверовал в то, что мои родители навсегда останутся для меня богами-олимпийцами – этаким бонусом, которого, вполне возможно, я никогда не заслуживал…

Почувствовав посторонний взгляд, я оглянулся на вздымающуюся за моей спиной Башню. Без сомнения, она слышала мои мысли – слышала, поскольку посторонней не являлась. Верно, поэтому я и думал о таких вещах, сидя на краешке цокольной постройки. Пусть не часто, но наши сердца попадали в такт, – Башня не просто меня слышала, она все-все понимала. И возвращала уверенность в себе, наполняла утраченным спокойствием. Отчего-то я знал, что ей, словно семейному доктору, можно выложить все без утайки.

Глава тринадцатая

Вдруг какой-то паучок

(За 82 дня до катастрофы…)

На качели Алису я все-таки подсадил. В смысле сначала посадил, а подсела она уже сама. Но вы бы видели ее первый восторг! Я осторожно раскачивал качель, следил, как держится Алиса, и думал, что нет ничего красивее любимой девчонки на качелях. А Алиска и не собиралась пугаться. Она и ноги без всяких подсказок стала выбрасывать вперед – сразу поймала нужный ритм. Вскоре я стал уже и не нужен – просто стоял рядом и присматривал за тем, чтобы она не выпускала из рук подвесные штанги.

– Хочется кричать! – выдохнула она, пролетая мимо.

– Кричи, – разрешил я.

– У-ух!.. – тотчас откликнулась Алиса. – Никого не напугаем?

– Не бойся, малышей нет, а в домах народ привычный – и не такое слыхали.

– У-у-ух! – чуть громче выкрикнула она и на следующем махе оглушительно взвизгнула. – Йа-а-а!

– Во-от! Уже нормально. – Я довольно заулыбался. – А то молчишь как рыба.

– Это я-то молчу? А кто у нас болтуша поперёшная?

Я хмыкнул. Неведомая мысль зашебуршилась в голове, попыталась ускользнуть, но мне удалось ухватить ее за кончик, вытянуть наружу. Так птицы выдергивают дождевых червей из норок. Ну а тут наблюдалась явная связь с музыкой. Сидя за пианино, Алиса тоже ведь раскачивалась. Там раскачивалась – и тут. Значит, музыка присутствовала в обоих случаях. И здесь, и там она управляла телом, задавала нужный синхрон. В такт выбранному ритму волосы Алисы оживали, водорослями струились вперед и назад. А еще я наблюдал совсем уж необычное: невидящие глаза ее сияли. Могло ли такое быть, не знаю, но это было!

И конечно, уже через день Алиса рассказала обо всем своей учительнице музыки Юлии Сергеевне. Нет, не застучала – в очередной раз поделилась своими восторгами с близким человеком. А «близкий человек» больше звонить по телефону не стал, а подкараулил меня после школы и выдал хорошенький такой втык. Но главное: мы наконец-то познакомились.

Алису не испугали качели, а меня ничуть не напугала Юлия Сергеевна. Просто потому, что не могла Алиса любить кого ни попадя. Не зря она и звала ее «Юлечка Сергеевна». В общем, тетечкой она оказалась вполне себе милой и даже, делая мне втык, не кричала, не кидалась с кулаками, не ругалась. Хотя поначалу выглядела на самом деле сердитой. Ну, то есть это мне так показалось. Лишь позже я сообразил, что она была просто напугана. Она-то за каждого из них отвечала – за всю свою группу незрячих юнкоров, а тут вынырнул неведомый фуфел, да еще и усадил любимую ученицу на качели. Хорошо хоть про лес и сахарную кулинарию она не знала, а то перепугалась бы еще больше. Но в целом беседа завершилась вполне мирно. Мы даже руки друг другу пожали! Я пообещал держать ее в курсе наших затей, она дала мне визитку с телефоном.

Само собой, подробности этого разговора я передал Алисе. Как обычно, мы сидели в их уютной кухоньке; под матерчатым колпаком заваривался чай, на подоконнике стыли свежие шанежки. Слушая, юная хозяйка привычно держала за руку меня, но к этому я уже начинал привыкать. Порой уже и сам протягивал ей свою граблю, понимая, что для нее это было еще одним каналом восприятия. Что-то вроде тактильного зрения.

– Так что решай, – подвел я итоги коротенького доклада. – Если все кругом так пугаются, можно прожить без качелей.

– Ты проживешь?

– Ну… Я-то – другое дело. Я на качелях стресс снимаю – практически лет с пяти.

– А я, наоборот, буду на них заряжаться. Как в физике – трением о воздух.

– Это как? – Я озадачился.

– Ну, тему статического электричества ты должен был проходить.

– Должен-то должен… – Я поскреб свободной рукой затылок.

Там, где некогда бугрилась шишка, кожа успела зажить, но маленький рубец все-таки остался. Чесалось это место безбожно.

– Ничего мы менять не будем, – рассудила Алиса. – Ты пойми, Антош, всю жизнь меня только и делали, что берегли. Даже в интернат, до которого два шага, подвозили на специальном автобусе. А ты сразу и на качели посадил, и в лес утащил…

– Еще скажи «уволок».

Алиса с готовностью рассмеялась. Сделав потешное лицо, принялась тоненьким голосом декламировать:

Вдруг какой-то старичок

Паучок

Нашу Муху в уголок

Поволок —

Хочет бедную убить,

Цокотуху погубить!

– Это… кажется, Чуковский?

– Умница! Между прочим, в детстве было моим самым любимым стихотворением. Особенно эти строчки:

Но жуки-червяки

Испуга-а-лися,

По углам, по щелям

Разбежа-а-лися…

Я фыркнул, и Алиса снова рассмеялась.

– Забавно, да? В детстве я это гостям обычно читала, и всем безумно нравилось. Я все никак не могла понять, почему все хохочут. Думала – оттого, что я здорово читаю.

– Ты на самом деле здорово читаешь.

– Не подлизывайся.

– А чего мне подлизываться? Все равно ты и шаньгами накормишь, и чаем напоишь. Потому что наивная и радушная, а я знаю об этом и коварно пользуюсь.

– Ты считаешь, что Юлечка Сергеевна именно так о нас и думает?

– Ну, сейчас, может, уже и нет. Но она все-таки учитель, человек с опытом, а про родителей твоих точно не знаю.

– Не бойся, они тоже всё поймут. Они же родители… – Алиса даже попыталась скопировать мою интонацию.

А я в очередной раз припомнил Славкину ситуацию. У него тоже были «родители», только эти самые «родители» даже дочь Катюху из-за вечных дрязг не всегда забирали из детского сада, и Славка покорно топал за малолетней сестрой, а после умудрялся еще учить уроки, что-то там подбирать на пианино, ходить в свою парашютную секцию. Он и в школу заявлялся как ни в чем ни бывало – улыбчивый, заводной, с кучей ядовитых приколов и заготовок. И как у него все успевалось да получалось?

Алиса между тем пересказывала свой недавний сон:

– …И главное – все так реально, Антош! Давно уже такого не было. Просыпаюсь, но не у себя дома, а в светлой большой комнате. Светлой, понимаешь? Потолок, стены – все залито солнцем. А я даже не удивляюсь, просто смотрю и радуюсь. И вокруг все вроде чужое и одновременно знакомое. Вот здесь, в голове, делаешь небольшое усилие – и вспоминаешь. Часы на стене в форме гигантской раковины, стрелки показывают без четверти три. На столе странная такая игра – хрустальные фигурки, которые нужно перемещать в пространстве. Что-то вроде кубика Рубика, но все словно подвешено в воздухе.

– И не падает?

Алиса помотала головой.

– Я же говорю – странная игра. Ничего похожего не встречала. Но, понимаешь, такое ощущение, что играть я в нее умею. И вот я подхожу ближе, начинаю двигать фигурки, но не руками, а мысленно. И они у меня то сливаются воедино, то вновь распадаются. А когда получается какой-нибудь интересный узор, сразу слышится музыка. Короткая мелодическая фраза – словно бы ниоткуда. И я понимаю, что это маленькая победа, часть головоломки решена. Стоит сделать еще несколько ходов – и партия завершится каким-то чудесным аккордом. А потом… Потом я начинаю бродить по дому, перехожу из комнаты в комнату и вижу, что в них нет углов. Совершенно!

– Круглые, что ли, комнаты?

– Да нет, комнаты не круглые, но углы все равно отсутствуют. Я даже руками пытаюсь их отыскать – и все равно ничего не понимаю… А затем ноги ведут меня на улицу, и я оказываюсь в саду! Вокруг море цветов, пчелы, бабочки – и все такое радужное, переливчатое. До меня вдруг с запозданием доходит, что я ВИЖУ! Еще недавно ничего не видела, а тут вижу! И в доме видела, и в саду. Ух, Антош! Какое это счастье, ты не представляешь себе! Я скачу по дорожкам, что-то без конца кричу. И тут же прямо во сне начинаю ломать голову, пытаясь сообразить, что же со мной творится. Сплю я или все это по-настоящему? Или, может, все как раз наоборот – и я проснулась после затяжного кошмара? Вдруг про тебя вспоминаю – и такой накатывает страх! Ведь если все было кошмаром, то и ты в нем остался!

– Мальчик из кошмара – это здорово! – Я хмыкнул.

– Не смейся! – Алиса стиснула мою кисть. – Не поверишь, до сих пор внутри все дрожит. И такая, Антош, у меня мешанина в голове, ничего сообразить не могу. Хожу среди цветов, ищу кого-то из взрослых, чтобы расспросить, а никого нет. Только пчелы жужжат да птицы распевают. Божья коровка по плечу ползет, я беру ее на руку, подставляю поочередно пальцы, и она ползет, щекочет меня своими лапками. Такое удивительное чувство! Я читаю ей стихи, она расправляет крылышки и взлетает. Я собираю какие-то щепочки, камушки, складываю из них картинки. А потом… Потом раздается звон колокольчика, и в калитку входит высокая темноволосая женщина. Я смотрю на нее, она – на меня, и мне становится плохо.

– Плохо?

– Ну да. Потому что я начинаю ее узнавать, и меня тут же что-то тянет обратно. Все сильнее и настойчивее. Потому что эта женщина – моя мама! А я точно помню, что еще одна мама у меня здесь, в прошлой жизни, с родинкой на щеке и не такая высокая.

– Я видел на фотографии…

– Ну да… И меня словно на части разрывает. А женщина глядит на меня широко раскрытыми глазами, и губы у нее начинают дрожать. Она роняет сумку, протягивает ко мне руки, бежит, а я не могу сделать ни шага. И отчетливо понимаю, что если немного напрягусь, если вспомню ее имя, то все окончательно встанет на свои места, понимаешь?

– Не очень…

– Ну как же! Стоит мне вспомнить еще несколько деталей – и волосок порвется, я останусь там! Навсегда. С этой новой мамой, с цветами и пчелами, со своим замечательным зрением.

– Так в чем же дело?

– Сама не знаю. Страшно становится, и чем страшнее, тем труднее сопротивляться силе, что тянет назад. Я думаю уже про здешних своих родителей, про школу, про Юлечку Сергеевну, и мысли, точно шарики гелиевые, потихоньку поднимают меня над садом. А женщина уже что-то кричит и продолжает бежать ко мне. На лице у нее такая мука, такое отчаяние. Она точно потеряла меня и нашла… А меня несет выше и выше. Голову начинает кружить, наваливается темнота, и просыпаюсь я уже здесь. Открываю глаза – и вижу привычную мглу…

Алиса замолчала, и я тоже молчал, ошалев от ее рассказа.

– Лежу, по щекам бегут слезы. Потом встаю, ищу маму, бужу, спрашиваю, который час, и оказывается, что прошло всего-то минут сорок, представляешь? А в том мире я пробыла даже не знаю сколько – часа три, не меньше. И получается, что какой-то другой мир точно существует. Он красивый и замечательный, он реален, но я почему-то живу здесь.

– Тебе здесь не нравится? – спросил я.

– Что ты, Антош! – Она судорожно погладила мою руку. – Зачем такое спрашивать!

– Не знаю… Все эти твои «эффекты Манделы», перебросы в параллельные миры – по-моему, с этого свихнуться можно.

– Ты в них не веришь?

Я немного подумал, подбирая верные слова.

– Понимаешь, я, наверное, из другого теста, Алис. Про «веришь или не веришь» вообще не очень понимаю. Можно, конечно, навоображать себе что-то или помечтать, но вера-то тут при чем? Верят или не верят чему-то чужому. А если это близкий человек или ситуация, с которой ты знаком, это уже знание.

– А как же Бог, инопланетяне, домовые?

– Ты прямо все в одну кучу свалила. Еще Бабу-ягу припомни…

Я неловко пошевелился. Казалось, что держащая меня за руку Алиса действует сейчас, как полиграф. Ни солгать, ни вильнуть в сторону было невозможно – сразу все поймет.

– Ну и ладно, не будем про это. – Алиса выпустила мою руку. – А про что еще с тобой говорила Юлия Сергеевна?

– Ну… Рассказывала о том, какие вы статьи прикольные пишете, сколько читаете самого разного, про уроки музыки. Больше всего говорила про то, что слепой человек – не значит ущербный. Что зрение, слух, обоняние всего лишь каналы восприятия мира, а уж что мы там воспринимаем, это целиком от нас зависит.

– Ты с ней согласен?

– Конечно, согласен. – Я почувствовал, что тема, на которую мы забрели, дается мне значительно легче. – Взять тех же утырков, с которыми я махался. У них-то глаза и уши точно на месте, а что толку? И таких – миллионы. Сами живут муторно и других гнобят. Вот они-то как раз и есть ущербные. Потому что в головах у них главного не хватает.

Алиса развернулась лицом к окну. Я-то уже знал: свет она чувствует. И небо от земли тоже отличает.

– Юлечка Сергеевна, конечно, молодец. Мы не ущербные, мы просто немного другие. Но вот горы и море – это то, без чего многим из нас сложно. Я ведь бывала на море и плавать умею, но вот того, о чем все рассказывают, никогда не сумею представить. Ни дельфинов, ни крабов, ни кораллов. Могу только все это навоображать у себя в голове, но в темноте рисовать очень и очень сложно…

Я слушал вполуха – больше смотрел на ее профиль и думал, что надо обязательно ее сфотографировать. Сколько уже встречаемся, а у меня ни одного путёвого кадра! А лучше на видео снять – чтобы с мимикой и этими ее то появляющимися, то пропадающими ямочками на щеках…

– И в горы я ни разу не выбиралась, – продолжала сокрушаться Алиса. – Я даже не о том, что на ощупь карабкаться трудно, – просто существуют какие-то вещи, которые обязательно нужно увидеть. Хотя бы один-единственный разочек. Тогда и представить их будет намного проще. Мы ведь сами заполняем свою темноту образами. Каждый – своими собственными, понимаешь?

– Честно говоря, не совсем.

– Тогда попробуй закрыть глаза и что-нибудь нарисуй.

– Нарисовать?

– Ага! Тебе это будет намного проще, ты же все помнишь. Сначала, возможно, что-то и не получится, но к темноте быстро привыкаешь. Она и есть наше незнание, понимаешь? Но ты читаешь, что-то слышишь, делаешь выводы, и темнота исчезает. Ее все плотнее наполняют звуки и запахи, к ним присоединяются ощущения. Может быть, даже предчувствия.

– Гиппокамп, – вспомнил я.

– Верно. Мы ведь очень мало знаем о мозге и его возможностях. Можно упрямо бродить по одним и тем же проверенным тропкам, а можно пытаться протоптать новые. И тогда кроме привычных чувств появляется то, чего и сам не ждешь.

– А оно появляется?

– Думаю, у тех, кто очень и очень этого хочет, что-то наверняка появляется. Ты закрыл глаза?

– Ага. И что теперь?

– Теперь начинай заполнять темноту цветом – любым, каким пожелаешь. Например, аквамарином. А туда, как в воду, запусти рыбок. И пусть из глубины вверх бегут пузырьки – круглые, овальные, блестящие. Мне много раз их описывали, и я так хотела их воспроизвести, что в конце концов они появились. А вокруг стали плавать рыбки, и появились медузы… Получается их представить?

Я напрягся и вдруг увидел здоровенную аурелию. С багровым крестиком посредине, с едва колышущимися волосками по кромке купола.

– Вижу, – сипло сказал я. – Здоровенную медузу.

– Хорошо видишь?

– По-разному… То четко, то не очень.

– Она плывет?

– Ага… Даже поворачивается. А может, это я вокруг нее плаваю.

– А ты попробуй развернуть ее. Сам!

– Ммм… Смазывается. – Я честно попытался описать вокруг медузы круг, но она неожиданно превратилась в кальмара, а потом вновь вернула себе прежний облик. Стало нестерпимо душно – видимо, я опять задержал дыхание. – Сопротивляется, – сообщил я Алисе. – Сперва вижу до малейших крапинок, а потом она расплывается, ускользает. Или дорисовка какая-то дурацкая идет.

– Правильно! Так и должно быть. – Алиса, казалось, обрадовалась. – Это ведь первый урок, а ты уже видишь. По-настоящему! И откуда, думаешь, она появилась – твоя медуза?

– Ну… Я же когда-то ездил на море. Может, запомнил?

– Все до малейших пикселей? Или ты там только и делал, что плескался да изучал медуз?

– Я на них вообще внимания не обращал. Разве что в батю разок бросил.

– А он?

– Он объяснил мне, что так делать нельзя. Ухватил за локти, поднял и швырнул бомбочкой. Типа – наказал.

– А долго вы там отдыхали?

– Недели две, кажется.

– И ты можешь по памяти воспроизвести все дни, которые провел на море?

– Нет, конечно! Отдельные картинки – и всё.

– Тогда объясни, как такое возможно?! – воскликнула Алиса. – Человек в подробностях запоминает картинку, которую он едва видел, и с легкостью забывает целые дни и недели своей жизни?

– Откуда мне знать.

Я распахнул глаза и увидел, что Алиса довольно улыбается.

– Вот и выходит, что наш мозг – это большая и жгучая тайна! И если с этой тайной почаще общаться, она начнет приоткрывать свои створки. Все равно как огромная раковина. Тогда и картинки твои, возможно, станут более устойчивыми и резкими. А со временем можно будет превратить темноту в огромную сцену или экран, на которых кто-то сумеет воспроизводить несколько картин одновременно.

– Иконок, – подсказал я. – Как на компьютере.

– Может быть… Но для незрячих это куда более важно. Вам-то незачем тренировать воображение, а для нас оно заменяет весь мир. Вы видите цвет, а мы – звуки, запахи, формы. И я прямо сейчас могу к своим рыбам добавить карту нашего города, улицы, по которым хожу, включить счетчик шагов и что-то вроде компаса. И тебя я могу поместить сразу на все иконки. Вот здесь ты шагаешь рядом со мной, а здесь – медузу рукой гладишь…

– Погоди! – Я глядел на нее ошарашенно. – То есть ты постоянно меня рисуешь?

– Не рисую, а конструирую. Или леплю – не знаю, как правильнее сказать. И здесь, и здесь… – Алиса пальцем попеременно ткнула в пространство перед собой. И даже глаза чуть прищурила, точно и впрямь всматривалась в какие-то одной ей видимые точки.

– А каким ты меня видишь? – У меня перехватило дыхание.

– Белокурым, сильным, высоким…

– Я невысокий.

– Но ты же выше меня!

– Ага, видела бы ты нашу дубинушку Олега. Уже метр девяносто два!

– Ого! А ты сколько?

– Я всего-то метр семьдесят семь. Маловато для моих лет. Конечно, продолжаю расти, но не слишком быстро. Батя, правда, рассказывал, что у него такая же движуха была – никаких скачков, медленно, но верно дополз до метра восьмидесяти.

– Значит, и ты таким же будешь. Даже выше.

– Хотелось бы… – вздохнул я. – А то иногда лилипутом себя чувствую.

– Тоже скажешь! Между прочим, у маленьких людей куда лучше осанка.

– Ты-то откуда знаешь?

– А вот знаю! Я и тебя таким же себе воображаю. Вот здесь, где ты рядом с медузой, – весь вытянутый, руки распахнуты, и волосы в воде развеваются. Красиво! А там, где мы шагаем, ты прямо как настоящий офицер: плечи расправлены, голову держишь ровно, только какой-то строгий, насупленный и меня держишь за руку, как маленькую.

– Прямо как два пингвина! – фыркнул я.

Алиса с готовностью рассмеялась.

– Я читала, что пингвины ходят вперевалку, но мы вроде нормально шагаем.

– Ну, пингвинов-то я у тебя в альбоме видел. Смешные.

– Они хорошие, а хорошее приятно рисовать. Но сколько я перед этим искала их изображения! Никак не могла их себе представить. Игрушки выпрашивала, картинки объемные. Один раз в музее упросила экскурсовода дать мне погладить какого-нибудь пингвина.

– И как, разрешили?

– Не сразу. Но потом, когда посетители вышли, меня подвели к чучелу и дали одну-единственную минутку.

– Да уж… Понимаю теперь, почему все чучела в музеях облезлые!

Алиса погрозила мне пальцем, и я расхохотался. Ну кто в нашем возрасте так делает! Кулаком помаячить, по ребрам садануть, придурком назвать – это еще куда ни шло, но грозить пальчиком?! Это вам не майор полиции, и никого таким пальцем не испугаешь.

Алиса и сама рассмеялась. Я давно заметил, что она много и с удовольствием смеется – в особенности над собой.

– Я смешная, да?

– Ты? Ты чу́дная.

– Чу́дная или чудна́я?

– И то и другое, – честно сказал я. – А еще ты хитрая и красивая.

– Вот спасибо!

– Всегда пожалуйста.

– Ну, если ты такой великодушный, то я, наверное, попрошу тебя о том же самом.

– Ты о чем?

– Ну… – Алиса смутилась. – Я же тебе объяснила про того экскурсовода.

– Ты хочешь… – Я вытаращил глаза. – Ты собираешься проверить, где у меня щеки и нос?!

– Если ты не против… Понимаешь, сейчас много чего переводят в трехмерные модели, даже самые серьезные полотна – Тициана, Боттичелли, Рембрандта. Во многих музеях специальные тактильные галереи устраивают.

– А-а, помню, – кивнул я. – Видел однажды на выставке, хохотал как ненормальный. Меня чуть не выгнали оттуда.

– Неужели так смешно выглядит?

– Ну, не всё, конечно. Но где портреты людей, там реально смешно. Все ушастые, щекастые да носатые.

– Понимаю. – Алиса улыбчиво кивнула. – Но для нас это правда важно. Потому что через объем приходит форма, через воспоминания – краски и свет.

– Это у тебя, потому что ты в детстве видела. А как у других?

– У всех по-разному. Мы ведь помним не только эту жизнь. Знаешь, сколько рудиментарных признаков насчитывается у человека? Огромное множество! А у человеческого эмбриона на определенной стадии появляются и хвостик, и жабры, и лапки, как у ящерицы. Как думаешь, о чем это говорит? Да о том, что человеческая память обладает собственными рудиментарными файлами, понимаешь?

– Ммм…

– Другими словами, она способна припомнить то, что происходило не с нами и не в этой жизни. И получается, что даже родившиеся слепыми имеют шанс вспомнить цвета этого или другого мира. Вспомнить или однажды увидеть во сне. Но этим вещам тоже нужно помогать – тренироваться, развивать тактильное восприятие, конструировать форму и цвет. И тогда рано или поздно что-нибудь да получится.

– Конечно, получится, – поддержал я Алису.

– Вот и я говорю. Мы с тобой уже сколько дружим, а я тебя вижу как мне заблагорассудится. Вдруг я что-то неверно себе рисую?

– Ага, рот чересчур широкий или уши размером с блюдца! – Я хмыкнул. – Ладно, если надо, я готов. Делать-то что?

– Тебе ничего. Просто не шевелись и закрой глаза.

– Будет больно?

– Надеюсь, что нет. – Алиса с готовностью придвинулась ко мне. На лице ее вновь отразилось смущение. – Есть специальные перчатки, в которых нам разрешают изучать скульптуры, но у меня таких нет.

– Да ладно, потерплю как-нибудь. Тем более что я не скульптура.

– Я тебя не оцарапаю, обещаю.

– Только попробуй – так заверещу…

Ее пальцы скользнули по моему лицу, дважды огладили брови. Горячая волна прокатилась по телу, напружинила мой позвоночник. Алиса между тем продолжала свои колдовские пасы. Ее пальцы круговыми движениями спустились ниже, к краешкам скул, и мне стало жарко. Ёшкин кот! Она не трогала меня и не ощупывала! Как-то по-другому это следовало называть. Ну да, она гладила мою кожу, практически ласкала! Я почувствовал, что деревенею и столбенею. Такого я не ожидал.

– Ты краси-ивый… – тихо протянула Алиса.

– Чего?!

– Молчи, не двигай ртом.

– Ртом едят, а не двигают…

– Ну Антошка! Потерпи немножко.

Поэтесса, блин! Я невольно поежился.

– И не шевелись!

– Я пытаюсь…

– Антон, мне это правда важно. Прямо супер-пупер…

Ее пальцы продолжали порхать по моему лицу, по вискам, по затылку, а я, зажмурившись, боялся дышать. И стыдно было себе признаться, что никакого терпения от меня не требовалось. Наоборот, было до жути приятно. Чего уж там – я самым натуральным образом балдел и деревенел. Как какой-нибудь истукан с острова Пасхи, как самый последний идиот. И ведь хитрая эта лисонька, конечно, просекла мое состояние. Иначе не сделала бы того, что сделала. В очередной раз погладив мои брови, она неожиданно склонилась ко мне и поочередно поцеловала – сначала в левый глаз, а потом в правый.

– Ну? Теперь ты, как в сказке Пушкина, должен проснуться и ожить, – как ни в чем не бывало подсказала она.

Но я молчал и по-прежнему не открывал глаза. Оживать и просыпаться мне решительно не хотелось.

Глава четырнадцатая

Плюсы и минусы суеверия

Из пластикового стаканчика я вытряхнул на ладонь костяшки, долго их тряс. Перед первым броском – оно всегда так. Надежды молодость питают, мандраж – и все такое. Хотя… Костяшки – лотерея убогих. Это Славка однажды сформулировал. Но что делать, если горе не от ума, а от его отсутствия? Только и остается – мечтать, метать да надеяться. Я и метнул.

Первый бросок – глупое счастье новичков. Костяные кубики громыхнули по полу и выдали три шестерки из шести. Ого, да ты счастливчик, Антуан! Следующий бросок – еще шестерка, тоже неплохо. На третий раз я что-то совсем разволновался. Вот же ерунда какая! В голове сам собой взревел трубами удалой оркестр, и в такт неведомой музыке я начал трясти кости то быстрее, то медленнее. И все не бросал, не решался. Похоже – трусил. Но надо было разжимать ладони, и я их разжал. Один из кубиков четко замер, показав гордые шесть крапинок, второй, словно издеваясь, прокатился до ножек кровати и там долго-долго вертелся на месте, убегая все дальше в тень. Пришлось лезть под кровать, и там, напрягая зрение, я разглядел всё те же заветные шесть крапинок.

Вот красава-то! Три броска – и шесть по шесть. Уже и не отвертеться… С кухни долетел звон посуды.

– Ма! – позвал я. – Ма, ты вроде в магазин предлагала сбегать?

Интересная штука! Если о чем-то важном просишь родителей, то и в одной с тобой комнате могут не расслышать, а вот на такие предложения откликаются моментально. Слух у них, что ли, особый прорезается?

– Морковь, капуста… Ну и картошки с хлебом. Йогурта возьми, папа любит.

– А еще?

– Можешь лимонов посмотреть. Если хорошие, возьми штучки три-четыре.

– И всё?..

Я ждал. Говорят, материнское сердце точнее любого прибора. С костяшками не сравнить.

– Вроде всё.

– И погулять можно?

Это я уже нарочно сгущал и провоцировал. В мои-то годы о таком уже не спрашивают. Вот и мама мои слова проигнорировала. Посуда загремела громче, вода пренебрежительно зашумела.

Значит, нечего вибрировать. Вон Стаса из пятой школы отец, говорят, запирать пытался, поругались даже. Так Стасик все равно утек. И разбился. А ведь отец как чувствовал. И на похоронах об этом не раз повторял. Только Стасоид – он безбашенным был, мечтал побить рекорды Курбатова. Потому и не прислушивался. В отличие от меня…

– Антон!

Я встрепенулся. Все-таки что-то такое мама припомнила.

– Из ведра еще надо вынести. Пакет уже переполнен…

Я поднялся с пола. Три шестерки, видимо, это и подразумевали – полноценное начало выходного дня. Мусор и плановый обход магазинов. Ну а потом… Потом меня поджидало свидание. Не с Алисой и не с Ларисой, а с Башней. А к такому надо быть всегда готовым. Что там Алиса рассказывала про жизненную пружину?

Натянув на глаза повязку, я распахнул руки и крутанулся на месте. Еще поворот и еще… Внутренний гирокомпас пошел в отказ, потеряв ориентацию, я полетел неведомо куда, ударился плечом в дверь, шарахнувшись в сторону, чуть не сшиб со стола компьютер.

– Что там у тебя? – донеслось с кухни.

Лежа на коврике, я стянул с головы повязку.

– Да так… С турника упал.

– Надеюсь, сломал?

Это она про турник спрашивала, не про мои кости. Я кисло улыбнулся. Мама у меня тоже любила пошутить.

* * *

Впрочем, шутить умела не только мама. Жизнь на подобные вещи тоже была изобретательна. Мусор я выкинуть забыл – так и поперся в магазины с раздутым пакетом. Хорошо хоть удалось купить все по списку: и морковь взял отменную, тонкую, длинную, крепкую, – умели ведь где-то выращивать! – и лимонов добротных выбрал. Немного огорчила кассирша.

– А во втором пакете у вас что?

– Мусор. – Я покраснел. – Это не ваш, извините.

– Вижу, что не наш. – Тетечка за кассой озадаченно покачала головой. – Наверное, перезанимался? ЕГЭ, контрольные, зачеты?

Бурча про себя невнятное, я покинул магазин. Проходя мимо баков, сердито швырнул переполненный пакет. Пятнадцатилетний склеротик! Впору пенсионное удостоверение выдавать! Впрочем, та же Алиса наверняка нашла бы в этом массу смешного. Я тоже заставил себя улыбнуться. Так и проулыбался до самого подъезда и только там заметил, что по-прежнему несу в руках пакет с мусором.

Твою дивизию!.. Я притормозил. Что же я тогда выкинул?

Стремительно развернувшись, я понесся обратно. Хорошо хоть маме не успел показаться. Вот уж наслушался бы разного!..

У баков в загороженном закутке меня поджидал новый сюрприз. Трое бомжей радостно жевали мои булки, запивая моим же йогуртом. Точнее – папиным.

– Ни фига себе! – возмутился я.

– Чего тебе, пацан?

Они добродушно обернулись ко мне, но я-то знал, что добродушие это обманчивое. Моя еда была уже не моей, превратившись в законную добычу этих бродяг.

Я смотрел на них и не знал, на кого злиться – на себя или на кубики, выдавшие мне удачу. Ну а бродяги – они-то как раз были не при делах. Кстати, моя морковка лежала тут же в кулечке возле баков, до нее эти счастливчики еще не добрались. Я проворно цапнул полиэтиленовую упаковку.

– Это я нечаянно оставил…

– Э-э, пацан! Ты чего?

– Приятного аппетита! – буркнул я и вновь отправился в магазин – на всякий случай вприпрыжку, чтобы не догнали.

Дважды покупать одно и то же – не слишком приятное занятие, но денег у меня хватило – и то ладно. Больше терять время понапрасну я не стал: заскочив домой, навьючил на спину альпинистский рюкзачок с инструментами, скоренько ополоснул руки.

– Все, ма, погуляю чуток…

Тучки по небу бежали ровные, позволяя солнцу вволю наиграться земными красками. Быстро шагая, я повеселел. Правильно говорят: движение – это жизнь. Если акулу удерживать за плавники, она через пару минут заснет, то же творится и с нами. Пока торчишь дома, да без дела, поневоле начинаешь чудить. Если нервишки слабые, можно так себя накрутить – совсем в психа превратишься. Все равно как Раскольников у Достоевского. Вот и я скатился в суеверие: костяшки взялся метать, примет себе разных навыдумывал. А чего, казалось бы, страшного? Уже не первый раз лезу – и даже не двадцать первый. Конечно, по внешнему ободу Башни я взбирался куда реже и все равно новичком себя не считал. По идее, должен был привыкнуть, только что-то у меня с этим не клеилось. И сны про падение продолжали сниться, и предчувствия нехорошие всякий раз ломали.

Впереди к моему тротуару приближался кот – разумеется, черный. Я припустил галопом, замахал руками, точно крыльями. Кот в изумлении остановился. Убегать не стал, однако проводил меня недоуменным взглядом – вроде как еще один двуногий чокнутый… А я, с шага перейдя на бег, совсем развеселился. Даже мысль забавная пришла: неужели удалось открыть лекарство от страха? Чем, значит, быстрее идешь на таран, тем лучше себя чувствуешь. Тем более что и не таран меня ждал, а вполне благородное дело: добраться до проклятущей скобы, зависнуть на карабине и укрепить опасное место проволокой.

Я прибавил скорости, пересек дорогу в неположенном месте, но машин, по счастью, не наблюдалось. Вместе со своими хозяевами они отсыпались по гаражам и дачным участкам. Ветер тоже, по всей видимости, отсыпался, но на бегу я создавал его сам. С шелестом он овевал мое разгоряченное лицо и явно нашептывал в уши какие-то потаенные советы. Алиса – та наверняка бы все поняла и расшифровала. Я же таких способностей был лишен начисто.

«Триста сорок седьмая скоба» – так сказал тогда туманный призрак Сани Курбатова, и я даже подумал, что именно с нее он сорвался. То есть никто в точности не знал, откуда он упал: кто-то говорил, с Пятачка, другие доказывали, что значительно ниже – уже при спуске. Сам бы я ни за что не взялся пересчитывать скобы-перекладины, но Саня-то их знал наперечет: «Всего триста восемьдесят семь скоб-перекладин, плюс шесть сломанных, две шатаются и на грани: одна – „скрипучка“, другая – „хрустяшка“. Вот эта „хрустяшка“ и есть самая опасная – триста сорок шестая, потому что после нее нет ничего – хрустнуло, а ухватиться не за что»… Правда, после Алисиных рассказов о всяческих параллельных мирах и «эффектах Манделы» я допускал и другое: может, Саня не про себя толковал, а про кого-то другого. Если, значит, там, где он сейчас был, правит вечность, то и будущее для него открыто. И кто знает, что в этом будущем он разглядел. Возможно, с этой дурной скобы мог сорваться кто-то из наших. Возможно, даже я сам. Так или иначе, но Сане я верил. Даже тому, глючному, шагнувшему из Тумана. Не мог он заявиться сюда просто так. Что-то такое он знал. Про Башню и про всех нас.

Глава пятнадцатая

Триста сорок седьмая

Будку с охраной я обошел стороной, но, судя по всему, никого там не было. Нашей веревки я также не обнаружил – видать, сдернули «доброжелатели». Пришлось воспользоваться «кошкой» из рюкзака – коротким тросиком со стальным крюком на конце. С третьего заброса получилось зацепиться за кронштейн, а дальше все было просто. Выбравшись на крышу цоколя, я обмотался тросом крест-накрест – все равно как матрос пулеметными лентами, за пазуху упрятал концы с карабинами. Из закутка извлек спрятанную накануне проволоку и через пролом в стене выбрался на внешнюю лестницу. Трижды вдохнув и выдохнув, полез навер х.

Костяшки костяшками, но и про облом с продуктами я не забывал. Суеверие – скверная штука, однако и прок от него должен был какой-то быть. Во всяком случае, первые полсотни метров я преодолел шустрой обезьянкой, а там, после минутной паузы, заставил себя подниматься втрое медленнее. Еще и ветер шаловливый налетел – здесь, на высоте, он был достаточно силен. У древних кораблей мачты были куда ниже, но и те ломались, как спички. Так что сдуть человеческую пылинку с бетонной высотки сегодняшнему ветру было совсем не сложно.

Я тут же вообразил себя пиратом парусного судна, взбирающимся по вантам на клотик. Или нет… Клотик – это такой набалдашник на верхушке мачты. Служит для подъема сигнальных флагов. А верхняя наблюдательная площадка на мачте – это марс, по-старинному – «воронье гнездо». Хотя почему воронье? Видел я гнезда у ворон – неряшливые такие кучи из веток. На судах же к мачтам привязывали обычные бочки. В них-то и сидели наблюдатели, день-деньской напрягая зрение. Враги в море были привычным делом. Раньше заметишь – больше шансов уцелеть…

Остановив подъем, я в свою очередь огляделся. Высота была еще не самая оглушительная, но окружающие дома уже присели в почтительном книксене, склонили свои крыши-шляпы перед Башней-королевой. И впрямь малорослая свита. Лишь несколько высоток задиристо торчало на отдалении, но они меня не интересовали. Все больше входя в роль пирата, я даже потрогал себя за мочку уха, ожидая обнаружить там лихое кольцо.

Вообще-то перстни и всевозможные кольца мне никогда не нравились. Даже у женщин, не говоря о мужчинах. К слову сказать, и татуировки я считал надувательством – как если бы уличный бомж решил натянуть на себя сверкающий фрак или костюмчик, усыпанный бриллиантами. Глупо прятать дешевую гитару в роскошный футляр. Да и кого может украсить татуировка? Проще уж сразу грязью намазаться. Ее хоть смыть можно, а эту ерундовину – нет. Так что любые тату, фенечки и бисер в ноздрях представлялись мне принадлежностью какого-то абсурдистского зоопарка. И только кольцо в ухе я согласен был считать исключением. Странная такая причуда, объяснить которую я был не в силах. Виделось мне в этом кольце что-то и впрямь пиратское, этакий вызов Судьбе – со всеми ее костяшками, черными котами и потайными джокерами.

Передохнув, я поправил на плечах лямки и возобновил подъем. Страшно мне не было. Пока не было. Конечно, со Славкой я чувствовал бы себя значительно веселее, но, во-первых, класс отмечал день рождения Ульки, а во-вторых, пришлось бы объяснять свою ложь про качели. Ничего там не надо было укреплять, и Алиса не была ребенком – держалась за поручни как положено. Но я соврал. Несмотря на то, что проволоку у Дормидонтыча выцыганил именно Славка. А соврал, потому что это была МОЯ проблема и МОЙ мандраж. Не ему, а мне это следовало каким-то образом разруливать.

Перебирая перекладины руками, я придумал для себя еще одно оправдание, рассудив, что работать вдвоем на такой высоте было бы не совсем сподручно. Сетки страховочной там нет, на лестнице тесно – вот и начнем друг другу мешать. Еще, чего доброго, разругаемся, а там и чебурахнуться недолго. Нет уж, пусть Славка гуляет на Улькином дне рождения, как-нибудь справлюсь без него.

Я с улыбкой припомнил те времена, когда сам вздыхал по Ульке. Странно, что ту детскую влюбленность я принимал за настоящее чувство. И ревновал ведь, планы отмщения конкурентам строил! Как здорово, что все это в прошлом!..

Зависнув на локтях, я позволил себе передохнуть. Страховые кольца закончились, дальше шла голая лестница – шаткая, ржавая, высасывающая последние остатки отваги. Сердце наполнялось ледяной тоской, мышцы задеревенели, я уже и руками толком не владел, и ноги меня не слушались. И ведь будто специально так подстроили: половину Башни возвели вполне качественно, а после шли сплошные недоделки: прорехи в стенах, неряшливый крепеж и прочие беды. Причина этому имелась вполне объективная: по стране как раз прокатились первые перестроечные волны – с исчезновением еды и строительных материалов, с бегством за границу специалистов, с разгорающейся стрельбой на улицах… Кто-то говорил – «смутное время», батя говорил – «страшное». Города переключились на полувоенное положение, люди воевали и выживали как могли. Мама те годы старалась не вспоминать вовсе.

А Башня… Башня сумела пережить и эти злосчастные годы. Вопреки всем напастям.

Я коснулся ладонью теплого бетона, взглядом пробежал по множественным надписям. Водораздел и граница – так можно было именовать это место. Не я один здесь останавливался, и многие, конечно, старались что-то после себя оставить. Так сказать, грядущим потомкам на память. В основном, не стесняясь в выражениях, руферы комментировали свое настроение: «Ну, вот и всё! Переодеваем штанишки!», «Башня, прости! Брошу пить и курить, чесслово!», «Сомневаешься – поворачивай назад!», «Бди в оба, щеглы! Или учитесь летать» – ну и прочие шутки-прибаутки…

Был бы под рукой маркер, я тоже что-нибудь приписал. От этих своих предшественников я мало чем отличался. И тоже умел бояться.

Ветер налетал толчками – точно проносились мимо невидимые пушечные ядра. Хотелось теснее прижаться к Башне и крепко-накрепко зажмуриться. Но надо было лезть дальше – крепить парус или что там еще, под пулями и ураганным ветром делать свое матросское дело. В моем случае это значило – добраться до нужного пролета и добросовестно исполнить задуманное.

Я запрокинул голову и подумал, что смотреть вверх, на небо, на убегающую туда бесконечную лесенку, намного страшнее, чем глядеть вниз. Небо – это океан без дна, это глубь, а глубина всегда пугает. Поэтому ночью лезть было все-таки проще. Ступени руками так и так нашаришь, а вот пропасти над тобой и под тобой не будет.

Халява кончилась, я снова поднимался, соразмеряя каждое свое движение. Где-то в голове играла бодрая скрипка. Не попадая с ней в такт, ударником пульсировало мое напряженное сердце. Руки быстро потели, приходилось то и дело вытирать их о штаны. А уж когда налетал очередной порыв ветра и лестница скрипуче покачивалась, в груди все замирало, обрастая корочкой льда. Беспорядочным хороводом наваливалось все разом: страхи за родителей, мысли об Алисе и Славке, о тех волкодавах, что нащелкали мне на пустыре за «Семёркой». Рубец за ухом вновь зачесался! Заныли ребра, напомнило о себе колено, что зашиб в прошлом году, свалившись с велосипеда. Словом, организм вел себя самым предательским образом.

Подбадривала и поддерживала разве что сама Башня. Удивительным образом я чувствовал, что сейчас не один, а вдвоем с ней! И о том, что я собирался исполнить, она, разумеется, знала. Значит, не должна была стряхивать меня, точно надоевшую мошку. А ведь легко могла это сделать – в любую секунду и на любом лестничном пролете. В сущности, претворить в жизнь то самое, что я видел в жутковатых снах, – соскальзывающая нога, ломающаяся перекладина, а дальше человек машет руками, пытаясь уцепиться за несуществующую опору. Но воздух не держит, и руки не превращаются в крылья, гравитация тянет вниз, спеша наказать страшным ударом о землю. А с такой высоты – это в пыль и брызги…

Когда я наконец-то добрался до нужной перекладины, я был уже весь в поту. Разумеется, перекладины я не считал, но ошибиться было трудно. Сначала увидел предупреждающий алый бант (спасибо тому, кто привязал!), а потом последовала та самая «хрустяшка», и всё… Вверх лезешь – еще успеешь сообразить, а вот при спуске вниз, когда нога не поймает привычной перекладины, можно и впрямь сорваться.

Сержант как-то рассказывал, что именно в этом месте строители крепили люльку, когда поднимали помпу для накачки бетона. А это ж такая дурында – центнера три, не меньше! – вот лестничные штыри и не выдержали. Зато именно здесь альпинисты оставили добротный костыль, к нему я и прицепил свой страховочный карабин, второй – к перекладине чуть выше, после чего, собравшись с духом, отлепил руки от перекладины, ногами ступил в пустоту.

Сердце молотило как сумасшедшее, не желая слушать доводы разума. Два троса и два карабина позволяли подвесить чуть ли не три тонны, но меня это не слишком бодрило. Под ногами простиралась самая настоящая Пропасть! Я уже не держался за Башню – это она меня держала.

Минуту или две я осваивался, привыкая к пугающим ощущениям, потом вновь поймал ногами ближайшую скобу и принялся за работу.

Даже в мороз по лестнице и каркасу мы поднимались с помощью голых рук, но сейчас я натянул матерчатые перчатки. Проволока оказалась крепкой и без помощи молотка я бы с ней не справился. Спасибо, выручала Башня, помогали заготовленные инструменты, и довольно быстро я соорудил что-то вроде отсутствующей перекладины. Справа проволока надежно вошла в паз и закрепилась намертво, слева паз отсутствовал, и проволоку пришлось тупо накручивать кольцами. Закончив с этим, я добросил пару витков до верхней перекладины, а оставшейся длины как раз хватило, чтобы протянуть хвостик к вбитому в тело Башни костылю.

Утерев лоб, я оценил свою работу. Что и говорить, выглядела вся эта проволочная кулебяка предельно топорно. И два прута вместо перекладины также не выглядели убедительно. Но все же это было лучше чем ничего, и тот же Саня Курбатов вряд ли стал бы надо мной глумиться. Наоборот, похлопал бы отечески по плечу – возможно, даже похвалил бы. Да и лестница, подтянутая к костылю, стала заметно устойчивее – я это сразу почувствовал.

Наверное, не так уж много я и потрудился, но руки отчего-то дрожали. Встряхнув ими, я снял перчатки, весь свой инструмент аккуратно уложил обратно в рюкзачок. Помнил, что с такой высоты ронять ничего не следует. Зажав под мышкой самодельную перекладину, отцепил один карабин, за ним второй. Снова накатила знобкая волна, но сейчас мне было уже не так страшно. Главное я сделал, оставалось только добраться до Пятачка…

Один из карабинов все норовил выскочить из-за пазухи, но я все-таки одолел оставшийся путь, а последние несколько метров едва сдерживался, чтобы не заорать от восторга и упоения.

Я сделал это! Исполнил обещание и сделал!

Выбравшись на Ободок, я совершил круг почета и нырнул в пролом. Неведомо откуда прилили свежие силы, точно и не карабкался все эти двести метров. Откуда что берется! Еще несколько секунд – и я уже стоял на Пятачке, бетонной площадке, венчающей нашу Башню.

– Антоха! – заблажил кто-то.

– Ого! Никак по внешней залез! Героин ты наш!

Повернув голову, я разглядел Жорку. Рядом с ним сидел с термосом в руках Сержант. Карась с незнакомым парнишкой расположились на противоположном краю Пятачка и болтали ногами над пропастью. При этом активно жевали какие-то вкусняшки из небольш ого пакета.

– А мы днюху справляем, подваливай к нам!

Ого! Еще одна днюха? Что-то много стало нынче именинников! Сияя, как новенький рубль, я подошел ближе, и, протянув мне пластиковую кружку, Сержант щедро плеснул из термоса. Не какую-нибудь многоградусную отраву, а крепкий душистый чай.

– У Лёхи, понимаешь, пятнашка. Он – новичок, впервые здесь. Бабушка ему пирогов напекла, а он их в рюкзак – и сюда. Решил отпраздновать по-настоящему, по-мужски.

– Молоток! – Я кивнул незнакомому парнишке. – Правильное решение.

– Теперь он пятнадцатилетний верхолаз. Считай, приобщился братству руферов…

– Отныне имя ему – Лёха-руфероид!

Ничего смешного не прозвучало, но мы заржали. В полный голос, никого не стесняясь. Здесь, на Пятачке, у нас было особое чувство юмора. И особое чувство свободы. И я тоже гоготал вместе со всеми. Сегодня я это заслужил.

* * *

Город перестал быть городом, превратившись в пеструю мозаику кварталов, улочек и машин. Но сейчас мне хотелось смотреть в сторону уктусских окраин. Тучи плыли именно оттуда, и лохматое небо казалось продолжением лохматого леса. Мир в этом месте словно заворачивался своим краешком, образуя единое замкнутое пространство, и все мы – с городом и лесом – пребывали внутри огромного существа, заглотившего однажды планету да так и не сумевшего толком переварить.

«Такие уж мы неперевариваемые, – думал я, – костистые, ершистые, невкусные…»

А за спиной уже звенела гитара, и громыхал баритон Жорки:

Ребята! Выход у нас один:

Забыть про слезы – от них тоска,

Мы всех обгоним и победим —

Это наверняка…

Я ненавижу футбол, мама,

Но сами сжимаются кулаки,

Когда забивают гол, мама,

Русские игроки…[1]

Гитару Жорик затащил сюда еще зимой, подвесив на внутренней стене в простеньком матерчатом мешке-футляре. Никто на гитару не покушался: знали, что все здесь пребывает под защитой Башни. Совсем уж безумных нарушать неписаные правила не находилось.

Голос у Жорки мне нравился. Он и играл неплохо. Не Будяк, конечно, и не Вова Черноклинов, но для нас и для Башни это было очень даже вполне. Если закрыть глаза и не смотреть на бородатую харю, легко можно было вообразить себе, что поет Джон Леннон. Хотя, конечно, прикольно: певец из Ливерпуля – и наши русские песни…

А Жорка между тем пел уже про свое наболевшее. Все знали, что у него растут две славные дочери, что сам Жорка пашет на трех работах, что оттого он и перестал бриться, а отсыпается урывками и абы где. Соответственно и песня была про себя любимого, вусмерть настрадавшегося…

Но папа тоже человек!

Его рассказы – прошлый век,

Он знает слово «печенег»,

Да, папа тоже человек![2]

У Жорки даже связки чуть переклинило от нутряной слезы. Певцу подтягивал ветер, подтягивали все присутствующие. Даже Карась, обычно не вынимающий из ушей наушничков, тоже покачивал туда-сюда кудлатой головой и что-то там мычал в унисон. Именинник Лёха – тот и вовсе сиял. Явно ведь не рассчитывал, что его встретят тут с таким радушием. Пироги свежеиспеченного руфера разлетелись в два счета, чай из термоса Сержанта по-братски допили до капли, а когда традиционно исполнили «Вершину» Высоцкого, на Пятачке объявился и Славка.

– Славян! – взревел Жорка и тут же ударил по струнам: – «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались»!..

Я точно знал, что алкоголя ни у кого не было. Это еще Сержант нас всех приучил – передавал эстафету Сани Курбатова, чтобы, значит, на Пятачке никогда никаких разборок и пьянок! И все-таки радостный хмель дурманил головы всех без исключения. Я это чувствовал по себе, по ребятам и особенно не удивлялся – так уж влияла на нас высота, так влияла на людей Башня. Взбирались мучимые депрессией – спускались в приподнятом настроении.

Помнится, на одном из таких чаепитий Карась додумался до своих сумасшедших дюльфер-петель. Парнем он был, конечно, дурным, но в отваге не уступал ни Сержанту, ни Сане Курбатову. Этот безумный руфер крепил карабин на одном из кронштейнов под самым Ободком, а после, разматывая пятнадцатиметровый трос, в свободном висе заходил за Башню, делая почти полный оборот. Потом толкался ногами, и его несло по кругу с жуткой скоростью на оглушительной высоте. При этом Карась блажил во все горло и снимал все на экшн-камеру. Самое важное тут было не «приложиться» к поверхности Башни спиной или головой, и у Карася это получалось. Те, кто наблюдали этот трюк с Пятачка, потом спускались вниз на подрагивающих ногах. Повторять безумный номер Карася никто не решался.

Словом, было нам всем отчаянно хорошо, и жалели только о том, что пироги быстро кончились. Конечно, Славка улучил минуту и отозвал меня в сторонку. Хотя какая на Пятачке «сторонка» – пришлось спуститься чуть ниже и вылезти на внешний Ободок, где мой товарищ коротко посвятил меня во все минувшие события. Рассказал про сестричку Катюху, благополучно изъятую из садика, про купленный в привокзальном магазине коралл, про Улькино застолье, с которого он благополучно удрал.

– А что там было еще делать? Жрачка да скачки. Только и скачки получились скучные – не музыка, а попса дешевая. Как-то не продумала это Улька… Но коралл я преподнес красиво, всем понравилось. По-моему, Лариске тоже. Может, зря я на Ульку потратился, надо было для Лариски идею приберечь?

– Ты хотя бы потанцевал с ней?

– Какое там! – Славка поморщился. – Пока собирался да подкрадывался, она и смылась. Раньше меня. А потом пошли тосты, какие-то квест-ребусы, и у меня тут же судороги пошли. Чуть челюсти не вывихнул зеваючи. В общем, деньрож – он и есть День рож. А еще точнее – Дыра.

– Почему Дыра? – удивился я.

– Потому что аббревиатура такая и потому что дыра во времени. Потерянные часы, убитые силы… – Славка загрустил. Видать, снова призадумался о своей Лариске. – Кстати, видел твой ремонт – неплохо все обстряпал. Только почему без меня?

– Ты же был занят. День рож и все такое, – смутился я. – И потом – почему без тебя? Ты проволоку достал, разве нет?

Славка поглядел на меня долгим взглядом. Что-то, наверное, понял, потому что приставать с вопросами больше не стал. Вместо этого кивнул на «стремянку».

– Может, рискнем?

Я криво улыбнулся. В эту игру мы играли с ним давно. И давно дали себе зарок – на «стремянке» в каскадеров не играть, пока не станем подтягиваться до тридцати раз. Минувшее лето я плотно поработал над мышцами – отжимался и подтягивался как заведенный. Бил по мешку, бегал по лесопарку. Славке тоже хватало его парашютной секции. Тем не менее, как мы ни пыжились, как ни старались, тридцатчик нам был пока не по зубам. Потому и на «стремянку» мы только облизывались. Конечно, иные безбашенные и без всяких «тридцатчиков» устраивали на «стремянке» селфи, но мы свое слово уважали и тянули резину до последнего. Хотя дело тут было не в слове и страхе. Возможно, нам просто хотелось оставить себе на десерт что-нибудь этакое, о чем думать было бы сладко и боязно, что как можно дольше оставалось бы несбыточной мечтой.

– Мы же договаривались, – пробурчал я. – Будем мастерить на турнике, тогда и попробуем.

– А если не дождемся? – Славка одним прыжком оказался на ржавых перильцах, быстро перебрался на «стремянку». – Слыхал, что пацаны говорят? Администрация эту землю каким-то олигархоидам сдает. Башню решено взорвать.

– Когда это еще будет… Сто раз передумают.

– А если нет? – Славка спустился на пару перекладин вниз.

– Эй, придурок, тормозни!

– Сам подумай, у нас такие пакости всегда внезапно делали. Как с Ипатьевским домом… Вот и тут перекроют проход, заложат взрывчатку и развалят за одну ночь.

– Башня не сарай. Ее так просто не развалить.

– Эти сумеют, не сомневайся! – Славка продолжал перебирать перекладины, спускаясь ниже и ниже. – У этого новенького – который Лёха, значит, сестра в мэрии работает. Он говорит, уже и сроки назначены.

– Не может быть!

– Может или не может, а снесут Башню, и останемся на бобах.

– Погоди! – Я встревоженно наблюдал за своим другом.

Ногами он уже стоял на последней перекладине. Ниже простиралась пропасть – двести метров свободной пустоты, семь секунд стремительного полета и семь секунд жизни.

– Славка, ты спятил?

– А что? Я уже двадцать семь раз подтягиваюсь. – Он весело мне подмигнул. Хмель, который все мы ощущали, играл и в его кровушке. – Если не сейчас, Антох, когда же еще? Другого случая, может, и не будет.

– С чего ты взял?

– Интуиция, Антох. Дурное предчувствие…

Славка проворно согнулся, опустил вниз одну ногу, за ней другую. Я с ужасом наблюдал за ним. Неторопливо распрямив тело, он плавно перехватил очередную перекладину и повис, точно гимнаст-смертник.

Бли-ин! Вцепившись в перила, я круглыми глазами смотрел на него. А Славка, сияя, подтянулся раз, другой, третий, потом медленно разжал пальцы одной руки и помахал мне освободившейся кистью.

– Снимай, Антох!

– Чем?.. На что снимать-то? – Я затравленно бросил взгляд вправо-влево.

В самом деле, не бежать же за рюкзаком, всё там, наверху, телефоны и прочее. А Славка часами висеть не будет.

– Лохи мы с тобой, Антох! Опять ничего не приготовили! – Славка засмеялся. – Тогда просто смотри, свидетелем будешь…

– Хорэ, Слав, поднимайся!

Он насмешливо кивнул.

– Теперь-то ты понял, от какого слова произошла «стремянка»? От слова «стрёмно». То есть «страшно». Не всем, разумеется, но некоторым отдельно взятым личностям, не буду называть имен…

– Славка, я тебя сейчас убью!

– Секундочку, мон шер, не спешите… – Он сменил руки и повис на левой. – Поцелуй вечности, Антох! Вот что такое наша Башня! Bisou de l'éternité! А сама Башня – это и есть Вечность. Вечность на моей ладони – красиво, да? Très belle, n'est-ce pas?

– Ты там заткнешься, наконец?!

– Jamais, Антуан! Никогда! Поскольку, чтобы эту вечность разглядеть, нужно хотя бы подставить ладонь!

Он вновь взялся обычным хватом, уверенно подтянулся – и еще несколько раз. Сколько именно, я даже не считал. Все спуталось в моей голове, какая уж там арифметика! Проще казалось самому зависнуть на «стремянке», чем наблюдать за Славкиными кульбитами.

– Классный турничок! – причмокнул губами мой друг. – Никогда у нас больше такого не будет, Антох…

Тут он был прав. Повисеть на двухсотметровом турнике удается далеко не каждому.

– Хватит, Слав! Устанешь скоро…

– C'est impossible! – дурашливо заорал Славка. – Это решительно невозможно!

– Славка, гад! Вылазь, полиглот чертов!

Но «полиглот чертов» сделал красивый уголок – так с вытянутыми вперед ногами и подтянулся, руками перехватив перекладину, за ней вторую. Потом этот пижон согнул ногу в колене и встал на «стремянку». У меня словно гора с плеч свалилась.

– Только поднимись ко мне – таких кренделей навешаю!

– А хочешь – перепрыгну со «стремянки» на главную лестницу?

– Славка!

– Да шучу я, шучу…

Он неспешно поднялся по лестнице к Ободку, перебрался на перила и уже через секунду стоял рядом со мной. Я невольно его обхватил, точно лишний раз хотел убедиться, что вот он тут – теплый, живой и невредимый.

– Только без телячьих нежностей!

– Гад ты все-таки! Всю нашу договоренность порушил. – Я бацнул его ладонью по спине и тут же без всякого перехода добавил: – Как я тебе завидую!

– Так, может, попробуешь?

Я покачал головой. Шея едва ворочалась. Знал бы Славка, каких трудов мне стоило отказаться…

Глава шестнадцатая

День Иммануила Гуля

(За 36 дней до катастрофы…)

Алису мы тоже поздравляли вместе. Точнее – Славка помог мне с подарком. Ведь на самом деле помог! И Дырой это вовсе не было, и про День рож никто не поминал. Но голову я тогда поломал крепко. Подарок для девчонки, да еще умной – это всегда жесть! Тут бусики-фантики не пляшут – что-то иное требуется. Если честно, даже простенькую открытку сварганить было в сто раз сложнее. Поскольку писать-то приходилось по Брайлю!

Конечно, алфавит брайлевский я из Сети скачал, это ладно, но требовались специальные приспособы: во-первых, «грифель» – это у них вроде ручки – для прокалывания дырочек, во-вторых, «прибор», по которому, как по трафарету, в четко очерченном поле можно накалывать эти самые буковки. В общем, полез искать магазины с принадлежностями для слепых. Фиг вам! Нет у нас таких магазинов! Разве что в Москву лететь или по Интернету заказывать. Мне прямо обидно стало. Такой, казалось, малости – и не раздобыть! А ждать заказа времени нет. К Алисе-то шагать уже завтра! Выручил Славка. Вник в ситуацию и тут же поднял меня на смех:

– Нашел проблему! Это как раз и называется – из мухи слона…

– Знаешь – так подскажи. Нечего ржать!

– Да проще простого, мон шер! Tout est simple! «Грифель» ты легко сделаешь: иглу побольше загоняешь в деревяшку – и все дела. С «прибором» тоже что-нибудь придумаем… Линейка пластмассовая есть?

Линейку мы нашли, а в отцовских железках откопали медную трубку подходящего диаметра. Пока я вытачивал рукоятку под «грифель», Славка обстучал трубку молотком – так что на оттиске получался прямоугольник нужных размеров.

– Видал, миндал! – Славка довольно ухмылялся. – Сейчас подрехтуем напильником – и за полчаса выжжем сколько надо трафареток…

В полчаса мы, понятно, не уложились, но в итоге все же справились. «Грифель» из куска деревяшки и швейной иглы у меня получился вполне фирменный, значительно дольше помыкались с «прибором». Конечно, без металлической подложки с точечными углублениями «писать» было не слишком сподручно, но ведь от меня требовались не повесть, не рассказ, а всего-навсего небольшое поздравление. Кстати, его я слепил из изречений Алисиного любимого Конфуция:

Легче зажечь одну маленькую свечу, чем клясть темноту. Счастлив не тот, кто имеет все лучшее, а тот, кто извлекает все лучшее из того, что имеет. Алиса, у тебя это получается! Ты суперская! Поздравляю!

Славка, ознакомившись с текстом, в сомнении поморщил нос, но от комментариев воздержался. Я же, часто сверяясь с распечаткой брайлевского шрифта, тут же приступил к написанию открытки. Испортил не один лист, истыкал все пальцы, но что-то такое в конце концов наработал.

Потом мы еще долго спорили, выбирая возможный подарок, чуть даже не поругались. Я-то желал подарка предельно практичного, Славка же рассуждал о какой-то там романтике, о том, что девчонкам подавай сказку и отвлеченность с полутонами. Так мы ни о чем и не договорились.

Капали минуты, набегали часы, Алиса всерьез рисковала остаться без подарка. Но снова выручил ее чудо-коралл. Проснувшись в день «икс», я достал из мешочка окаменевший реликт, посмотрел на него проясненным взором и понял, что подарок должен быть таким же маленьким и непременно живым. Не хомячком, конечно, не тараканом, а чем-то особенным. Не зря ведь Славка распинался про свою романтику.

Короче, заскочив в наш цветочный магазин, я купил Алисе кактус – крохотный, по форме почти как шарик и совсем даже не колючий, скорее, пушистый. Я его сразу выделил среди помпезных мамиллярий и загадочных астрофитумов, старчески седых цефалоцереусов и ушастых опунций. Это было маленькое существо, на кактус совсем и не похожее. Словно играющий в прятки малыш, он приподнимал над землей опушенную светлыми волосенками голову и с ожиданием поглядывал на покупателей. Понятно, я не мог пройти мимо и с этим самым «малышом» заявился к Алисе домой. Прямо с порога без каких-либо речей-заготовок протянул ей покупку.

– Это тебе! Маленький кактус. Кактусенок, я бы сказал. Вот…

– Ух ты! – Алиса приняла подарок, медленно приблизила лицо, точно принюхиваясь, затем, прижав горшочек к груди, поводила над ним ладонью.

– И впрямь крохотный.

– Я же говорю – совсем младенец.

– Здо́рово! – На щеках Алисы родились знакомые ямочки.

Я с облегчением выдохнул. Даже лоб утер рукавом. Если ямочки на щеках – значит, порядок…

А Алиса, похоже, все больше проникалась новыми ощущениями. Пальцами уже гладила пушистую головенку – не просто осторожно, а предельно бережно. У меня бы так точно не вышло – смял бы там что-нибудь и непременно поломал.

– Класс! – С горшочком в руках она вдруг закружилась на паркете. Еще и запела: – Здравствуй, кактус! Будешь жить ты у меня. И не завтра, а с сегодняшнего дня!.. Антош, я его чувствую!

– Правда?

– Ага. Он не просто живой, он еще и умный. Мне кажется, он меня слышит.

– Разве у кактусов есть уши?

– Нет, но они тоже слышат. Совсем-совсем по-другому.

Я вновь утер лоб – уже несколько озадаченно. Хотя какая разница? По-другому так по-другому. Мне было, в общем-то, все равно. Главное, что с кактусом я угадал. Коралл не подвел – подсказку выдал верную, и, глядя на именинницу, я был рад-радешенек. Даже засомневался, кому больше принес удовольствия этот подарок – ей или мне.

– Слушай, Антош, а как его зовут?

– Его? – Я озадачился. – Ах да… Мне же тут написали…

Пошарив в кармане, я извлек блокнотный листок, торопливо развернул.

– Эс… Эспостоа, – чуть ли не по слогам прочел я. – Эспостоа из вида эхинопсисов… Нифигасе! Я и не знал, что его так сложно зовут.

– Эспостоа! – протяжно повторила Алиса и, склонив голову набок, прислушалась. – Эспостоа – это что-то испанское. Или южноамериканское, правда?

– Без понятия.

Но Алиса вновь принялась напевать – уже более громко, точно исполняла загадочную арию:

– Эспостоа, пожалуйте в дом! Будем жить мы отныне вдвое-е-ем!

– Его… это… Поливать надо как-то по-особому, – припомнил я наставления продавщицы.

– Антош, ты не волнуйся! Название мы знаем, так что я все про него найду и прочитаю. И учительнице нашей позвоню. Прямо сегодня же. Ты такой умница! Прямо все-все угадал – взял и подарил мне такого друга!

Блин! Наверное, после таких слов начинаешь по-настоящему понимать, как коварна и всесильна лесть. Алиска, конечно, не льстила, но суть от этого не менялась. Из меня сейчас проще простого было вить веревки – вроде тех увиденных в магазине апорокактусов, что напоминали дреды наших девчонок.

– Я дам ему и свое собственное имя! – объявила Алиса. – Иммануил! Правда, здорово?

– Ну… Как-то больно серьезно. Прямо как у Ричарда Баха про ту безумную чайку.

– Точно! Еще и фамилию надо добавить. Там был Джонатан Ливингстон, а у нас будут Иммануил э-э… Гуль! Иммануил Гуль, неплохо, да?

– Почему Гуль?

– Ну, так забавнее и правильнее. Он же еще маленький. Хоть и Иммануил. Вот и пусть будет Гулем.

Логика была не самой простой, и я в сомнении посмотрел на пушистого эхинопсиса, одномоментно превращенного в Иммануила Гуля.

– Тебе не нравится?

– Почему же… Прикольное имечко.

– Это не ради прикола. Просто я не хочу, чтобы он был слишком серьезным. Пусть будет веселым и находчивым, как игроки из КВН. – Алиса погладила воздух над опушенным аквамариновым шариком. – Мы будем с ним мысленно беседовать.

– Телепатически?

– Ну да. Кактусы это умеют, я читала.

– Когда ты все успеваешь?! – Я хмыкнул. И явно расслышал в собственном голосе интонации отца. – Родители-то что тебе подарили?

– Они цветов мне надарили. Сразу три букета.

– А-а…

Я покосился на стоящие в вазах цветы. Гладиолусы, розы и что-то еще не очень знакомое. Нормальные такие букетищи – явно подороже моего кактуса…

– Я так боялась, что ты тоже принесешь мне цветы.

– Это еще почему? – Я на самом деле удивился. – Они же это… Пахнут приятно и все такое.

– Да, но это грустный аромат. Как на похоронах, понимаешь?

– Не очень, – честно признался я.

– Я даже стихи однажды про это написала. Был у меня давно-давно день рождения – мой первый десятилетний юбилей. И все прямо как сговорились: дядя принес цветы, воспитатели, папа с мамой… Вся комната была в цветах. И все что-то говорили, поздравляли. Я тоже старалась улыбаться, а на самом деле, не поверишь, от этих цветочных ароматов мне плакать хотелось. Вот оно само и сочинилось. Совсем коротенькое…

Отвернувшись, Алиса поставила горшочек с кактусом на подоконник и тихим погрустневшим голосом принялась декламировать:

Завидная и горькая судьба

Всех согревать последними часами,

Будь это свадьба, смерть или гульба,

Каприз игры с Верховными Весами.

Цветы я принимаю с сожаленьем,

Их нежный аромат убит, задушен,

И именинницы приветствуют рожденье

Безмолвно отходящие их души.

– Да-а… – Я не знал, что и сказать.

– Спасибо. – Алиса повернулась ко мне, и улыбка вновь расцвела на ее губах. На щеках сами собой возникли две симпатичных ямочки. – Ты, как всегда, красноречив.

– Не думал, что ты такое сочиняешь.

– Я разное сочиняю. В последнее время почему-то чаще получается грустное, а раньше сочинялось и светлое. Вот, например, такое – это я написала, кажется, в классе втором:

Пусть я не вижу, ну и что?

Я много чувствую зато,

И в жизни каждый миг ценю,

И Бога я благодарю.

Читаем книги мы руками,

Путь видим тростью и ногами,

На слух мы мир воспринимаем,

Душой и сердцем понимаем…[3]

Я ничегошеньки не понимал в стихах. Но я видел ее глаза, слышал ее голос, и этого было довольно. Алиса читала так, что хотелось слушать и слушать.

– Прочти еще что-нибудь.

Она покачала головой.

– Не сегодня. Я лучше тебе подборку свою как-нибудь дам. Сам и прочтешь, если желание появится.

– Конечно, появится!

Я прошелся по ее комнате, мельком подумал, что уже не чувствую себя здесь чужим. И Алисино пространство стало вроде как моим. В том смысле, что мне было здесь по-настоящему уютно. Уютно и хорошо. Только вот немного смущало зеркало в углу – довольно старенький трельяж, в рост человека, с резными несовременными завитушками, тесно покрывающими запертые створки.

– Ты смотришь на зеркало? – угадала Алиса.

Я смутился.

– Если честно, выглядит странновато. Понятно, что закрыто, но рядом с компьютером и светодиодной люстрой…

– Это бабушкино. Ее уже нет, а зеркало осталось. Родители хотели на дачу перевезти, а я не позволила.

– Но почему? – удивился я.

Алиса скользящим шагом приблизилась к трельяжу, осторожным движением приоткрыла одну створку, за ней – другую.

– Это как дверь, понимаешь? – тихо сказала она. – Вот нет ничего, темно, но, кажется, стоит их однажды открыть – и брызнет свет. Из того прошлого, где была она, где все было цветным. Можно будет шагнуть туда – и разом изменится весь мир.

Алисина рука медленно потянулась вперед, кончиками пальцев коснулась зеркальной холодной тверди. Плечи ее дрогнули, мне стало не по себе.

– Но ведь…

– Да, ничего не происходит. Но можно ведь надеяться…

Алиса продолжала стоять перед зеркалом, и я видел ее застывшее лицо, ее напряженные глаза. А еще чуть выше я разглядел себя – насупленного, с всклокоченными волосенками на макушке, с сурово поджатыми губами. Прав был Славка – и впрямь Угрюмый. И подумалось, что если оттуда сейчас смотрит на меня ее бабушка, выбор внученьки она вряд ли одобрит.

Я даже ладонями потянулся к собственному лицу, торопливо разгладил лоб и волосы, обтер губы, точно стирал обычную мрачноватую маску. Мне почудилось, что зеркало слегка просветлело. А может, это я стал выглядеть чуточку человечнее. Губы мои сами собой дрогнули. Ну да, вот и улыбку родил! Не так уж, оказывается, это и трудно.

– А хочешь, снова наварим леденцов? – предложил я.

– Хочу, но только не сегодня.

– А чего хочешь сегодня?

– Сегодня? – Алиса бережно затворила створки трельяжа и обернулась ко мне. – Сегодня хочу танцевать. С тобой, пока никого нет.

– Со мной?..

Горло у меня разом пересохло. Я откашлялся, и Алиса тут же встревожилась:

– Что-то не так?

– Да нет… Это что-то не в то горло… – Я, как обычно, запутался в словах, словно в трех сосенках из поговорки. – Лучше улыбнись еще раз.

– Это что? Плата за танцы?

– Не совсем… – Я мучительно конструировал нужные фразы. – Понимаешь, с танцами у меня всегда не очень складывалось…

– Ты не умеешь танцевать?

– Не знаю, не пробовал. В школе вообще-то устраивают дискотеки, но я туда ни разу не ходил.

– Антошка! Ты боишься? Боишься танцевать? – Алиса даже рот приоткрыла от изумления.

– Есть немного, – выдавил я из себя. – Как-то не получается выходить с кем-то в обнимку, да еще у всех на виду.

– Но здесь-то тебя никто не видит!

Странно это прозвучало. И, к сожалению, абсолютно точно.

Порывисто шагнув к Алисе, я взял ее за руку.

– С тобой я бы мог. – Слова давались мне трудно. – Даже у всех на виду.

– Правда?

– Правда. Но только ты должна обязательно улыбаться. Потому что эти твои ямочки… – Я осторожно коснулся ее щеки. – Когда я их вижу, то ничего уже не боюсь. Ни высоты, ни танцев, ничего.

– Тебе они правда нравятся? – тихо спросила Алиса.

– Как они могут не нравиться! У меня таких нет.

– Так ты хочешь их прикарманить?

– Хотел бы. Если бы мог… – Я снова раскашлялся. – Блин!..

– Опять не в то горло?

Она фыркнула, и мы вместе расхохотались. А потом…

Потом мы танцевали, и это было у меня впервые.

В школе меня десятки раз зазывали на дискотеки – Лариска, Славка с ребятами, но я под разными предлогами сбегал и отмазывался. Чушь, наверное, но я действительно не понимал, как так можно – обнимать под музыку совершенно посторонних людей! Пусть даже своих одноклассниц.

Алиса посторонней, разумеется, не была, да и я не просто держал ее – я в самом деле ее обнимал. Да и как было не обнимать – такую уж музыку она выбрала – божественную Наргиз, певицу, о которой я до этой минуты и знать ничего не знал…

Мы можем стать с тобой океанами,

И нас разделят с тобой материками,

Мы можем стать с тобой вечно пьяными,

А может, мы ангелы над облаками?..[4]

Медлительное торнадо кружило нас, прижимало друг к другу с пугающей силой. Я и понятия не имел, что такое бывает. Там, на Пятачке, тоже происходило нечто подобное: в крови бурлил хмель, хотелось кричать и петь, но это была Высота, это была Башня. Здесь же, кроме нас и музыки, не было ничего. И все равно я чувствовал, что абсолютно добровольно схожу с ума. Гулкое пламя било в голову, выжигало остатки разума, тело наполняла крылатая энергия, а еще…

Еще это была, вероятно, не та песня, которая требовалась для ее улыбчивых ямочек. Ямочки на щеках Алисы пропали, и из ее невидящих глаз текли слезы. А самое ужасное, что я тоже был готов разреветься. Каким-то непонятным образом я догадывался, что Алиса сейчас что-то видит. Или предчувствует. В эти ее способности она давно уже заставила меня поверить. И об этом ее предчувствии спрашивать совершенно не хотелось.

Что-то страшное и сказочное творилось с нами – в маленькой ее комнатке, с Иммануилом Гулем на подоконнике, под волшебную, обжигающую музыку.

Глава семнадцатая

Уроки, уроки и снова они же

(За 15 дней до катастрофы…)

– Тема сегодняшнего урока посвящена моде. – Эсэм величаво поправил хвостик на затылке. – Но вы будете рисовать не просто модных парней и девчонок, постарайтесь подать моду как концепцию, как зыбкую условность убегающего времени.

– Что-то больно сложно… – проныл Олежа. – Вот, например, голые пупки – это красота или мода?

– Смотря у кого! – фыркнул Лёньчик.

Ему тут же треснули по затылку. Ясно, кто-то из девчонок постарался.

– А чего? Нормальный вопрос…

– Мода, – мягко и проникновенно заговорил Эсэм, – всегда была поводом задуматься об эстетике мира, о первопричинах подражания, о нашем «мы» и нашем «я».

– А голые щиколотки? Это тоже мода?

– Это кризис в стране, обормотина! Ткани на всех не хватает – вот и укорачивают штанишки.

– Во-во! Раньше тканей навалом было, в клешах разгуливали…

– Сергей Александрович, вы тоже когда-то в клешах ходили?

Эсэм улыбнулся.

– Еще в каких! Сам лично заказывал в ателье – двадцать сантиметров у колена, тридцать восемь сантиметров внизу. Мы все тогда так модничали.

– Прямо как попугаи… – шепнул кто-то.

И по рядам прокатились смешки.

– Эх, милые мои! – Эсэм мечтательно закатил глаза. – Конечно, и мы были глупыми обезьянками. Смотрели на эстрадных звезд и тут же бросались кромсать да перешивать. Ручки у нас были мастеровитые, не испорченные легоигрушками, так что красили, подрезали, пришивали молнии, пуговицы, прочие рюльки-бирюльки. Самые простодушные накачивали мускулатуру и ждали пляжных сезонов, самые хитрые понимали, что лето в России всего три месяца, а потому измышляли дерзкие и долгоиграющие прически. – Эсэм игриво тряхнул своим хвостиком. – Но все проходит, ребятки. Были когда-то клеши, были и брюки-дудочки. Было и такое, что здоровенные мужики сумочки дамские носили.

– Да ну!

– Было, было! Как и малиновые пиджаки с крокодиловыми дипломатами, кирзачи с ватниками. Позже на смену сумочкам пришли барсетки, а мы, художники и музыканты, стали трясти львиными гривами и умудренно хмыкать в ладошки.

– Боялись?

– Скажем так: остерегались. Понимали, что мода сродни психозу. За нее запросто могли и убить. Трехдневная щетина, бритые черепа, джинсы, тюбетейки, кепки-аэродромы, нацистская форма – как думаете, что за всем этим стоит?

– Животный инстинкт! – ляпнул Славка. – Цесарь и цесарочка, гули-гули и все такое… Обосновать?

– Спасибо, уважаемый спикер, но на сегодня ограничимся моим выступлением. А впрочем, пора начинать… Итак, форма самовыражения, как всегда, свободная, однако в вышеуказанном русле. Рисуем «Моду моего века». Все, что волнует, раздражает или, наоборот, повергает в восторг и трепет.

– А почему – целого века, а, скажем, не поколения?

– Можно и поколения, но я сознательно расширяю рамки. Возможно, кому-то захочется изобразить нечто более давнее или, напротив, заглянуть на три-четыре десятилетия вперед. Сие также не возбраняется… – Эсэм звучно хлопнул в ладоши. – Команда «старт» дана. Вскакиваем на могучих пегасов – и галопом вперед!

Мы распахнули альбомы и, вооружившись кто чем, навалились на «моду». Практически взрослые люди, а рисовали, как в каком-нибудь детском саду. Пыхтели, кусали губы, подглядывали друг у дружки, прикрывали нарисованное руками. Было смешно и здо́рово. И все, разумеется, помнили слова Эсэма, утверждавшего, что все лучшее в человеке непременно отражается в его рисунках, а потому рисовать нужно с детских лет и до преклонного возраста. Как Пушкин и Жуковский, как Лермонтов и Волошин, как сотни умнейших людей планеты. Имена их Эсэм называл нам практически на каждом уроке, и что интересно – всякий раз новые.

– Гюго и Экзюпери тоже рисовали? – с места поинтересовалась Лариска.

– Всенепременно, мадемуазель! – Эсэм изобразил легкий поклон. Такое он делал, когда кто-то его приятно удивлял.

Лариска немедленно зарделась.

– Причем Гюго мог рисовать чем угодно – углем, мелом, грязью, – подхватил Эсэм. – Порой пускал в ход черный кофе и даже резал руки, используя в качестве красок собственную кровь. Все они – Сент-Экзюпери, Да Винчи, Гарсиа Лорка, Ломоносов, рисуя, открывали для себя новые мировые пространства.

– Дворники, – подсказал Славка.

– Что-что?

– Дворники на лобовом стекле, – пояснил мой друг. – Рисуя, мы расчищаем стекло и начинаем что-то видеть.

– Слава, вы ходячий кошмар! – восхищенно сказал Эсэм. – После вас, честное слово, уже невозможно говорить что-либо умное.

– Вольно, господин генерал, – нахально объявил Славка.

– Склоняю голову, ваше величество! – Эсэм картинно кивнул.

Глядя на них, я подумал об Алисе. Она ведь по этому поводу как раз и переживала – рассказывала, что слепых художников никогда не было. В отличие от слепых музыкантов, ученых, политиков и спортсменов. А я покопался в Сети и кое-кого все-таки выловил. В итоге мы поспорили. Алиса даже достала свой альбом, стала объяснять, что ради эпатажа, конечно, можно и слепому что-нибудь изобразить, но пока не создадут красок, которые незрячие начнут чувствовать, любое художество обречено на провал. Я полистал ее альбом. Рисунки были довольно сочные – луноподобные лица, уши-глаза несколько невпопад, но тела и руки-ноги – все пребывало на своем положенном месте. Тем не менее я вынужден был согласиться с Алисой. Рисовать незримое было, наверное, невозможно.

А вот лепка у нее получалась неплохо. Послушав однажды мои рассказы, она как-то достала коробку с пластилином и довольно быстро вылепила Башню – с самым настоящим Пятачком, нижним цоколем и верхним жабо-ободком. Она так и сказала: «Очень похоже на шахматную королеву», и я, конечно, не стал с ней спорить. Для наших руферов Башня и была Королевой – царственной особой среди прочих зданий города…

Класс между тем продолжал рисовать. Сидящий рядом Славка изображал людей с механическими насекомыми на руках и псами-роботами на поводках. Надо думать – создавал моду будущего. Я особенно не оригинальничал – пытался набросать вздымающуюся из тумана Башню. На уровне Пятачка парили две фигуры – мужская и женская. Парочка держалась за руки и летела ввысь. Все равно как чайки Ричарда Баха…

– Интересно. – Эсэм задержался возле меня. – Только один вопрос: если люди уже летают, зачем нужна Башня?

– Это символ, – подумав, ответил я. – Вроде вектора. Чтобы люди не забывали, в какую сторону следует лететь.

– А как же быть с модой?

– Мода?.. Думаю, она останется на Земле. А Башня и Космос – вне моды.

– Хмм… Мудро, Антон. Весьма мудро.

– Вообще-то это не мои идеи. Это Алиса. Помните, я рассказывал вам о ней?

– Передавай ей пламенный поклон! – Эсэм приложил к виску два пальца, словно отдавал честь. – Она у тебя – чудо.

Он отошел, а я, что-то почувствовав, обернулся. Конечно, это была Лариска. Буравила меня сверкающим взором. Когда Эсэм подступил к ней, она быстро перевернула свой рисунок, а после безжалостно порвала.

– Не получилось, извините…

Эсэм посмотрел на нее, потом на меня, безмолвно покачал головой. Он был зверски мудр, но и мудрость в таких делах ничего не решала.

* * *

На русском я снова получил двояк – не справился с морфологическим разбором. Считай, замазал лобовое стекло, которое на изо все мы старательно расчистили. Как сформулировал бы Сержант: «Четыре черненьких чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж». Короче, дочертились. Даже Славкина изощренная дипломатия на этот раз не спасла, а только усугубила положение.

– Лера Константиновна, но ведь Пушкин-то у нас тоже морфологических разборов не знал, сплошные тройбаны получал в Лицее.

– Что?! Ты собираешься обсуждать со мной Пушкина?

– Ну, не Пушкина, так Есенина. Он ведь тоже великий российский поэт, верно?

– При чем здесь Есенин?

– Я хочу сказать, что есть у него такие загадочные строчки – можно сказать, про нашу с вами учебу, но как их понять, не знаю.

– Про какие строчки ты говоришь?

– Да вот – из стихотворения «Забава». Он там пишет, значит, такое: «И похабничал я и скандалил для того, чтобы ярче гореть». Есенин вроде как кается, но вывод-то странный, Лера Константиновна! Ярче гореть – это, значит, работать лучше, учиться настойчивее, родителей слушаться, правда? Но, если верить стихам, чтобы так получалось, сперва нужно как следует поскандалить и посквернословить. Ну а потом уже и дела добрые пойдут в гору, и учеба наладится – так, выходит?

Олежа Краев громко заржал, девчонки захихикали. Но Лера Константиновна справилась с провокацией блестяще: ручкой пристукнула по столу, а Славку окинула умудренным взглядом:

– Если бы не знала о твоих причудах, Ивашев, наверное, отреагировала бы неадекватно. Ты ведь этого добивался?

– Что вы, Лера Константиновна!

– Добивался, Вячеслав, конечно, добивался.

– Ни в коем случае! Pas vrai! И потом, я не Вячеслав, я Святослав! Хотя мама предлагала назвать меня Радиславом…

– Все, Святослав, успокойся! Двоечку твоему другу я уже поставила. Захочет пересдать, буду ждать завтра после уроков. Однако напомню, что и у тебя с оценками дела обстоят неважно.

– Удар ниже пояса, Лера Константиновна!

– В том-то и беда. Надо бы выше пояса – чтобы где-нибудь в районе головы… Твой бы кипучий ум, Славик, да к нужному делу пристроить, сколько пользы ты мог бы принести, каких успехов добился бы в учебе!

– Так пристройте, Лера Константиновна! Я, может, этого только и хочу! Чтобы – пользу государству и всему прочему миру. Чтобы имя свое оправдать и разум кипучий.

– Значит, приходи вместе со своим другом, попробуем поработать над вашим разумом. Дабы дремучее обратить в кипучее. – Лера Константиновна не смогла сдержать улыбку.

Я даже залюбовался ею. И двойку свою простил. Нет, правда, взрослые, которые умеют шутить, а тем более учителя, стопудово заслуживают премиальных. А летом еще и бесплатных путевок к морю – пусть даже и самому Чёрному. В конце концов, и черный юмор у нас кое-чего стоит.

Глава восемнадцатая

Голубь за окном моим

«С учителями бодаться – все равно что с родителями затевать диспут о жизни», – любил повторять Славка. В том плане, что бессмысленно и себе дороже. Вот и наша пикировка с Лерой Константиновной закончилась тем, что вместо Алисы я отправился в гости к Лариске – учить базовое и постигать неведомое. Ясное дело, вместе со Славкой. Сама-то Лариска давно уже предлагала свою помощь, и было у меня такое подозрение, что по русскому Славка нарочно скатился на трояки, чтобы организовать этот самостийный урок.

Как бы то ни было, но Лариска уверенно рулила в русском, Славка на раз понимал физику, я же пребывал в свободном плавании сразу по обоим упомянутым предметам. Зато мог похвастать некоторыми успехами по части истории и геометрии. Славка считал, что подобную разновкусицу следует считать удачей, что именно в этом кроется женьшеневый корень нашего симбиоза. Хуже, если бы все трое мы любили одну только алгебру или – бррр! – какую-нибудь химию. Вот тогда был бы полный тупик, из которого пришлось бы разбегаться по репетиторам. Но раз уж нам так повезло, можно было серьезно сэкономить, и именно с целью реализации умственного симбиоза мы собрались в этот день у Лариски.

Для начала полакомились бутербродами с минтаевой икрой (Лариска сама делала – старалась), потом пили чай с вьетнамскими пряностями и только после этого взялись за главное блюдо – а именно за гранит науки, который согласно классикам следовало грызть, пока терпят несчастные зубы.

Для начала Славка растолковал (а некоторым «тугодумным» личностям и разжевал) новую тему по физике, потом Лариска взялась объяснять про основные типы сложных предложений, про подчинительные союзы и прочие ужасы, придуманные садистами от филологии. Тема оказалась настолько неподъемной, что мы со Славкой немедленно заскучали. То есть я-то реально затосковал, а Славке по большому счету было все равно. Он Лариску беззастенчиво «рисовал», маскируясь кивками и вдумчивыми почеркушками, а я все чаще поглядывал то на часы, то в окно. В этом самом окне я и разглядел запутавшегося голубя. Птица висела на крыле и время от времени предпринимала попытки освободиться. Но что-то ее держало среди веток, и всякий раз, потрепыхавшись, голубь вновь обвисал на крыле.

– Вот балбес! – Зоркий Славка тоже углядел голубя. – В чем он там запутался?

– Отсюда не разглядеть. Может, леска какая…

– А бывает, пленки от старых магнитофонов на ветки наматываются. Тоже подлая штучка.

– Ого! – Забыв про русский язык, Лариска вслед за нами подалась к окну. – И что с ним будет теперь?

– Подергается и вырвется.

– А если нет?

– Значит, так и провисит тут всю зиму, пока не превратится в скелетик.

– Ужас какой! Я не хочу, чтобы он висел!

– А кто хочет? Сама видишь, никто не помогает. Собратья мимо порхают, даже «как дела» не спросят.

– Может, они сообразить не могут, что с ним стряслось?

– Они и не пытаются. Это же голуби. Они только летают вместе – гордо да красиво, а погибать предпочитают порознь. Никакой взаимовыручки.

– Умрет же! – Лариска состроила жалобную гримаску и посмотрела на меня.

– А как ты ему поможешь? – Славка пальцами пробежался по стеклу, словно масштабной линейкой что-то там измерял. – Видишь, какая высота – метров семь, а то и девять. Умудрился запутаться на такой верхотуре, дуралей. Voici un crétin!

– Пожалуйста, не ругайся!

– Я не ругаюсь. Просто никак не подлезешь. Сам виноват.

– Главное, висит, как колдырь какой, – пробурчал я. – Тут рваться надо. Изо всех сил.

– Больно, наверное.

– И что? Оставит десяток перьев, зато – свобода! Вон лисы да волки лапы себе отгрызают, если в капкан попадают, а этому перышек жалко.

– Жуть какая!

– Это жизнь, лапочка! – вновь подключился Славка. – Суровая и подчас несправедливая. Как говорится: la vie est dure, но… Предлагаю все же вернуться к русскому. Чтобы не один, значит, голубь страдал.

Мы вернулись к занятиям. Ровным и уверенным голосом Лариса продолжила свои объяснения, Славка прилежно взялся поддакивать, а я продолжал коситься в окно. Настроение заниматься окончательно пропало. Мало того что приходилось мучить себя сложными предложениями, теперь еще и отвлекали мысли о голубе. Я даже представил себе, как висит он там и глупенько моргает. Понять ничего не может – терпит и ждет. А чего ждать-то? Что дунет хороший ветерок и освободит? Или приползет сердобольная кошка и прекратит разом все мучения?

Пару раз птица вновь делала вялые попытки освободиться, но, видимо, путы попались крепкие. Я подумал, что Славкин прогноз вполне себе может сбыться. Ночку голубь еще прокукует, а на вторую – замерзнет. А там и воронье подоспеет на обед. Так и помрет под окном у Лариски. И будем потом наблюдать его усыхающее тельце. И может, даже не один год! Летом-то еще ладно – листва прикроет, но зимой точно придется лицезреть болтающиеся на ветру косточки…

Я тщетно пытался вернуться к сложноподчиненным предложениям, но ничего не получалось. Славка – тот продолжал сохранять спокойствие, да и Лариска в окно больше не смотрела. Я даже позавидовал их нервам. Сидели себе и одолевали правило за правилом: предложения определительные, дополнительные, обстоятельственные – прямо капец какой-то! И кому это, спрашивается, нужно? Вон батю моего спроси или любого взрослого на улице – никто ничего и не вспомнит про эти придаточные предложения. Так зачем мозги засорять? Или, может, это я засоряю? Лариска-то легко выбросила птичку из головы. Алиса бы так не сумела…

– Елки зеленые, забыл совсем! – Я придвинул к себе рюкзак, заглянул внутрь.

– Чего ты забыл? – повернулся ко мне Славка.

– Да ерундовину одну. Сейчас, я быстренько…

– Антох, ты куда?

– Я недолго. Оставил там, за батареей…

Даже не потрудившись придумать подходящего объяснения, я скакнул в прихожую, сорвал с вешалки ветровку, натянул кроссовки.

Время я зря терять не стал. По несвежей земле окольцевал помойку с гаражами, добрался до злосчастного клена. Ладно хоть не тополь, все-таки покрепче будет… Я оглядел дерево, прикинул высоту и возможный маршрут. Висящий на верхотуре голубь завертел головой, видать, заметил меня, чуть трепыхнулся, но без особого энтузиазма. То ли уже устал, то ли смирился с участью. Я проверил в кармане складной нож и, примерившись, быстро полез наверх.

Деревце было совсем не то, что в парке слабовидящих. Кроссовки соскальзывали, да и рукам было не слишком комфортно. Брюки, конечно, чистить потом придется, но до первой ветки иначе было не добраться – пришлось корячиться обхватом. Я утешил себя тем, что будет потом о чем рассказать Алисе. Она-то, как пить дать, одобрит мои действия. Во всяком случае, смеяться точно не станет.

Правая ладонь влажно скользнула по коре. Я чертыхнулся. Ну да, следы птичьей жизнедеятельности. Может, даже того самого вляпавшегося в беду голубя. И с брюками, стало быть, придется потом изрядно повозиться. Перспективка, однако!

Еще несколько судорожных движений – и наконец-то получилось дотянуться до первой ветки. Вроде крепкая. Если подтянуться, можно, пожалуй, спасти брюки. Еще ведь к Лариске возвращаться, и что я скажу про свой обгаженный вид?

Я осторожно подтянулся – ветка выдержала. Я перехватился за следующую – совсем как на Башне – и дело пошло веселее. Уже и под ногами появилась нормальная опора. Улучив минуту, я обтер о ветку перепачканную ладонь, кулаком погрозил далекому голубю. Он уже не сводил с меня оранжевого глаза, разворачивал свою глупую головенку то вправо, то влево. Конечно, думал, что не просто так по его душу лезет двуногое существо. Явно хочет сожрать. А что же еще?

Ствол стал значительно тоньше, но это ладно, хуже, что веточки уже не казались надежными и безопасными – гнулись под ногами и звучно потрескивали. Пусть я и весил для своего роста совсем немного, но полцентнера – это тоже не шуточки.

Та-ак, приплыли…

Я стоял на последней, с палец толщиной ветке, дальше шли совсем уж смехотворные прутики. Ствол же вздымался еще метра на два, и чуть меньше оставалось до злополучного голубя. Зато теперь я имел возможность разглядеть, в чем именно запуталась птица мира. Виновата была сетка из-под лука, которая неведомым образом обвила одно из крыльев практически у основания. И она же крепко уцепилась за верхушечные рогулины. Выглядело это так, словно голубь сам набросил на плечико эту упряжь, намереваясь с утречка слетать на ближайший рынок за овощами. Вот и слетал, балбес…

– Антох, пугни его! Может, оторвется.

Я скосил глаза вниз. Здрасьте вам! Там, разумеется, торчали две фигурки, маленькие и опасно далекие, – Славка и Лариска. А чего я еще хотел? Они же у нас умные, догадливые – интегралы вон разгрызают как семечки, предложения сложно-ущемленные. Конечно, догадались, что я сюда направился. А может, просто в окно выглянули. Это ведь какое удовольствие – глазеть на идиота- подростка, ползущего неведомо куда и неведомо зачем. Наверное, не только они – половина двора пялилась сейчас в окна. Папа, мама, смотрите! Глупый дядя хочет разбиться. Наверное, пьяный… В общем, устроил всем представление.

– Антош, только, пожалуйста, не упади! – Голос у Лариски заметно подрагивал. Она вовсе не собиралась насмешничать.

– Постараюсь.

– Ты там на самом деле осторожнее, – предупредил Славка. – И ствол не раскачивай.

– Это не я – это ветер.

– Ой, мальчики, зря вы это затеяли…

Уже, по ходу, «мы» затеяли! Но мне было все равно, кому и какие лавры достанутся. Куда больше беспокоил голубь. Как-то надо было вызволять этого недоумка.

– Славка! – Я достал нож и сделал первый надрез на дереве. – Сейчас вся эта фиготень полетит вниз, ты подстрахуй.

– Ой, дерево жалко!

– Ага, напиши гринписовцам заяву! – фыркнул Славка.

Я и вовсе промолчал. Дерево мне тоже было жалко, но выбирать не приходилось. Либо дерево, либо голубь. А точнее – либо голубь, либо я.

Левая рука основательно устала, надрезы давались с каждым разом все труднее. На веточке я стоял только одной ногой, и это было тоже крайне неудобно. Улучив минуту, я попробовал сменить ногу, и ветка тут же предательски согнулась, нога сорвалась вниз.

– Антон!

Я ухватился за стволик двумя руками, едва не порезал себя ножом. Похоже, своей последней опоры я лишился. Ветка не переломилась, но проку от нее было теперь немного.

– Спускайся, Антох!

– Ага, щас… – Я подтянулся на руках, мешающий нож скинул вниз. – Ловите!

– Молодой человек, вы ему уже не поможете.

– Из-за какой-то дурной пичуги сейчас шею себе свернет…

– Антох, что ты собираешься делать?

А я всего-навсего собирался заканчивать весь этот цирк. Пока оставались силы, пока весь двор не высыпал из подъездов обсудить мои шансы на успех и неуспех.

Переместившись чуть выше и цепко оплетя утлый стволик ногами, я рванул на себя верхушечную часть. Силы я не рассчитал, да и как тут рассчитаешь! Дерево громко треснуло и переломилось. При этом я едва не сверзился вниз. Спасибо, выручила подготовка бывалого руфера. Руки вновь поймали зыбкую опору, спина удержала критический угол, ноги не ослабили хватку. Верхушка же с бьющим крыльями голубем пролетела к земле. Ветки царапнули по рукам, а птица мира мстительно мазнула меня по щеке свободным опахалом. В самом деле, нарушил покой, не дал умереть достойно. Хотя какое там достоинство – висел бы тут скелетоном все равно как в фильме про инопланетных хищников.

Фу-у! Я перевел дух. Теперь скоренько вниз. Пока не слишком много свидетелей вокруг, пока не объявился какой-нибудь полномочный представитель, штрафующий за сломанные деревья.

А народу уже и впрямь набежало. Толпа не толпа, но с десяток жильцов внизу собралось. Кто-то качал головой, кто-то выдавал незамысловатые комментарии или просто смотрел.

– Антон, ты прямо герой! – Лариска с ходу обняла меня, но, смутившись, тут же отступила в сторону.

– Да уж, рисковали вы, молодой человек!

– А что он там делал-то?

– Да вон – ворону какую-то спасал.

– Не ворону, а голубя…

Тут же вынырнул и Славка – протянул мне ножик.

– Полностью не распутал. Этот твой чокнутый клеваться начал. Смотри, как руку поранил, кровища хлещет. Ослина, блин!

– Он не осел, он – птица.

– По мне, так хрен редьки не слаще.

– Где он, кстати? Обидчик твой?

– Так я сетку обрезал, он и срулил. Улетел в смысле.

– Значит, нормально все?

– Ну, корявый вообще-то полет, но, может, как-то потом сбросит с себя эту ерундовину… – Славка посмотрел на кровоточащую руку, потом на Лариску. – Ты раны обрабатывать умеешь?

– Поздно, – сказал я. – У птиц на клювах бактерий как у гиен с муренами. Это тебе не чистоплотный осел, так что гангрена обеспечена.

– Мальчики, давайте побыстрее вернемся. – Лариска поежилась. – Что-то я замерзла. Да и народу кругом вон сколько собралось. И еще подходят…

Она была права. Люди продолжали подходить – уже просто узнать, что же тут такое приключилось, что дают и за кого голосуют. Лариска подхватила нас под руки, стремительно потянула к подъезду. А мы и не упирались.

Глава девятнадцатая

Смотрины

(За 9 дней до катастрофы…)

Знакомство наконец-то состоялось, но…

Я сразу понял, что родителям Алисы не понравился и лучше нам было бы не встречаться.

Конечно, они улыбались, расспрашивали об учебе, о разных пустяках – при этом и торт разрезали, и чай подливали, но я же не дурак – все видел и понимал. По-моему, и Алиса что-то такое почувствовала. Так что с каждой минутой я все больше каменел и играл в молчанку. А вот Алиса наоборот – щебетала как заведенная, явно старалась сгладить обстановку.

В общем, когда мы распростились и удалось вырваться под открытое небо, я сразу задышал свободнее. Глазам стало легче, язык ожил, плечи расправились. Правда, с настроением наблюдалась иная картина.

Алиса, конечно, вызвалась меня провожать, хотя родители пытались удержать ее дома. Она и трость свою не взяла, объяснила, что мы просто постоим немного у подъезда. На самом же деле мы все-таки медленно тронулись по тротуару. Маршрут ей был знаком до малейшей впадинки, и двигалась она более чем уверенно.

– Чего молчишь? Обиделся?

А я и правда молчал. Потому что не знал, что говорить. Да и на кого там было обижаться-то? На ее родителей? Смешно…

– Антош, ты напрасно переживаешь. Папке ты, по-моему, даже понравился.

– Ты шутишь?

– Конечно, понравился! Именно поэтому он так себя и вел. Это ревность, понимаешь? Он же мальчишка, а мальчишки все ревнивые.

– А мама? – уныло поинтересовался я. – Мама у тебя – девочка и потому ревнивая в квадрате?

– У нее – другое: она за меня боится. Она ведь помнит, как мы с тобой в лес ходили. Я тогда никого не предупредила, а вернулась поздно.

– Мы вернулись, – хмуро поправил я Алису. – Только откуда я знал, что надо кого-то предупреждать? Я думал, у вас все это как-то оговаривается.

– Обычно так и есть. Я отпрашиваюсь, они отпускают. Или по телефону созваниваемся. Но это если недалеко и ненадолго. Ну или с надежным провожатым – с Юлией Сергеевной например. – Алиса трепетно ухватила меня за локоть. – В общем, никуда бы они меня не отпустили.

– Понятно. И ты им ничего не сообщила.

– Как я могла сообщить… Я побоялась. Даже телефон отключила. Антош, мне так хотелось пройтись по лесу. По настоящим тропкам! Конечно, они перепугались.

– Бывает…

– Антон! У них же это впервые.

– У меня тоже.

– Ну прости меня! Я им все-все потом объяснила, но это же родители. Они себе места не находили, всех моих учителей звонками на ноги подняли.

– Кактус-то мой в окно не выкинули?

– Конечно, нет. Он ведь уже не твой, а мой.

Я взглянул на Алису. Лицо у нее было до того несчастное, что мне сразу стало стыдно. Распустил, понимаешь, нюни, обормотина бестолковый! Обидели его, бедного! Если разбираться, так именно Алисе сейчас должно быть по-настоящему обидно – и за меня, что я тут пальцы веером гну, и за то, что не срослось ничего со встречей.

– Ладно, проехали… – Я огляделся. – Сейчас-то тебя не заругают?

– Да нет, но лучше, если мы будем прогуливаться у них на виду.

– Тогда поворачиваем…

Мы тронулись в обратном направлении.

– Про лес я им еще раз попробую объяснить. И про тебя скажу, что ты меня зверски ругал.

– Зверски?

– Ну да! За то, что без спросу пошла с тобой.

– Тогда они вовсе меня убьют. За то, что зверски ругаю.

– Не бойся, они отходчивые. И обязательно все поймут. Потому что очень меня любят.

– Так любят, что делиться не хотят.

Это вырвалось у меня непроизвольно, и я сам не сразу понял, что же такое ляпнул.

– То есть я не то хотел сказать… Я просто подумал…

Не давая мне закончить, Алиса запрокинула голову и звонко рассмеялась.

– Чего ты? – Я почувствовал, что краснею.

А Алиса повернула ко мне лицо и вдруг прижалась плотнее.

– Да вот, представила себе, что я большой-пребольшой торт, а меня, значит, делят. Раньше-то просто было – разрезали пополам, и все. А теперь получается, что кусочек папе, кусочек маме, да еще какому-то Антону порцию надо отрезать – да не кусочек, а огромный кусище!

Она так забавно все это проговаривала, что я тоже смешливо захрюкал. Картинка и впрямь рисовалась забавной и, кстати, вполне убедительной. Пожалуй, я тоже на месте ее папаши не захотел бы делиться. Родная дочь – это вам не торт и не крендель. Тут кто хочешь разозлится. И по всему получалось, что все вновь переворачивалось с ног на голову. Не я, дурак, должен был губы надувать, а они – родители Алисы. А мне, наоборот, стоило по-человечески их пожалеть.

– Слушай! Давай вернемся, и я попрошу у них прощения, – предложил я.

– За что? – удивилась Алиса.

– За лес, за сахар испорченный – за все сразу! Я же правда как чурбан себя веду. Просто не все и не всегда понимаю.

– Я им обязательно это передам.

– И еще передай, что до меня все доходит как до жирафа – не сразу и не вовремя.

– И про это скажу. – Алиса продолжала посмеиваться.

Мне стало вдруг по-настоящему легко. Словно спутница моя взяла ножницы и перерезала леску, что стягивала горло. Раз! – и ничего нет. Ни обид, ни тяжелых вздорных мыслей. Все равно как у того голубя на клене – освободился и улетел.

– Но я ведь учусь, ты согласна?

– Согласна – что?

Она так многозначительно это произнесла, с такими игривыми интонациями, что я расхохотался.

– Ты чудо, Алиска!

– Вот это я и хотела от тебя услышать.

Она остановилась. Точь-в-точь напротив своего подъезда. И как, спрашивается, угадала? Неужели этот ее гиппокамп подсказал?

– Спасибо тебе, Антошка! – произнесла она с чувством, и от карих ее глаз, глядящих мимо и одновременно сквозь меня, мне стало не по себе. – Твой тезка, который Экзюпери, сказал как-то замечательную фразу: «Мы ответственны за тех, кого приручили».

– Тебя приручишь! – Я хмыкнул. – Или это ты про меня?

– А вот и думай теперь, кто здесь кого приручил. – Она склонила голову набок. – Но все перемелется, ты не волнуйся. Никакой вражды, как у Монтекки с Капулетти, у нас не будет.

– Уверена?

– На все сто и двести! А ты… Ты очень и очень… – Она явно пыталась подобрать подходящее определение.

– Тупой, – подсказал я.

– Нет, что ты, ты не тупой, ты прекрасный!

На это я только покачал головой.

– Прекрасным меня еще не называли.

– А меня никто не называл чудом.

Мы фыркнули одновременно, и она, качнувшись вперед, порывисто обняла меня за шею, ткнулась губами в мою щеку.

– Всё! – шепнула она. – Теперь проводи меня до двери, а дальше я сама.

Глава двадцатая

Отцы и дети

– Антон, у нас будет серьезный разговор.

«У нас» – я скривился. Говорить будет, конечно, мама. Она у нас главный прокурор. А папины функции попроще – конвой и исполняющий обязанности цербера для обеспечения «порядка в зале». В смысле – на кухне.

– Ты пропускаешь уроки, перестал делать домашние задания. В обычном дневнике у тебя пусто, но я заглянула в электронный дневник – там сплошные двойки и тройки.

– Вовсе даже не сплошные!

– А чем ты можешь похвастать?

– Есть и пятерки.

– Да что ты говоришь! Это по каким же таким предметам?

– Пятерка по изо, по обществознанию, по физкультуре…

– Изо и физкультура? Я даже не сомневалась!

– А что, нормальные предметы. И по обществознанию твердое «пять».

– Ну да, там же у вас один учитель…

– Какая разница! У меня и по истории четверка, и по геометрии в основном четверки.

– В основном… Ты скатился, Антош! Ниже просто некуда.

Я молчал. Что-то здесь было не то, я по интонациям ее чувствовал. Оценки у меня были, конечно, не фонтан, но особых изменений не произошло. Я и в прошлом году учился примерно так же.

– А еще ты общаешься с девочкой, – обвиняющим тоном произнесла мама. – Слепой девочкой!

– Ее зовут Алиса, – сухо сообщил я.

– Правильно, с Алисой. Так вот это общение… Я не знаю, отдаешь ли ты себе отчет, понимаешь ли, к чему это может привести!

– И к чему же?

– Вы убегали в лес, это так? А пока ее родителей нет дома, ты заявляешься к ним и, пользуясь состоянием девочки, устраиваешь кавардак.

– Ничего я не устраиваю.

– Не перебивай меня!

Я ощутил, что челюсти мои каменеют. Прямо как перед дракой. А ведь про Алису родители ничего не знали. Кто-то меня застучал. Юлия Сергеевна? Лариска?

Но уже в следующую минуту мама сама все и разъяснила. Оказалось, что ей звонили родители Алисы. Такой вот сюрпризец преподнесли! Видно, напугал я их крепко! Неотесанный дворовой чурбан с битой мордой. Конечно же решили навести справки. Сначала Юлию Сергеевну дернули, а после и до родителей моих дотянулись…

– Ну, скажи мне, Антон, что может быть у вас общего? Ты кружишь ей голову и совершенно не думаешь о своем будущем.

– Может, пропустим вводную часть и сразу проверим меня по тестам Германа Ро́ршаха? – предложил я.

– Антон!

Заметив, как насторожился папа, услышав незнакомое имя, я ехидно пояснил:

– Это доктор был такой чумовой – ненормальных выявлял на предмет чокнутости. Кто, значит, теста не проходил, того в сумасшедший дом отправлял.

– Не городи чепуху! – прервала меня мама. – Никто никого в сумасшедший дом не отправляет. Речь о тебе и твоем поведении.

– Правильно! Если кто-то дружит с незрячей девчонкой, то он, понятно, чокнутый, разве не так?

– Антон, ты абсолютно нормальный мальчик. – Мама нахмурилась.

– Со своими нормальными вывихами, – благодушно добавил батя.

– Мы просто пытаемся прояснить ситуацию, – продолжала мама.

Я фыркнул.

– Конечно! То вам дела до меня нет, а то вы в самое нутро лезете.

– Мы твои родители и имеем право знать, с кем ты встречаешься. И нас очень беспокоит эта дружба!

– А меня очень беспокоит этот допрос! С кем хочу – с тем и дружу.

– Как ты разговариваешь с матерью?!

– Нормально разговариваю!

Мама какое-то время стояла передо мной, потом распахнула хозяйственный шкафчик, сердито схватила банку с краской, натянула на себя садовый халат и торопливо вышла. Куда и зачем – я уже знал. Это у нее фишка такая – снимать стресс работой. Как бы ответка всему миру разом: случайным очевидцам, соседям и, разумеется, нам – своим родным. Вроде как я крашу, прибираю, а вы только гадить да мусорить умеете. Вот и делайте выводы, господа хорошие. Мир, кстати, означенные выводы делал. Соседи, что шли мимо, обычно чувствовали смущение, норовили вежливо поздороваться или, наоборот, прошмыгнуть этакими мышками. Но сейчас мама мстила не соседям, она мстила мне.

Стоявший рядом батя недовольно покачал головой.

– Да-а, брат, разозлил ты ее. Теперь дня три краской вонять будет.

– Я, что ли, виноват?

– А кто же еще? Большой уже – понимать должен.

– Что понимать-то? Что с девочками дружить нельзя? Фигня какая-то!

Батя прокашлялся. Тема для него была непростой, и все-таки он продолжил:

– Понимать должен, что спорить со взрослыми бессмысленно. Неужели не ясно?

Я даже рот раскрыл и глазами захлопал. Он прямо Славкины слова сейчас повторил. Не ожидал от него такого.

– С одной стороны – ты, щенок сопливый. С другой – мы, тоже ортодоксы тугодумные. Ты нас не слышишь, мы тебя не понимаем. Всё! Диалог немого с глухим. Абзац и точка.

На это сложно было что-то возразить. Батя, что называется, меня уел. В кои-то веки. Я покаянно опустил голову.

– И чего теперь делать?

– Что делать? Это ты у Чернышевского спроси… – Батя посмотрел сперва на меня, потом в сторону двери, за которой скрылась мама. – Ладно, проехали. Сейчас она помалюет кисточкой, успокоится немного. Ну и пойдешь – растворитель ей отнесешь.

– Какой еще растворитель?

Батя покачал головой.

– Что вы за поколение такое! Чернышевского не читаете, в растворителях не разбираетесь… Да в том же шкафчике возьми любой. Скипидар или лучше – «шестьсот сорок шестой». И тряпку какую-нибудь.

– Думаешь, поможет?

– Сам увидишь. Только подожди чуток, дай ей поработать. Заодно подъезд симпатичнее станет.

Я посмотрел на отца долгим взглядом. Вот уж не догадывался, что он такой дипломат. Да еще и хитрован в придачу. У кого только выучился? Впрочем, вопрос был риторическим. Конечно, выучился у нашей мамы.

Я прошел в свою комнату, шлепнулся на тахту, уставился в потолок. Ощущение было скверным. Словно в самую глубь груди капнули жирной такой кляксой. И даже не капнули, а плюнули. Клякса неспешно расплывалась, постепенно захватывая новые и новые территории – уже и сердце заныло, и селезенка с печенью…

И зачем мама затеяла этот допрос? Что ей – больше всех надо? Она ведь ничего не знает про Алису. Совершенно ничего. Хотя, с другой стороны, откуда ей знать, если я молчал? А теперь вот узнала и рассердилась. Ну и я, ослина такой, вспылил – вот и пошла волна. Принцип домино или, проще говоря, эстафета. А эстафета – она разная может быть – и добрая, и злая…

Между прочим, один из примеров подобной «эстафеты» мама сама же нам как-то продемонстрировала. Давным-давно ей, еще маленькой, всеми на свете брошенной, соседка Марфа стала подкладывать на дороге гостинцы. Специально издали наблюдала за мамиными маршрутами, угадывала нужную минуту и подбрасывала на дорожку то игрушку какую, то выпечку, то конфету. Мама моя долго не догадывалась, откуда на нее сыплются эти подарки. Даже придумала себе сказочных гномов, которые желают таким образом подружиться с одинокой девочкой. Но позднее, конечно, загадку раскрыла – устроила слежку и застукала соседку на «месте преступления». Мама рассказывала, что с теткой Марфой они после этого крепко подружились, хотя несбывшуюся сказку про гномов-дарителей ей долгое время было жаль.

С тех пор минуло три десятка лет, но мама играла в те же игры – в летние дни привязывала к длинной нитке какую-нибудь куклу или машинку и спускала с балкона вниз. Тремя этажами ниже нас жили близняшки, которые тоже, видимо, успели уверовать в каких-нибудь небесных чудо-гномиков. Насадка срабатывала, и мама радостным криком приветствовала «поклевку». Затем позволяла малышам благополучно отвязать гостинец и при этом сама напоминала маленькую шкодливую девочку. От нас она совершенно не таилась, и, наблюдая за ней, я чувствовал, как от детской ревности постепенно дозреваю до осознания чего-то удивительно простого и необходимого. Ведь именно мама привела меня к пониманию того, что делать подарки куда круче, чем тупо получать.

В общем, я сделал все, как сказал батя. Отнес маме тряпку и бутыль с растворителем. Еще и помог докрасить верхнюю полоску у самого потолка. Совет сработал. С мамой мы помирились. Во всяком случае, по поводу Алисы мы больше не ругались.

Глава двадцать первая

Башня-утешительница

И все равно две выволочки за один-единственный вечер – это было для меня многовато. И неизвестно еще, какая из них оказалась тяжелее – от Алисиных родителей или моих собственных. Но главное, что от Алисы меня, в сущности, отрезали – как тот же кусок торта. И потому было мне бесконечно грустно. Как однажды срифмовал Славка: «Навалилась депрессуха – синелицая старуха…»

Несмотря на поздний час, я поплелся к Башне. Даже про возможную охрану подумал с абсолютным равнодушием. Даже лучше, если поймают. Может, арестуют или побьют. По-любому станет легче…

По дороге, натянув на голову наушники, я включил плеер с любимой песней Алисы.

Так вот, теперь сиди и слушай:

Он не желал ей зла,

Он не хотел запасть ей в душу

И тем лишить ее сна…

Я шагал в такт словам – прямо как солдат на параде. Правда, песня была совсем не парадная. Последний куплет меня и вовсе на секунду-другую оглушил.

Какая, в сущности, смешная вышла жизнь,

Хотя что может быть красивее,

Чем сидеть на облаке и, свесив ножки вниз,

Друг друга называть по имени![5]

Вконец опустошенный, я снял наушники, вместе с плеером сунул в карман. Парков у нас мало, и потому, несмотря на позднее время, народу в аллеях хватало. Гуляли парами, гуляли целыми семьями…

Услышав грозное гудение, я едва уклонился от несущегося самоката. Транспортное средство, гремя колесиками, пронеслось мимо. Я оглянулся. Два сияющих младенца – он и она – гнали что есть духу навстречу друг другу. Ромео и Джульетта лет пяти узрели друг дружку издалека и вовсю спешили, толкались ножками, даже не пытаясь скрыть распирающее их счастье. Смотреть на них было удивительно тепло, хотя червивые мыслишки все равно копошились: в самом деле, вот катят они и не ведают, что ждет их в наползающем будущем. А там, в этом будущем, будет и школа с цифровым бредом, и горькие сериалы из обид-разочарований, и скучноватые болезни с неизбежными потрясениями. И как хорошо, как славно, что всего этого малышня еще не ведает, не утратив способности радоваться пустякам, хотя, возможно, эти пустяки и знаменовали для нас настоящее счастье…

Нет, правда, сейчас я жутко завидовал этим малышам! И при этом желал им всего самого хорошего. Ведь и я тоже был когда-то таким! На самокате, кажется, не гонял, но во двор так же выбегал, пылая от внутреннего и беспричинного восторга. Если же меня сопровождали родители, счастья было вдвое больше. Да, так оно в точности все и обстояло! Почему же проходит время – и мы расстаемся? С родителями, с друзьями детства? Почему превращаемся в чужих людей? Что тому виной – учеба, работа, жизненные заботы? Или, подрастая, мы попросту отчаливаем от родных причалов, поскольку именно это заставляет нас делать природная программа?

Как бы то ни было, но сегодня батя меня здорово выручил. Тоже ведь мог взорваться, накричать. Но почему-то встал на мою сторону и дал добрый совет. Может, тоже припомнил свои детские годы? Или меня маленького вспомнил…

Я застыл как вкопанный посреди тротуара. Сзади в меня чуть не врезалась коляска.

– Молодой человек! Что же вы!..

– Извините. – Я шагнул в сторону.

В памяти всплыл эпизод, когда, играя со мной, батя притворился мертвым. Сидел-сидел на диване, а потом повалился и замер. А я… Сколько мне тогда было? Года четыре, наверное, – почти как этим мальцам на самокатах… Но я отлично помнил, как сжалось сердчишко, каким стылым ужасом обволокло внутренности. Словно в сугроб кинули – без одежды, без всего. Нет, истерикой это не было, но я бросился к отцу, принялся его трясти, гладить по щекам, по груди. И при этом я что-то безостановочно кричал, слезы, сопли – сколько из меня всего брызнуло. А батя… Не сразу ведь открыл глаза! Какое-то время еще притворялся. Потом сел, обхватил меня, рыдающего да вздрагивающего, растерянно заулыбался.

– Ну, все-все… Я пошутил.

Только какие там шуточки! Я-то ведь чуть не умер – и потому продолжал рыдать у него в руках, все никак не мог успокоиться. И что-то дошло до него – медленно, но дошло.

– Ну, чего ты, Антох? Это же шутка.

– Я ду-мал… Что ты… У-мер… – Я заикался. Слова выталкивались из груди ледяными царапающими кусочками. Словно я выплевывал плохо разжеванную сосульку.

– Дурачок… Не знал, что ты такой нежный…

И непонятно было, чего в его словах больше – сочувствия или осуждения.

И зачем я только это запомнил! Все, до последней секундочки, до последнего своего болевого всхлипа.

А в груди и впрямь все болело – совсем как после падения на лыжах. И ведь тоже примерно в те же годы случилось. Кто-то тогда на санках да снегокатах развлекался, а мы вдвоем на лыжах рискнули: батя сзади, я спереди. Батя здорово гонял – разряды как многоборец имел, и никакие горки его не пугали. Может, и невысокая была та горка, но выше вроде в нашем лесу и не было. Вот и скатились. Уже внизу то ли вылез кто впереди, то ли подбросило на трамплине, но кувыркнулись. Батя на меня упал, удар был такой, что на секунду-другую я потерял сознание. Даже подняться не мог. Батя снял с меня лыжи, на руках отнес в сторонку, перепугался страшно, все ощупывал, спрашивал, где болит. Но отсиделись, отдышались, попёхали домой. Или на такси доехали? Этого я уже не помнил.

Даже странно – почему память так работает? Самую гадость только и подмечает, зарубки делает там, где не нужно. Или это я урод такой злопамятный? Нормальный человек забыл бы все, а я выволок на свет и полощу. Зачем? Для чего?

Ну да, батя не педагог, и что с того? Все равно ведь любим друг друга, все равно дружим. А иногда ругаемся и по нескольку дней друг с дружкой не разговариваем. Но хоть наказывать перестал – и то хлеб. Хотя с этим я тоже до конца так и не разобрался. По сию пору не знал, можно ли с таким, как я, обойтись вовсе без рукоприкладства?

В школе у нас ювенальщик раз выступал, номера телефонов раздавал – на случай, если надо будет пожаловаться на суровых родителей. Потому что, как выяснилось, ни бить, ни ругать нас они права не имеют. Если что – и наказать их можно за это. Вполне по закону… Одноклассники потом на переменах бумажки с номерами рвали, на подоконниках демонстративно разбрасывали. Типа сами стучите на своих родителей. Не все, кстати, рвали, это я тоже подметил. Вот классная наша, Зинаида Матвеевна, болезненно на этот демарш отреагировала – добрую половину урока пыталась растолмачить слова ювенальщика. Говорила, что имеются в виду неблагополучные семьи, где всё на криках и кулаках, где наркота и сплошные пьянки. Акценты она, конечно, смягчила, но впечатление от гостя все равно осталось самое пасмурное. И про семьи неблагополучные мы всё к тому времени знали. Скажем, у Таньки Максимовой пила мать, у Вовки Ломтева – батя, а у Краева Олежи крепко поддавал дед. Иногда и в школу за внуком поддатый приходил – это когда мы еще совсем мелкими были. Веселый такой, лысый, горластый. Мог врезать не только Олеже, но и любому из нас. Драку как-то разнимал – так всем поровну накидал – и пендалей, и подзатыльников. И ведь никто не обиделся. А как еще с нами совладаешь? Нормальное дело для пацанов…

Ото всех этих мыслей стало совсем грустно. Верно, поэтому я даже не попытался таиться – забор, огораживающий Башню, перемахнул совершенно открыто. И снова полез по внешней лестнице. Назло всем. Заодно и перекладину свою проверил. Все было на месте, и все было как надо, и, пожалуй, впервые последний «качающийся участок» я одолел практически без внутренней дрожи. Страх перед миром и чужой нелюбовью оказался сильнее страха перед высотой.

* * *

На Пятачке я обнаружил Сержанта. Судя по всему, он заявился сюда ровно за тем же, зачем и я. С кем-то, верно, поцапался – вот и пришел. Коренастый, всегда подтянутый, на этот раз он выглядел уставшим и осунувшимся. Я пожал ему руку, молча устроился на самом краю. Так мы и молчали, созерцая смуглеющий город с высоты птичьего полета. Шелестел ветер, без устали плыли облачные караваны, а в голове у меня звучала странная музыка – этакий «кроссовер», смесь всего того, что я услышал за последние месяцы – «Високосный год», «Адажио» Джадзотто, песни Наргиз и Матьё, композиции Эннио Морри-коне…

Спрашивается, что мы здесь делали? Лечились и набирались сил? Но ведь когда с родителями все было тип-топ, я тоже сюда выбирался. Или в том и крылся феномен Башни, что с ней хотелось делиться любым настроением – плохим и хорошим? Негатив она превращала в позитив, а позитив раскрашивала в радужные цвета…

Поднявшись со своего места, Сержант пересел ко мне, дружески хлопнул по плечу.

– Ништяк, братишка, все перемелется. Это я тебе точно говорю.

Вот так. Безо всяких объяснений и предисловий.

– Время тут какое-то другое, – сказал я. – Иначе течет.

– А его здесь вовсе нет, – уверенно заявил Сержант. – Это там, внизу, оно спешит да кряхтит-задыхается, а здесь время отдыхает и дремлет.

– Стоит на месте?

– Нет, Антох, оно дремлет. Потому как нет здесь ни прошлого, ни будущего. Одно только настоящее. И все оно здесь – на этом самом Пятачке.

– Вечность на ладони, – припомнил я Славкино изречение.

– На ладони? – Сержант задумался и даже поднял перед собой руку, развернул ладонью вверх. – Наверное… Здесь и ладонь – опора, а внизу… Внизу ладоней нет – одни кулаки. Потому и плющат нас там как хотят. Гнобят по-черному…

Он задумчиво посмотрел на меня.

– А знаешь, я бы сюда приводил всех больных и несчастных. Все равно как на прием к врачу. Уверен, многие бы вылечивались. Еще и побыстрее, чем в больницах. Думаешь, нет?

Я пожал плечами.

– Наверное, да. Это же Башня.

И сразу вспомнил об Алисе. Вот бы ее сюда! А вдруг?.. Ведь случаются в жизни чудеса. Иконы там всякие лечат, места́ силы… Вот и Башня попыталась бы ей помочь. Неужели все настолько невозможно?

– Все перемелется, браток, – точно откликаясь на мои мысли, тихо повторил Сержант. – Это я тебе точно говорю…

* * *

Алиса позвонила мне поздно вечером – практически перед сном – и шепотом поинтересовалась:

– Антош, ты знаешь, с кем встречалась сегодня моя мама?

– С прокурором области? – предположил я. – Требовала приставить к ее дочери вооруженную охрану?

– Она встречалась с твоей мамой.

– Что?.. – Мне показалось, что волосы на моей голове явственно шевельнулись. – Вот же блин! Лучше бы это был прокурор… А чего ты шепчешься? Тебя посадили в карцер?

– Я у себя в комнате, под одеялом, но все равно могут услышать.

– Да-а, ситуация!.. Как думаешь, о чем они говорили?

– Антон, ты меня удивляешь! Конечно, о нас с тобой. О чем еще могут разговаривать две мамы!

– Да о чем угодно! О ценах на сумочки, о турецких пляжах…

– Антон, прекрати! Я говорю о мамах настоящих и хороших.

Я стиснул телефон крепче. «Настоящие и хорошие мамы» – это звучало многообещающе. Я бы сказал даже – провокационно.

– Ну и?.. – Я сипло прокашлялся. – Объявлено начало войны?

– Дурачок! Я ведь уже говорила тебе: никакой шекспировщины, все прошло замечательно.

– Это сказала твоя мама?

– Ничего подобного. Не произнесла ни единого словечка.

– Тогда с чего ты взяла, что военное положение снято?

– Пять минут назад она вошла в мою комнату и погладила меня по голове.

– Чего?!

– Анто-о-он, ну ты на самом деле иногда прямо как жираф!

– Погоди! Ну погладила – и что дальше? Откуда такие выводы?

– Спокойной ночи, жирафенок! – Алиса хихикнула. – К утру, надеюсь, как раз поймешь…

Она немного ошиблась: я понял все не к утру, а значительно раньше, когда, поставив на зарядку половину своей электроники и отключив другую, начинал уже мирно посапывать в подушку.

Дверь не скрипнула, но присутствие мамы я все равно ощутил. Это у меня чисто «сыновнее» сработало – на уровне телепатии. Я затаился и правильно сделал. Секунду спустя ее ладонь мягко опустилась на мое темя, ласково погладила. Пульс у меня скакнул, в голове застучали звонкие молоточки. Забавно, но я явственно ощутил тот кусочек мозга, который Алиса именовала гиппокампом. Должно быть, он и разъяснил мне все происходящее. Во всяком случае, я понял, что мамы наши о чем-то договорились и войны Монтекки с Капулетти у нас точно не будет.

Глава двадцать вторая

Час откровений

(За 7 дней до катастрофы…)

Честно сказать, взаимная эта провожаловка стала раздражать меня с первых минут. Ничего не попишешь, Славке я был нужен, чтобы не ускакала Лариска, и таким вот нелепым трио мы шлепали себе по улице. При этом Славка вовсю щеголял своим французским, прямо засыпа́л нас пословицами и поговорками.

– Le temps c'est de l'argent. «Время – деньги»! – вещал он. – Самое грустное, что раньше это звучало иронически, теперь стало слоганом века. И даже много хуже, поскольку деньги все больше превращаются в цель и единственный смысл.

– А по-моему, ерунду ты городишь, – дерзко откликнулась Лариска. – Главный лейтмотив остается тем же: – Tout passe, tout casse, tout lasse. «Все проходит, все разрушается, все угасает». Или, говоря проще: souviens toi de la mort.

– Ага, memento mori, знакомо! – хмыкнул Славка. – «Ничто не вечно под луной» и все такое. Только, уважаемая комбатантка, эти прописные истины нужно еще осмыслить, а сегодняшний мейнстрим дальше хоббитов и пивной кружки никак не желает подняться. Rien ne dure éternellement, милая…

– Слушайте, вы задолбали! – вспылил я. – А по-русски уже совсем разучились говорить? Полный зашквар для высоколобых?

– Серьезный аргумент! – Славка засмеялся.

– Ты бы не ржал, а в секцию меня к себе пристроил, – пробурчал я.

– Антох, мы про это сто раз говорили! Если бы от меня зависело… Я сам там благодаря дядьке родному. И кстати, к нему я уже тысячу раз насчет тебя подкатывал. Но у нас же десантный аэроклуб, там жесткие правила, минимальный возраст – шестнадцать лет. И то с разрешением от родителей. Потому что не просто парашюты, а спортивные парапланы – значит, реальный риск, ответственность и все такое.

– Короче, взросляки боятся, как бы чего не вышло.

– Конечно, боятся! И за меня дядька лично поручился, но все равно риск…

Я сумрачно уставился себе под ноги. Прав был Славка: не мог он меня пристроить. Сам торчал там на птичьих правах. Только вот птичьи – они, может, и птичьи, но так и произрастают из кого-то орлы да чайки Ричарда Баха, а из кого-то – хомячки да полевые мышата… Хотя это была уже зависть, а друзьям завидовать – это уже голимая топь. Да и не только друзьям. Батя мой относился к подобным вещам абсолютно практично. Скажем, нет у тебя чего-то – голоса певческого, пальцев музыкальных, актерского таланта – так и рвать рубаху на груди нечего. Записывай те же голоса и тех же музыкантов, фильмы смотри с удивительными актерами и балдей, получай удовольствие. Книги кто-то пишет отличные? Опять же читай и наслаждайся. Они что-то создали – и молодцы! А ты молодец, что сумел оценить и пользуешься этим. Если же завидуешь тому, что сам способен заработать и приобрести, то тут еще проще. Нет силы – качайся, не знаешь семи языков – учи. Методик-то козырных навалом – тот же Славка подскажет да научит. В общем, вырастай и не ной…

Мы перебежали улицу на помаргивающий зеленый, с улыбками проводили разодетую в пух и прах толстушку. Высоченные шпильки, ярчайший наряд, бусы, браслеты и прочие висюльки делали ее похожей на новогоднюю елку.

– Веяние эпохи, – ядовито прокомментировал Славка.

– Зависть, – пробурчал я.

А Лариска и вовсе пренебрежительно дернула плечиком.

Кинув в ее сторону восхищенный взгляд, Славка продолжил:

– Человека красит не седло и не сбруя. Обряди любую корову в королевские шелка, она так и останется коровой. А настоящая красота и в рваной дерюге будет примой-балериной.

– Это ты к чему?

– А к тому, что лучше бы учили их красиво говорить да мозгами работать.

– И глазами сиять, – добавил я.

– Что? – Славка посмотрел на меня с удивлением, но тут же согласился: – И это полезно. Грация, мимика, декламация – без этого девчонкам никуда.

– А что это вы о себе ничего не говорите! – возмутилась Лариска.

– Про нас – все то же самое, разве нет?

– А вот и нет! – Лариску явно покоробили слова о «седле» и «корове». – К вам, мои дорогие мальчики, у нас всегда будут повышенные требования.

– В том смысле, что голь перекатная вам без надобности? – не без ехидства осведомился Славка.

– Конечно, а как ты думал! Хотите настоящей красоты, учитесь у природы. Там все грамотно и с умыслом: голубь воркует да танцует, павлин перья распускает, волки да олени на турнирах за нас бьются. Мы должны выбирать, а не вы! И выбирать, к вашему сведению, самых-самых!

– Поня-атно… – протянул Славка. – За неимением рогов да перьев годятся дачи, машины, яхты.

– Да хоть бы и так! На голом месте гнезда не совьешь. И соловья баснями не накормишь.

Мы обменялись со Славкой многозначительными взглядами.

– Вот так-то, Антох! – Мой друг печально скривился. – А мы-то с тобой губу раскатали, про космос с культурой рассуждаем, про Эмпедокла с Аристотелем базары разводим. А главное в жизни и забыли.

– Начинается! – Лариска фыркнула. – Как нас шельмовать, так это нормально, а сами тут же уздечку закусили.

– Во-первых, не уздечку, а удила. А во-вторых, я бы еще от Ульки мог все это скушать, но от тебя?! – Славка, похоже, расстроился по-настоящему. – Ладно, пора мне, пожалуй. Дальше допрыгаете сами. Пока!

Он стремительно свернул в боковой проулок, оставив нас с Лариской вдвоем.

– Оби-иделся… – с непонятной интонацией протянула одноклассница. По-моему, она была довольна. Даже румянец проступил на ее аристократических щечках.

– Имеет право.

Я обреченно подумал, что сейчас мне придется с ней разговаривать, как-то развлекать, но этого не случилось. Лариска неожиданно сама нашла тему для разговора:

– А я ведь, Антон, бросила из-за тебя курить.

– Здрасьте! – Я уставился на нее. – Я-то тут при чем?

– А ты не помнишь? Вы со Славкой и Олежей на крыльцо однажды вышли, а мы там стояли курили. Ну, ты и давай возмущаться – вроде как вонища-табачище, дышать невозможно и все такое.

– И чего?

– Еще гадостей всяких наговорил.

– Я что-то не очень помню…

– Зато я помню. Говорил, что целоваться с курящими телками – последнее дело. Что лучше в туалет пойти, чем на крыльце с нами торчать.

Я смутился.

– Ну и чего такого? Я даже не ругался, получается.

– Уж лучше бы ругался… – Лариска нахмурилась.

Бросив на меня быстрый взгляд, надолго замолчала. Шагала себе насупившись, каблучками поцокивала. Я уж подумал, что она тоже решила разобидеться, как Славка, но она вдруг нейтральным голосом сообщила:

– А к ней я, между прочим, тоже ходила.

– Куда это – к ней?

– Да к ней… Хотела посмотреть, переброситься словом.

Она так и не назвала Алису по имени, но я понял, о ком идет речь. И потому не спешил реагировать. Даже чуть отвернулся.

– Она красивая, – сказала Лариска.

Я пожал плечами. Трудно было такое обсуждать. Особенно после недавних заявлений про «седло» и «корову». Честно говоря, я и сам толком не знал, красивая Алиса или нет. Вот Улька точно была красивой. Наверное, и Лариску можно было считать симпатичной. Тут я рассуждал спокойно, без особых метаний. А Алиса… Алиса изначально была другой. Я ведь сразу записал ее в родные. Ну да! Самое подходящее определение! Родной она была – с самых первых секунд и до последней своей черточки. Даже не очень уверенные ее движения были куда милее грациозной походки иных моделей. А неумение скрывать свои чувства, восторженные интонации, вечная готовность откликаться на каждое слово – все это повергало меня в какую-то запредельную оторопь. Каждый раз встречаясь с ней, я с какой-то болезненной остротой понимал, что таких людей не бывает, а она была и существовала!

– Знаешь, какая мысль меня тогда посетила? – Лариска вновь дернула плечиком – на этот раз как-то неуверенно. – Нет, правда, ты не обижайся, но она так на меня смотрела, так щурилась, что я сразу подумала: а не разыгрывает ли она слепую?

Я покачал головой.

– Она начала терять зрение в четыре года. Какое-то редкое воспаление сетчатки. Постепенно теряла. На протяжении долгого времени. С тех пор у нее и осталась эта привычка. Она всякий раз точно всматривается в собеседника и зрение напрягает. По-настоящему.

– А видит по-прежнему мглу, – заключила Лариска.

– Не совсем.

Я подумал, что, наверное, не стоит откровенничать с одноклассницей, но она ведь сейчас по-доброму со мной говорила. И видно было, что не ехидничает, а в чем-то даже завидует Алисе. Мне стало вдруг ясно, что Славку она прогнала намеренно. Видимо, хотела поговорить со мной об Алисе.

– Что значит – не совсем?

– Возможно, кое-что она все-таки видит. Только это совсем другое.

– Другое? – Лариска меня не понимала.

– Она говорит, что видит особый свет. Излучение от людей, от предметов. И свет этот очень разный – иногда неприятный, зловещий, а иногда теплый, весенний, даже пульсирующий.

– Как сердце?

Я кивнул. Больше касаться Алисиных секретов мне не хотелось, и, чтобы не молчать, я резко сменил тему. С ходу начал рассказывать о Славке. Про то, как он спас нас на «стрелке», как зависал и подтягивался на жутковатой «стремянке». Помянул о Славкиной сестре Катьке. Только вот чем больше я рассказывал про своего друга, тем скучнее становились глаза у Лариски. Вполне возможно, она меня уже и не слушала.

Когда же мы подошли к музыкальной школе, в которой Лариска занималась на фортепиано, меня бесцеремонно оборвали.

– Я все поняла, Антош, не надо продолжать… – Одноклассница заботливо поправила лямку на моем плече. Чуть помолчав, тихо добавила: – Ты береги ее, она у тебя правда хорошая. Даже очень и очень. И знаешь что… Как-нибудь при случае расспроси ее про мой свет.

– Про что расспросить? – не сразу сообразил я.

Лариска смутилась.

– Ну, ты же говорил, она по-особому видит. Вот и спроси, какой свет исходит от меня.

– Зачем тебе это?

Лариска еще раз погладила лямку на моем плече, неловко улыбнулась.

– А можешь и не спрашивать. И вправду – зачем?

* * *

Звонок Алисы застал меня на качелях. И сразу что-то изменилось во вселенной: небо посветлело, в груди потеплело. Я и не думал, что мир способен преображаться так быстро.

– Знаешь, Антош, я много думала и поняла, что очень хочу побывать на Башне.

– Что?!

– На Башне – на самом верху.

Я оторопело молчал.

– Ты говорил, там время останавливается, а мне это очень и очень нужно. Алё, Антон? Ты куда пропал?

– Я здесь, Алис.

– Ты проводишь меня туда? На ваш Пятачок?

Нет, она не умоляла, не упрашивала и не ставила ультиматумов. Однако реакцию ее родителей и той же Юлии Сергеевны предсказать было проще простого. Именно поэтому следовало проявить твердость и сказать твердое «нет». Объяснить про риск, про ответственность и прочие дела. Уверен, Алиса поняла бы все правильно и, может быть, даже не обиделась. Но я, соскучившийся и одинокий, сделать этого не сумел. Я открыл рот и в очередной раз сказал то, что говорить не следовало.

Я сказал ей «да».

Глава двадцать третья

Здесь вам не равнина

(За 3 дня до катастрофы…)

Уроки я еле высидел. Даже на изо крутился и вертелся. И уже в три часа мы шагали с Алисой к Башне.

По дороге я подробно расписывал ей препятствия, которые нам предстояло одолеть. Возможно, я даже пытался ее напугать, рассчитывая, что в какой-то момент она передумает. Но этого не случилось. Тросточка ее бодро постукивала, а с лица не сходила мечтательная полуулыбка. Поглядывая на нее, я чувствовал двойственное желание: с одной стороны, хотелось прекратить все и повернуть назад, с другой – наоборот, тянуло ускорить шаг и, добравшись до Башни, сделать все, чтобы она побыстрее очутилась на Пятачке.

Конечно, еще оставалась вероятность того, что нас задержит охрана, но все обошлось. Телефоны мы, как и положено, отключили, двигались по возможности бесшумно. Сетку-рабицу в заветном месте я легко отогнул, Алиса пролезла через дыру без помех.

– Откуда ты знаешь этот проход? – шепнула она.

– Так мы же сами его и сделали. Специально постарались, чтобы со стороны было незаметно. Кто-то лезет поверху, а мы всегда здесь. Седьмой столб, начиная от бетонки…

Пес, разгуливающий внутри периметра, пару раз тявкнул, подбежав к Алисе, ткнулся носом в ее колени. Она тут же присела, обхватила пса за шею, и через минуту они были уже друзьями. Виляя хвостом, пес проводил нас до самого цоколя. Спасибо хоть не лаял.

Если бы я не видел, как Алиса карабкается на то первое наше совместное дерево, как раскачивается на качелях, наверное, я ни за что бы не решился вести ее сюда. Слазили бы для начала на какую-нибудь заброшенную ЛЭП, поползали по пожарным лестницам, по тем же деревьям. Но Алиса не была комнатным ребенком, и внутренний каркас Башни, я не сомневался, окажется ей вполне по силам.

Так оно и вышло. Забравшись на цоколь, я спустил ей трос, к которому она и пристегнула свой монтажный пояс. Далее я тянул ее вверх и подсказывал – за что хвататься, куда ступать правой или левой ногой. Раз-другой сердце у меня екало, но только от того, что я видел, насколько она мне доверяет! Все команды Алиса выполняла безупречно и практически не путалась. Да и тянуть ее было не столь уж трудно. Нет, легонькой она совсем не была, но то ли сил у меня от волнения прибавилось, то ли мне исправно помогала сама Алиса.

– Это и есть цоколь, – уже наверху объяснял я. – По-научному – ростверк. Бетонное основание, с которого и началось главное строительство Башни. Здесь много чего планировали разместить – ресторан, телестудию… Но в итоге ничего не получилось. В стране начался хаос, стало не до того. Но именно отсюда стали наращивать ствол Башни – по специальной технологии, бетонными кольцами. А внутри расположили каркас лифтовой шахты, по нему мы сейчас и полезем. В связке, как и положено у альпинистов…

Алиса внимала каждому моему слову. Чудо, а не ученица!

Я думал, подъем наш пойдет сложнее, даже прикидывал, что раньше чем в пару часов мы не уложимся, но Алиса и тут все перекроила по-своему. Должно быть, помогала ее уникальная память. Всю эту конструкцию с повторяющимися укосинами и перекладинами она уже минут через десять – пятнадцать четко уложила в голове. Все равно как карту городских улиц. Поднимаясь чуть выше и часто оглядываясь, я изумленно наблюдал, как она передвигается, уверенно цепляясь за металл, совершенно точно зная, куда протягивать руку, чтобы поймать нужную трубу. Елки зеленые! Да она была прирожденным альпинистом, о чем я тут же ей и сообщил.

– Только не перехвали меня! – Остановившись, Алиса запрокинула ко мне сияющее лицо. А потом звонко причмокнула губами.

– Это был поцелуй?

– Это мое спасибо за то, что ты меня сюда вытащил. С твоей стороны это настоящий подвиг!

– Не вздумай рассказывать про этот подвиг родителям! – хмыкнул я. – Лес – это всего лишь лес, а за Башню меня точно убьют.

– Обещаю. – Алиса качнула головой. – Про это моим лучше действительно не говорить.

– И Юлии Сергеевне тоже.

– Согласна.

Я осмотрелся. Мы находились еще не слишком высоко – метров шестьдесят – семьдесят от крыши цоколя. На стене справа обнаружились незнакомые метки. Какие-то цифры и символы. Что они обозначали, было неясно, да я и не стал забивать ими голову.

– Как тебе тут? Не страшно?

– Не-а! – Алиса бедово тряхнула головой. – А вот раньше, после твоих рассказов о Башне, у меня даже руки дрожали. Представь, учительница на уроке диктует, а я писать не могу – грифелем мимо прибора попадаю.

– Ты просто не бывала здесь. Отсюда и страхи.

– Я за тебя боялась.

– И зря. Я всегда суперосторожен, даже на «стремянку» ни разу не вылазил.

– «Стремянку»?

– Это я тебе потом покажу-расскажу. Уже наверху.

– Антон! – Она пошарила в воздухе, и я позволил ей поймать свою руку. – Это правда, что тут много людей разбилось?

– Во-первых, не так уж и много, как говорят. А во-вторых… – Я вздохнул. – Как правило, причины были банальные: либо алкоголь, либо суицид.

– А Саша Курбатов? Помнишь, ты рассказывал?

– Ну… Санька – это другое. – Я подумал, что про Саньку, наверное, не стоило сейчас поминать. – Про него только догадки. Может, чересчур расслабился. А может, заигрался…

– Заигрался? Это как?

Я нахмурился.

– Понимаешь… Смерть – такая штука. Наверное, нельзя с ней шутить. А Санька – он заводной был, сам судьбу дразнил. Все равно как прохожий – собаку на цепи. Только если обозлишь такую собаку – укусами не отделаешься.

Алиса кивнула, а мне стало досадно. Хотел ободрить ее, а сам, наоборот, страху нагнал.

– Но мы будем бдительны и аккуратны, – уверенным тоном произнес я. – Если отдохнула – вперед! Косая перекладина у тебя прямо над головой.

Но подсказка ей и не потребовалась, она ухватила укосину, словно и впрямь ее видела. Наше восхождение продолжилось.

На всем пути мы отдыхали еще пару раз. Не потому, что уставали, а так распорядилось «начальство». То есть я. Все-таки Алиса была здесь впервые, и даже легкая усталость могла сыграть роковую роль. Так ведь обычно и разбивались разные неумехи – на ложном расслабоне, на суетливой поспешности. Трос, который нас связывал, выдержал бы и тонну, но это уж я зарок себе такой дал: с Алисой нельзя рисковать даже в самом малом.

Только зарок зароком, а, видимо, не стоило нам поминать про смерть и судьбу. Фишка, брошенная незримой рукой, легла не самым правильным образом, и виноват в этом оказался Карась…

В этот раз он тоже лез по каркасу – как всегда быстро, в знакомых наушничках. Наверняка слушал любимый рок. Нас он, конечно, видел, но внимания не обратил – попросту обошел, как обходит какой-нибудь «нисан» старенький «москвич». А вот Алиса его не видела и, когда протянула вперед руку, ткнулась в летящий ботинок Карася. Он-то ее даже не почувствовал, а она испуганно дернулась и сорвалась. Я даже охнуть не успел, как в один миг натянувшийся трос заставил мои ноги соскользнуть с перекладины. Я как раз перехватывался и сгруппироваться не успел. Ноги мои бессильно бултыхнулись, я повис на одних руках, удерживая два человеческих веса.

– Карась! – заблажил я. – Стой, гад! Вернись!

Это было бы самым простым выходом. Карасю ничего не стоило скакнуть вниз и взять нас на буксир. Он и недалеко совсем поднялся – метра на три или четыре. Но нас он не слышал. Плеер гремел в его ушах роковыми перекатами, и с каждой секундой этот упырь поднимался выше и выше.

Я скосил глаза вниз, и ужас окатил меня ледяной волной. Мы висели на высоте, после падения с которой гарантированно не выживают. Пояс мой под тяжестью Алисы спустился на бедра, трос обвил колени. Из-за этого я даже не мог приподнять ноги. Но главная жуть заключалась в том, что я чувствовал, как миллиметр за миллиметром неотвратимо разжимаются пальцы. Я подустал, это было ясно, но если вес своего тела я мог бы держать достаточно долго, то дополнительная нагрузка ломала меня проще простого. Я попытался переместить пальцы поудобнее, но толку от этого было ноль. В хорошей форме мы со Славкой нередко соревновались в висе на турниках. Обычно он выигрывал, дотягивая до четырех и пяти минут, ну а я держался максимум две с половиной. Однако сейчас все обстояло совершенно иначе: я был с рюкзаком, к поясу прицеплена была Алиса, да и силы мы успели уже порастратить. Короче говоря, счет шел на секунды. Какие-то крохи я еще мог продержаться, а потом…

– Алиса! – крикнул я. – Раскачивайся!

– Что?

– Начинай раскачиваться. Как на качелях. Прямо перед тобой в полуметре укосина. Хватай ее – и мы спасены.

Все это я выпалил одним выдохом. Страшно было, если Алиса зажмется, перепугается. Уговаривать ее и утешать было некогда.

– Давай же, Алиса!

Но она уже раскачивалась – ноги вперед, ноги назад, еще одно движение – и она коснулась ногами перекладин, а с третьим махом поймала руками укосину. Вспотевшие ладони ускорили процесс разжимания. Я уже едва держался, когда Алиса вцепилась в опору. Я тут же перехватился, вскинул наконец ноги и носком кроссовки подцепил ближайшую поперечину. Еще немного – и я вновь вылез на стену каркаса. Меня трясло. От ужаса, от усталости – от всего разом. Хотелось ругаться, рвать что-нибудь в клочья и реветь. Я прекрасно понимал, что могло произойти в следующие несколько мгновений. Последнее судорожное усилие, пальцы срываются, мой вопль – и два стремительно летящих вниз тела…

– Всё! Я здесь, рядом… – Я перебрался вниз, обнял Алису. Она тоже дрожала и что-то негромко нашептывала про себя. – Чего ты, дуреха? Молишься?

– Стихи… – Алиса обернула ко мне лицо, улыбнулась подрагивающими губами. – Я читала стихи.

– Что еще за стихи?

– Чуковского, Корнея Ивановича. – Все так же вполголоса Алиса продекламировала:

И никто даже с места

Не сдвинется:

Пропадай-погибай,

Именинница!

Я обнял ее крепче. Погладил по спине.

– Ты молодец! Ты сдвинулась и спасла нас.

Ее глаза были совсем рядом. Темные, загадочные, видящие что-то свое. Я клюнул носом в ее щеку, снова повторил:

– Ты спасла нас, Алиска. Ты наша спасительница, понимаешь?

Она чуть подумала и мелко кивнула. А потом заплакала.

* * *

Уже на Пятачке я разглядел юного новобранца Лёху. Кроме него здесь присутствовали и наши «старослужащие»: Сержант, Карась и бородатый Жора.

Не здороваясь, я проследовал прямиком к Карасю. Он стоял возле самых перилец, и я предупредительно кивнул на ржавый металл.

– Держишься? Крепко?

– Чего тебе?

– Крепко, спрашиваю?

Он хотел что-то ответить, но руки у меня зудели – прямо огнем жгло. Я смазал его по лицу. Снизу вверх – довольно сильно. Он зарычал, а я отскочил, подняв кулаки, готовый биться дальше. Пусть даже насмерть. Карась, конечно, ринулся ко мне, но схватку прервали в зародыше. Сержант одним прыжком покрыл расстояние до Карася, ухватил его поперек туловища, и таким же образом спеленал меня Жора.

– С ума сошли! – рявкнул Сержант. – На Пятачке никто не пьет и не дерется!

– Он меня ударил, тварь! – Карась рвался из рук Сержанта.

– Сам тварь! – выплюнул я в ответ. – Из-за тебя, урода, мы только что чуть не погибли.

– Секунду! Кто не погиб? Где? – Сержант смотрел на меня с ожиданием.

– Там, в Башне. Из-за этого оленя Алиса сорвалась, повисла на тросе. Мы чудом не упали. Я орал ему, а он, гад, плеером своим наслаждался.

– Это так? – гаркнул Сержант.

Но притихший Карась только дернул плечом.

– Откуда мне знать…

– Но ты видел их?

– Видел – и что? Лезли себе вдвоем, я стороной обогнул. Криков никаких не слышал.

– Правильно, музыку слушать – куда приятнее.

– Подожди, Антох. – Сержант нахмурился. – Давай разбираться. Он что, сшиб вас? Что там стряслось?

– А чего разбираться… – Гнев быстро покидал меня. Руки сами собой опустились. – Алиса – она ведь слепая, а этот лось практически сшиб ее и не заметил.

– Где она?! – выкрикнул Сержант. Лицо его побледнело.

– Да здесь она, тут… – Я повернул голову к отверстию лифтового каркаса.

Стискивая трубы, Алиса оставалась там же, где я ее оставил.

– Антон! – жалобно позвала она. – Не надо драться. Пожалуйста! Все ведь обошлось.

– Обошлось, – подтвердил я. – И только благодаря тебе.

Глядя на Алису, Сержант не сразу разжал руки, с некоторой растерянностью повторил: – На Пятачке никто не пьет и не дерется… Антох, ты ничего не попутал? Она что, правда…

– Правда, правда. – Я подошел к Алисе, помог ей выбраться на Пятачок. – Вот мы и здесь, держись за меня… А это мои товарищи: Жорик, Сержант и Лёха…

Глава двадцать четвертая

Пятачок

Термосы с чаем на этот раз обнаружились сразу у двоих – во-первых, у Алисы, во-вторых, у хозяйственного Юрыча, который нарисовался чуть позже. Еще и Лёха снова решил порадовать нас пирожками. А чуть позже на Пятачке объявилось сразу трое: супружеская чета, отмечавшая медовый месяц, и, разумеется, наш вездесущий Славка.

– Я будто нюхом чуял, что вы здесь! Поздравляю с почином! – Он пренахально обнял Алису, а меня радостно хлобыстнул по плечу. – Нельзя бортовать друзей, Антох. Они могут еще пригодиться.

Я смутился. Тут он угадал в яблочко. Сегодня он бы нам точно пригодился…

Карась минувший позор перенес с видимым небрежением, однако долго задерживаться не стал – побродил туда-сюда по Пятачку, посвистел себе под нос и полез вниз. Причем по внешней лесенке. Сержант на всякий пожарный проследил, как там и что, но все прошло ровно, мой недруг приземлился как надо и куда надо.

В общем, когда Жорик извлек на свет свою видавшую виды гитару, общее настроение вновь вернулось в добрую колею. Выпили горячего чая, после чего Алиса поколдовала ладошками и объявила, что самое сильное свечение исходит от Сержанта, а у худенького и застенчивого Лёхи, самого младшего из нас, оно нежно-лазоревое – «прямо волшебное». Я даже возмутиться хотел: у меня так ничего «лазоревого» не обнаружила, а тут прямо волшебника нашла!

Заодно вновь пришлось в подробностях рассказывать, как мы чуть было не слетели вниз. Повторно нас выслушав, Сержант неожиданно рассудил:

– Вы простите его, ребятки. Плеер, конечно, гнилуха, надо бы запретить их на Башне, но так-то Карась – нормальный мужик. Я с ним еще потолкую, уверен, он все поймет правильно.

А Жорка, помолчав, добавил:

– Когда надписи затирали и алкашей выпроваживали, он хорошо себя показал. Да ты, Антох, и сам помнишь.

– Помню, – нехотя признал я.

– И на Башне он уже с давних пор – чуть ли не с Саней Курбатовым начинал. А до этого старший брат у него днюху здесь праздновал. Как раз перед отправкой в армию. А потом погиб на Кавказе. Вот Карась и стал здесь завсегдатаем. Можно сказать, из-за брата…

Жорка взялся перебирать струны, и бетонный пол Пятачка сразу стал мягче. Все сдвинулись в кружок, пустили по рукам чашки с чаем, раздали последние пироги. На гитару подтянулись молодожены, причем у невесты оказался звучный и довольно красивый голос. Соревнуясь с ветром, мы поплыли по испытанному репертуару: Никитины, Визбор, Митяев, Окуджава… Конечно, не обошлось без нашей любимой «Вершины» Высоцкого, где Жорка опять импровизировал:

И пусть говорят, да, пусть говорят,

Но нет, никто не гибнет зря!

Так лучше – чем от герыча и от простуд!

– А мы теперь поем «от гаджетов и от простуд», – хмыкал мне на ухо Славка.

– Не суть важно, главное – песня вечная…

В другое ухо мне тут же принялась нашептывать Алиса:

– А мне «Горное эхо» у Высоцкого нравилось. Помню, прямо влюбилась в песню. Плакала даже.

Я гладил ее по спине, и как-то само собой получилось, что она опустила голову на мое плечо, и вот ведь штука какая! – до этого не слишком удобно было сидеть, а тут стало тепло и вольготно.

– Ты правда видишь цвета или выдумываешь?

Алиса потерлась щекой о мое плечо.

– Я и сама себя постоянно об этом спрашиваю. В самом деле – вдруг сочиняю? Воображаю себе что-то, а люди верят. Но мы даже эксперименты проводили – и дома, и в классе – и почти всегда все сходилось.

– Почти?

– Ну, я же не робот – тоже могу ошибаться.

– И часто тебе попадались скверные люди?

– Не очень, но случалось.

– Что ты им обычно говорила? Правду?

Алиса качнула головой.

– Конечно, нет. Правду мало кто хочет знать. Но какие-то предупреждения делала.

– Прямо Ванга какая-то!

– А это плохо?

– Да нет, но чуточку страшновато. – Я припомнил последнюю просьбу Лариски, подумал, может, стоит спросить про нее, но почему-то не решился. – А сейчас? Сейчас что ты видишь?

Алиса улыбнулась.

– Сейчас вижу только хорошее. Здесь все доброе, изумрудное. Ни один человек не думает о плохом.

– А когда ты смотрела на город? Там, на краешке Пятачка? Я ведь наблюдал за тобой…

Она поняла. И печально прикусила губу.

– Там – разное, Антош, и доброе, и не очень. Все равно как черные вкрапления тут и там. Очень много напряжения, тревоги… Очень неспокойный город. Прямо весь какой-то встопорщенный. Может, в год Ежика так и бывает?

– Да-а… Но как ты это увидела?

– Если бы я знала… – Алиса вздохнула.

Я втянул в себя запах ее волос и понял, что он тоже стал мне до боли родным.

– Я тебе не говорил, но там, на стене, есть и Санькины стихи. Тоже не слишком веселые. – Я негромко продекламировал по памяти:

На грани ночи и света,

На грани мира и тьмы,

На грани мороза и лета

Со смертью встречаемся мы[6].

– А дальше там и вовсе про смерть.

– Думаешь, он знал?

– Думаю, да. Или предчувствовал.

– Я верю в такие вещи, – серьезно сказала Алиса. – Если человек пишет стихи, он что-то слышит. И это «что-то» может прийти откуда угодно – из прошлого или даже из будущего.

– Славка, кстати, тоже пишет стихи. Еще и песни сочиняет.

– Умница какой!

– Это да, только ты ему про это не говори – возгордится…

Славка, чутким ухом уловивший свое имя, повернул голову в нашу сторону.

– Алё, нехорошо шептаться в компании!

– Мы про стихи говорим, про сочинителей.

– А правда, Слав, прочти что-нибудь свое, – попросила Алиса.

И уже через минуту у нас разгорелись поэтические чтения. Причем в поэты, к моему изумлению, полезли все: и Лёха, и поющая невеста, и даже бородатый Жорка.

Вы в вечность целите, да не смешите!

Всё наверху уже давным-давно

Размечено и трижды решено;

Таков наш цикл – родиться и терпеть,

Терпеть и ждать непервого рожденья…

На Славкино хулиганство немедленно ответила невеста:

Два белых озера средь океана

Хотят отправиться в путь Магеллана,

Два белых озера на глубине

Сулят нелегкое тебе и мне.

Им грустно-долгое брезжи́т вдали,

Не раз окажемся мы на мели.

Нахлынет ветер, обнимет сушь,

С ресниц прольется не дождик – тушь.

Но, веря лоцману, не бросим вех,

И неба пастбище прокормит всех.

Два белых облака средь океана

Вот-вот отправятся в путь Магеллана…

И поплыла-покатилась вереница смешных, задиристых и грустных строк. Я только головой успевал вертеть. Как же, блин, такое происходит? Я-то, дубина стоеросовая, почему ничего не сочиняю?

Но более всего мне, конечно, запомнились Алисины строки:

Я – березовой кожи пергамент,

Разгорюсь, только ты подыши,

Положи на ладони воробышком

И уста к нему приложи.

Я из времени сделаю шаг,

Поселившись однажды в обратном,

И заветное скажет мне маг,

Добрый маг будет он, вероятно…

* * *

– Видели разметку? Внизу и чуть выше – где-то на семидесяти метрах?

– Есть такое. – Я посмотрел на Сержанта. – Цифры какие-то непонятные. Раньше их не было.

– Это и есть разметка. Что-то явно готовится…

Втроем – с Сержантом и Славкой – мы стояли на нижнем Ободке и разговаривали вполголоса. Наверху продолжались стихи и песни, а мы обсуждали свое, «мужское».

– Думаешь, решатся на снос Башни?

– Уже не думаю – знаю. У Лёхи сеструха секретарем в мэрии сидит – так что все подробности разузнала. Короче, решение принято, деньги от богатеньких «буратин» получены, могут начать в любой день. Сначала снесут, потом начнут строить торговый комплекс.

– Будто мало их у нас!

– А им до лампочки! Мои кореша уже и посторонних на Башне видели – монтажники в жилетках с мощными такими перфораторами. Что-то вымеряли как раз возле тех самых меток.

– Значит, взрывчатку собираются закладывать, – зло проговорил Славка. – Надо движуху в Сети организовать. Петицию сочинить.

– Толку-то! – фыркнул Сержант. – Время против нас работает. Петицию твою пока подпишем, пока занесем куда надо, все уже и случится.

– Но не могут же они вот так – внезапно? – усомнился я.

– Почему нет? У нас всегда втихаря и внезапно. Дом землемера Ярутина снесли за одну ночь? Снесли – и никого не спросили. – Сержант принялся загибать пальцы. – А старинная баня на Куйбышева кому мешала? Тоже приговорили! Или про усадьбу купца Фальковского забыли? Теперь там «Антей» корячится и автостоянка. И с элеватором та же история, и с бывшей Торговой биржей. По улице Коробковской вообще точно торнадо прошелся. Так что практика у них отработан-ная.

– Это да, но дома-то с элеватором будут всяко пожиже, – возразил я. – А тут такая махина. Еще и жилые здания рядом.

– Думаешь, кого-то это остановит? Особенно когда на кону миллиарды?

– И что теперь делать?

Сержант на мгновение замялся.

– Есть вариант… Это Карась предложил. В день подрыва надо взобраться на Башню и встать на самом верху, чтобы все видели. Набрать еды на неделю, сотиков и в реальном времени бойкотировать снос.

Славка громко присвистнул, глаза его азартно блеснули. Уж он-то таких событий никогда не пропускал.

– Короче! – Сержант смотрел на нас внимательно и строго. – Советовать никому не могу, но команду волонтеров мы уже формируем. Все сугубо добровольно, потому что риск. Так что если вы…

– Я – за! – Славка даже руку вскинул.

– Вот и хорошо. – Сержант повернулся ко мне: – Ты как, Антох?

Я стиснул поручень крепче. Сама мысль о том, что Башня может исчезнуть, не укладывалась в моей голове. Такого просто не могло быть! А раз не могло, то и не должно!

– Конечно, я с вами! Даже не сомневайтесь.

Сержант хлопнул меня по плечу, скупо улыбнулся:

– Я и не сомневался. Ни на граммульку…

Сверху вновь полились задумчивые переборы. Бородатый Жорка пел нечто грустное, и ему чу́дным дуэтом подпевали наши девушки.

Так и мы быстро таем

В устремленьях благих,

Но при этом летаем,

Согревая других.

Ничего, что увечны,

Ничего, что лежим, —

Мы на главную встречу

Не идем, а бежим…[7]

Глава двадцать пятая

Акция

(За 32 часа до катастрофы…)

Этот ужас меня преследовал уже давно. Мне вновь снилось, как кто-то срывается с внешней лестницы – и падает, падает. При этом я точно знал, что падает кто-то из друзей, но разглядеть лица́ никак не мог. И помочь не успевал – слишком далеко находился. А человек продолжал падать, и, наблюдая за его падением, я чувствовал, как меняется все вокруг. Замерзает мой город, замерзаю я сам. Наваливающийся на планету ледниковый период превращает ее в гигантский снежок.

Жесть, короче. Ни поспать, ни отдохнуть…

С Сержантом мы переписывались теперь только по почте, телефонам не доверяли. Он сообщил, что точная дата уже определена – это через два дня, в полдень, как раз в ближайшие выходные. Уже и метро на это время планируют перекрыть, весь городской транспорт пустят в обход.

Кстати, у цоколя, по его сведениям, также объявилась свежая охрана – довольно внушительная, если сравнивать с прежними временами. Так что за Башней мои друзья наблюдали теперь только через оптику. Они же рассмотрели зловещего вида мешки, перегружаемые с машин на цоколь. Что таилось в тех мешках – нетрудно было догадаться.

Я спросил про нашу готовность, Сержант написал, что в общем и целом группа прорыва готова. Именно – прорыва, потому что тихо-мирно проскользнуть уже не удастся.

Еще он писал, что надо брать с собой теплые вещи, поскольку на ближайшие дни обещают похолодание. Ну и еду – по возможности компактную и калорийную.

Забежавший ко мне Славка азартно сообщил, что парни пойдут с флагом России. Чтобы все видели и все такое. Ну а сам он берет парашют – стандартное «крыло», с которым прыгал уже более трех десятков раз…

Вещи я упаковал достаточно быстро, но получилось пухло и увесисто. Поразмыслив, я выбросил половину груза и на том успокоился. В конце концов, я не жиртрест – пару суток как-нибудь протяну.

А еще…

Еще я снова побывал в гостях у Алисы и, не удержавшись, поведал про грядущую акцию. Зачем? Да по той простой причине, что она тоже теперь была одной из наших. И там, на Пятачке, Алиса прошла вполне законное посвящение в руферы. Хотя даже не на Пятачке – чуть раньше, когда мы висели над пропастью, понимая, что вот-вот умрем.

И снова мы пили удивительно вкусный чай, а после танцевали под песню Наргиз. Алиса шептала мне на ухо, что хочет так же, как в этой песне, чтобы непременно вдвоем и когда-нибудь через много-много лет в один день.

Всего один-единственный разочек она попыталась меня отговорить. Я даже не стал с ней спорить. Все она прекрасно понимала и знала, что упрашивать такого, как я, бесполезно. Просто она очень боялась. Боялась, что кому-то из нас придется долгие годы потом ждать и ждать. Пусть даже сидя на светлом и пушистом облаке…

* * *

В день «икс» я выскользнул из дома перед самым рассветом. Выскользнул беззвучно, никого не разбудив, прямо как заправский ниндзя. Еще и подушку уложил под одеялом на ребро, там же оставил записку:

Мама, папа, простите! Кроме нас, Башню никто не защитит. Я вас очень люблю!

Наверное, выглядело пафосно, но кто знает, как оно там обернется. Так что уходить совсем уж бесследно было и скверно, и неправильно. Вот я и написал, чтобы не пугались. Ну, или, наоборот, чтобы испугались, но хотя бы представляли, где искать останки блудного сына.

Конечно, нас могли тупо задержать, тогда и записка становилась ненужной, но я рассудил просто: не срастется, значит, вернусь пораньше и записку уничтожу. Никто ничего и не заметит.

По времени я успевал, но ноги сами срывались с шага на бег, и до заброшенного фонтана с одинокой русалкой я добрался в числе первых. Как выяснилось, спешили многие, и минут через десять бо́льшая часть волонтеров была уже здесь. Подбежавшего Славку я радостно боднул кулаком в бок, он ответил мне тем же. Кроме Жорки, Юрыча, Карася и Лёхи еще человек семь-восемь мне были знакомы – встречались на Пятачке, остальных я не знал. К слову сказать, молодняка здесь было немного – помимо меня, Славки да Лёхи еще один пацанчик лет четырнадцати, и всё. Основной костяк состоял из ребят студенческого возраста – лет под двадцать. Кто-то из них нервно курил, кто-то подобно Карасю отмалчивался, другие обменивались нескладными шуточками.

Быстро пересчитав собравшихся, Сержант сверился со списком, сумрачно сообщил:

– Заявлялось больше тридцати, пришло девятнадцать.

– А зачем нам войско? На Пятачке много не поместится, – хмыкнул Юрыч.

– До Пятачка еще надо добраться, – сухо сказал Сержант. – В общем, так: идем, как договаривались, тремя группами. Первые две прорываются к Башне, задача третьей – удержать охрану.

– Да охрана там седьмой сон досматривает!

– Может, и так, а может, и этак. На всякий случай флага у нас тоже два – у меня и Мареймана. – Сержант ткнул пальцем в усатого мужичка, стоящего с цигаркой в стороне. – Хоть одна из групп, но обязательно должна прорваться.

– Да все прорвемся! Такой-то армадой!

Сержант обвел всех серьезным взглядом, смешки стихли.

– Подрыв Башни назначен на сегодня – на двенадцать часов. Вчера вечером они там вовсю копошились – взрывчатку устанавливали, экскаваторами ковырялись. Самосвалов штук сто пропустили – насыпали «подложку» или «постель» – не знаю, как правильно это зовется. Словом – место, куда должна рухнуть Башня… – Он выдержал многозначительную паузу. – Так что, ребятки, все серьезно, и охрана шутить не будет.

– А что делать, если драться полезут?

– По обстоятельствам, – объявил Сержант. – Но чтобы никакого оружия. Если у кого ножи-прутья, лучше сразу выбрасывайте!

– Да чистые все, идиотов нет.

– Хорошо, если так… – Сержант глянул на часы, сумрачно кивнул. – Всё, выдвигаемся. Часть – за Марейманом, часть за мной. Жорик, ты со своими богатырями держишь охрану. Все, как оговаривали: песни пой, верещи, цепляй за руки, за ноги…

– Да знаю я!

– Тогда с Богом…

* * *

Сержант как в воду глядел. По крайней мере, часть охранников не спала – бдительно разгуливала по периметру. Но хуже всего, что не было спасительной тьмы. Несколько фонарных столбов, вкопанных за прошедшие сутки вокруг приговоренной высотки, заливали пространство стерильным неживым светом. Конечно, здорово было бы перебить все эти плафоны из рогаток или пневматики, но этот вариант также отбросили. Большинство руферов справедливо рассудило, что за разбитые фонари нас запросто привлекут к уголовной ответственности. Кроме того, даже из хороших пукалок надо еще попасть куда надо. Да и полиция на такую пальбу может отреагировать более чем неадекватно, и никто уже тогда не скажет, чем все завершится.

Мест, где можно было укрыться, насчитывалось немного. Наша группа столпилась за утлым сарайчиком, Марейман упрятал своих воинов за мраморной оградкой, окружающей исторический музей.

– Как там у вас? – Сержант поправил гарнитуру с наушником. – Марейман с ребятами уже на месте…

Судя по всему, он разговаривал с бородатым Жорой.

– Тоже готовы? Тогда начинайте! Шумните, но аккуратно…

И Жоркины ребята «шумнули». Забежав с дальнего конца периметра, они, не скрываясь, полезли через забор. Тявкнула собака, двое бойцов в чоповском обмундировании вскинули головы, бегом бросились на «шум». Еще и третий откуда-то вынырнул, этот метнулся прямиком к вагону-сторожке – видимо, будить коллег.

– Как все туда ломанутся, рванем и мы, – с придыханием сказал Сержант. – Короче, изготовились! Махом до забора, кто с грузом – по лестнице, кто без – либо через дыру, либо на крылышках!

Сердце у меня бухало так, что половину его слов я не расслышал. И мысленно видел уже, как мчимся мы к проволочному заграждению, как ухмыляющиеся чоповцы вскидывают автоматы и лупят очередями по толпе, и мы падаем, спотыкаемся, истекаем кровью… Впрочем, это уже попахивало откровенным бредом. Гиппокамп мой явно перегрелся…

– Что ж… – медленно произнес Сержант. – Время, ребятки! Идем тихо, слаженно и быстро!

Мы выскочили из-за сарайчика, в несколько секунд одолели дистанцию до забора. Я рассмотрел Славку, первым взлетающим на высокую кромку, а чья-то рука чуть ли не за шкирку взметнула меня к деревянной лестнице. Не чувствуя ступеней – и впрямь как на крылышках – я перелетел забор. А справа и слева уже спрыгивали мои товарищи. Кто-то лез через тайный лаз, кто-то обдирал живот о проволочную кромку ограждения. Под локоть я подцепил запнувшегося волонтера – кажется, того самого пацанчика четырнадцати лет, помог подняться.

Воздух пузырями клокотал у самого горла, я мчался к цоколю и боковым зрением видел, как нам наперерез мчатся несколько теней. Ладно хоть не собаки…

– Стоять, школота! – Ко мне потянулось несколько ручищ. В одной руке я разглядел резиновую дубинку.

– А вот на-ка!

Пацанчик, которому несколько секунд назад я помог подняться, юрким шариком метнулся под ноги чоповцу. Тот с руганью загремел на землю. Еще двое бросились, отсекая приближающиеся фигуры. Кто-то тоненько заголосил:

– Дядя, дядя, у меня гипс, не бейте!..

Я не мог видеть, но чувствовал, что свалка затевается сразу в нескольких местах – ругались, рычали, размахивали руками. Кто-то из волонтеров затеял играть с охранниками в пятнашки. Были у нас и такие – разрядники из многоборья. Бегали и прыгали, как кенгуру. Таких фиг поймаешь…

– Антох! Сюда! – это кричал Славка.

Запрокинув голову, я с изумлением разглядел, что он сидит уже на краю цоколя и трясет спущенной веревкой. – Хватайся!

Дважды повторять не понадобилось. Цепляясь за узлы, я обезьянкой вскарабкался наверх, ногами вовсю отталкиваясь от кирпичей, от арматуры, от воздуха. Еще и Славка подхватил за шиворот, практически выбросил на бетонный верх. А сзади уже шумно дышали, почти хрипели. Ожидая увидеть преследователей, я с ужасом обернулся. Но это был Карась. Кто-то тянул его за ноги, он яростно отбивался. Вдвоем со Славкой мы ухватили его за плечи, точно тяжелую перезревшую репку, выдернули на крышу.

– Упс! – Славка с натугой отцепил крюк, и веревка полетела вниз.

– Вот жандармюги! – Карась охлопал себя по бокам. – Рюкзак сорвали! А там чай, жратва…

Шагах в пяти от нас показалась голова Сержанта. Кажется, он лез вовсе без лестницы и веревок. Метнувшись к нему, мы вытянули наверх нашего командира.

– Всего трое? – Шумно дыша, он покрутил головой. – А Марейман где?

Не сговариваясь, мы пожали плечами.

– Ладно, некогда… Флаг у меня – лезем!

Глава двадцать шестая

Весь мир на ладони

(За 30 часов до катастрофы…)

Не знаю, с чем это можно сравнить, но мы были счастливы! Пронизывающий ветер остужал наши разгоряченные лица – четверо из прорвавшихся стояли сейчас на Пятачке и во все глаза смотрели на медленно всплывающий над городом огненный шар братьев Монгольфье. Над головами у нас хлопал огромный российский флаг, гимна, правда, не было, однако некое подобие музыки, уверен, звучало в сознании всех четверых. Кстати, привязать флаг на таком ветру оказалось не самой простой затеей. Один человек с этим мог бы и не справиться. Но нас было четверо, и, взобравшись по лифтовому каркасу, мы прикрепили флаг прочнейшими тройными узлами.

И снова я представлял себя матросом парусного судна, снова прокручивал в голове героические мультяшки. Все-таки нехилая работка была у прежних моряков! Управляться-то приходилось во время боя, при качке да еще в жуткую непогоду! Но мы справились и теперь медленно дозревали до понимания того, что свершилось в эти час-полтора.

Все тот же Карась, на какое-то мгновение изменив всегдашней своей привычке помалкивать, несколько раз вскинул к небу кулак и гортанно прокричал что-то невнятное. Ну чистый Тарзан! Нам тоже хотелось поорать и поулюлюкать, но Сержант сохранял спокойствие, и мы со Славкой сдерживали эмоции. Тем более никто из нас не забывал, что сотней метров ниже, на внутренних стенах Башни, топорщились грубо примотанные пиротехнические закладки – те самые мешки со взрывчаткой, о которых рассказывал Сержант. Разумеется, никто не стал бы подрывать Башню с людьми наверху, и все же сознавать, что прямо под тобой таятся десятки килограммов вещества, готового полыхнуть и опрокинуть приговоренную к смерти громаду, было не слишком приятно.

Из того обрывочного и смутного, что каждый из нас успел рассмотреть и услышать, общая картинка произошедшего внизу выстраивалась с трудом. Но как только мы взобрались наверх, Сержант разрешил включить телефоны. Немедленно зазвонил сотовый Карася, а на его мелодию песней Ефимыча тут же откликнулся телефон Славки. Минутой позже и у Сержанта зазвонило-затрезвонило. А вот я свой телефон не взял – как-то даже и не подумал. Или, может, побоялся брать – а ну как позвонят родители, и что я им скажу?

Впрочем, и трех телефонов хватило за глаза. Новости посыпались как из рога изобилия. Выяснилось, что охрана действительно оказалась многочисленной – человек двенадцать, не меньше. Хуже всего, что у них имелось указание действовать предельно жестко. Поэтому без ссадин и синяков не обошлось: кого-то из наших приложили крепко дубинами, двоих ребят с легким сотрясением мозга и подозрением на закрытые переломы отправили в больницу. Еще семерых взяли в плен, остальные сумели разбежаться. Эти-то разбежавшиеся теперь и заваливали нас подробными отчетами.

– Жорка, борода драная! – Сержант рассмеялся очередному абоненту. – Я-то боялся, тебя тоже сцапали… Видишь знамя, старый злодей? Все у нас получилось! Что?.. Не знамя – флаг?.. Какая разница! Главное, не сдует… Не сдует, говорю! Лучше народ там собирайте – чем больше придет, тем лучше.

– Кстати, а как он, действительно, зовется? – Я кивнул на играющее полотнище. – Флаг или знамя?

– Если правильно, то государственный флаг, – объяснил Славка. – А можно и стягом называть – по-старославянски.

– Еще скажи – хоругвь! – хмыкнул Карась.

– Хоругвь – это вертикальное полотнище, – парировал Славка. – В помещениях и при безветрии хоругвь даже удобнее, но знамя – это ведь символ борьбы, а какая борьба без ветра? Так что наш триколор здесь вполне уместен.

– А мне, ребятки, думается, что не столь уж важно, как мы его называть будем – знаменем или стягом, – вмешался Сержант. – Главное, что, пока он тут, взрывать Башню никто не посмеет. Мы-то для них что? Букашки. А на государственный флаг эти господа не дернутся. Не из уважения, так из страха…

Еще какое-то время мы проговорили на эту тему. Причем Славка успел поведать нам про орлов Византии, про грифонов Тартарии и прочие загадки истории, поскольку толком, оказывается, историки до сих пор не знают, что и откуда пришло. Устав от потока информации, Сержант обозвал его эрудитом на букву «е» и велел срочно провести полную инвентаризацию имущества.

Он знал, что говорил. Прошло всего-то минут сорок, как мы взобрались на Пятачок, но холодный упругий ветер заставил нас основательно продрогнуть. Еще и снежок посыпал! Самый настоящий! Погода, как и обещал прогноз, изменилась не в лучшую сторону. Еще позавчера мы ходили чуть ли не в шортах, сегодня впору было надевать дубленки. Поэтому следующие полчаса мы занимались тем, что тщательно изучали содержимое наших рюкзаков и карманов. Всю снедь, состоящую в основном из шоколадных батончиков, десятка бутербродов и пары котлет, мы сложили в общий пакет. Туда же отправились несколько леденцов, что остались от наших с Алисой кулинарных посиделок, два пакета с кефиром и литровый термос с горячим кофе.

– У меня в рюкзаке на неделю харчей было, – проворчал Карась.

– Значит, обеспечил охране хороший перекус.

– Я бы им такой перекус устроил!

– Ладно, чего уж теперь… Будем исходить из того, что с пищей у нас негусто. – Сержант окинул нас насмешливым взором. – Придется затянуть пояса потуже. Готовы, бойцы?

– А есть выбор? – буркнул я.

– Выбор всегда есть. С едой же будем экономить – по чуть-чуть и каждый час. Так сказать, для сугреву.

– А когда закончится топливо, чего делать?

– Лапу сосать! – Сержант хмыкнул. – Как медведи в берлоге…

Думать про наше не столь отдаленное будущее ему явно не хотелось, да и мне, честно говоря, тоже. Конечно, кое-что у нас нашлось – те же матерчатые перчатки, которые мы тут же натянули на руки, лыжные шапочки и прочая мелочовка. В моем рюкзаке был плед, которым Сержант посоветовал мне тут же и обмотаться. Славка же развеселил нас тем, что извлек из своей заплечной сумки шерстяные подштанники.

– Я на рыбалку их как-то брал, прямо на льду мог сидеть.

– Вот и надевай! – распорядился Сержант. – С такой погодкой и здесь скоро лед появится.

Мы посмеялись. Задора у нас еще хватало.

– С вещами мы, конечно, неправильно рассчитали, – признал Карась. – Спальники у Родьки с Гришей остались, газовая горелка с баллонами – у ребят Мареймана. А еще канистру с водой брали, котелки, сухое горючее. Теперь все это внизу.

– Да уж, без спальников туго придется… – вздохнул Сержант. – Антон – молоток, берцы надел, а вот Славка маху дал. Слышь, Славян! В кроссовках ты долго не протянешь.

– Зато у меня парашют есть. – Мой друг похлопал по своему рюкзачку. – Буду мерзнуть – распущу его и закутаюсь, как в одеяло.

– У тебя что, парашют на соболином меху? Нет, братишка, это не спасет. Так что не надо ничего распускать. Начнут штурмовать – уйдешь живым, расскажешь, как погибали герои.

Мы снова посмеялись.

– Всё! Начинаем физические упражнения! – Сержант энергично захлопал в ладоши. – Будем стоять – задубеем. Так что ходим по кругу, прыгаем, приседаем, травим анекдоты. Думаю, уже через час-другой ребята внизу найдут, чем нас порадовать…

* * *

Я бы не сказал, что время летело вскачь, но до часа «икс» мы продержались вполне уверенно. Никто не штурмовал нас – ни по внешней лестнице, ни изнутри. Поспать, конечно, не удалось, но мы внимательно следили за новостями и постоянно изыскивали новые способы согреться. Как и обещал Сержант, каждый час нам выдавали по глотку кофе и порции «топлива». Если поначалу особенно есть не хотелось, часикам к одиннадцати мы сожгли на промозглом ветру остатки калорий и ощутимо проголодались. Прикончив котлеты, приступили к бутербродам, а после перешли на сладости. Как пошутил Славка: «Жизнь без кариеса – как дерево без листьев».

Хорошо хоть горожане тоже просыпались – народ подтягивался к Башне со всех сторон. Сержант был вооружен биноклем, но и без бинокля мы видели, как все больше чернеют прилегающие к периметру скверы, проспекты и улицы.

– Если навскидку, тысячи три уже точно есть. А может, и все пять, – предположил Сержант.

Славка взялся подсчитывать, исходя из плотности людей на один квадратный метр, но быстро запутался. Как бы то ни было, людей становилось все больше. Вряд ли они могли рассмотреть нас, но бьющийся на ветру флаг, конечно, видели все.

– Что там говорят в новостях? – поинтересовался Сержант.

Подключившийся к Интернету Славка радостно сообщил:

– Каждый второй блогер что-нибудь да говорит о Башне! А больше всего нас на «Мимозе» обсуждают. Даже кадрик кто-то щелкнул через телескоп.

– Лишь бы снайпер не щелкнул, – пробурчал Карась.

– Да нет, нормальная такая фоточка. Все четверо тут – и вполне симпатичные. Так что не отвертимся, если что.

– Пишут-то что, балабол?

– Да они тут опрос проводят: спрашивают, кто и как относится к нашей акции.

– И как народ голосует?

– Пока еще немного проголосовало – тысяч семь голосов… Но около семидесяти процентов нас поддерживают, двенадцать против, остальным по фигу. Комменты читать?

– А есть интересные?

– Не особо. Кое-кто дебилами называет. Советует взорвать вместе с Башней.

– Вот же умники!

– Зато другие нахваливают, лайки ставят. И идею с флагом одобряют… Один оригинал готов десять косарей пожертвовать на наше лечение. Призывает скидываться. Пишет, что полисмены нас, точно, дубинками отметелят, когда спустимся.

– А вот фиг ему!

– Тут так и отвечают. Даже хуже. Короче, ругаются…

* * *

Добрые новости подоспели чуть позже. Это уже Жорка отзвонился – сообщил, что наконец-то снарядили коптер, запускать будут с крыши музея. Там и лестницу пожарную нашли неубитую, и кустики, что от посторонних глаз прикрывают. Причем похвастался, что группа поддержки уже больше сотни человек и все тащат – кто еду, кто бельишко. Даже палатку альпийскую притаранили – сверхкомпактную, теплую. Хозяин готов пожертвовать…

– Вот бы сюда это все! – простонал Славка. – Месяц бы продержались.

– В том-то и штука, что ничего этого сюда не протащишь. – Сержант кивнул на свой айфон. – Мне тут информашку нехорошую скинули: около часа назад группа активистов обратилась в администрацию с просьбой пустить к нам посыльных, чтобы принесли теплые вещи и горячей еды…

– Наивные! – фыркнул Карась.

– Да нет, они вроде и обоснование подобрали: вроде как мы бы и рады спуститься, но руки-ноги замерзли, можем сорваться.

– А что, грамотный ход! – Славка хохотнул.

– Ход-то правильный, только им отказали. Наотрез. А наши тайные союзники радируют, что прямо сейчас в мэрии идет заседание. Полиция, сотрудники МЧС и еще какие-то секретчики сидят, разрабатывают план, как спустить нас на землю.

– Ну-ка? Ну-ка? – Мы подались к Сержанту.

Он, прищурившись, всматривался в экран.

– Короче, один из предложенных вариантов – тупо тянуть время и ждать, пока мы тут совсем не задубеем и не сползем вниз.

– Круто! А если, действительно, сорвемся?

– Это наши проблемы. Нас ведь честно предупреждали. – Сержант поморщился. – По-любому для них это проще, чем штурм. А возможность штурма у них, кстати, тоже обсуждается.

– Ни фига себе! – возмутился я. – Мы что, террористы какие?

– Надо будет – запишут и в террористы.

– Интересно, как они себе это представляют? Я – о штурме? Что, прямо с автоматами атаковать будут? – Карась хищно оскалился. – А мы, значит, голыми руками станем отбиваться?

– Да глупость, конечно. Не станут они этого делать. – Голос Сержанта прозвучал не слишком уверенно. – Знакомые юристы объяснили, что сами сотрудники МЧС права на силовое задержание граждан не имеют. Теоретически это могут делать только бойцы СОБРа, да еще с горной подготовкой. Но таковых пока в наличии нет.

– Прямо как с немецкими егерями собираются биться.

– «Эдельвейс», – припомнил я. – Специальные егерские части, воевавшие на Кавказе.

Мы замолчали. Мысли, пусть и основательно подмороженные, продолжали толкаться в голове. В самом деле, мы-то ждали адекватной реакции, а кто сказал, что люди, посягнувшие на Башню, адекватны? Возьмут и вызовут спецов с горной подготовкой. А после штурманут полузамерзших обалдуев, и мы, понятно, отбиваться не будем – возьмут, что называется, тепленькими. Точнее – холодненькими. Спеленают веревками и спустят на глазах у всех. Ну и, конечно, за проявленный героизм получат по медальке и дополнительной премии…

Сунув руки под мышки, я зайчиком запрыгал вокруг выпирающего из дыры каркаса. Подумал, что надо бы полазить – вниз на полсотни метров и тут же наверх. Авось и согреюсь.

* * *

Коптер первым углядел глазастый Славка. Маленькая пташка оторвалась от крыши музея, тяжело поползла вверх и к нам. Ее основательно мотало – то ли оператор был неопытный, то ли безумствовал ветер.

– Черт! Не дотянет… – простонал Карась.

– Давай же, давай! – Я стиснул кулаки.

А Славка, сунув пальцы в рот, оглушительно засвистел.

– Ну же! Милая!..

Мы орали и улюлюкали, точно болельщики на стадионе, и коптер, словно слыша наши крики, подлетал все ближе и ближе. От ствола Башни его отделяло всего-то метров пятнадцать, а вот до Пятачка ему было еще подниматься и подниматься – этажей тридцать.

– Давай же, родненький, постарайся! – зарычал Сержант.

Но ветер неожиданно сменил направление, коптер накренило, и, ускорившись, он слепо боднул бетон. В стороны брызнули треснувшие лопасти, аппаратик, кувыркаясь, полетел вниз.

Карась громко выругался, мы подавленно молчали.

– Перегрузили, наверное…

– Не в этом дело. Ветер сегодня бешеный.

– Может, еще коптер достанут?

– Ага, у олигархов попросят! – процедил Сержант. – У тех, что Башню нашу купили. У них-то денежек много – на миллион таких коптеров хватит.

Он был прав. Коптер – да еще чтоб на двести метров поднялся – стоит недешево. Во всяком случае, для нашего брата. И этот, спасибо, пожертвовали. Небось самым теплым да вкусным нагрузили. Было до жути обидно. Точно нас лишили сейчас последней надежды.

Славка снова начал отжиматься, а я гусиным шагом пошел нарезать привычные круги. Даже подумал, что надо бы посчитать, сколько я их уже сделал. Пальцы рук периодически немели, и приходилось их оттирать. Про ноги я вовсе не думал. Все чаще поглядывал на Славку. Ему-то с его кроссовочками приходилось еще хуже. Вот уж не подозревал, что в октябре можно так мерзнуть…

– Антох! – сипло позвал Сержант. – А это, кажись, про тебя.

– Чего?

– Двигай сюда, говорю!

Точно колоды, переставляя одеревеневшие ноги, я приблизился к скрючившемуся у стены Сержанту. Он сунул мне к уху телефон, и я услышал женский голос – должно быть, репортаж журналистки.

– …Родственник одного из руферов согласился дать небольшое интервью. По его словам, сын Антон еще школьник, ему всего пятнадцать лет…

Блин! Это ж на самом деле про меня!.. А в следующую секунду сквозь завывание ветра я расслышал голос отца:

– Он сделал это, чтобы привлечь внимание общественности. Всего-навсего. Ничего преступного он не замышлял. Уверен, его товарищи также руководствовались самыми благими намерениями. Честно скажу: я горжусь своим сыном, горжусь этими ребятами…

На секунду мне стало жарко. Я жалобно заморгал. А Сержант уже ставил телефон на громкую связь.

– Это надо всем услышать…

Только отца уже не было, снова вещала журналистка:

– В соцсетях появилась информация о том, что засевшие на вершине телебашни активисты просят у сочувствующих забросить им теплые вещи с помощью квадрокоптера. Одна такая попытка была сделана, но перегруженный дрон не сумел подняться на нужную высоту. Управляемый на предельной дистанции аппарат ударился о башню и разбился…

– Это мы и сами знаем. – Сержант гулко раскашлялся и выключил телефон. – Скоро батарея сядет.

– Лишь бы мы не сели, – пошутил Карась.

– Типун тебе! – Сержант внимательно глянул на моего друга. – Славка, как ты там, есть еще порох в пороховницах?

Славка издал нечто нечленораздельное, энергично запрыгал на месте.

– Правильно! Прыгать и отжиматься! – скомандовал Сержант. – Двести приседаний, сто отжиманий. Помирать приказа не было. Не хватало нам еще заболеть…

Глава двадцать седьмая

Мысли тревожные, думы тяжелые

(За 23 часа до катастрофы…)

– Смотри, что пишут… «По действующему законодательству телебашня не может быть включена в перечень объектов культурного наследия, так как с момента ее строительства прошло менее сорока лет». Здорово, да? Еще и проект, по их словам, не индивидуальный.

– Что это значит?

– Это значит – обыкновенная типовуха-новодел, которая ничего не стоит.

– Ничего себе типовуха!..

Споры на Пятачке продолжались. Жаркие слова тоже имели свойство согревать. Только ветра они не заглушали, и, прячась от него, я в очередной раз спустился на Ободок. Наматывая круги вокруг башенного ствола, вяло удивлялся тому, что высота меня уже совершенно не пугает. Лишь с подветренной стороны, где тугой воздух толкал в спину и грудь, я придерживался за стену рукой.

В очередной раз проходя мимо «стремянки», я вдруг ясно представил себе, как перелажу через перильца, берусь за мерзлый металл и, спустившись, зависаю на последней перекладине. Треть народа внизу тут же хлопается от ужаса в обморок, а все прочие устраивают бурные овации.

Картинка была вздорной. Да и не получилось бы у меня устроить подобный аттракцион. На этаком ветрище не вышло бы ничего и у Славки. Окоченевшие пальцы – опора ненадежная…

А внизу по-прежнему клубились толпы людей, и хорошо, наверное, что на таком расстоянии никто не видел наших озябших скукоженных фигур, наших синюшных лиц. А вот Алиса, будь она здесь, наверняка бы ощутила произошедшие перемены. Что там она в прошлый раз почувствовала? Напряжение с тревогой? Наверное, так оно и было, но отчего-то я не сомневался, что сегодня многое она бы «увидела» по-другому. Увидела, услышала и ощутила. Поскольку там, внизу, бо́льшая часть людей, без сомнения, нас поддерживала. Значит, и сюда, наверх, посылались вполне позитивные волны энергии. Жаль, таким образом нельзя было напитываться теплом. Природа определенно недоработала с человеческим организмом…

Созерцая сверху город, я мысленно прощался с ним. Улочка Степана Разина, здание мечети, треуголка музея, старые чапаевские особняки, знаменитая заброшенка в Зелёной роще – все это казалось отсюда пятнами и оспинами на рябом лице земли – может быть, не самом ухоженном, но все-таки до боли родном. Возможно, мой гиппокамп тоже научился что-то такое предсказывать, и какой-то своей частью я отчетливо вдруг осознал: всего этого – и именно с Башни – я больше никогда не увижу. Жуткое такое слово – НИКОГДА…

– Вот ты где! – Славка вылез на Ободок, движением Кинг-Конга похлопал себя по груди. – А я думаю, куда мой напарник слился? То ли спрятался, то ли вниз полез сдаваться.

– Не дождутся!

– Так-то оно так, только сколько мы еще продержимся?

Славка подошел ближе. Губы у него были темного цвета, а лицо, наоборот, побледнело. Ну явно перекупался человечек! Давно на берег пора, только где он – тот берег?

– Долго нам, Антох, не высидеть. Сержант уже всех обзвонил; по любому выходит, что трогать нас не собираются. Будут терпеливо ждать, пока сами не спустимся.

– А если замерзнем и не спустимся?

– Тогда разведут руками и выразят сожаление, впервой им, что ли? Вон газ в домах взрывается, тоже давно смирились. Типа человеческий фактор, сами виноваты. Карась сказал, что в сегодняшний газ одоранта меньше добавляют. То есть носом уже не учуешь. Если где утечка – обнаружить сложно. А тут еще и мошенников развелось. Сперва распыляют газовый баллон в подъезде – жильцы и мечутся в испуге, газовиков вызывают, перекрывают все на свете. А через день-другой заявляется чувачок, якобы от газовой компании – какой-нибудь ООО «Хаус-Гард», ну и начинает втюхивать перепуганным старушкам копеечные датчики дыма. Их, значит, в костер суешь – они пиликать начинают – здорово, да? То есть сигнализируют о том, что кругом дымина. Будто мы сами этого дыма не видим! Но народ напуган – покупает. Причем за хорошие деньги.

– А если, скажем, человек дыма не видит?

– Как это? – Славка недоуменно нахмурился, но до него тут же дошло. – Ты про Алису, что ли? Так здесь опять же все просто: чтобы техника эта запиликала, нужна реальная дымина – и слепой, и глухой учует. И потом – утечку-то газа эти приборы все равно не фиксируют! В общем, развод в чистом виде.

– Уроды, – вяло согласился я. – На чужом горе денежки гребут.

– Вот и я о том же. У Карася мать на этих ловкачей купилась, так он нашел эту контору, все у них там разнес, а они полицию вызвали.

– Ого! Поймали?

– Если бы поймали – не сидел бы сейчас с нами. Но я это к тому, что посиделки наши тоже к концу близятся. Скоро смеркаться начнет, еще холоднее станет. Ребята по телефону прогноз скинули – ночью аж до минус десяти скакнет.

– Здо́рово! – промычал я. – И найдут по- утру четыре свеженькие мумии.

– Да нет. – Славка поежился. – Пока ты тут грелся, мы посовещались… Короче, Сержант велел мне прыгать. Пока светло, пока руками-ногами могу еще двигать.

Я удивленно взглянул на Славку. Елки зеленые! Про парашют-то я и забыл. И даже внутренне встрепенулся – все-таки какая-никакая, а движуха. И Славка опять же там, на воле, огонька добавит. И сам, понятно, избежит казематов. Антигриппина какого-нибудь выпьет – глядишь, не заболеет.

– Слушай, ты и моим тогда звякни, хорошо? – Я глянул ему в глаза. – Шепни, что все путем, все живы-здоровы.

Славка глядел на меня странно.

– Так ты, выходит, не против?

– Против? – Я не понял. – Почему я должен быть против? Конечно, прыгай! Пока не околел тут до смерти.

– Но я же вроде как дезертирую, бросаю вас.

– Дурак ты, Славка! – Я порывисто его обнял.

Мельком подумал, что так вот, вдвоем, оно и теплее. Может, нам с первых минут следовало всем четверым обняться? А не ходить порознь, не мерзнуть…

– Понимаешь, Антох, я им другое предложил. Параплан – это же штука надежная. В принципе, можно вместе сигануть. Мы ведь еще подростки, вдвоем весим, как один пузан. Если постараемся, можем нормально приземлиться.

– Ага, а можно и копчики покрошить. Не выдумывай! – Я отпихнул его от себя. – Прыгай, Славка, не сомневайся. Считай, станешь нашей весточкой миру.

– Сержант так же примерно выразился. – Славка неловко улыбнулся. – Даже пожалел, что нет второго флага, поменьше. Мы бы его к спине прицепили или к ногам – красиво могло бы получиться.

– Это да… – Я представил себе Славку под крылом парашюта с развевающимся за спиной триколором. Картинка и впрямь нарисовалась симпатичной.

– Антох, ты помнишь того мужика?

– Какого еще мужика?

– Того, что гадал нам в детстве. Он еще сказал, что однажды «Боливар не выдержит двоих» и один из нас чем-то пожертвует ради другого.

Я промолчал. Конечно, того мужика я помнил, хотя про «Боливара» как-то не подумал. Но сейчас… То есть если «Боливар» – это в самом деле наш парашют, то предсказание выходило действительно крутым. Только вот больно уж пафосное предначертание – тут я был решительно не согласен.

– Никто ничем не жертвует, Славян! – буркнул я. – Все идет как идет – по правильным рельсам. Прыгать-то откуда будешь?

Славка зябко передернул плечами.

– С Пятачка, конечно. Там и повыше, и расстояние до стены терпимое. Главное – с ветром точно подгадать.

– Ну, это как раз несложно: флаг российский тебе в руки! – Я усмехнулся.

– Это верно, флаг направление покажет нужное… Но я про тебя хотел сказать. Про тебя и Алису… Давно уже собирался, да все случая подходящего не было…

Я смотрел исподлобья и видел, что Славка опять мнется.

– Короче, ты, Антох, молодчага. Нет, честно! Я вот пытался вообразить себя на твоем месте, ну или Лариску – на Алисином… – Он помотал головой. – До сих пор не знаю, как бы все обернулось. Это ж такая отвага нужна. Куда круче, чем какие-то там прыжки… Ты не перебивай, я правду говорю. Мне ведь раз плюнуть с кем-то там познакомиться или просто беседу поддержать, а с Алисой я каждый раз напрягаюсь.

– Ты? Напрягаешься? – Я недоверчиво прищурился.

– Ну да! Я и слова начинаю тщательно подбирать, и за мимикой своей слежу. Тут ведь кивком не отделаешься, руками себе не поможешь. И по всему выходит, что весь наш язык ориентирован на зрячих: «до свидания!», «посмотрим», «увидимся». Любую книгу раскрой – везде сплошные описания глаз да взглядов: «кинул взор», «зыркнул», «убежал глазами» – ну и так далее. Или как в передачах: «Внимание на экран!» Это ведь трудно, Антох! До жути трудно! А ты с ней нормально общаешься.

– А с ней и надо нормально общаться.

Мне стало смешно.

– Чего ты развеселился?

– Да вот удивляюсь: вроде умный ты парень – и поэт, и дипломат, и полиглот, а не понимаешь, что незрячие – они тоже нормальные люди, ничуть не глупее нас с тобой, в чем-то даже покруче. Потому что там, где нет зрения, приходит что-то другое. – Славка внимательно слушал. – Я, Слав, даже плюс один весомый обнаружил. Они ведь, получается, лучше нас защищены.

– В каком смысле?

– Да от экранов! У нас же сегодня все главные пакости от них исходят. Айфоны, компьютеры, телевидение… Считай, через них идет тотальная дебилизация – игралки, стрелялки, форумы, шоутреши и прочая чернуха. А они в этом плане действительно изолированы. Помнишь, майор в классе про сетевые угрозы рассказывал? Так им и это вроде как не страшно.

– Ну, тут ты как раз перегнул. – Славка нахмурился. – Варавайки – они в любом заборе лазейку найдут.

– Может, и так, но только ребята вроде Алисы абсолютно живые, а отношение к ним какое-то мерзлое. Одни за людей их не держат, другие, наоборот, умиляются, слезки без конца льют. А им ни того, ни другого не нужно, понимаешь! Им нужна обычная полноценная жизнь – с нормальными друзьями, с нормальной человеческой работой!

Последнюю фразу я почти выкрикнул. Славка глядел на меня во все глаза.

– Ну, ты разошелся, Антох! Здорово же тебя Алиска накрутила!

– Это не она, это я сам… Но накрутила – это точно. Я, Слав, за последнее время столько всего про эти вещи перечитал, что голова опухла. Иной раз даже такая мысль приходила: «Сколько их всего? Стоит ли вообще огород городить?» А потом понял: однозначно стоит. Это ведь тест. Для нас, для всех – тест. Потому что мы не животные! Начнем сбрасывать со скалы, как в какой-нибудь дремучей Спарте, снова в зверей превратимся. Хотя чего проще всех разом закопать – пенсионеров, младенцев, даунов, больных церебральным параличом, немых, слепых и так далее. И что в итоге останется?

– Цифрофашизм, – подсказал Славка.

– То-то и оно. Нормальный такой евгенический фашизмус. Который тупо станет избавляться от всего непривычного. Гений родился – к стенке. Чересчур медлительный? Туда же! И гиперактивных – в ров, вместе с безрукими и аутистами. А скажем, живет какой-нибудь вполне себе нормальный хряк – и зрячий, и по всем меркам здоровый, разве что без совести и сердца – вот с ним как быть? Он – что, получается, нормальный? Мы, Слав, уродство реальное отличать перестали. Да никогда, наверное, и не отличали. Потому и идет у нас все через пень-колоду…

Я выдохся. Никогда в жизни, наверное, не говорил так длинно – даже когда гугукал в коляске. И Славка, это было видно, откровенно ошалел. Никак не ожидал от меня такого. Да я и сам не ожидал. Наверное, так действовала на нас Башня. А может, мозги от холода кристаллизовались. Как надо и как положено.

* * *

Славка перелез через перила.

– Всё! Не ссорьтесь тут без меня, в картишки и прочие азартные игры не играйте!

– Главное, сразу Жорку найди, – напутствовал Сержант. – Внизу тебя встречать будут. От полицаев должны прикрыть, но и ты гляди в оба.

– Может, и квадрокоптер еще один организуешь! Тогда до утра дотянем. – У Сержанта клацнули зубы. – Термос с чаем и брикет сливочного масла!

– Ага, и щец бидончик пусть забросят! – хохотнул Карась. – А можно и чего покрепче.

Сержант замотал головой.

– Никакого алкоголя! Потом усекут, что пили, и кипеш на всю страну поднимут. Раструбят, что пьяные обормоты мешали цивилизованному демонтажу. Короче, чай, кофе и масло!

– Шапки и варежки, если получится.

– Всё сразу пусть не посылают. Лучше сгонять коптер несколько раз понемногу, чем один раз – и насмерть. Все, Славка, давай. Удачи!

– Вау! – Славка толкнулся и, раскорячившись, полетел. За счет толчка отошел от ствола Башни метров на десять и только тогда распахнул крыло.

– Красава! – выдохнул Карась.

– Флага не хватает, – пожалел я.

Какое-то время мы следили за уплывающим парашютом. Ветер относил его дальше и дальше. Сержант, припавший к биноклю, радостно доложил:

– Никакой полиции пока не видать, и наши туда мчатся. Приличная такая толпа… Уже заходит на посадку… Так… Сел наш Славянчик! Причем в аккурат на какой-то газон.

– Говорю же – красава!

Я горделиво сиял, точно хвалили не Славку, а меня. А потом сунул руку поглубже в карман и вдруг обнаружил завернутый в бумажку леденец – последний из тех, что мы варили с Алисой. И как я его раньше не заметил, все ведь, кажется, обыскал!

Осторожно достав добычу, я освободил его от слипшейся бумаги и протянул Сержанту:

– Вот, обнаружил вдруг.

Кофе, шоколад, бутерброды с котлетами – все было давно съедено и выпито, и даже эта малость привела всех в буйный восторг.

– Ух ты! Волшебник ты наш! Может, еще чего найдешь? Ты пошарь как следует, вдруг кусок курицы отыщешь!

– Ага, или кило холодца…

Мы разломили сахарную медальку на три дольки, с наслаждением зачмокали.

– Вкуснотища!..

А в следующую секунду зазвонил сотовый Карася. Все прочие телефоны давно разрядились. Потому и был уговор – больше никому не названивать и откликаться исключительно на «входящие» и только на своих. Всех чужаков, включая администрацию и полицию, тут же заносили в «черный список». Берегли батарею…

– Это Юрыч! – возбужденно сообщил Карась. – Говорит, приняли Славку. Полисмены тоже подкатили, но опоздали.

– Значит, после объявим народу благодарность…

Карась продолжал прижимать трубку к уху. Лицо его поскучнело.

– Еще говорит, не будет больше коптера. Вроде даже нашли второй, но его тут же перехватили. На всех крышах чоповцев разбросали. Их сюда чуть ли не батальон согнали.

– М-да… – Сержант оглянулся на нас. – Ну и?.. Что будем делать, богатыри? Ночь нам здесь точно не продержаться.

Карась встряхнулся.

– Давайте я на разведку сгоняю. А встречу кого – переговоры проведу.

– Сдача на почетных условиях?

– А что нам еще остается? – Карась перевел взгляд на меня. – Ты как, Антох? За что голосуешь?

Впервые он ко мне обратился по имени, и я по глазам его понял, что это не просто вопрос. Карась предлагал мир. А чего мне с ним было делить? Плеер ему я давно простил.

– Думаю, ты прав, так и получится. – Я пожал плечами. – К утру, если даже выживем, сами уже не спустимся.

– Значит, так и решаем, – подытожил Сержант. – Коптера больше не будет, придется сдаваться. А мы… Мы сделали все, что могли.

– И все, что должны были сделать, – тихо добавил я.

– Верно! – Две мужские ладони одновременно шарахнули меня по разным плечам, чуть не сшибив с ног, – но так уж совпало.

Карась с Сержантом удивленно посмотрели друг на друга и, не удержавшись, расхохотались. Глядя на них, рассмеялся и я.

Не самый веселый был этот смех, и все же смеялись мы от души.

Глава двадцать восьмая

Непобеда

(За 18 часов до катастрофы…)

Мы сдались после недолгих переговоров. Сперва их вел Карась, позже к нему присоединился Сержант. Оба держались вполне достойно, да и нам в ответ особо не хамили. Хотя, думаю, Славка – тот точно развязал бы затяжную дискуссию и, без сомнения, сумел бы выторговать для нас самые почетные условия сдачи. Но Славки не было, а были лишь трое вконец окоченевших руфера. И нашу крепость, нашу добрую Башню, мы сдавали, поскольку сил на ее защиту больше не оставалось.

Зависнув на каркасных трубах, на высоте четвертого этажа, мои друзья громко переговаривались с офицерами полиции, что стояли внизу, я же был просто свидетелем – этаким нахохленным воробьем, сидящим на жердочке, мечтающим только о кружке горячего какао и каком-нибудь огромном бутерброде, в котором разом поместились бы и сыр, и колбаса, и вареная сгущенка со шпротами. О-о-о! Я бы слопал эту громадину, не моргнув глазом! А потом завалился бы спать, чтобы увидеть во сне все ту же Башню и нас с Алисой, обнявшихся на Пятачке.

А еще я глазел на близкие стены Башни и пытался выпросить у них прощения. Даже что-то такое мысленно лепетал – про вражью силу и нашу слабость, про погоду, что так не вовремя предала нас…

Переговоры наконец-то завершились: в общем и целом противоборствующие стороны пришли к соглашению. Нам обещали мирный арест – без мордобития и прочих санкций. Бонусом обещали чай с бутербродами, хотя я был уверен – такого бутерброда, который я мысленно себе вообразил, нам, конечно, не предложат.

Так оно и вышло. Спустившись, мы вскоре очутились за столом, и на тарелках перед нами красовались куценькие бутерброды. Зато их было на удивление много. И чай был в меру горячий, с сахаром. Больше всего нас удивило то, что столпившиеся в помещении взрослые в массе своей поглядывали на нас без осуждения. Несколько раз я ловил на себе злые взоры, но в основном и полиция, и незнакомые нам представители администрации вели себя вполне миролюбиво. И впрямь обошлось без мордобития. Думаю, даже наши противники были рады, что все наконец-то завершилось – без крови и смертоубийства. За такое не жаль было и бутербродами попотчевать.

После чая с нами побеседовал следователь, записал показания, забил в свой планшет адреса и прочие данные. Заодно поведал, что все наши товарищи также отпущены.

– Кроме тех двоих, что в больнице, – брякнул Карась.

И следователь немедленно сбился со своего покровительственного тона.

Закрутилась шарманка на тему, что «он тут ни при чем, что виновны обстоятельства и, собственно говоря, мы тоже в какой-то степени несем ответственность».

Честно говоря, я его почти не слушал, больше внимая тому благостному процессу, что разгорался в моем организме. Возвращалось тепло, оживали капилляры, пальцы ног покалывало сотнями острейших игл. Тут же рядом сидел какой-то адвокат, который часто и невпопад поддакивал словам следователя. По правую руку от него расположился известный правозащитник, имени которого я, разумеется, не знал, но уяснил, что во многом благодаря ему мы наконец-то сидим здесь – целые и невредимые. В разговоре со следователем Карась все больше начинал валять ваньку. Пришлось Сержанту ткнуть его в бок, и все пошло своим чередом.

Немного подпортил общую атмосферу животастый мужчина с двойным подбородком и в лаково-черном плаще. Он вошел ни с кем не поздоровавшись, небрежно сгреб со стола какие-то бумаги и выложил крокодиловой кожи папку. После чего, окинув нас брюзгливым взором, пальцем поманил к себе старшего офицера и вполголоса распорядился:

– Там юнцы с плакатами всё никак не расходятся. Так что этих здесь не задерживайте. Выписывайте штрафы и гоните в шею.

Я заметил, как недобро прищурился Карась, как кисти его сжались в кулаки. Ладонь Сержанта немедленно легла на плечо товарища, и кулаки вновь разжались. Это было не наше поле. Да и поздно было бодаться. Следовало признать: сегодня нас победили. Может быть, не вчистую, но все-таки победили.

* * *

Все вышло, как и распорядился обладатель двойного подбородка. Полицейские провели нас вертлявым коридором и, спустив на один этаж, выпроводили через черный ход. Мы были наконец-то на свободе и могли шагать, куда нам заблагорассудится. Только вот радости не было. Совершенно. И потому, пожав друг другу руки, мы распростились без объятий, без лишних слов.

Поскольку батя должен был ждать меня у парадного входа, я вновь обогнул здание и притулился в сторонке. Нет, на меня не набросилась толпа репортеров – меня попросту не заметили. Хотя народу здесь собралось приличное количество, и все кругом говорили о Башне, о флаге и четырех «сумасшедших». Именно этих «сумасшедших» здесь, судя по всему, и ждали. Двое девчонок держали в руках плакат с наспех намалеванным лозунгом: «Свободу узникам Башни!» Лозунг мне не понравился. Никакими узниками мы не были. Ни Башни, ни даже этого временного изолятора. А Башня… Башня стояла совсем рядом – близкая и уже недоступная. Цепочка полицейских протянулась, охватывая весь периметр. Тут и там мелькали в черной униформе юркие чоповцы. Здесь, у крыльца, тоже стояли полицейские. С некоторыми из них люди пробовали заговорить, но блюстители правопорядка в беседу не вступали. Видимо, такой у них был приказ.

Заслушавшись, я не заметил подкравшегося отца. Он облапил меня и крепко прижал к груди.

– Антоха!

Я тоже его обнял.

– Давай, тут у нас машина поблизости. Дядя Виталик нас довезет. – Батя протянул мне телефон. – И это забирай. А то замучил нас совсем. Звонит и звонит без конца. Пришлось выключить.

– А кто звонит?

– Да все! Ты, Антох, теперь знаменитость. Так что в школу завтра-послезавтра лучше не ходи.

«В школу – и не ходи» – золотые слова! Нонсенс в устах родителей…

Продолжая обнимать за плечи, батя повел меня через толпу. Кое-кто зыркал на меня с подозрением, но времени на узнавание мы не давали. Да и не было у меня сил раздаривать автографы.

– Там это… – припомнил я. – Мне штраф выписали. Но придет на твое имя.

– Штраф – чепуха, заплатим. – Батя оглянулся. – Башню жалко.

– Жалко. – Я почувствовал, что внутри меня вновь поднимается привычная дрожь. – Может, все-таки передумают? Вон сколько людей собралось! Пусть проведут референдум. Неужели не прислушаются?

– Будем надеяться, сынок…

Дядя Виталик ждал нас у машины. Я припомнил, как года четыре назад на этом же авто мы втроем катались на рыбалку. И неплохо так порыбалили. Дядя Виталик часто трепал меня тогда по голове – прямо как малыша какого. Но в этот раз многое изменилось – я это сразу почувствовал. Шагнув ко мне, он с чувством пожал мне руку, предупредительно распахнул дверцу.

– Садись, Антон. Если холодно, включу печку…

До дома было рукой подать, так что слова про печку можно было не принимать всерьез, но я был тронут. Взрослые организовали мне транспорт – возможно, даже проторчали весь день в ожидании. Я несколько беспокоился, что дядя Виталик начнет меня расспрашивать, станет хвалить или, наоборот, возьмется что-то там критиковать, но он умудренно молчал. Только поглядывал на меня в зеркало заднего вида и загадочно улыбался. Мне даже захотелось сказать ему что-нибудь доброе. Но я не сказал. Сил на разговоры у меня не было. Прямо совсем-совсем.

Дома уже после объятий с мамой и порции какао (на этот раз – действительно какао, как я и мечтал) меня хватило только на то, чтобы, включив телефон, набрать номер Алисы.

– Антон! Антошечка!! – Больше она не могла ничего выговорить. Кажется, заплакала.

– У нас почти получилось, – просто сказал я. – Могло получиться.

– Ты, наверное, устал?

– Зверски, Алис. Устал и замерз. Сейчас лягу отсыпаться.

– А Башня?

– Не знаю… Мы пытались, Алис. Может быть, нас услышали, а может, и нет. Сейчас плохо соображаю, извини.

– Все, Антош! Не буду ни о чем спрашивать. Спи, отдыхай. Я так рада, что ты вернулся!

Мне жутко хотелось с ней поговорить, но волна дремы уже накрывала меня с головой, густой сладкой патокой заливала глаза, мозг и уши. Я в самом деле устал. Зверски, как и сообщил Алисе. Тысячи отжиманий и приседаний давали себя знать. Тело ныло, мышцы болели – я адски нуждался в отдыхе. Еще и мама в кружку с какао щедро накапала валерьянки. Попрощавшись с Алисой, я проследовал в свою комнату. Стоило мне прилечь, и я тут же умер. Умер, потому что сны в таком состоянии не снятся. Они просто не могут пробиться к умершему сознанию.

Глава двадцать девятая

Катастрофа

Телефон взбесился с самого утра…

Сначала меня разбудила Лариска, потом позвонил восторженный Эсэм, а следом за ним Карась. Поинтересовавшись моим самочувствием, Карась в своей обычной угрюмой манере сообщил, что Башню «уронят прямо сегодня». Говорить ему было трудно, он почти рычал. В итоге, ругательски изругав всех ненавистников городской истории, отключился. Разумеется, вспомнил про меня и наш недавний «предводитель команчей». Как и положено отцу-командиру, Сержант методично обзванивал всех своих подчиненных.

– Слышал последние новости? – поинтересовался я.

– Слышал, но… Не знаю, Антон. Правда, не знаю. Там теперь такие мадридские тайны – ничего не поймешь. Кто-то растерян, кто-то напуган. Одни хотят побыстрее все завершить, другие, напротив, предлагают подождать. Кто-то за референдум голосует, другие яростно настроены против.

– А нам-то что делать?

– Расслабься, Антох! Ты свое отвоевал, считай, вышел в отставку.

– Я не хочу в отставку!

– А кто хочет? Никто, Антох, туда не рвется. Только никого и не спрашивают…

Следом за Сержантом с короткими паузами пошли звонки от одноклассников и каких-то вовсе незнакомых мне людей. Я собрался было совсем отключить телефон, когда позвонила Юлия Сергеевна.

– Антон, ты, конечно, большой молодец, но мы не можем найти Алису.

– Как не можете? – Я растерялся. – Я только вчера с ней разговаривал.

– А сегодня родители ее потеряли. Думали, что она в юнкоровском кружке, но и там ее никто не видел. Подруги тоже не могут ничего сказать. Мы предположили, что она отправилась к тебе.

– Юлия Сергеевна! Честное слово, ее здесь нет! – Я уже сидел на тахте. – А телефон? Вы звонили ей?

– Конечно, звонили! Но телефон или отключен, или находится вне зоны приема.

– Может, она где-то гуляет?.. – Я уже лихорадочно одевался – прижимая трубку плечом к уху, натягивал джинсы. – Все, Юлия Сергеевна, убегаю! Тоже буду искать.

– Антон, умоляю, как только найдешь ее, сразу отзвонись мне.

– Само собой! И вы… Вы тоже, если найдете, сразу сообщайте…

Мама жарила на кухне котлеты. Ничего объяснять я ей не стал. Чмокнул в щеку, сунул в рот горячую котлетину и поскакал из дому.

Где искать человека в городе-миллионнике? Человека незрячего – да еще девчонку? Вопрос-то простой, а вот с ответом проблемы.

На улицах плавали сгустки тумана, но ладно хоть снег не сыпал. Впрочем, Алисе туман не был помехой. Обойдя свой дом кругом, я машинально повернул к Башне. Ноги сами повели туда. Мышцы и кости все еще ныли, но про них я как-то не думал. На ходу еще раз просмотрел память телефона, но нет – никаких пропущенных звонков от Алисы не было. Я даже разозлился – сначала на нее, потом на себя. Вежливая, понимаешь! Выспаться мне позволила! И я, придурок такой, не мог с ней вчера пообщаться по-человечески. Устал, видите ли! Квашня изнеженная!

Я пытался себя урезонить, но поселившаяся в груди тревога разрасталась подловатым огоньком. Никак не удавалось потушить это пламя. Как в той недоброй сказке, где спичка была крохотной, а пожар получился большой…

* * *

Защитный периметр вокруг Башни вырос. Людей на этот раз оттеснили чуть ли не на километр. Забора не было, просто тут и там протянули заградительные ленты. Наряду с шеренгой полицейских стояли еще и пожарные. Фары у машин горели, решительно пробивая туманное марево, и все это боевитое оцепление мне очень не понравилось. Сама Башня напоминала невесту, укутанную фатой, этакий гигантский, едва угадываемый за дымкой призрак.

Телефон завибрировал в руке, и я с надеждой глянул на экран. Но это был всего лишь Славка.

– Уже в курсе? – сердито осведомился он.

– Про взрыв? Конечно, в курсе. Я здесь, у Башни. Эти упыри расширили периметр. И полицаев согнали море.

– То-то и оно! Я сейчас с Лёхой разговаривал по скайпу. У него достоверная информация: весь центровой транспорт на ближайшие три часа экстренно тормознули. И на Пятачке верхолазы побывали, наш флаг уже сняли. Представляешь, еще ночью ничего не было решено, а под утро – раз! – и надумали. Чтобы, значит, народ не успел прочухаться. Понимаешь, к чему идет?

– Все я понимаю! – Я разозлился. – Потому и стою здесь. Ты-то чего дома застрял? Ноженьку подвернул после прыжка?

– Нормально все с ногами. Я, Антох, не хочу этого видеть.

– Нервы бережешь?

– А тебе самому приятно смотреть, как на твоих глазах будут убивать твоих близких? Это же Башня! Мы ее живой считали!

– А я что – ради удовольствия сюда заявился? – В груди у меня все заклокотало. – Может, это наши последние общие минуты? Так придешь?

Славка какое-то время молчал.

– Нет, Антох, не приду. Тяжело. Сорвусь – наломаю дров. Я себя знаю… Да и попрощались мы вчера. По-настоящему – под флагом российским.

Я сердито дышал в трубку.

– Ладно, Антох… Если что, я на связи. Алисе поклон передавай. Хорошо, что она успела там побывать.

– Я бы передал, – медленно произнес я. – Да не знаю, где она…

Что-то ворохнулось у меня в голове, какая-то неприятная заноза. Туман, Алиса, Башня…

– Как так не знаешь?

– Да вот… Сам ее ищу.

Едва погаснув, телефон в руке вновь вспыхнул экранчиком. Я стремительно поднес его к глазам – Алиса!

– Господи, Алиска, наконец-то! Все тебя обыскались, никто дозвониться не может.

– Я телефон отключала. Как ты учил.

– Постой! Зачем отключала? Ты где?

– Отключала, чтобы не услышали. Ну и чтобы не отвлекаться, пока лезу. Ты сам говорил, что на это время телефоны нужно отключать…

– Погоди! – Мерзлая рука стиснула мое горло, я задохнулся. – Ты где, Алис?

– Я здесь, на Пятачке.

– Что?! – выкрикнул я. – Алиса, ты шутишь?!

– Я правда здесь. На самом верху.

– Алис, не шути так!

– Антош, пожалуйста, не кричи. Тут тихо и хорошо. Я боялась, что ветер будет, а он прекратился. И лезла я очень осторожно. Ни разу не сорвалась…

– Алис, зачем ты туда полезла?! Башню вот-вот взорвут, ты понимаешь?!

– Антош, но ведь кто-то должен их остановить. Сначала вы, теперь я. Они увидят меня и передумают.

– Как?! Как они тебя увидят?! Туман же! Башню едва видно!

– Разве? Я думала… – Она замолчала.

И я вдруг понял, что мы теряем время. Нет, не мы – я, дурак и тупица, терял время! Самым бездарным образом. А время уже отщелкивало неслышимые секунды и минуты. Что там Славка говорил про транспорт?..

– Алис, ты это… – Слова давались мне с трудом. Мозг искрил, как старый, облитый водой трансформатор. – Тебе нужно немедленно спускаться… Хотя нет, оставайся на линии, не уходи никуда…

– Я не ухожу.

– Правильно… Я остановлю их. Прямо сейчас. Уже бегу!

– Что-то случилось? – Это спрашивала стоящая рядом женщина.

– Там… – Я махнул в сторону Башни, но горло вновь отказало. Ледяная клешня стиснула его, напрочь перемкнула связки. Слезы сами собой брызнули из глаз, дышать стало невозможно. – Там де-е-евочка… – Я почти прохрипел это слово. – Там. На самом верху…

– Не может быть!

– Алиса… Она там… – Я наконец-то бросился вперед, прямо сквозь толпу – кого-то отталкивал, кому-то наступал на ноги. И на бегу продолжал из себя выплескивать и вышептывать: – Девочка моя… Она там!.. Гады, уроды!.. Остановите всё! Прямо сейчас!..

До здания, в котором еще не так давно нас допрашивали, было совсем недалеко, но мешала толпа. Несколько раз мне крепко звезданули по спине и затылку, кто-то пытался ухватить за капюшон, но я вырвался.

Смяв ленту, подлетел к крыльцу, на котором маячило несколько мрачных фигур. Люди в черном. Те самые, от которых зависело сейчас все…

– Эй, парень! Сдурел?! Сюда нельзя!

– Там человек на Башне! Девочка! – Голос ко мне вернулся, но не совсем. Я кричал каким-то дурным фальцетом, а из-за слёз ни черта не видел.

– Какая девочка? Что ты мелешь? Территория полностью очищена.

– Не полностью! Там моя подруга!

– Всех вчерашних руферов вывели…

– Я же говорю: не всех! Она там – наверху! Спряталась, а вы не нашли!

– Антон! Что с тобой?

Меня схватили за руку, я слепо оглянулся. Знакомый запах духов ударил в лицо – за моей спиной стояла Элла Витальевна, наш завуч и школьный психолог. Ей-то тут что понадобилось?!

– А вы, гражданка, кто будете этому парню?

– Я его учитель. Школьный психолог.

– Вон оно что… Тогда ясно…

– Да нет же, нет! – Я вырвал руку у Эллочки. – Я не псих, я правду говорю!

– Антон, успокойся!

– Не истери, пацан!..

– Вы же сейчас взорвете ее!

– Во-первых, не мы, а во-вторых…

– Остановите их! – Голос у меня сорвался на какой-то скрипучий визг.

Полицейские переглянулись, а Эллочка вновь сделала попытку взять меня за локоть.

– Похоже, у парня с головой не все в порядке, – проворчал один из полицейских.

– Там девочка! – заорал я. – Наверху, на Пятачке! Я сам там был! Еще вчера! А сегодня на Пятачке она! Она слепая, понимаете?! Она думала, вы ее увидите!

– Вот придурок! Какая девочка, какой Пятачок? Мультиков насмотрелся?

– Я же говорю, свихнулся пацан. Девочку слепую приплел…

– Сам ты свихнулся! Гад! – Лицо у меня перекосило от ярости. – Звоните им! Скорее! Она же погибнет! И вам потом отвечать!

Пожалуй, они бы прибили меня на месте. За такие слова – проще простого. Но тут была Элла Витальевна. Да и другие люди подтягивались на мои вопли. Ближайший офицер заговорил более миролюбиво:

– Слушай, парень, сам рассуди, как твоя слепая девочка могла пробраться на Башню?

– Она уже была там и все знает. Звоните же!

– В самом деле, свяжитесь. Трудно вам, что ли? – послышался голос из толпы. – А если правда? Если кто-то там еще остался?

– Проверяли уже десять раз.

– Значит, еще проверьте.

– Палыч, может, брякнуть им? Смотри, какой кипеш подняли.

– Ага, а нам потом по шее, так?

– А если правда девчонка там?

– Да правда же! – Я уже озирался, ища поддержки. И видел, что людей вокруг много и многие мне верят. Или хотят верить. Это же Башня. Ее судьбу мы сейчас решали.

Голосов становилось все больше, люди уже и ленту сорвали, крыльцо начали окружать.

– Проверить надо! Слышите?

– Если кто-то наверху, пошлите спасателей!

– Граждане! – Старший из полицейских поднял руку с рацией. – Таких сигналов у нас за последние дни было уж под сотню. Мы всё тщательно проверяли…

– Сходите еще раз! За это вам деньги платят!

– Палыч… Да сообщи ты им…

– Если вы сейчас… – Я не договорил.

Ударившая по ушам сирена тяжелым катком подмяла пространство, стиснула черепа. Люди разевали рты, но ничего не было слышно. Только один выматывающий душу вой, летящий над крышами. Кажется, я продолжал орать, но и сам не слышал своего крика.

Вой тянулся, казалось, бесконечно и оборвался внезапно. А я вдруг сообразил, что по-прежнему сжимаю в руке телефонную трубку. Мозг резануло запоздалой мыслью.

– Да вот же она! Тут… – Я торопливо прижал трубку к уху. – Алиса! Ты слышишь?

– Антон, я тебя слышу.

– Алис, я дам им сейчас трубку, они не верят. Скажи им!.. Скажи, что ты там!..

Позади меня вновь зашумела толпа – на этот раз уже громче и яростнее. Начальник оцепления щелкнул тумблером, спешно забубнил в рацию. Трубку у меня он не взял, просто глянул на нее безумным взором. Я видел, как лицо его стремительно наливается свекольным цветом. Кажется, до него дошло… А может, на секунду-другую он мысленно поместил на Башню кого-то из своих близких – может, даже свою дочь…

– Черт бы вас всех!.. Надо остановить! – Теперь он тоже орал. Уже в рацию. – Да! На объекте девочка!.. Одна… Откуда я знаю!.. Значит, просочилась как-то… Срочно свяжитесь с подрывниками. Да! Прямо сейчас!..

Туман был вязок и плотен, но пламя пробило его с легкостью. Бесшумное и потому не слишком пугающее. Дым взрыва окутал бетонный ствол чуть ниже середины. Башня, невеста в газовой ткани, медлительно накренилась, словно отвешивала прощальный поклон городу. А спустя секунду по ушам ударило взрывной волной. Словно драконий хвост мазнул по толпе, заставив всех вздрогнуть, вжать головы в плечи. Кто-то ойкнул, женщины закричали, а я со всхлипом схватился за телефон.

– Алиса! Али-и-ис!..

– Господи! Убили кого-то…

– Ироды, сволочи!

– Али-исс…

Горло у меня вновь стиснуло. И не только горло. Все та же клешня, чуть переместившись, обрушилась на ребра – да так, что я воочию услышал хруст собственных костей. И жутко заболело сердце.

– Парнишке плохо! Смотрите, как побледнел!

– Помогите ему кто-нибудь!

А я летел и падал. То ли ввысь, то ли вниз…

– Антон, что с тобой! Ты слышишь меня?..

Я слышал. Только не понимал, кто со мной говорит – Эллочка или Алиса. Но отчетливо чувствовал, что вместо телефона сжимаю сейчас в ладони ее руку…

В толпе кричали, а я по-прежнему летел и парил. Туда, где рушилась сейчас Башня.

И когда, подминая под себя пыль и дым, безропотно уступив освобожденное пространство небу, Башня легла на землю, я тоже уже лежал. На каменных ступенях крыльца, где искрился калейдоскоп чужих и совершенно ненужных мне лиц. Кто-то тянул и тянул трубку от моей головы, а я впился в нее двумя руками, вжимал в ушную раковину, словно хотел протолкнуть внутрь че-репа.

– Нашатырь! Дайте ему нашатыря…

– Не надо, – хотел сказать я, но не сказал, только прошептал. – Не надо нашатыря. Дайте мне просто умереть…

Глава тридцатая

After death

(……………..)

Мы шагали вдвоем со Славкой. Он молчал, и я был благодарен ему за молчание. Хорошо, когда есть друг, с которым можно просто молчать. Молчать по душам. Может, это даже следовало именовать особой формой общения – иного, более высокого порядка. Я был уверен, что Славка сейчас молчал о чем-то схожем с моими мыслями. Мы молчали в унисон, ничуть не мешая друг другу.

– Это я виноват, Слав, – говорил я, не разжимая губ. – От меня она узнала, как проникнуть за периметр, как взобраться наверх. Я ее этому научил, рассказал все наши тайны. А у нее, ты же знаешь, особая память – со своими хитрыми привязками к пространству. Вот она и запомнила. Практически всё. Еще и наша вылазка ее зарядила. Тоже решила действовать по-геройски – с расчетом на чужое здравомыслие. В самом деле, кто решится подрывать строение, на макушке которого стоит девчонка? А туман – откуда ей было про него знать? Она его просто не видела…

Славка продолжал молчать, и я знал, что он думает про свою Лариску. Ставит ее на место Алисы, пробует совместить с Башней, вновь и вновь обыгрывает жуткую рокировку. Только вот жизнь переиграть невозможно. Ни за какие вселенские коврижки. Веер судьбы неизбежно смыкался вновь и вновь, неведомо откуда набегали чертовы лангольеры и с аппетитом пожирали все вокруг – дома, башни, планету Земля. После них оставалась выжженная пустыня, которую населяли одни лишь роботы Карела Чапека – бессмысленные и беспощадные, всезнающие и не желающие понимать главного. Тупиковая ветвь планшетов и нанофонии. Жизнь вне жизни, слияние чумных бактерий и космоса, низведенного до будничных цифропространств.

Я шел и смотрел на свои мелькающие ноги, сознавая, что это всего лишь бессмысленное скольжение. Глиссирование от стартовой точки и до невнятного финиша. Этакий туповатый кёрлинг, цель которого добежать до финального круга и там же навсегда остановиться. А ведь все мы играли в эту игру – девять десятых живущих на Земле. По-настоящему жить умели немногие, и у Алисы это получалось. Возможно, не каждый день, но получалось…

Славка остановился, и я только сейчас увидел, что мы дошли до моего дома. Все так же молча я протянул ему руку, он пожал ее, и мы расстались.

Глава тридцать первая

Мне в наследие качели…

С наступлением вечера гравитация возросла. Сидеть дома стало невмоготу. Я с трудом отжался от пола десяток раз, подтянулся на перекладине – мышцы работали едва-едва. Можно было почитать или заняться уроками, но в голову решительно ничего не лезло. Меня тянуло на улицу, на свежий воздух.

– Гулять? – Родители не собирались меня задерживать, всего-навсего уточняли. Скорее, по привычке. Теперь-то чего бояться? Башни ведь не было.

– На качели.

Видно, я тоже изменился – уже не стеснялся своего бзика.

– Я там это… Солидольчиком подшипники смазал. – Батя выглянул в коридор. – Скрипеть не будут.

Я благодарно кивнул.

– Спасибо…

Подъезд встретил меня тишиной и запахом краски. Миновав лифтовую шахту, я неспешно стал спускаться по лестнице. Пальцы левой руки скользили по стенке, мозг машинально отсчитывал ступени, глаза были закрыты. Четырнадцать пролетов по девять ступеней – всего, значит, сто двадцать шесть. Но самый нижний пролет меньше на три ступени – стало быть, вычитаем и получаем сто двадцать одну ступеньку – путь, который Алиса сумела бы проделать без особого труда. Незрячие – они ведь постоянно тренируют память, и мой подъезд она тоже изучила бы проще простого. Могла бы даже здесь поселиться…

Задохнувшись от этой мысли, я замер перед железной дверью. Даже слух напряг, словно надеялся услышать ее шаги, знакомый перестук трости.

* * *

А батя и впрямь постарался. Обе качели двигались совершенно бесшумно. Я устроился сначала на «своей» скамеечке, потом хотел пересесть на Алисину, но передумал. Пусть сидит и смотрит. Как Саня Курбатов – тогда на Пятачке…

Я бездумно задвигал ногами, качели пришли в маятниковое движение.

Ш-ш-ш! – вверх! Ш-ш-ш! – вниз…

Луна, желтая мордашка, приникшая к черному стеклянному небосводу, улыбчиво смотрела на меня. Уж ей-то, несущейся над Землей со скоростью одного километра в секунду, все мои микронные потуги казались, конечно, смешными. Но мне было все равно. Я создавал ветер, и он послушно омывал лицо, невидимым утюжком разглаживал взлохмаченные нервы. Качелетерапия – так это, помнится, назвала Алиса. Мне почудилось, что соседние качели тоже потихоньку раскачиваются. Совсем чуть-чуть, но пытаются сдвинуться туда-сюда. Может, в самом деле она присутствовала здесь и сейчас?

– А я знала, что ты придешь…

Я чуть было не выпал из качелей. Лишь мгновением позже сообразил, что голос был не Алисин. Повернув голову, я разглядел темный силуэт. Знакомые сапоги-ботфорты, стройная фигурка – ну да, это была Лариска. Я замедлил движение, но качелей не остановил. Пришла и пришла. Пусть себе стоит.

– Ночь практически, а ты на качелях…

Я не ответил. Что тут было отвечать? Она не спрашивала, и мне ее спрашивать было не о чем. Может быть, когда-нибудь потом – через месяц или через год. Хотя через год Лариска кого-нибудь себе найдет. Не Славку, так кого-нибудь еще. Девчонки с такими фигурками долго в одиночестве не бродят.

– Я вообще-то по делу пришла, – вновь заговорила Лариска. Она явно нервничала и даже ножками пару раз переступила – все равно как лошадка перед стартом.

– Под качель не прыгни, – тихо сказал я.

– Чего?.. А-а… В общем… – Лариска зашуршала курткой, вжикнула молнией – кажется, что-то доставала из-за пазухи. – Антон! Я извиниться пришла. Помнишь тот день, когда мы рисунки о моде рисовали?

– Ну?

– Перед этим я с Алисой встречалась. Она сама к школе приходила, тебя высматривала… Ну, то есть не высматривала, а…

Качели уже стояли, я сжимал металлические поручни, боясь пропустить хоть слово.

– Я ее увидела, подошла – мы поговорили.

– О чем?

– Да так, о пустяках. Про учебу, про грязь на улицах… А потом она конверт просила тебе передать.

– Конверт?

– Ага. А я не передала. – Голос Лариски выдал скрипучую фистулу. Она заторопилась: – Я думала, чего торопиться. И вы со Славкой были какие-то чумные. И потом вдруг все это…

Я продолжал молчать. Нет, обиды не было. Я даже немного жалел Лариску. Она ведь пришла. Знала, чем рискует, но все равно пришла. Только про это я почти не думал. Главным и ключевым словом был «конверт». Именно он горел и иллюминировал в моей голове, точно китайская пиротехника.

– Вот… – Лариска протянула мне бумажный квадратик. – Ты прости, что сразу не передала.

Я столкнулся в воздухе с ее пальцами – неожиданно горячими, беззащитно тонкими. Сам же конверт оказался совсем легким, а мне хотелось, чтобы он был пухлым и тяжелым. Чтобы можно было долго и болезненно изучать содержимое. Именно боль мне была сейчас жизненно необходима.

– Там письмо, наверное…

Тут она, конечно, врала. Знала, что письмо, и наверняка читала. Потому и не передала сразу. Но я не собирался устраивать сцен. Не было у меня злости на Лариску – прямо нисколечко. Только хотелось, чтобы она ушла. Как можно скорее.

– Ты иди, – вырвалось у меня. – Спасибо тебе.

На смуглеющем в сумерках лице Лариски отразилось непонимание. Или нет, другое там что-то проступило, а что, я точно не понял. Может, она ждала, что я психану, кричать стану, начну обвинять ее? Может, ей даже хотелось этого?

– Антон, с тобой все в порядке?

Киношная какая-то фраза, неживая. Я шумно втянул в себя прохладный воздух. Сложно было отвечать живым словом на неживое.

– Ты иди, хорошо?

Держа конверт в руке, я снова качнулся – бесшумно и ровно. Все-таки батя солидола не пожалел. Можно всю ночь качаться – никто не проснется.

– Пока-пока? – Лариска это почти шепнула и отступила на шаг.

– Пока.

Я вскинул вперед ступни, и качели взметнулись выше. Когда меня потянуло обратно, я разглядел, что Лариска уже уходит. Вот и молодец! Все-таки неглупая она девчонка, многие вещи понимала без лишних слов.

Маятниковое движение набирало амплитуду, лунную мордашку наверху накрыло черным пледом, сразу стало темнее. Но меня это не испугало. Света из окон окружающих домов было вполне достаточно.

Прежде чем вскрыть конверт, я все-таки остановил качели. Это ведь я Лариску прогонял – раскачивался. А сейчас мне нужен был покой. Чтобы никакого шелеста, никакого ветра…

В конверте лежал сложенный вчетверо лист – в самую обычную клеточку. Мельком оглядевшись, я убедился, что во дворе никого нет, и приблизил листок к лицу.

Оказалось, что я держу его вверх ногами, и первое, что я рассмотрел, это перевернутый рисунок. Смешная такая парочка – он и она в обнимку. Девочка с косичками и тонюсенькими ножками, мальчишка в этаких клешах со злодейской улыбкой бывалого пирата и колечком в ухе. И видно, что рисовала ее рука. Именно такие лунные лица она себе воображала. Чуть выше рисунка красовалась формула: А + А = А². Я улыбнулся и перевернул листок. Ровные строчки печатных букв – она явно пользовалась прибором. Только вместо специального грифеля поработала обычным карандашом.

Милый Антошка!..

Пальцы у меня дрогнули, буквы на листочке поплыли. Черт! Я сердито мазнул ладонью по глазам, начал читать снова:

Милый Антошка! Все-таки здорово, что мы с тобой это придумали – писать письма. Как в старину. Ты будешь писать мне по Брайлю, а я стану отвечать тебе обычным шрифтом.

Я так благодарна тебе за Башню! Никто и никогда не решился бы меня туда сводить. И я, дура такая, не сразу поняла, чего это тебе стоило. Мы ведь реально чуть не погибли. Но ведь не погибли, верно? И наверняка что-нибудь еще придумаем. И Башню обязательно спасем! Это уже и мое дело. Я была там, гладила ее и знаю, каково это – разговаривать с небом без посредников. Она стала нашей антенной, понимаешь? И другие это тоже чувствуют. Потому и лезут на нее – подключаются и слушают Космос …

А еще я подумала, что на Башне, конечно, есть свои обитатели. Вы просто их не искали, а они обязательно там должны быть. Помнишь тот муравейник в лесу? Вот и на Башне должны быть свои жучки и паучки. Для них это – дом и родина.

Если смеешься над моим письмом, я не в обиде. Два дня тебя не было у нас, а мне уже грустно. Помнишь, как мы столкнулись носами? Это надо повторить.

А еще я страшно соскучилась. От скуки какие только глупости не лезут в голову. Наверное, снова сяду за пианино. Попробую сочинить «Колыбельную для Антошки».

Пожалуй, пора закругляться! Пишу какую-то ерунду. Но это все ты! И вообще все кругом – сплошное Ты! Как в той песне, мне хочется постоянно называть тебя по имени. Даже когда тебя нет рядом. Как жаль, что мы не летаем. Я бы так этого хотела! Чтобы вдвоем и обязательно взявшись за руки. Как чайки Ричарда Баха. Повторили бы подвиг Икара. Хотя нет, лучше не повторять, лучше мы будем жить вечно, ты согласен?

Чуть ниже напишу кое-что брайлевским шрифтом. Уверена, ты разберешься. Твоя лиска Алиска.

А дальше я и впрямь разглядел ряды дырочек – всего-то одна строка, но, возможно, в ней и заключалось самое главное.

Я всмотрелся. Точка слева и вверху… Значит, буква «А», это я помнил. И еще четыре символа, второй и последний повторяются, по форме как семерка – наверняка «Н» – «Антон». А дальше две точки вверху, одна внизу – «М»! За ней снова знакомая семерка, по смыслу – местоимение «МНЕ». И еще несколько слов…

Я мучительно напрягал память, вспоминая алфавит Брайля. Попутно ругал себя за то, что так и не удосужился посидеть и выучить его как следует. В итоге что-то запомнил, что-то нет…

Тем не менее я осилил ребус – букву за буквой, что-то выковыривая из памяти, что-то вычисляя. Прямо как Шерлок Холмс со своим дедуктивным методом. Буквы сложились в слова, а слова – в строчку:

АНТОН, МНЕ БУДЕТ ТЕБЯ ОЧЕНЬ И ОЧЕНЬ НЕ ХВАТАТЬ…

Вот так. Кот ушел, а улыбка осталась… Это было все оттуда же – из моего тезки Экзюпери, любимого писателя Алисы. И в очередной раз вспомнился разговор про разрушительный год Ежика, про всеведающий гиппокамп. Конечно, она знала все наперед! Про Башню и предстоящее одиночество. И только я, длинношеий тугодумный жираф, ничего не понимал…

Мокрым щекам стало совсем холодно. Чтобы не капало на грудь, я запрокинул голову, и небесный занавес милостиво раздвинулся. На меня вновь смотрело лунное личико. Как и мои качели, оно было совершенно безмолвным, но выражение его я, кажется, угадывал. Эту мягкую полуулыбку и ямочки на щеках невозможно было ни с чем спутать.

Качели подо мной сами собой пришли в движение. Я поплыл, почти полетел. Как ребенок в коляске, как одуванчиковый за одну-единственную ночь поседевший пух. Но только уже не в одиночестве – с ней. Конечно же взявшись за руки…

Об авторе этой книги

Олег Раин (Щупов Андрей Олегович) родился в 1964 г. в Свердловске (ныне Екатеринбург). По образованию инженер-электромеханик, закончил УЭМИИТ (Уральский электромеханический институт инженеров железнодорожного транспорта). Публиковаться начал с двадцати лет, работал в НИИ, редакциях газет и журналов, занимался строительством, был грузчиком, настройщиком музыкальных инструментов и охранником, участвовал в морских экспедициях.

В настоящее время Олег Раин – член Союза российских писателей, автор пяти десятков разножанровых книг и множества публикаций в периодической печати. Лауреат премии Юлиана Семёнова «ДЭМ-92» (За лучший российский детектив), Большой Национальной премии «Заветная мечта», премии им. В. П. Крапивина, премии им. П. Бажова, премии УРФО (Уральского федерального округа) и др. Обладатель приза «Алиса» (Лучшему автору детской фантастики последних лет. РОСКОН-2009).

В 2011–2016 гг. Олег Раин совместно с Содружеством детских писателей Урала участвовал в проекте «Уральское созвездие», организовывая литературные десанты и встречи с юными читателями.

О художнике этой книги

Бурдыкина Нина Николаевна родилась в 1988 г., в Москве. В 2008 г. поступила в Московский государственный академический художественный институт им. В. И. Сурикова на факультет графики (мастерская «Искусство книги»), где училась под руководством прекрасных художников Г. А. Мазурина и Ю. В. Иванова.

В 2010 г. молодая художница стала лауреатом конкурса «Нон-Фикшн» за иллюстрации к сонетам Франческо Петрарки.

С 2012 г., защитив диплом (оформление и иллюстрации романа В. Гюго «Собор Парижской Богоматери»), преподаёт акварельную живопись и композицию в Московской центральной художественной школе при Российской академии художеств.

Н. Бурдыкина работает в технике акварели, жидкого соуса, рисунка карандашом, с удовольствием пишет акварелью с натуры, участвует в выездных пленэрах.

Среди её работ – оформление русской и зарубежной классики: рисунки к произведениям Н. Гоголя, Ф. Достоевского, А. Н. Толстого, А. Грина, О. Уальда, Ф. С. Фицджеральда и др.

Примечания

1

Строки из песни Ефимыча (О. Шаранданова) «Патриот».

2

Строки из песни А. Ядрышникова «Папа тоже человек!».

3

Строки из стихотворения Е. Олар «Обо мне».

4

Строки из песни «Вдвоем». Музыка О. Шумарова, стихи Н. Касимцевой.

5

Строки из песни «Лучшая песня о любви» группы «Високосный год». Автор музыки и стихов И. Калинников.

6

Строки из стихотворения А. Пальянова «На грани ночи и света…».

7

Строки из песни Ю. Лигуна «Так и мы быстро таем…».

Content

Олег Раин
Башня

О конкурсе

Башня Повесть

Туман

Глава первая Алиса

Глава вторая Год Ежика

Глава третья Мастера кулинарии

Глава четвертая Урок с Эсэмом

Глава пятая Вермишель Ариадны

Глава шестая Ириски и гости

Глава седьмая Мой друг Славка Ивашев

Глава восьмая Алиса и лес

Глава девятая Статный господин майор

Глава десятая Стихи и стихия

Глава одиннадцатая Верные ученики Дормидонтыча

Глава двенадцатая Мы все из легенды

Глава тринадцатая Вдруг какой-то паучок

Глава четырнадцатая Плюсы и минусы суеверия

Глава пятнадцатая Триста сорок седьмая

Глава шестнадцатая День Иммануила Гуля

Глава семнадцатая Уроки, уроки и снова они же

Глава восемнадцатая Голубь за окном моим

Глава девятнадцатая Смотрины

Глава двадцатая Отцы и дети

Глава двадцать первая Башня-утешительница

Глава двадцать вторая Час откровений

Глава двадцать третья Здесь вам не равнина

Глава двадцать четвертая Пятачок

Глава двадцать пятая Акция

Глава двадцать шестая Весь мир на ладони

Глава двадцать седьмая Мысли тревожные, думы тяжелые

Глава двадцать восьмая Непобеда

Глава двадцать девятая Катастрофа

Глава тридцатая After death (……………..)

Глава тридцать первая Мне в наследие качели…

Об авторе этой книги

О художнике этой книги

Примечания