Юлия Сабитова

Есть кто живой?

© Сабитова Ю. В., 2022

© Рыбаков А., оформление серии, 2011

© Ремизова Е. Е., иллюстрации, 2022

© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2022

О конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2020 году подведены итоги уже седьмого Кон-курса.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. К началу 2022 года в серии уже издано более 50 книг. Вышли в свет повести, романы и стихи лауреатов шестого Конкурса. Планируется издать в лауреатской серии книги-победители всех конкурсов. Эти произведения помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса ассоциации книгоиздателей «Лучшие книги года 2014» в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию.

* * *

– Вот уж от кого угодно, а от тебя, дружище, никак не ожидал! Ты хоть замечаешь, как превращаешься в ботана?

Мое воображение тотчас откликнулось на слова собеседника и в ярких красках нарисовало подходящий портрет. Это был хорошо знакомый тип, давно уже обитавший где-то в уголках памяти. Маленький, толстый, как и линзы его очков, за которыми зрачки проглядывали двумя темными размытыми лужицами. У него было две или три макушки, из-за чего вечно взъерошенные и лоснящиеся волосы легко делились на несколько проборов, образуя каскад на голове своего хозяина. Его коллега – худощавый дылда, тоже, разумеется, ботаник. Он вечно щурился, так как очки по убеждению не носил, и, возможно, заикался. В моей голове они ни разу не беседовали, поэтому в последнем факте я не был уверен. Эти ребята постоянно всплывали перед глазами, когда речь заходила о ботаниках. А теперь вот лучший друг, который раньше и слова бы против не сказал, послал меня прямиком к моим милым парням.

– И что ты ухмыляешься? – раздраженно спросил Антоха.

Растянувшись на скамейке, я смотрел на мрачное небо. Все-таки сумерки – худшее время суток.

– Знаешь, за такое можно и двинуть как следует, – единственное, что я мог произнести, не отвлекаясь от своих мыслей.

– Давай попробуй, может, проснешься наконец!

– Тоха, разве я похож на ботана?

– Ты больше похож на вареную курицу с тех пор, как связался с этим…

– Ого! Да что не так-то?!

За секунду я вскочил на ноги – и следа не осталось от былого спокойствия. Пальцы машинально сжались в кулак, и я был крайне рад тому, что Тоха этого не заметил. Вот уже несколько минут он упорно ковырял землю носком своего ботинка.

– Пойдем, что ли, пройдемся до парней, надоело тут торчать, – пробурчал он вместо ответа.

– Иди, если хочешь, я – домой.

– Я бы на твоем месте пошел…

– Так в чем дело? Я тебя не держу!

«Интересно, – думал я, – надолго он затеял раскопки?» Мне ужасно хотелось убраться отсюда, но сделать это первым, до того, как Антон прервет свое занятие, я почему-то не мог.

– Наша дружба…

«Дала трещину», – я мысленно опередил его, глубоко поразившись этим внезапным признанием.

– Наша дружба… она… она в какой-то степени под угрозой и зависит теперь от одного обстоятельства…

– Надеюсь, не от глубины этого кратера? Что ты пытаешься откопать? Или могилу ей роешь?

– Только не говори, что не замечаешь, как Чибис стал к тебе относиться.

– О, как я посмел прогневать великого Чибиса Первого! Какая кара постигнет меня теперь?! – произнес я, театрально воздев руки к небу.

– Тебя, может, и никакая; ты всегда выкручивался за счет своей… как ее… харизмы, вот! А меня он уже достал расспросами о тебе и придирками своими. Не думай, что я о себе так уж пекусь, мне важнее тебя предупредить…

– Антошенька, милый, вы недавно изволили назвать меня вареной курицей, чем необоснованно возвысили в собственных глазах, потому что я ощущаю себя не больше чем желтеньким цыпленком под крылом заботливой мамочки.

Антоха вспыхнул. Он никогда не понимал и поэтому жутко не любил моих словесных дурачеств, которые вроде бы напрямую не оскорбляли его, но все же оставляли после себя ощущение проглоченной обиды. Правда, вида он старался не подавать. Именно благодаря Антону мы почти никогда не спорили.

– Я обещал толпе, что мы придем сегодня вместе. Если нет… не знаю… я не смогу пока встречаться с тобой, – последние слова он выпалил на одном дыхании.

За все пять лет нашей непрерывной дружбы это был первый раз, когда Антон сам принял до такой степени ответственное решение. Он вдруг притих и отвернулся к дорожке, делая вид, что рассматривает замысловатый узор осенней аллеи. Но я-то знал причину. Дело в том, что Антон давно страдал одной особенностью, которую считал самым главным своим недостатком, скорее даже дефектом. В моменты наивысшего волнения верхнее веко его левого глаза начинало предательски подергиваться. Нельзя сказать, что он моргал как светофор, но все же это было достаточно заметное явление. Правда, оно несло в себе и некоторые положительные моменты. Поскольку шансы на списывание у Антона были равны нулю, ему приходилось усиленно зубрить весь пройденный материал перед каждой итоговой работой, что, естественно, благоприятно сказывалось на его успеваемости. Обладая вполне заурядными способностями, он из одного только чувства страха перед своей слабостью оставался незапятнанным ударником до самого десятого класса. Но зубрежка никак не могла помочь ему, если речь шла о взаимоотношениях с окружающими. Тогда Антоха придумал для себя спасительный жест: он подпирал щеку ладонью и отставлял мизинец в сторону, таким образом прикрывая свое непослушное веко.

Его трусость не стала для меня откровением, я всегда о ней знал и любил его за это качество. Серьезно, любил! Если подумать, трусость и страх – самые честные человеческие чувства. Люди никогда не выдумывают их, не приписывают себе специально, наоборот – стараются прятать за масками лени, мнимого спокойствия, злобы, наконец. Тогда как избитые идеалы – силу, участие, сердечность, доброту – они, вернее, мы в лучшем случае порой вызываем в себе искусственно, в худшем – занимаемся самообманом и обманом окружающих.

Первый раз Антоха попытался скрыть от меня свою трусость. Первый раз он хотел казаться кем-то другим. Глупыш… Идиотская попытка. Он и не догадывается, как ему повезло! Такие люди, как он, не меняются. Никогда! Его сущность не выкатит ему сюрпризов вплоть до самой старости. Какого черта тогда он вздумал?.. Или нет… Конечно же! Это я идиот, товарищи ботаники (будьте хоть вы со мной в эту историческую для меня минуту)! Дело обстоит совсем иначе: меняется не Антон. И эта трещина, мысль, опередившая всё, она не в нашей дружбе – она во мне. Я еще не раскололся надвое, но уже не целое. Тоха больше по привычке липнет ко мне, к первой моей части; вторая же, которую я сам для себя только что открыл, для него чужая. Он плохо сходится с новыми людьми – вот и бесится, а я тяжело расстаюсь со старыми – вот и терплю.

Глава первая

В конце девятого класса руководство школы решило устроить тотальную чистку с последующей тщательной сортировкой. Это как игровой набор для малышей – я помню, на даче он постоянно попадался мне на глаза. Набор представлял собой небольшую коробочку, в крышке которой проделаны отверстия различных форм, и фигуры, подходящие к этим отверстиям. Там были овал, круг, квадрат, треугольник – много их было разных. Но даже если выбрать внешне между собой схожие, они не проходили в отверстие, предназначенное для другой фигуры. С одной стороны, это вызывало интерес, с другой – создавало какую-то ограниченность выбора, убивало все попытки проявить фантазию. Для чего вдруг понадобилось применять этот принцип в школе? Кто их поймет… Может, учителям проще, когда в одном классе собираются уже отсортированные, – не нужно приглядываться и ломать голову над формами.

В связи с этим решением создали три направления. В «А» класс собрали математиков – много-угольников или, как любил выражаться физрук, откровенно считавший их сборищем бессильных хлюпиков, – «алгеброидов». Отбор туда действительно был жестким и честным. Из наших его прошли только пять человек – реальные алгеброиды. С некоторыми из них я не общался месяцами просто потому, что не знал математического кода, по которому работают эти очкастые ребята, так что не сильно жалел о расставании.

Следующим классом был биологический «Б» с прозвищем «ботаники», но правильнее было бы назвать их «блатные». Как и алгеброидов, их отбирали по экзаменам, но по факту в этот класс попали исключительно дети медиков или тех, кто хоть как-то был связан с медициной. Остальных разделили поровну и обозвали «гуманитариями». Стопроцентные круги – свои ребята!

Оглашение всех этих мероприятий на общем собрании привело к тому, что школа превратилась в один занудный квест под названием «Урви место своему ребенку». В просторном, обычно полупустом коридоре, ведущем в учительскую, теперь постоянно курсировали взад и вперед родители, ищущие встречи с директором, завучем или бывшим классным руководителем.

Я не понимал, к чему прикладывать такие усилия; я был счастлив уже тем, что перевелся в десятый класс и вполне комфортно собирался провести последние два года в обществе друзей-гуманитариев, не особо задумываясь над своей дальнейшей судьбой.

Беспечное существование длилось до тех пор, пока в один из последних учебных дней в школу не заглянул отец. И что ему вздумалось вот так, без предупреждения? Встретившись со мной в коридоре, он ласково потрепал меня по голове и, ничего толком не объяснив, уверенной походкой прошел в кабинет директора. Он пробыл там не больше десяти минут, а я за это время, как выяснилось позже, успел превратиться из круга в классический овал… или кто они там, эти ботаники…

– Прости, Максим, я абсолютно не понимаю твоей реакции, – успокаивала меня мама вечером. – Что плохого в том, что папа о тебе беспокоится? Тебя бесит, что он переговорил с директором? Но для него это было совершенно несложно. Да и Анна Владимировна только рада пойти нам навстречу. Так или иначе твое будущее связано с медициной, и эти два года дополнительной подготовки совсем не лишние. А в гуманитарном классе… – Мама запнулась, видимо раздумывая, чем же занимаются в гуманитарном классе. – В гуманитарном, что там у них – литература, история… Это же для девочек, сынок!

Свою речь она произносила не так, как обычно обсуждала что-то важное, – сидя на диване, взяв меня за руку и глядя в глаза. Сейчас она говорила будто о пустяковом свершившемся событии – облокотившись о подоконник, поливая при этом самый колючий кактус из всей своей суккулентной коллекции.

– Когда у человека папа – заведующий первым хирургическим отделением, да и просто хирург от бога, а мама, к слову, довольно востребованный терапевт, глупо подаваться во всякие там юристы-журналисты, согласен? И не просто глупо, я бы сказала, непозволительно! Ты – ветвь могучего семейного древа. Заметь, единственная ветвь!

Кактус совершенно не хотел впитывать воду. Одно неловкое движение – и грязная струйка, смешанная с частичками земли, торопливо побежала по подоконнику, оставляя за собой блестящий серый след. Мама уговаривала нас с колючкой одновременно – его попить, а меня подумать. И я думал. Думал о том, что она занимается его поливкой не чаще, чем один раз в месяц, а со мной о подобных вещах беседует не чаще, чем один раз в шестнадцать лет. Какова вероятность того, что эти события совпадут? Ничтожная, наверное, но ведь совпало же! Наверное, мы похожи с этим кактусом – он тоже вон колючий и круглый, и ничего ему не нужно, и никуда ему не деться.

Глава вторая

Все оказалось не так плохо, как я предполагал. Ботаники – нормальные ребята, без особых там их природных завихрений. Те, кого раньше называли «заучками», попав в этот класс, обрели гордое звание «целеустремленных». Они наконец вышли из тени, стали движущей силой коллектива. Их маленькие странности, над которыми мы прикалывались все эти годы, вдруг резко эволюционировали в талант. Блатные же тыкались в разные стороны, пытались хаотично сбиваться в кучки, пока еще не понимая, по какому принципу выбирать окружение. Я выбрал для себя роль созерцателя. К чему суетиться, если за одной партой с тобой сидит Антоха – твой самый лучший друг.

Это была забавная история. После того как я целый вечер плакался Антону, что родители лишают меня самостоятельности, он, естественно, тут же проболтался своей матери. Тетя Алла подумала и пришла к выводу, что умные люди плохого для сына не выберут, и было бы чудесно, чтобы мы с Антоном продолжали учиться вместе. Но поскольку со вступительными экзаменами Антоха опоздал, а медиков в их семье не было ни в одном поколении, она обратилась за помощью к ближайшему знакомому врачу. Естественно, им оказалась моя мама. Заключительным звеном дальнейшей логической цепочки стал очередной визит моего отца к директору. Только на этот раз я был абсолютно не против – пусть вмешивается! Ради хорошего человека не жалко!

Единственное, что огорчало, так это Нина Васильевна. Не она сама, конечно, а то, что теперь она классный руководитель десятого «В». Все правильно, все как положено: литература для гуманитариев, чего я ожидал? Только каждое утро, заходя в класс, я чувствовал, что приперся куда-то не туда. Из соседнего кабинета доносились общий смех и ее голос (интересоваться делами своих учеников было ее привычкой), и я испытывал жгучее желание бросить все и присоединиться к ним. Я застывал на пороге на несколько секунд, как будто у меня был выбор, и нехотя входил внутрь. Холодный металлический свет, гораздо ярче, чем в коридоре, с непривычки резал глаза. Я щурился, почти на ощупь пробирался в конец кабинета, плюхался за нашу парту и подпирал руками тяжелую голову. Дальше все приходило в норму. Несколько высказываний Антохи по поводу моей физиономии – и я уже ржал как конь. Внезапное чувство улетучивалось, не оставляя после себя ничего печального, но обязательно возвращалось на следующий день в том же месте в то же время, как будто боялось опоздать на свидание. Наверное, это и были первые признаки (почему-то хочется сказать «болезни», но ведь это не так; скажем, признаки того, чему я не сразу придумал название), только я понял это совсем недавно.

Мы проучились почти неделю, а классного руководителя нам так и не назначили. В учительской по этому поводу велись ожесточенные споры – то ли нас не могли поделить, то ли не удавалось никому впихнуть. По логике обязанности контроля нашего обучения должны были лечь на биологичку, но она не спешила к ним приступать, поэтому завуч лично держал нас на коротком поводке. А мне было наплевать. Какая разница – кто? Главное, чтобы не химичка, иначе это будет реальный ходячий кошмар! Для нее я что-то вроде уксуса для соды: что бы я ни делал, в итоге она обязательно вспенится. Она меня ненавидит за одно только присутствие, хотя на ее уроках я обычно все время молчу. Ну да, на вопросы тоже не отвечаю и знаниями не блещу, но ведь и не травлю ее, как, скажем, Чибис. Не отпускаю в ее сторону всякие пошлые шуточки, но почему-то являюсь избранной мишенью. А ее меткости можно только позавидовать. Антоха однажды выдал, что я, скорее всего, напоминаю ей бывшего. Тогда я, конечно, от души повеселился, а сейчас думаю: «Ну а что еще, если не это?»

Имя классного руководителя нам назвали лишь к концу второй недели учебы. Им оказалась… Внимание! Снежана Анатольевна! Браво! А-а-а! Что же я за везунчик?! Я мог теперь думать только об одном: «Она меня в порошок сотрет и использует его в какой-нибудь химической реакции».

Но так уж вышло, что в первые дни ей было совсем не до моих химических превращений. Она меня будто и вовсе не замечала, ходила с кислым лицом и вообще вела себя как запрограммированная: начинала говорить только после звонка и исключительно по заданной теме, а со звонком на перемену тут же умолкала. Причиной была одна нехорошая история с Чибисом и еще двумя парнями. Ходили слухи, что в новом, гуманитарном, обществе они попытались сразу же установить что-то вроде жесткой системы кастового неравенства. Зная Чибиса, в этом можно не сомневаться. А зная Нину Васильевну, можно не сомневаться в том, что товарищ неприкасаемый вместе со своими брахманами тут же с треском вылетает из ее класса. Она так и заявила директору: «Либо я, либо они». Нужно быть идиотом, чтобы лишиться Нины Васильевны, а наш директор, к счастью, человек здравомыслящий, поэтому крутая троица оказалась в свободном полете. Тут и возник вопрос, что с ними делать. Из школы не выгонишь, вроде как не за что. На второй год в сентябре не оставляют, да и с успеваемостью у них все нормально. Что тогда? Конечно! Давайте засунем их к ботаникам! Заодно и коллектив разбавим, а то слишком они там какие-то отсортированные… Наверное, так и рассуждали. А может, и не задумывались, а просто впарили их химичке, потому что она самая молодая и отмазываться еще не умеет. Промолчит перед начальством, а потом неделю будет злющая ходить и вечерами репетировать перед зеркалом, как ей нужно было тогда ответить. Страдать-то в итоге нам…

С приходом Чибиса кривая реальность нашего класса выпрямилась чуть ли не за один день. Целеустремленные вновь превратились в заучек, а очкарики – в ботанов. Было заметно, что ребята сильно напряглись, потеряв завоеванные высоты, но зато блатные ликовали. Они наконец нашли своего лидера и поспешили к нему примкнуть. То, что одним несло кучу неприятностей, для других оказалось спасительной свободой.

Я лично ничего не имел против Чибиса, поэтому к маленькой революции отнесся спокойно. Так даже лучше – привычнее, что ли… Я не слишком любил резкие перемены обстановки, а с переходом в десятый и так уже сталкивался с ними чуть ли не на каждом шагу.

Взять хотя бы тот факт, что учиться мы теперь должны по особому графику. Как минимум раз в неделю нас будут погружать в естественную для медиков среду – поликлинику или больницу. Жесть! Я пару раз был у отца в отделении, мне хватило. Спасибо, больше что-то не тянет. Для меня это территория ужаса. Большая удача, если ты, пройдя от начала до конца по коридору, не встретишь чего-то такого, от чего потом несколько ночей спать не сможешь. Так что по доброй воле я туда ни ногой. Отец говорит: это его вина, что он меня без подготовки привел. Нужно было постепенно привыкать. Это как, интересно? В первый день на крыльце постоял, потом в вестибюле, потом дополз до отделения – и опа! Все нормально! Подумаешь, перебинтованные люди! Подумаешь, без сознания! Ерунда, я в вестибюле и похуже встречал! Бред какой-то! Лично я считаю: человеку либо дано, либо нет. Только мои почему-то уверены, что к медицине можно приучить. Смешно! Как будто котенка к лотку. Родители слишком переоценивают тот факт, что я их единственный ребенок. По их странной логике, все лучшие гены должны были достаться мне. Интересная мысль! Только относительно меня в корне неверная. Мне определенно перепало от них много хорошего, но того, что они хотели бы во мне видеть, я пока не обнаружил и не питаю никаких надежд на то, что это качество когда-нибудь выстрелит.

Быть единственным ребенком в идеальной, любящей семье круто и одновременно ужасно тяжело. Это такая ответственность, которая может расплющить тебя в лепешку, если ты вдруг слабак. В детстве я получал все, о чем мечтал. Со мной постоянно занимались, никогда не оставляли одного, советовались при принятии важных решений – я был наравне со взрослыми. При этом у них копились какие-то ожидания на мой счет, и я всегда их оправдывал. До сих пор… Однажды я очень долго просил собаку. Они не могли мне ее купить из-за маминого стремления к чистоте, а я все просил, просил… Идиот, лучше бы брата просил! Природа дважды не ошибается. Был бы сейчас рядом подрастающий хирург.

Глава третья

– Слушай сюда, десятый «Б», дважды повторять не буду!

Пронизывающий осенний ветер заставил химичку поднять воротник плаща и напялить на голову что-то смешное, по форме и цвету напоминающее папаху. Повернувшись к нам лицом, она принялась активно жестикулировать, а я почему-то мысленно пририсовал у нее на лбу красную пятиугольную звезду. Вылитый революционер! Когда мы их по истории проходили, я именно так и представлял.

– Больных не распугиваем, входим через запасной выход и сразу по лестнице наверх, на третий этаж, в пульмонологию.

– Чо за извращение входить через выход? Это негигиенично!

Блатная часть поддержала Чибиса дружным хохотом.

– Чибизов! – Наш командир перешла сначала на визг, потом на шепот. – Еще одно слово – и отправлю тебя в психоневрологическое, санитаром. Будешь там гигиену пропагандировать!

На этот раз, прикрывая рты, скромно хихикали ботаники.

– Значит, так! Я вас вручаю куратору, и, минуточку, больше вы не мой класс! Я никого из вас не знаю и до следующего понедельника знать не желаю. Единственная человеческая просьба: постарайтесь навредить бедным больным по минимуму, оставьте их живыми – просто держитесь от них подальше. Но если вы кого-нибудь все же придýшите, заколете, до инфаркта доведете, с этими проблемами не ко мне. Суть ясна?

Класс молча топтался на месте. Я удивился: как много, оказывается, среди наших тех, кому перспектива посещения больницы так же, как и мне, явно не доставляет удовольствия.

– Я спрашиваю: всем понятно?

– Ясно, – ответил я. Кому-то ведь нужно было ответить.

Химичка смерила меня пренебрежительным взглядом и спустя пару секунд наконец произнесла:

– Чудесно, Ильин.

Запасной выход больницы напоминал именно то место, о котором высказался Чибис. Стены, грязные и обшарпанные, с оставшимися островками краски всевозможных оттенков зеленого на синем, хранили увлекательное описание личности человека по имени Жека. Дойдя до третьего этажа, я узнал, что Жека – лох, слабак и дерьмо (что было вполне логично), но, оказывается, и такого можно любить. Об этом скромно сообщало маленькое сердечко, нарисованное рядом с его именем. Вот и пойми этих девчонок…

Первое, что я услышал, войдя в отделение, было обращение к Богу:

– Боже, как вас много!

Постовой медицинской сестре пришлось приподняться со стула, чтобы получше разглядеть ввалившуюся толпу новобранцев во главе с запыхавшимся командиром.

– Мы ждали не больше десяти человек, – строго обратилась она к химичке.

– Фу-у-ух! Ничего не знаю, сколько дали, всех привела. Не нравится – разбирайтесь с начальством.

– Но сами подумайте! Сколько их?

– В классе двадцать восемь, двое болеют.

– Сами подумайте, – повторила медсестра. – Двадцать шесть человек на одно отделение! Что нам с ними делать?

– А мне с ними что делать? По домам разводить? Нет уж, простите, у меня урок через сорок минут.

Их спор, наверное, продолжался бы еще очень долго, но из ординаторской выглянул молоденький доктор в высоком колпаке, больше похожем на поварской головной убор. Если бы не эти стены, я легко принял бы его за кондитера или повара из суши-бара. Внимательно оглядев химичку, он улыбнулся и обратился к медсестре:

– Ну что вы, Вера Павловна, устроили. Отпустите уже девушку, не видите: она торопится.

– Большое вам спасибо, – произнесла Снежана.

А я, кажется впервые, увидел ее смущенно улыбающейся. Да и просто улыбающейся увидел впервые.

– Вот не умеете вы, Верочка, извлекать выгоду из сложившихся обстоятельств, – произнес доктор после ухода нашей классной, – все бы вам чуть что конфликтовать.

– Но Антон… Вячеславович, ты подумай, сколько их! Тут и трех процедурных не хватит.

– А кто говорит о процедурных? Зачем процедурные? Нет, это невозможно… Процедурные… хм… Там и так тесно, всего одна кушетка. Но ведь у нас полно других помещений, да?

– Это уж вам решать, – бегло ответила Вера Павловна, – у меня гора работы накопилась. Вот! – Она хлопнула ладонью по толстой стопке исписанных от руки листов. – А еще кварцевание, и Копылова на УЗИ вести, и того, из третьей палаты, новенького с не приведи господь фамилией.

– Девочки, у кого самый красивый в мире почерк? – с улыбкой поинтересовался доктор.

Девчонки, очарованные докторской харизмой, скромно молчали, хотя, наверное, каждая мысленно умоляла, чтобы мы додумались назвать ее имя. Разрушив девчачьи надежды, из толпы вытолкнули очкастого Лаврентьева. Лаврентьев попятился назад, но его место тут же заняли, так что доктору осталось только растерянно добавить:

– И мальчишки…

Спустя несколько минут Лаврентьеву и самовыдвиженке Машке Самойловой было поручено аккуратно заполнять истории болезни прямо тут, на посту. А остальных доктор пригласил спуститься этажом ниже, «туда, где нам никто не помешает».

– Это наша будущая гордость, – говорил он, по-хозяйски обводя взглядом отделение. – Вот доделаем ремонт, и можно начинать гордиться. Представляете: одиннадцать дополнительных палат и даже собственный рентген-кабинет! Четыре года мы выбивали деньги на этот проект – и вот оно! Почти готово! – Он повернулся к нам лицом и, словно дирижер, поднял обе руки вверх. – Сейчас и вы можете внести свой вклад в развитие медицины нашего города. Вот с этой стороны, – он взмахнул рукой вправо, – очень нужно вымыть окна. Девочки, ну, вашим оболтусам такое не под силу, так что вся надежда, как всегда, на сильный женский пол.

Лица всех без исключения девчонок растянулись в широченных улыбках.

И как у него это так гладко выходит?! Помню, во время летней практики я попросил Ленку чисто по-женски за меня один ряд помыть, так она меня в припадке феминизма чуть на месте шваброй не заколола, а сейчас вон с Пекиной за последнюю тряпку готова драться.

– Ну а вы, орлы, давайте вперед, за мной, на разборку интернационального хлама.

Кучка ботаников безропотно повиновалась, остальные не двинулись с места. Сделав пару шагов, но так и не услышав за спиной дружного топота, доктор обернулся.

– Не понял, что за раскол?

Еще бы! С нами сложнее! Это тебе не облака из зефирок и не китайскую лапшу на девчачьи уши мотать.

Чибис начал первым:

– Вообще-то я не в строительный поступал и уборщиком не устраивался.

– Серьезно? – воскликнул доктор. – Неужели ошиблись?! А где же ты учишься?

– Вы сами знаете. В медицинско-биологическом, а тяжести мне таскать вообще противопоказано. У меня поясница травмирована и по физ-ре освобождение.

– Биологический, говоришь… Не, ну ты прав, стопроцентно. Считай, тебе крупно повезло. Мне как раз нужен человек на биологические массы. Короче, нужно эти биологические массы освободить из биологического организма. Всё по твоему профилю. Организм, конечно, тяжелый, под центнер, но поднимать его не нужно, на правый бок он сам может улечься. Как тебе? Согласен?

Пацаны дружно заржали. Рожа Чибиса перекосилась, а потом, когда пришла в норму, он выдавил из себя:

– Нет уж, воздержусь.

– Ну, как знаешь. Тогда остается ликвидация завалов мусора. Там, кстати, среди него не только строительный, биологического тоже много, если хорошо покопаться.

Мысленно матерясь, я подозвал Антоху, и мы первыми подошли к носилкам. В отличие от других, я твердо намеревался свалить после третьего рейса, так что не видел смысла затягивать с работой. Мы поспешно нагрузили носилки обломками кирпичей, кусками отвалившейся штукатурки и прочим хламом, соорудив приличную кучу, и, пошатываясь, направились в сторону выхода.

– Вот! Передовики, отличники! Молодчики, пацаны! Подождите, я вам покажу, куда нести, – обрадовался доктор и поспешил распахнуть перед нами входную пластиковую дверь.

– Нам обещали, что уколы делать научат! – неожиданно для всех заныл сын школьной медички Ванька Филиппов.

Доктор резко остановился перед распахнутой дверью, загородив собой проход.

– И научат! – воскликнул он. – Обязательно научат, просто не здесь. Не в нашем отделении. Для нас, как видите, важен физический труд. А вы не переживайте, вам еще по всем медицинским заведениям города гастролировать. Всего насмотритесь, всему научитесь. Так что будете этот день с благодарностью вспоминать, как самый светлый на вашем нелегком пути! Ну… – Он наконец посторонился, уступая нам с Антохой дорогу. – Не стоим – работаем, работаем!

После второго спуска к мусорной куче я понял, что выбрал неверную тактику. Во-первых, я забыл о табеле успеваемости, а это означало, что исчезнуть раньше положенного срока не удастся. Во-вторых, каторга заканчивалась ровно в три часа, следовательно, оставалось чуть больше двадцати минут, которые умнее было бы провести спокойно, без лишней суеты. Дождаться, пока доктор отметит явку на моем листе, и с чистой совестью навсегда покинуть отделение. Да, так и следовало поступить. Только, не спеша поднимаясь по лестнице, я вдруг услышал хриплый свист. Сначала подумал, что шаркаю подошвами ботинок, но затем, прислушавшись, поднял голову и между вторым и третьим этажами увидел пожилую женщину. Она тяжело облокотилась прямо на пыльные перила. Я растерялся и замедлил шаг, не зная, как поступить. К счастью, она сама обратилась ко мне с просьбой.

– Сынок, помоги подняться, – прошептала она, едва дыша, и, словно оправдываясь, добавила: – Хотела воздухом подышать, да что-то не вовремя бабку прихватило.

Я ужасно испугался, что она может умереть прямо здесь, на лестнице. Попытался вспомнить технику выполнения искусственного дыхания, но в голову лез сплошной бред, сопровождаемый жуткими картинками. Дрожащей рукой я взял ее под локоть, и медленно, останавливаясь на каждой ступеньке, чтобы передохнуть, мы поднялись в пульмонологию. Усадив бабушку на ближайшую кушетку, я рванул в ординаторскую, распахнул дверь и, не зная, к кому обратиться, заорал прямо с порога:

– Там бабушке плохо, она это… задыхается, по-моему!

Три человека разом уставились на меня так, будто я совершил что-то сверхвыдающееся, типа признался, что у меня птичий грипп или еще какая-нибудь опасная зараза. Только в том случае они обязательно повскакивали бы со своих мест, а сейчас оставались сидеть неподвижно, испепеляя немым негодованием. Первым заговорил самый толстый, самый взрослый и, скорее всего, самый главный из здешних врачей:

– Молодой человек, «по-моему» – это не повод вот так врываться. Закройте дверь, у нас совещание.

– Вы же чай пьете?! – Голову я включил уже после того, как ляпнул, и моя констатация событий оказалась вовсе не к месту. Чтобы как-то смягчить, я добавил: – Ей правда плохо, она еле шла! Вы должны что-то сделать! Разве нет?

– Давайте я посмотрю, что там. – Доктор-кондитер привстал с дивана.

Но главный тут же остановил его:

– Антон Вячеславович, соблюдайте субординацию. Это моя больная, скорее всего, из десятой палаты. У нее капельница, – он посмотрел на часы, – через три минуты. Вера Павловна в курсе. А вас, – он указал на меня пальцем, – я настойчиво прошу покинуть ординаторскую и впредь не примерять на себя роль лечащего врача. Нужно уметь контролировать свои эмоции; вы в больнице, а не в цирке!

«Не примерять роль врача…» – фу, до чего противно звучит! А что мне оставалось делать?

Закрыв дверь, я вернулся к кушетке. Моя подопечная либо ушла, либо резко помолодела: сидящей вместо нее женщине я не дал бы и сорока. Увидев меня, она протянула мне баночку йогурта.

– Вот, это тебе. Баба Лиза просила передать. Ей самой капельницу прикатили, не смогла тебя дождаться.

От вида йогурта меня затошнило. Я молча взял его, вернулся на пост, вытащил свой рюкзак из недр огромной общей кучи и, перепрыгивая через две ступеньки, выбежал на улицу. Здание больницы отбрасывало на землю гигантскую черную тень. Тогда я думал, что смотрю на него в последний раз. Выбросив йогурт в ближайшую урну, я бегом направился к автобусной остановке. Сейчас совсем не важно, какой маршрут придет первым. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда. В кармане настойчиво вибрировал телефон. Звонил Антоха. Я не стал брать трубку. Я злился на всех, с кем сегодня пришлось общаться, даже на него. За что на Антоху? Не знаю… За то, что водится с таким недоумком, как я…

Дома я рассчитывал побыть один, но, судя по ключу, вставленному с внутренней стороны дверного замка, мама уже успела вернуться. Значит, опять поменяла график.

– Ну? Как ты, Максимушка? Как первый день в больнице? Хотя вас, наверное, не сильно нагружали, но ведь что-то показали, да? – Она радовалась, как ребенок, нисколько не пытаясь скрыть свои чувства, и, казалось, даже подпрыгивала от любопытства и нетерпения.

Интересно, ей тоже приходится сдерживать эмоции, находясь на работе? Зная маму, с уверенностью могу предположить, что это дается ей с большим трудом.

В отличие от нее, я свои чувства предпочел не афишировать. Нужно быть последним дебилом, чтобы вот так взять и разныться, что работать заставили. И уж тем более не стоило рассказывать о том, каким неврастеничным идиотом показал себя ее сын. Я терпеть не могу разочаровывать родителей, поэтому долго возился с ботинками, чтобы успеть состряпать на лице подобие улыбки. Судя по маминой реакции, получилось неплохо.

– Да в первый день ничего особенного… – промямлил я.

– Ну… ладно. Главное, не переживай и не делай поспешных выводов. Начало всегда такое, ознакомительное.

От этой мысли моя поставленная актерская улыбка внезапно превратилась в натуральную. Если сегодня у нас было введение в специальность, то после выпускного спокойно смогу подаваться в гастарбайтеры. Неплохая, кстати, идея. Или вообще уборщиком в больницу устроюсь – и, считай, в медицинской сфере. Почти по стопам знаменитых предков. Мама по-своему поняла мое веселье и на радостях поделилась со мной тем, о чем я предпочел бы не знать.

– Мы с папой так тобой гордимся! Я рассказала о тебе заведующей, и та очень удивилась существованию подобных классов. Она даже предложила вам попрактиковаться в нашей поликлинике, представляешь?!

– Тоже ремонт намечается?

Блин, я снова ляпнул не подумав.

– Что? Нет, с чего ты взял?

– Так просто, ничего…

Пританцовывая, мама упорхнула на кухню ставить чайник, а я принялся отмывать перепачканные по локоть руки. «Почти что хирург!» – усмехнулся я своему нелепому отражению. «А точнее, лошара, не умеющий аккуратно обращаться с отходами», – ответило оно.

Глава четвертая

Кроме продавцов с центрального рынка, который не работает только по понедельникам, никто больше этот день не любит. Вот и я не исключение. Первым уроком алгебра с ее озверевшими логарифмами, вторым – химия с озверевшей химичкой. То есть сначала я сам пойму, что я тупой, а затем мне об этом настойчиво сообщат, и, скорее всего, не один раз.

– По поводу пятницы… – Снежана Анатольевна, любитель начинать без прелюдий, произнесла эти слова прямо с порога, вместо обыденного приветствия. – Все справились, все молодцы. Кроме Ильина, конечно. Я не пойму: ты, Ильин, какой-то особенный?

Я молча покачал головой.

– Тогда с чего ты взял, что можешь отдыхать, пока остальные вкалывают? Что за вседозволенность?

– Но он работал! – вступился за меня Антоха. – Честное слово, мы вместе таскали.

– Антон, это похвально, наверное, выгораживать друзей, но не в стенах школы. У меня на руках табель, в котором Ильин – единственный из всего класса с неотмеченной явкой. Где ты был?

– Человека спасал, – ответил я, глядя на нее в упор.

Химичка поправила очки, вероятно, чтобы лучше видеть мои лживые глаза, и, медленно выговаривая каждое слово, спросила:

– Кто-нибудь может это подтвердить?

Я пожал плечами и отвернулся к окну, давая понять, что большего она от меня не добьется.

– Спасти, значит, не удалось… Мой тебе совет, Ильин, берись за ум. Только не думай, что мы на этом закончили, – после урока продолжим.

– А правда, ты на фига смотался? – пригнувшись к парте, шепотом спросил Антоха. – Докторишка этот тебя искал, просил, чтобы ты ему свою ведомость занес. Он нас даже раньше отпустил в итоге, расписался у всех, удачи пожелал и по домам отправил.

– Надоело – вот и смотался.

– Странный ты какой-то в последнее время…

– Это вы все странные! – Я сам удивился тому, как громко сказал эти слова – почти проорал, затем посмотрел на Антохино изумленное лицо и, пытаясь что-то исправить, шепотом добавил: – То есть они.

– И хорош химичку бесить, – деловито посоветовал Антон.

– Я ее не бешу, она сама от меня бесится. Что мне сделать, если я тут сижу? Извините, бесследно испаряться, как ртуть, еще не научился.

А про себя я подумал, что было бы неплохо испариться и травануть ее разок парами. Не сильно, но чтобы до тошноты. Только для этого придется разбить стеклянный колпак, под которым я все время нахожусь на ее уроке, и извлечься наружу. С другой стороны, кто знает: может, химичку и так от меня постоянно тошнит, от одного только вида?

– Возьми тетрадь да списывай с доски. Что сложного? – продолжил Антоха свои нотации. – Мне, наоборот, со Снежаной Анатольевной проще, чем с другими учителями. Она лишнего вообще не спрашивает. Только что сама задала, слово в слово. Не то что твоя Нина Васильевна – начинает с биографии Толстого, заканчивает правами каких-то крестьян. Попробуй пойми, докуда учить.

Повернувшись к нам спиной, химичка старательно выводила на доске тему урока. Я сощурился, пытаясь соединить размытые плавающие буквы в одну четкую линию, и еле удержался, чтобы не расхохотаться в голос. Слушая мои короткие судорожные смешки, Антоха поинтересовался:

– Сейчас чего ржешь?

– Алкаши! – Я пальцем показал на доску. – Это она нас приветствует?!

– Алканы, баран! На той неделе же предупреждала, что по углеводородам самостоялка будет.

– И что, готовился?

– Ну, так… – Глаз у Антохи предательски дернулся. – Немного совсем.

– Везунчик! – добавил я.

Жаль, что алканы. Про алкашей я бы ей целый доклад накатал. Теперь получается – без шансов. Перспектива будущей двойки не сильно меня пугала (одной больше, одной меньше), а вот видеть в очередной раз торжествующее лицо химички и слышать свою фамилию, произнесенную ее коверкающей интонацией, – это просто испытание для моих нервов. И как у нее получается: произносит «Ильин», а звучит это вроде «Ишак»? А может, это я к ней цепляюсь? Может, и вправду нужно что-то делать? Только сам я уже не справлюсь – больше года учебник толком не открывал. Да и сдача пустого листка после контрольной не лучший способ произвести впечатление.

Хорошенько подумав, я понял, что сближение с химичкой временно недоступно, но при этом отметил для себя необходимость каких-то шагов. В первую очередь к знаниям, во вторую – к оценкам.

– Я не сдал, – честно признался я, проходя мимо ее стола.

– Я не сомневалась, – так же честно ответила она. – Две двойки.

– Почему сразу две? – возмутился я. – Что еще за клонирование?!

– Считай! Одна – за урок, вторая – за пятничный прогул. Все справедливо.

– Ну да…

– Знаешь, – добавила химичка после некоторой паузы, – будь я рядовым учителем, я бы глубоко наплевала на твою успеваемость, но пока я, к несчастью, несу ответственность за ваш класс, вынуждена сказать тебе…

«О нет! Типичное начало занудной и бесполезной лекции, – успел подумать я перед тем, как в дверях появилась Нина Васильевна. – Только не перед ней, пожалуйста!»

– Добрый день! – Она улыбнулась нам с химичкой одновременно. – Представляете, в кабинете литературы слесари колдуют над лопнувшей трубой, поэтому урок перенесли к вам. Вы, Снежана Анатольевна, уже закончили? Я не помешала?

– О, конечно! – спохватилась химичка, хватая со стола свою сумочку. – Пожалуйста, присаживайтесь. С Ильиным у меня давняя история, подождет.

Не вдаваясь в подробности, химичка вышла из кабинета, и мы с Ниной Васильевной, не считая парочки умников, остались практически один на один.

– Что там у вас за история такая? – спросила она, лукаво подмигивая.

Я только улыбнулся в ответ.

– Молчишь, значит. А мы сейчас сами всё узнаем… О, я смотрю, продолжаешь коллекционировать химические двойки… Ого! В чем дело, Максим? Я… Прости, что вмешиваюсь, но я просто не могу понять. Почему ты? Ну иди сюда, посмотри. – Она перевернула журнал, чтобы мне было удобнее разглядеть. – Даже у Сафина трояки. У Сафина, который за всю жизнь ни одного стихотворения от начала до конца не рассказал, потому что у него память дырявая, который из пяти учебных дней три прогуливает? А, Максим? Должна же быть причина. Ну если действительно сложно, хочешь, я помогу?

– Как? – снова улыбнулся я. Глупо было отрицать свидетельствующие против меня факты.

– Ну не сама уж! Есть один знакомый. Он сейчас, конечно, редко берет ребят, но, я думаю, пойдет навстречу. Давай соглашайся! Мне еще в прошлом году нужно было вмешаться, пока вы были моими, но надеялась, Снежана Анатольевна сама с тобой справится. Правда, Максим, ты ведь умный парень. Ты понимаешь, что дальше валять дурака не получится? А отец? Ничего не говорит?

– Он не знает.

– Вот пока не узнал, начинай заниматься. Андрей Михайлович тебя за пару занятий подтянет. Гарантирую! Вечером ему позвоню.

– Ну, я, конечно, думал… – промямлил я, все еще сомневаясь.

– «Думал» он! Тут действовать давно пора.

Нина Васильевна говорила настолько убедительно, что к концу разговора у меня сложилось ощущение, будто я сам просил ее найти мне репетитора.

– Спасибо.

Я прекрасно знал, что она не успокоится, пока не передаст меня в цепкие лапы какого-нибудь фанатика, а значит, секунду назад я добровольно подписался под тем, что буду слушать химическую муть весь учебный год.

– Не за что! А, погоди-ка! По поводу благодарности… Ты почему, голубчик, драмкружок прогуливаешь?

– Ну… я думал, в этом году нету… – растерялся я.

– «Думал, нету»! – Нина Васильевна передразнила меня голосом кота Матроскина. – Лентяй ты стал! Жду в субботу после двенадцати в восьмом кабинете. У нас, к твоему сведению, Шекспир горит!

Глава пятая

Странно… С Робертом мы учимся в параллельных десятых классах, а до этого никогда друг друга толком не замечали. Лицо знакомое, знал, что он вроде из алгеброидов, но, если бы на улице встретил, может, и не поздоровался бы. Наше близкое знакомство состоялось в доме репетитора химии, где мы очутились совершенно по разным причинам. Я – потому что мои знания предмета перестали тянуть даже на нечто среднее между «не жутко плохо» и «недостаточно удовлетворительно»; Роберт – так как был главной надеждой школы и города на победу в олимпиаде. Роберта задолго до этого уговаривал сам Андрей Михайлович; за меня Андрея Михайловича после нашего с ней разговора слёзно молила Нина Васильевна. Обе эти попытки увенчались успехом, и вот нам троим суждено находиться в одной комнате, больше похожей на лабораторию, чем на человеческое жилище.

Переступив порог этой комнаты, я тотчас разозлился на себя за то, что послушался Нину Васильевну, и на саму Нину Васильевну, которая, как мне тогда показалось, сильно преувеличивает заботу обо мне. Мало того что я каждую субботу несколько часов вновь буду проводить в ее кабинете в обществе, называющем себя «Драмкружок» (там я хотя бы чувствую себя в своей шкуре вполне свободно), так теперь еще должен находиться среди бесконечных колбочек и стекляшек, с которыми меня связывает только страх расколоть их все разом одним неловким движением.

Роберт пришел раньше меня. Сразу видно, что он здесь далеко не в первый раз. Он по-хозяйски подкрутил штатив и перешел к следующему шедевру инженерной мысли, название и предназначение которого я не знал.

– Магнитная мешалка, – с улыбкой пояснил он.

– А-а… – Что еще я мог сказать?

– Применяется для растворения труднорастворимых веществ.

– Круть!

– Познакомились, ребята? – В комнату наконец вошел Андрей Михайлович Синицын, своим появлением покончивший с повисшей было паузой.

– Роберт. – Парень протянул мне свою руку.

Его рукопожатие заставило меня впервые внимательно посмотреть на него. Чем-то отличалось оно от того, как здоровались мои знакомые пацаны. Одни сжимали твою ладонь слишком сильно, трясли ее, словно встряхивали градусник, демонстративно показывая свое несуществующее преимущество; другие – такие, как Антон, – жали лениво и вяло, будто их утомляет этот дурацкий ритуальный жест. Не знаю, каким образом, но приветствие Роберта сработало как разрядник и моментально сняло мое недавно возникшее напряжение.

Мы с ним одного роста – чуть выше среднего, правда он намного стройнее меня. Если он и занимался спортом, то никак не борьбой. Возможно, легкая атлетика или, скорее, акробатика, поскольку в его движениях чувствовалась не только природная, но и поставленная гибкость. Внешность – девчонки бы, наверное, нашли его симпатичным и описали гораздо лучше. Все, что я смог отметить, – смуглая кожа, темные волосы и большие карие глаза.

– Максим, – представился я в ответ.

– Отлично. Ну, Роби, все проверил? – поинтересовался наш учитель.

– Ага-а… – протянул тот со знанием дела. – Роторный испаритель, правда, опять отконтактился.

– Прости, Макс, испарять лягушек сегодня не получится! – ухмыльнулся Синицын. – Я должен проверить свои догадки относительно того, кто приложил к этому руку, а точнее, если я правильно думаю, – лапу. – Он покрутил в руках отлетевший провод и вдруг заорал на всю комнату: – Панглосс!

С верхней полки, находящейся над моей головой, рухнуло что-то черное, бесформенное и, судя по звуку, очень тяжелое. После того как оно с великой неохотой поднялось на свои четыре лапы, я разглядел в нем очертания кота.

– Панглосс, на прошлой неделе, пользуясь моей благосклонностью, ты вымолил последнее предупреждение. И что же, опять за старое? Я уверен, что когда-нибудь ты перегрызешь правильный провод и самостоятельно приготовишь ужин к моему возвращению в виде жареного себя!

Роберт рассмеялся. Я бы тоже хохотал при виде явно сконфуженного своим падением кота, но сейчас мое внимание занимало другое.

– Вы назвали его Панглосс? – спросил я Андрея Михайловича.

– Так точно. Тебе нравится это имя?

– Да, ему ужасно идет. Думаю, он даже чем-то похож на своего литературного тезку.

Я не собирался умничать, просто когда читаешь определенную книгу, она становится как бы частью твоей реальности, и ты начинаешь говорить о ней, как о чем-то привычном и знакомом. Я прочел вольтеровского «Кандида» сравнительно недавно, поэтому отчетливо помнил описываемые события и имена героев. Выбирал я это произведение, что называется, «пальцем в небо». В списке рекомендуемых к прочтению книг оно шло под номером девять. Девять – число моего рождения. И поскольку на тот период у меня не было определенных предпочтений, я остановился на Вольтере. Правда, в какой-то момент я готов был забросить его, но сейчас был доволен, что прочел до конца.

– Ты читал Вольтера? – удивленно спросил учитель.

– Вы, кажется, тоже, – смутился я.

Он улыбнулся:

– Да, но не в шестнадцать лет. Какие сложности с моим предметом могут быть у парня, читающего Вольтера, как я полагаю, по собственному желанию? Скажи, Нина Васильевна не стояла с пистолетом у твоего виска, пока ты одолевал это произведение? Я знаю: она тот еще тиран!

– Я благоразумно не сообщал ей об этом подвиге. Что касается вашего предмета, в повести, к сожалению, не учат испарять лягушек. По крайней мере, не описывают сам процесс.

Синицын, улыбаясь, подмигнул Роберту. Тот посмотрел на меня, и я больше не чувствовал себя двоечником-изгоем: я полностью подчинился той атмосфере, которая возникает обычно между старыми приятелями, – атмосфере абсолютного взаимопонимания.

Панглосс, казалось, понял, что прощен. Он потерся о ноги хозяина и решил, что ему позволено вернуться на свое прежнее место. Это была завораживающая борьба великой кошачьей грации с нажитым долгими годами ожирением. Запрыгнув на стол, заставленный стеклянными пробирками, он виртуозно обогнул каждую из них, добрался до пространства, будто специально расчищенного для его кошачьей пятой точки, томительно запрокинул голову вверх и совершил потрясающий прыжок, явно противоречащий всем законам физики. Вскоре до нас донесся его храп. Эти звуки были не чем иным, как настоящим кошачьим храпом.

– Когда-нибудь во сне он свалится мне на голову, – обреченно произнес его хозяин. – Но мы с вами отвлеклись. Макс, с чего бы ты предпочел начать?

Я пожал плечами. У меня не было определенных пробелов в этом предмете: вся химия являла собой один огромный пробел.

– Тогда, пожалуй, с наглядного опыта, – ответил он за меня.

Тут началось настоящее химическое шоу! Он наполнял пробирки жидкостью, меняющей цвет лучше любого хамелеона, опустошал их, наполнял чем-то другим, грел и охлаждал, поджигал, тушил и снова поджигал. Их содержимое пенилось, бурлило, дымило. Комната наполнилась стойкими запахами химических веществ. Я как завороженный не сводил глаз с его рук, пытаясь запомнить ход реакций.

Мысленно я вдруг провел параллель с моей школьной химичкой. И с чего мне приспичило анализировать Снежану? Если подумать, это довольно еще молодая женщина, наделенная шикарными внешними данными. Может быть, действительно существует какой-то лимит способностей, которыми природа одаривает человека при рождении, потому что ее выдающаяся красота меркнет на фоне полного отсутствия душевности. Я всегда считал, что молодые педагоги, не замученные ведением журналов, отчетами, непроходимыми тупицами и, главное, неисправимыми нахалами, ревностно относятся к своей работе. Если это было действительно так, то Снежана Анатольевна оказалась исключением из этого правила. В первую очередь на рабочем месте ее интересует отчетность. Заполнив необходимые документы на своем столе, она приступает к заполнению пространства доски. Механические движения бесцветного мела по выгоревшей поверхности.

– Уравнение химической реакции… Валентность… Рисуем стрелочки… Вернусь – проверю…

А теперь еще и дурацкие алкаши-алканы… Разве обрывки этих фраз, долетавших до моего сознания, могли зародить во мне хоть малейшее желание к осмыслению написанного? Может, я и дальше неудачно списывал бы у Антохи, если бы, по мнению Нины Васильевны, не был «парнем умным, подающим надежды, да и родители у него интеллигентные».

Мои размышления внезапно прервал громкий женский голос, доносящийся из коридора:

– Опять надымили тут, черти полосатые! Выкурить меня решили? Дымище валом валит!

Голос звучал зычно и отчетливо, но отдельно, никому не принадлежав. Через минуту в комнату шаркающими шажочками вплыла хозяйка голоса.

«Тортила…» – была моя первая мысль при виде старушенции. Уж очень сильно она напоминала эту черепаху.

– Черти явились за тобой, бабуль, но я уговорил их остаться и выпить чаю, – сквозь смех ответил Синицын.

– Шутим всё над бедной старушкой, – заулыбалась хозяйка. – Когда уж ты, Андрюша, сурьезным станешь да эти фокусы свои забросишь?

– Так если я серьезным стану, ты от меня в тот же день и сбежишь.

После этих слов бабулька приосанилась, задрала кверху подбородок и выдала нам поставленным учительским тоном:

– Чай будем пить через десять минут, не заставляйте меня звать вас дважды. И вот еще: проветрите тут хорошенько свою химозу! Разведет всякие яды, потом еще удивляется, что у него кот придурошный!

После этих слов она теми же шажочками удалилась в сторону кухни, бормоча что-то о побочных странностях кота.

Мы с Робертом, все еще онемевшие, глядели друг на друга. Было очевидно, что он, хоть и бывал в этом доме раньше, о существовании Тортилы не догадывался. Нам стало неловко от мысли, что из-за нас потревожили крайне пожилого человека. Честное слово, ей, наверное, под девяносто.

– У вас есть бабушка? – почти шепотом спросил Роберт.

– Я – в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил. У меня обязательно должна быть бабушка!

Мы засмеялись, теперь уже все втроем, и только Панглосс в своей высотной ложе оставался совершенно равнодушным к происходящим в комнате событиям.

По тому, как торжественно накрыт стол, можно было подумать, что это дело рук проворной молодой хозяйки, но никак не восьмидесятитрехлетней (как мы потом узнали) бабушки уже немолодого учителя. Чайный сервиз наверняка старинный, но без единой трещинки, без единого пятнышка; хотя я бы не удивился, узнав, что в этом доме для отбеливания посуды используют какой-то особый химический состав. Ложки сияли, отражая наши перевернутые смущенные физиономии. Я чувствовал себя как на званом обеде, поэтому, хотя ужасно проголодался, мне кусок не лез в горло. Роберту же смущение не мешало наворачивать бутерброд с маслом, заедая его домашним сливовым вареньем.

– А ты что не ешь, голубчик? – поинтересовалась у меня хозяйка.

– Заметь, Макс, как быстро у Татьяны Петровны полосатые черти превращаются в голубчиков! Для этого ей достаточно усадить их за стол. Между тем, – продолжал Андрей Михайлович, – она и не догадывается, сколь важных персон принимает у себя сегодня.

– Отчего же мы важные? – не переставая жевать, спросил Роберт.

– Ну как же, если меня не подводит моя дальновидность, а она меня обычно не подводит, Максим вскоре изберет себе профессию, связанную с любимым занятием Татьяны Петровны, без которого не обходится ни один ее день.

– Это каким? – поинтересовался я.

– Чтение, мой друг, особенно новостей. Неужели ты никогда не задумывался над тем, чтобы пойти в филологический?

– Если честно, – ответил я, – выбор в пользу медицины уже сделан, и вряд ли сейчас можно что-то поменять.

– Чушь! Альтернатива есть всегда и у всех. Я сейчас же приведу тебе массу других направлений, в которых ты мог бы себя полноценно реализовать. Только ты должен решить: нужны ли они тебе, – с жаром произнес Синицын.

Татьяна Петровна притихла за своей чашкой, а я подумал, что пора бы уже что-нибудь съесть, чтобы не показаться бестактным.

– А ты, Роби? С тобой все сложнее, правда? – не унимался Андрей Михайлович. – Скажи, когда уже я перетяну тебя на свою сторону, сторону добра и света, как тебе известно!

– У меня еще два года, чтобы принять решение.

Андрей Михайлович улыбнулся:

– И ты примешь его в самый последний день, я уверен. Причем я знаю, каким образом. Ты придумаешь себе какое-нибудь условие – это твой излюбленный метод принятия решений, а потом, если, скажем, все сложится и погода в этот день будет хорошей, – пойдешь на химфак; если дождь – подашься в математики. Так и будет, Роби, но учти: уходя в математику, ты оставляешь меня в великой тоске и без преемника!

– Что же мне теперь отвечать, если я не знаю? – озадаченно спросил Роберт.

– Обещай мне одно – не вдавайся в литературу, парень!

– Это я вам гарантирую, меня туда при всем желании не возьмут!

Наша трапеза подходила к концу, и я вызвался убрать со стола, чем моментально заслужил благосклонность хозяйки. Я объяснял ей, пока носил посуду, что являюсь единственным ребенком в семье, что данная обязанность, которую я совсем не считаю женской, лежит на мне лет с девяти и что в ее годах правильно будет воспользоваться помощью молодых. Ко мне вернулось мое красноречие. Я беседовал с Татьяной Петровной, пока Роберт помогал Синицыну разложить по местам реактивы.

Я и раньше замечал, что люблю разговаривать со стариками, не со всеми, конечно, а вот с такими – не зацикленными на своем возрасте и персоне. Капризных я не любил, но даже с ними всегда оставался вежливым и учтивым. Я не хвастаюсь – это, скорее, мое слабое место, чем достоинство. С самого детства слезы наворачиваются на глаза, когда вижу обиженного пожилого человека. Как раз недавно произошла такая история.

Рядом с моим домом был супермаркет, в котором совершал покупки весь наш квартал. Товаров в нем было несчитаное количество, а вот проходы очень узкие, и полки все до отказа забиты. Туда регулярно ходила одна старушенция. Охранники прозвали ее Шапокляк. Вот вылитая – седые кудри, плащ такой же черный, и зонтик иногда вместо тросточки принесет. Однажды я случайно наступил ей на ногу (совсем чуть-чуть, носочком), так она такой крик подняла – вся охрана сбежалась.

– Чего тут шастаешь, – вопит, – не дадут пожилому человеку молока спокойно купить! Искалечил меня, лоботряс!

Я извиняюсь, как могу, – она не унимается. Чем дольше прощения прошу, тем сильнее злится. Вскоре меня охранник в сторону отвел, говорит:

– Каждый день такая история. Забудь. Иди себе спокойно. Завтра как новенькая прискачет.

Я пошел домой, половину не купив, что хотел. На душе неприятно как-то.

На следующей неделе захожу в магазин – там перебранка в самом разгаре. Опять мою жертву обидели. На этот раз локтем ткнули, «печенку отбили». Попадалась она мне на глаза периодически в течение полугода, и всегда одно и то же. Я стал замечать, что она сама провоцирует стычки. То за рукав кого-то дернет, то на кассе кричит, что ей место не уступают. В один день наехала она на молодую девицу: та, дескать, расфуфырилась и духами своими ей сейчас астматический приступ вызовет. Стала уже было симптомы проявлять, как девица эта возьми и обложи ее трехэтажным матом. Бабушка глазами заморгала, отвернулась и ушла ни с чем. Покупки свои неоплаченные на кассе так и оставила. Я вышел на улицу, за угол завернул, смотрю: она плачет. Стою как дурак – и уйти не могу, и подойти сказать что-то слов нет, как будто напрочь человеческую речь забыл. Меня, как во время озноба, трясет, а девушка эта спокойно в машину села и умчалась, и никакие муки, я уверен, ее не одолевали. Вот и думай, кто тут прав, потому что бабушка стала совершать покупки гораздо спокойнее, а вскоре магазин закрылся, и я ее больше не видел.

Я эту историю, конечно, никому не рассказывал, а Татьяне Петровне в тот день как на духу выложил, когда речь зашла о стариках.

– Это глубоко несчастный человек, – сказала она после долгой паузы. – В нашем возрасте мы дряхлеем, расшатываемся, и, если несчастья слишком много, оно не удерживается внутри и начинает выползать при любой возможности. Одиночество – что тут скажешь. Неизвестно, какой бы я была, если бы не Андрюша. Повезло мне с ним, да, повезло.

В это время из кабинета Синицына вышел Роберт. Мне показалось, он обрадовался тому, что я еще здесь.

– Вместе пойдем? – спросил он.

– Да, конечно, – ответил я.

Мы попрощались с Андреем Михайловичем и вышли на улицу.

Наверное, каждый хоть раз замечал, что, бывает, с удовольствием общаешься в присутствии кого-то третьего, а когда остаешься вдвоем, слова как будто заканчиваются и наступает неловкое молчание. Именно это с нами и произошло. Мы молча шагали по усыпанной листьями дорожке. Для того чтобы начать диалог, ощутимо не хватало Синицына. Нам ничего не оставалось, как заговорить о нем. Роберт начал первым:

– Ты очень понравился Андрею Михайловичу.

– Почему ты так думаешь? – поинтересовался я. – Я не сделал ничего особенного, кроме того, что знал происхождение клички его кота.

– Понимаешь, он в какой-то степени не просто химик, а скорее алхимик…

Я уставился на Роберта так, будто он сообщил мне о Синицыне какую-то жуткую тайну.

– Нет, я не в прямом смысле… Он не препарирует лягушек и не выращивает зародыши в яйцах, – ухмыльнулся Роберт. – Он живой, он чувствует. Понимаешь? Ты никогда не задумывался, как трудно встретить человека, который чувствует? Вот как это объяснить? Может, ты попробуешь? Мне с трудом даются красивые тексты, но я вижу их перед собой, как цифры, просто не могу натянуть оболочку.

Я сказал, что, кажется, понимаю, о чем он говорит, но Роберт, видимо, собрался с мыслями и не хотел уступать мне трибуну оратора.

– Ты задумывался когда-нибудь, как трудно найти человека, который чувствует? – повторился он. – При этом совсем не важно, какого он пола и возраста. Я верю, что слова – это только вторичная форма общения. Есть еще первый уровень близости – я ценю именно его, – когда с кем-то легко молчать.

Я вспомнил, как, вместо того чтобы уйти в конце занятий, еще целый час сидел на кухне с Татьяной Петровной. В тот момент мне казалось: все мы знакомы целую вечность. И еще казалось, будто я и сам живу на свете уже целую вечность.

Глава шестая

Как и все нормальные люди, я просто обожал пятницу. Во всяком случае, так было раньше. Теперь же благодаря медицинско-биологическому я ненавидел ее похлеще любого понедельника. У меня появился собственный календарь: неделя начиналась утром текущих пятничных мучений, а заканчивалась в четверг вечером подготовки к очередным. Ах да, еще бестолковые выходные посередине, напичканные содержательными беседами. В семье и раньше постоянно обсуждали медицину, но не до такой степени фанатизма – так, поговорят между собой, поделятся новостями о пациентах, на начальство пожалуются… Теперь же, находясь дома, я постоянно ощущал себя добровольным слушателем курса молодых санитаров. Родители наперебой рассказывали о своем рабочем дне, делая вид или в самом деле крайне интересуясь делами друг друга, но только в те моменты, когда их подопечный находился в зоне слышимости. Жуть какая-то – идешь на ужин, а как будто на прием. Так и в этот четверг.

– Финансирование! Это по-прежнему основная наша беда, – рассуждал отец, разделяя на части ароматную курицу, запеченную с чесноком и прованскими травами.

Я вздохнул с облегчением. Отсутствие средств – наболевшая тема, глядишь, обойдется без кроваво-гнойных подробностей.

– Сегодня зашиваю директора экономического лицея, – продолжил он, – а сам думаю, что еще парочка таких пациентов – и мы до следующей поставки не дотянем.

«Не обошлось», – понял я.

Мама нахмурилась:

– Что с ним? Серьезно?

Я отложил вилку, прекрасно сознавая, что дальше последуют мельчайшие детали, для меня с едой не совместимые.

– Ну так, нешуточно досталось… Черепно-мозговая, два перелома, внутреннее кровотечение. Особенно за селезенку пришлось побороться. Вся такая… на грязную разлохмаченную губку похожа. Долго возился. Не хотелось удалять.

– И как?

– Вроде сохранили.

– Вроде?! – воскликнул я.

Отец заулыбался:

– На тот момент сохранили, дальше время покажет. Немолодой все-таки.

– Но ты звонил, узнавал?

– Нет. Зачем? – Oн удивился моему внезапно возникшему беспокойству. – Напрашиваться, чтобы из дома вытащили? Мне самому позвонят, если что-то изменится. А ты чего не ешь? На вот бедрышко.

– Это авария? – вяло ковыряясь вилкой в картофельном пюре, спросила мама.

– Лобовое столкновение на трассе. Если в течение нескольких дней не станет хуже – легко отделался.

– Да, ездить сейчас опасно…

– Там его вина – вылетел на встречную или его выкинуло, не знаю точно. Ребята рассказывали, но некогда было слушать.

– А второй?

– Второго подушка спасла.

– Кислородная? – спросил я осторожно и тут же сам понял, до какой степени ступил.

Отец весело засмеялся:

– Безопасности! Гениальное изобретение. – Затем добавил: – Остывает. Ты есть будешь?

Глядя на расчлененную курицу, каждый кусочек которой напоминал мне селезенку директора, трудно было почувствовать что-то, хоть отдаленно похожее на аппетит. Я подумал, что следующие пара ужинов в кругу семьи откроют мне дорогу к веганству; отнес тарелку к посудомойке и, ссылаясь на сытный обед в столовой, сделал неудачную попытку перебраться в свою комнату.

– Ты куда, Максим, а чай?! Вернись, давай еще побеседуем.

– Вы беседуйте, я в комнате побуду.

– Но мы хотим с тобой, – запротестовала мама. – Что в школе нового? Как отношения? Какие оценки? Или… нет, ты лучше расскажи, куда вас завтра направят.

– Давай лучше про оценки. Они обычные. В школе… Ну, тоже обычно. Насчет отношений – хотите, про Антоху расскажу?

– Не нужно про Антоху, – вмешался отец. – Мама задала вопрос по поводу завтрашнего дня, и я тоже хотел бы получить на него ответ.

– А что завтра? Не знаю я, куда нас пошлют, я не запомнил. В какую-нибудь очередную дыру. Если это так важно, Антону позвоню, уточню.

– Да оставь ты в покое своего Антона! – Отец неожиданно вскочил из-за стола и принялся кругами ходить по комнате. – Ты сам-то себя слышишь? Антон, Антон! Как будто няньку нашел. Что происходит, Максим? Еще недавно я не верил, что этот парень до десятого класса доучится, а теперь что? Да он тебя по учебе тащит, как я понимаю. Не слишком ли удобно устроился? Как можно не знать, куда идти на следующий день? Ладно, прослушал, но можно же выяснить!

– Так я и собирался выяснить!

– Когда? Завтра?! Тебе самому вообще не интересно, что ли? Антон вот старается. Кстати, по нему заметно, что о будущем думает.

– Ты что, мне его в пример ставишь?!

– Ну так получается! Я об этом тебе и пытаюсь докричаться!

– Давай лучше не кричать!

– Я не кричу… Извини. – Отец сделал глубокий вдох и, собравшись с мыслями, продолжил: – Максим, если ты надеешься на меня… У меня, конечно, есть определенные связи, но этого недостаточно для поступления. Даже если бы и было достаточно, я не хочу ими пользоваться. Ты сам понимаешь… Я хочу сказать, ты сам должен беспокоиться. Уже сейчас! Не завтра! Осталось полтора года, а ты как будто в спячку впал.

«Плевать мне на твои связи!» Я выдохся. Совсем недавно, минуту назад, я готов был заорать о том, как сильно достали меня эти разговоры. Учеба, поступление, медицина! Сначала загнали меня в эту самую спячку, забыв спросить, а теперь ждут, что я в состоянии лунатика начну выделять порции активности. И ведь не поспоришь! Все вокруг правы, всем вокруг должен. Вот уже и до скандалов докатились… Только я не стану кричать в ответ. Пока я спокоен, можно и дальше делать вид, что все нормально, а если начну перекрикиваться с отцом, значит, всё… финиш!

Я улыбнулся как можно непринужденнее и сказал:

– Ты прав, я постараюсь. Кстати, уже принял меры – к репетитору записался.

– Да, я слышал от мамы. – Отец, хоть и с трудом, тоже изобразил улыбку. – По объявлению нашел?

– Нина Васильевна порекомендовала.

– Ясно. Хорошая женщина. Всегда мне нравилась.

– Ага, – хоть в чем-то мы были согласны.

Вот и все – пожар потушен, конфликт исчерпан. Я просто мастер психологии!

Отец вдруг неожиданно, не глядя на меня, произнес куда-то в пустоту:

– Извини, Максим, день был трудным. Еще эта авария… Ты у нас молодец! Я в твоем возрасте столько нервов родителям потрепал. Вечно какие-то несуществующие права отстаивал, условия выставлял… Вспомнить стыдно. На ровном месте психовал, иногда как будто специально к словам цеплялся. Бабушку твою жалко, она до сих пор мне те годы припоминает. А вот нам с мамой в этом плане повезло. Очень!

«Зато ты добился всего, чего сам хотел», – подумал я, но не решился высказать эту мысль вслух.

С Антохой мы договорились встретиться за полчаса до занятий. Между нашими домами проходит аллея. Там, на одной из скамеек, мы обычно дожидались друг друга. Антон всегда приходил заранее, поэтому ждать приходилось в основном ему. На этот раз он явно опаздывал.

– Ты что так долго? Давно от химички не получал?

У меня замерзли ноги, и я, виня в этом его нерасторопность, злился на друга похлеще самой химички. Я даже не сразу заметил, что он снова начал моргать.

– Да костюм забыл… – Антоха замолчал, пытаясь отдышаться. – Забыл матери вчера отдать, чтобы в порядок привела. Пришлось с утра самому пыхтеть.

– Для чего костюм, Тоха? Только не говори, что женишься, – я подарок не купил.

– Так сегодня же в центральную больницу! – Ирония с женитьбой Тоху не зацепила. – Снежана Анатольевна предупреждала, что телевизионщики приедут, будут передачу про больницу делать и заодно нас снимут, как экспериментальных… А ты типа в свадьбе не участвуешь? – решил он съязвить под конец. – Опять прослушал или тупо лень было?

– А я типа неудавшийся эксперимент.

Бóльшую часть пути я молчал. Делал вид, что абсолютно не парюсь, но при этом изводил себя мысленно – мое любимое занятие. С какой стороны ни смотри, отец оказывался прав: беспокоиться нужно заранее, к классному руководителю прислушиваться, да и в целом ко всему относиться серьезно. Но кто ж знал, что так выйдет? И чего им не хватает? Сначала бились, чтобы ученики раздобыли себе белые халаты, потом чтобы не забывали их притаскивать… Так вот он, чистенький, в пакете лежит! Но нет, сегодня мы раздвигаем привычные границы! Сегодня нам понадобился костюм! Ладно, пофиг! Спрячусь за широкую чибисовскую спину. Или вообще с удовольствием откажусь от участия в этом балагане, посмотрим…

– Похоже, серьезное мероприятие, – протянул Антоха, глядя на множество припаркованных рядом с больницей автомобилей. – Какой-то медицинский съезд.

Нас разместили в тесном актовом зале, выделив один, самый последний, обособленный ряд кресел, сиденья которых почему-то через одно были сломаны. Окинув взглядом одноклассников, я убедился, что, кроме меня, все всё услышали и с особой серьезностью подошли к поручению руководства. Не класс, а просто загляденье! Я принялся разглядывать их по отдельности и, дойдя до Лаврентьева, так и залип. Если на скелет, красующийся в кабинете у травматолога, напялить очки, а тонкие костяшки просунуть в рукава пиджака, получится вылитый Лавруша! Этот пиджак был какого-то совсем не лаврентьевского фасона, ну, или наоборот – Лаврентьев не шел пиджаку. На его фоне даже моя огненно-желтая толстовка выглядела менее эксцентрично. Перехватив мой любопытный взгляд, Лавруша покраснел, а я поспешил уставиться на кого-нибудь другого. Чибис – вот, конечно! Бархатный синий костюм, довольная лоснящаяся физиономия – как раз то, что нужно! Будущее медицины! Вот его и снимайте!

– Ага! Наконец-то я вас нашла! Думала, они по отделению носятся, а нет – попрятались, как запечные тараканы. – Внезапно возникшая перед нами девушка с копной непослушных каштановых кудрей активно захлопала в ладоши, приговаривая: – Встаем, встаем, за работу!

Судя по внешности, ей было около двадцати. Дожили – все кому не лень командуют!

– Что, опять на стройку погоните? – спросил я, вяло поднимаясь со своего половинчатого кресла.

Она неуверенно пожала плечами и спросила:

– Почему на стройку? Всего лишь соберу вас в нужном месте, чтобы фотограф смог нормально сфотографировать для студенческой газеты.

– А-а-а… – протянул я. – Тогда ладно.

– Ты же с ними? – поинтересовалась она.

Я вздохнул:

– С ними, к сожалению.

– Тогда вперед. – Она указала на дверь.

– Даже не знаю, куда тебя примостить…

Евгения – так звали девушку – бегала вокруг нас, пытаясь выстроить нужную композицию, но дело не шло. Из-за меня, конечно. С какой стороны ни посмотри, я – словно хипповское кислотное пятно на солидном общем фоне.

– А давайте я вообще не буду фотографироваться? – предложил я, раз уж она сама не догадывалась.

– Ну нет! Это неправильно! Для истории же. Потом, спустя много лет, будешь разглядывать: весь класс есть, а тебя нет. А ты к тому времени, чего доброго, станешь выдающимся профессором и вспомнишь, как Евгения Викторовна тебя в углу оставила. Так что, дружок, сказали: всех парней, значит, всех! Вот только ты в своей кофте ярче вспышки светишься… Хм… Придумала! Жди здесь, я мигом!

Не прошло и пары минут, как Евгения вернулась, сжимая в руках небольшой черный пакет.

– Ну-ка, надень! – приказала она, протягивая его мне.

Я раскрыл пакет и увидел смятый в комок пиджак светло-серого цвета.

– Это еще что? – Я замахал руками, отчаянно сопротивляясь. – С больного сняли?

Евгения только хихикнула:

– Знал бы ты, в чем наши больные ходят! Считай, я ради тебя его почти украла.

– Украли?

– Ну, позаимствовала… Да всего на пару минут. Не стой же ты, напяливай!

Пиджак оказался большим, несуразным и почему-то отдаленно знакомым. Я решил, что это из-за запаха медикаментов.

– Вот так, отлично! – Поставив меня третьим с левого края, она удовлетворенно кивнула. – А теперь замрите, я за фотографом.

Молодой бородатый верзила, с головы до ног обвешанный техникой, управился на удивление быстро. Евгения заглянула в экран фотоаппарата и, широко улыбаясь, подала нам знак расходиться.

– Всё отлично. Илона Марковна будет довольна, – напоследок бросила она фотографу.

Пацаны тут же разбрелись по коридору, а я как последний баран оставался в идиотском наряде и таращился на новую знакомую.

– Снимай же скорее! – поторопила она, заметив мою рассеянность.

Я стал ужасно неуклюжим: пытаясь быстро снять пиджак, я застрял в рукаве, так что Евгении пришлось прийти мне на помощь.

– Ну вот! – Скомкав пиджак, она запихнула его обратно в пакет.

– Он помялся, – заметил я. Что-то ведь нужно было сказать.

Она только махнула рукой:

– А, ерунда! Шеф его почти не носит, но вернуть лучше как можно раньше, а то мало ли! Ты так и будешь стоять? Мне бы кабинет закрыть…

Я резко вздрогнул, но успел сделать вид, будто мне давно хотелось уйти.

– Наконец! Уже удаляюсь!

– Подожди… или ты хотел что-то спросить? – крикнула она вдогонку.

– Хотел. – Это было правдой, но вот что именно спросить, я еще не знал.

– Ну так спрашивай.

– Кто такая Илона Марковна? Хозяйка пиджака?

Евгения засмеялась:

– К счастью, нет. Всего лишь местный организатор мероприятий – что-то вроде массовика-затейника. А тебе зачем?

– Да так… – Я пожал плечами и вышел за дверь.

Что за глупое предложение спросить о том, о чем ты хотел спросить? Если не смог, значит, о таком не спрашивают. Вот если бы все, что меня интересует, я мог узнать инкогнито, тогда да! Список вопросов был бы внушительным. Я узнал бы, сколько ей лет, из какого она отделения (я был уверен, что Евгения работает медицинской сестрой), во сколько освобождается, в каком районе живет, кто по знаку зодиака, какую последнюю книгу она прочла, кроме медицинских, конечно (это был очень важный вопрос). Ну а если ограничиться одним, я просто узнал бы, есть ли у нее парень.

Отстав от остальных, я совершенно не представлял, куда мне идти. То, что не домой, это точно – день не может оказаться настолько счастливым. На всякий случай решил вернуться в акто-вый зал, по дороге встретил Ленку и вынужден был выслушать ее восхищенный рассказ о том, как она, работая в женском отделении, измеряла окружности живота у пяти беременных.

– А эта выскочка Машка упросила, чтобы ей дали сердечко слушалкой послушать, – добавила она, ничуть не скрывая зависти к лучшей подруге.

– Не слушалкой, а стетоскопом, деревня!

– Ой, какие мы умные! А ты чем занимался? Стульчики по местам расставлял?

– А я для истории фоткался, – гордо ответил я.

Ленка заржала как ненормальная и умотала в свое отделение, а в коридоре внезапно появился запыхавшийся Филиппов.

– Ты что, тоже животы измерял? – Я пошутил, не смог сдержаться.

– Что? Чо за бред? Я тут халат забыл.

– А где все наши?

– В приемном. Сейчас распределяют, кого куда. А без халата нельзя, не пустят.

– Погоди, я с тобой! – крикнул я уже убегающему Ваньке и, чтобы не запутаться в многочисленных поворотах и запасных лестницах, поспешил за ним.

Глава седьмая

Пациенты приемного отделения робко перешептывались, пытаясь выяснить друг у друга подробности происходящего.

– Безобразие! – шипела зрелая дама, ближе всех сидящая к сестринскому столу. – Мы не от хорошей жизни к вам приходим, а вы на нас юннатов тренируете. Он мне уже двадцать минут давление измеряет. Голова кружится, рука посинела! Вот! Посмотрите! Нет уж! Правду люди говорят: легче дома валяться, чем к вам обращаться!

Лаврентьев, будучи тем самым юннатом, со страху бросил тонометр и отошел на безопасное расстояние.

– А? Говорите, врачи из района приехали? – Крайний в очереди дедок поправил слуховой аппарат и сделал еще одну попытку разговорить молчаливую девчонку в наушниках. – Это хорошо! Приезжие-то – они всегда лучше. Как знать, может, вылечат, а? Кхе-хе!.. – то ли усмехнулся, то ли кашлянул он. – Молодые больно, ну ладно. Молодые всегда лучше.

Медсестра, утомленная шипением придирчивой пациентки, наконец поднялась со стула, поправила локон, выбившийся из-под голубой шапочки, и приняла командование на себя.

– Так, парень! Да, ты, подойди, – обратилась она к Антохе. – Найди себе пару, останетесь здесь. Остальные строятся по двое и ждут моих указаний.

Затем она быстро распределила пацанов, отправив по разным отделениям больницы, и находиться в приемном стало немного проще. Нам с Антохой поручили измерять давление, рост и вес поступающих пациентов. Короче, ничего особенного, как раз для «чайников». Мы договорились работать через одного. Я быстренько прикинул: девчонка в наушниках доставалась мне, но, когда очередь продвинулась немного вперед, стало ясно, что с устным счетом, как, собственно, и с везением, я опять облажался.

Антоха с физиономией цвета недозрелой вишни вертелся вокруг девчонки, пытаясь закрепить липучку на ее худом плече, но манжета, не рассчитанная на маленький объем, постоянно разъезжалась.

– Давай помогу, – предложил я и обхватил манжету руками.

Девчонка усмехнулась, а Антохина физиономия дозрела до свеклы.

– Не покажешь, где здесь терапевтическое? – обратилась она ко мне, когда мы закончили с измерениями. – Конечно, если не трудно…

– Вообще, не трудно, – радостно согласился я.

Перспектива обхаживать глуховатого деда казалась не слишком заманчивой, и, не дав Антохе опомниться, я выскочил за дверь. На обратном пути я также немного задержался, ну чтоб наверняка, и вернулся как раз к концу его мучений.

– Ну спасибо, удружил, – проворчал тот, записывая данные в карточку.

Улыбнувшись, я хлопнул его по плечу:

– Да ладно! Хочешь, следующие двое мои?

– Хочу! – ответил Антоха. – Только наверняка это будут блондинки с идеальной фигурой. Казанова, блин!

Последующие полчаса мы откровенно бездельничали, время от времени перекидываясь шуточками с освободившейся медсестрой.

– Так что, больных сегодня больше не будет? – поинтересовался я.

– Если только на «скорой» кого-нибудь привезут. Рано или поздно обязательно привезут, без этого ни один день не обходится. Вечно встречаешь их и думаешь: «Лишь бы ничего серьезного!» Хотя разве «скорая» по пустякам забирает?

Нам не пришлось долго ждать: спустя несколько минут мы услышали резкий, с детства ненавистный мне звук сирены. Доктор появился раньше, чем бригада успела вкатить пациента в приемное отделение. Я не хотел смотреть, но взгляд постоянно возвращался к больничной каталке и парню, лежащему на ней. Лицо его было синеватого оттенка, закатившиеся глаза полуоткрыты так, что виднелись белки, а руки и ноги время от времени передергивались в коротких судорогах.

– Пульс слабый! Передозировка? – Доктор вопросительно посмотрел на доставивших парня медиков.

– Скорее всего. На улице подобрали. Вызов сделал прохожий, так что без анамнеза.

– Ясно. Давайте наверх, в реанимацию, – скомандовал он сестре.

– У меня у санитаров перерыв, только вот… ребята.

– Ну, значит, ребята… Не я же повезу!

Я взялся со стороны головы, Антоха – у ног, и мы помчались быстрее ветра. Почему так? О чем они думали? Я десятиклассник! Черт возьми, всего-навсего десятиклассник! Даже не студент. Я не хочу, чтобы кто-то умирал в лифте у меня на глазах. Пусть это последний конченый наркуша – какая разница?! Толку, что доктор лупит его зрачки фонарным лучом? Чем это поможет?! А если мы застрянем в этом долбаном лифте? Только, похоже, все медики в больницах отчаянные – начиная со сваливших в буфет санитаров и заканчивая лечащими врачами, – раз доверяют жизни таким, как я.

Говорят, нельзя чего-то бояться, если не хочешь, чтобы это сбылось. К счастью, на этот раз повезло, и моя паника не оправдалась. Двери лифта открылись вовремя, на нужном этаже, но парню явно становилось хуже. Посеревшие руки больше не шевелились, а были безжизненно вытянуты вдоль туловища, и, если бы не редкие прерывистые вдохи, я решил бы, что он мертв.

– Быстрее! – командовал доктор. – Завозите сюда.

Как только мы вбежали в реанимацию, нашего пациента перехватили местные медики. Я не успел заметить кто – меня трясло и тошнило. Абсолютно всё – от освещения до приторного сладковатого запаха – вызывало во мне чувство внутреннего оцепенения и, пожалуй, отвращения. Мы с Антохой остались стоять за ширмой и практически ничего не видели, но я всем своим существом понимал, что нахожусь сейчас перед чертой, за которой для меня начинается ад. Там, за ней, боролись за чью-то жизнь, и, возможно, счет шел на минуты – те самые, которые мы не замечаем, копаясь в телефоне, просиживая за фильмом или тупо пережевывая обед… Минуты здесь имели совсем другой вес. Они были тяжелыми. Одно утешало: я им ни в чем не помощник, а значит, можно было уходить.

Я кивнул Антохе, чтобы открыл дверь, но тот замешкался, пытаясь разобраться с замком, и дверь в итоге распахнулась сама. Вошедшая толстая тетка, наверняка тоже привыкшая экономить минуты, решила не тратить их на разбирательства и начала сразу с крика:

– Вас сюда кто пустил?! Это реанимация! Тут тяжелые больные, неужели не ясно?

– Да не ругайтесь, пожалуйста, мы уже уходим. – Предчувствуя неприятности, Антоха быстренько состроил интеллигента.

Меня же взбесило то, что мы еще и должны оправдываться. Да кто она такая? Наверняка уборщица – попробуй пойми: они тут все в белых халатах. Злится, что натоптали, вот и орет.

– Нет уж, постарайтесь ответить. Кто вас сюда пустил? – Тетка явно хотела докопаться до правды.

Путь к отступлению был отрезан – она загораживала дверной проем. Внезапно за ее спиной мелькнул еще один белый халат.

– Добрый день. Есть кто живой? Максим? – удивленно произнес отец. – Ты тут откуда, сынок?

На слове «сынок» тетку перекосило.

– Ой, Александр Юрьевич, а я сама думаю: «До чего лицо у парня знакомое!» Ваш, значит… – смутилась она. – Смена растет! А вроде как вчера совсем малыш приходил.

«Вот подхалимка!» – подумал я.

Антоха, еще один подхалим, тут же разулыбался и принялся подробно докладывать отцу о нашем подвиге. Двинуть бы ему сейчас чем-нибудь нетвердым, чтобы заткнулся. С тех пор как отец выбил ему место в биологическом классе, он его просто боготворит. Я не против, учитывая, что тетя Алла воспитывает Антона одна и ему явно не хватает мужского общения, но частенько его заносит, и он начинает выбалтывать то, о чем я бы в жизни не рассказал. Это нешуточно напрягает. Так и в этот раз – чем больше говорил Антоха, тем шире растягивалась довольная улыбка отца.

– Парни, дождитесь меня, я на пару минут забежал. Потом спустимся к нам в отделение, чаю попьем, все обсудим…

«Неужели, находясь в этих стенах, можно думать о чае?»

– Дебил ты, Антоха! – выругался я, как только мы оказались в коридоре.

– Чего дебил-то?! – возмутился он.

– Болтаешь все подряд, как баба.

– Но мы же правда умирающего спасали!

– Кто спасал? Ты? Или я? Мы с тобой просто под руку попались, потому что других не было. Физическая сила, понял? Что каталку везти, что мусор таскать – ума много не нужно, к счастью!

– Ну и ладно! – противился Антоха. – Все с чего-то начинают. Думаешь, твой отец сразу людей оперировал?

– Ой, вот только не нужно мне пересказывать историю членов моей семьи! Я ее и так каждый день слышу. Не хватало еще твоей интерпретации.

– Я бы на твоем месте им гордился, – пробубнил Антоха.

– Эй, умник! – Я и сам не заметил, как схватил его за воротник халата. – Я горжусь им, понятно? Так горжусь, что себя уважать до сих пор не за что!

Антоха хотел скинуть мои руки, но я отпустил его первым.

– Проехали, – сказал я, прижался спиной к горячей батарее, закрыл глаза и попытался подумать о чем-то приятном. В голове почему-то сразу возник образ Евгении. Хотя все правильно – воспоминания о ней уж точно получше остальных, накопленных за сегодня.

– Максим?

Услышав голос отца, я открыл глаза.

– А где Антон? – спросил он.

Я пожал плечами.

– Ушел, наверное. Так-то время по домам расходиться.

– Ясно. Ладно, пойдем ко мне. Закончу одно дело, и поедем домой вместе.

Он провел меня в ординаторскую, усадил за свой стол, налил здоровенную кружку чая и, едва заметно улыбаясь, протянул мне кучу рентгеновских снимков.

– Это еще зачем?

– Это не зачем, а переломы. Посмотри на свет. Сможешь определить поврежденную кость?

Шумно вздохнув, я принялся за дело. На черном фоне проглядывали белые, местами полупрозрачные и размытые изображения человеческих костей. Повертев снимки в руках, я поднес их к экрану. Они стали четче, но это не сильно упростило задачу.

– Начни с маленьких, – посоветовал отец.

Я взял два снимка. На обоих были отсняты руки с предплечья по кисть. Приглядевшись, я заметил, что одна из костей незначительно смещена – скорее всего, это и есть место перелома.

– Слушай, пап, напоминает задачки типа «Найди десять отличий».

Отец ухмыльнулся:

– Ну да, в этом что-то есть.

«Так вот она, красота внутреннего мира, – подумал я. – В реальности наверняка выглядит ужасающе».

Не желая показаться тупицей и пофигистом, я обложился снимками, делая вид, что внимательно их изучаю, а сам украдкой наблюдал за отцом. Он удобно расположился за соседним столом, полностью погрузившись в чтение бумаг. Его губы незаметно шевелились и периодически растягивались в улыбке, а я откровенно недоумевал: что веселого может таить в себе медицинский документ? Надеюсь, не комиксы читает! Отложив бумаги, отец достал из кармана мобильник, выбрал номер из телефонной книги и произнес:

– Зайди на минутку.

Прошло, наверное, даже меньше минуты, как дверь с шумом распахнулась и в ординаторскую влетела Евгения. Упс! Вот это поворот! Ее крупные кудри были спрятаны под медицинский колпак, но я все равно сразу ее узнал и постарался максимально прикрыться самым большим из имеющихся снимков – скорее всего, грудной клетки. Получился неплохой наблюдательный пункт – меня вроде нет, и все же я здесь, взираю из самого сердца; если повезет, она на меня и не обернется. Ни к чему рассекречивать явки-пароли. Так лучше – я знаю о ней больше, и меня это устраивает. Стоп! Тут я вспомнил про пиджак шефа, и до того мне стало весело, что смехом чуть сам себя не выдал. Интересно было бы глянуть на ее реакцию…

– Звали, Александр Юрьевич?

– Не стой, присаживайся. – Отец указал на стоящий рядом стул. – Извини, что занял твое место… Я тут кое-что прочел… И знаешь, я очень рад за Васильева. Уверен, что ты тоже.

– Да, конечно. Ему крупно повезло.

Она волновалась. Я даже из своего угла это чувствовал. И голос у нее дрожал. Похоже, боготворит отца не меньше Антохи.

– В первую очередь с оперирующим хирургом, правда? Жень, не нужно скромничать – ты молодец! Что уж, ты всегда была молодец, но после вчерашней операции ты просто молодчища! Человека практически с того света вытащила.

В конце своей торжественной речи отец привстал и важно пожал ее руку. Дольше положенного, как мне показалось. Вот ведь блин, а!

– Спасибо, Александр Юрьевич. Вы знаете, как для меня важна ваша оценка. – Она произнесла это так, будто отец находился внизу, у нее в ногах. По крайней мере, взгляд был направлен строго в пол.

Сама робость! Интересно, он в курсе, какая она на самом деле шустрая? Мои наблюдения длились всего несколько минут, но уже определенно не обещали ничего хорошего. Сам не знаю что, но что-то бесило. И вновь это чувство… Одно из тех противных, которые тут же исчезают, и спустя мгновение уже не помнишь, от чего тебе тяжко в животе, но точно знаешь, что произошло что-то паршивое.

– Максим, ты закончил, нет?

Неожиданно отец назвал мое имя, и я вынужден был отложить снимки, во всей красе явивши себя этому кабинету.

– Э-э-э, да… – промямлил я, чувствуя, как щеки наливаются краской.

– Отлично. Познакомься с Евгенией Викторовной – самой удачной находкой больницы. А это, – произнес он, повернувшись к Евгении, – мой сын Максим, наш будущий сотрудник. Похож, правда?

– Ага… – произнесла она, давя меня неподвижным взглядом. – Вылитый…

Я проклинал себя за красные щеки. Мне-то что?! Я вообще сын начальника. И не я пиджаки из шкафа тырю – это она должна сейчас краснеть.

Спустя какое-то время Евгения все же выдавила из себя подобие улыбки:

– Приятно познакомиться.

– Ага, – ответил я. – Взаимно.

– Это твои одноклассники у нас в отделении разбойничают?

– А вы разве не знаете?

Отец вдруг вмешался в наш не слишком дружелюбный диалог:

– Кстати об отделении. Евгения Викторовна, покажите пока Максиму перевязочную. У меня работы на пару минут осталось, вам как раз времени хватит.

– С удовольствием, – ответила она.

«Евгения Викторовна»! К чему этот балаган? Только что звал ее Женькой – и нá тебе, повышение!

– Надеюсь, история с пиджаком между на-ми? – поинтересовалась она сразу, как только мы вышли из ординаторской.

Я хотел ответить что-то многозначительное, одновременно и умное и смешное, но в голову ничего не приходило, а время шло, и я, балбес, упустил единственную возможность проявить свою маленькую власть. Идиот! Я просто кивнул!

– Чибизов вообще нормальный парень? – Она тут же сменила тему разговора. Хоть бы спасибо сказала!

– Ну так… с небольшими загонами… Как все, короче.

– Хм… я бы не сказала, что как все… Ты ему как-то при случае объясни, что выносить из больницы спирт – уголовное дело. Хотела твоему отцу наябедничать, но сбилась… – она снова искренне улыбнулась, – от неожиданности. А потом передумала. Пускай живет, но только на этот раз.

Я согласился, улыбнулся в ответ, но мысли мои были далеки от Чибиса. Я думал о Машке Самойловой, о Ленке, об остальных наших девчонках: как они таращились на того первого докторишку, как кобры на укротителя. Какими же идиотками они мне казались. И вот – получите, распишитесь. Стоило Евгении проявить симпатию, как моя сыновья гордость и фамильное превосходство разложились на атомы и парят где-то в воздухе. А про чувство собственного достоинства я вообще молчу. «Извините, вам окошки не помыть?»

– Ты подожди здесь, – остановила меня Евгения, когда мы подошли к перевязочной. – Я загляну: если там мужчина, войдешь.

– Да необязательно. – Я махнул рукой. – Я пока к пацанам схожу, проведаю.

Мне не пришлось долго их искать: дикий ржач, доносящийся из туалета, не мог принадлежать никому другому. Я вошел внутрь и увидел странную картину: Чибис корчился от смеха, сидя на подоконнике, а рядом в кабинке, на коленях перед унитазом, стоял его друган Лёха.

– Что это с ним? – поинтересовался я.

– А, не обращай внимания – печенькой отравился, а желудок слабый. Сейчас пройдет, – ответил Чибис, не переставая трястись.

– Ты-то что ржешь? Помочь надо!

– Не надо! – запротестовал Лёха. – Я всё… всё!

И тут до меня дошло:

– Блин, пацаны, вы что творите?!

– Да мы один раз только! Обойдемся без их технической дряни. – Чибис кивнул в сторону Лёхи. – Вон, человек намучился. Ты только папику не рассказывай, идет?

– Не папику, а отцу! Нужны вы ему, алканы!

Глава восьмая

Я и сам не понял, как это вышло. Просто спустя какое-то время заметил, что значительно сократил частоту и продолжительность своих вечерних прогулок со старой компанией. Она называлась «толпа». В «толпе» у каждого есть свое место, как в волчьей стае. Есть вожак (нет, не я, конечно). У меня скорее была роль независимого успешного воина. Я больше остальных был приближен к главному, со мной считались. Но стоило бы мне пойти поперек него, меня бы тотчас порвали. Не в буквальном смысле – в мире людей это делают куда изящней, чем волки, только результат не слишком отличается.

Нашим вожаком был Чибис. Вот уж чьи задатки бы да в мирное русло! Впрочем, я уверен, что со временем он найдет вполне удачное место под солнцем теплого офиса папиной фирмы. Большинство его прихвостней пропадет, и, когда я думаю об этом, мне становится тревожно за Антоху. Все-таки хорошо, что он трусоват, – это удержит его от глупостей. У Чибиса стрижка ежиком; при его внешности трудно представить, что он может носить более длинные волосы. Глубоко посаженные глаза прячутся под массивным лбом, говорящем о бычьем упрямстве. Нос его ломался о вражеский кулак не один раз и выглядит прямым только благодаря недавней операции. Губы тонкие, а их уголки загнуты вверх, что создает видимость улыбки, правда выглядит она скорее как усмешка. У него вообще очень хорошее чувство юмора, когда речь идет о других. Он не может шутить ни над собой, ни сам по себе, а способен только на сарказм. Одним словом, для его насмешек требуется жертва, а этих жертв у нас в «толпе» хоть отбавляй.

Народу много; естественно, есть и девчонки. У них своя иерархия, но подруга Чибиса – самая авторитетная. Они очень похожи с моей бывшей. Их объединяет стремление примерять на себя чужие индивидуальности. Как будто это очень стыдно – показать себя такой, какая ты дома, с родителями. Я не говорю о косметике – девчонки всегда хотят быть потрясными и сами определяют для себя границы естественности. В шестнадцать все девчонки для меня красивые. Отсутствие макияжа не отталкивало меня, так же как не шокировало наличие розовых или зеленых прядей в волосах. Бесило другое. Они шли на встречу с «толпой» с заранее заготовленным и обыгранным сюжетом. То одна из них ссорилась с отцом, и он грозился выгнать ее из дома, то теряла деньги, то была на грани отчисления из школы. Ничего из перечисленного так и не происходило, но на несколько дней этой сугубо несчастной персоне оказывалось высочайшее сочувствие всей «толпы», чем она с упоением наслаждалась.

Я сблизился с Дашкой только потому, что в один вечер мне вдруг стало жутко скучно. Кстати, именно по этой причине мы недавно и расстались. Она недолго горевала, поэтому у меня нет повода испытывать угрызения совести. Мне нашли замену на следующий же день! Оказалось, что отсутствие парня очень плохо сказывается на личном имидже. Девчонки перемыли мне косточки и отпустили с миром. С парнями оказалось сложнее.

У нас тоже есть свои приемчики для поддержания авторитета. Самые отчаянные хвастались поступками на грани интересов деятельности полиции. В основном это были мелкие кражи: вынес бутылку пива из магазина или что-то в этом роде. Я молча осуждал подобные вещи и терпимо относился к ним. Но в последнее время у этих ребят просто отказали тормоза. Началось все банально – с выпивки. Несколько человек стали собираться за пару часов до общей встречи и, как выразились бы учителя, распивать спиртные напитки. К нам, скучающим, они приходили уже достаточно веселыми. Карманные деньги не могли потянуть это развлечение, и вскоре последовали более крупные кражи. Объектами в основном были автомагнитолы, которые в тот же вечер сбывались за одну-две бутылки. Самое страшное в таких вещах то, что к ним идешь маленькими шажочками.

Но я, хоть и был лишь косвенно причастен к этим событиям, одним из первых ощутил симптомы общей болезни. У меня они выражались тошнотой. Меня тошнило от всех, кроме Антона. Он – единственный, кого я еще терпел, несмотря на то что его чувство юмора всегда оставляло желать лучшего. Осмыслив происходящее, я с огромным облегчением решил ограничить свой круг общения только им.

Однако всем известно, что члены любой партии поддерживают свое членство регулярными взносами. С членами «толпы» происходит то же самое, только платишь ей не деньгами, а визитами. Одним словом, если ты не являешься на вечерние сходки, тебя рано или поздно исключат. А кто не в стае – тот против нее. Если твой лучший друг не в стае – ты против нее. Именно это недавно смущенно пытался втолковать мне Антоха. Представляю, как ему было тяжело! Дело значительно усложнялось тем, что с половиной парней, включая Чибиса, мы ежедневно встречались в школе, а значит, не могли сослаться на болезнь или отъезд. Решать вопрос нужно разом, пока тошнота еще не стала привычной, пока я ощущаю ее тяжесть где-то в районе солнечного сплетения. Но я не могу выбирать за двоих. Настало время, когда свой выбор должен сделать Антон.

Глава девятая

Сегодня я был в ударе!

К подругам мы – как школьники домой,

А от подруг – как с сумкой в класс зимой!

Нина Васильевна действительно тиран!

На всякий случай я взял с нее честное слово, что мы не будем показывать этот спектакль в нашей школе. Моя партнерша по сцене – одноклассница Роберта, тоже алгеброид. На удивление, играет очень неплохо. Надеюсь, она не делает больших ставок на то, что мы когда-нибудь выступим, – более чем уверен, что это шоу одного кабинета. Но, несмотря на то что у наших репетиций и не намечалось особых перспектив, я наслаждался ими. В свете последних событий они стали для меня приятным разнообразием.

Терпеливо дождавшись, пока я соберу вещи, Нина Васильевна поинтересовалась, почему в прошлую субботу я не пошел заниматься к Синицыну, ведь химичка до сих пор не видит моих успехов в ее предмете.

«Снежана Анатольевна не видит ничего, кроме журнала, а я пока не докатился до того, чтобы самостоятельно рисовать себе оценки», – подумал я, но на деле промямлил что-то вроде:

– Мы не договаривались с ним насчет субботы, и я решил: это будет не очень удобно…

– Ерунда! Я же сказала, что лично просила за тебя, а он мой старый знакомый и к тому же сам интересовался причиной твоего отсутствия. Так что, будь добр, загляни к нему сегодня. Он ждет к четырем часам. Надеюсь, тридцати минут на дорогу будет достаточно? Хотя, прости, нужно было отпустить тебя раньше.

Тридцати минут оказалось более чем достаточно. Я не решился зайти раньше времени и присел на скамейку возле его подъезда. Для конца октября день был неожиданно холодным – это застало меня врасплох, и мне пришлось прыгать с ноги на ногу по часовой стрелке и против нее. Завершив очередной прыжок, я оказался лицом к лицу с Робертом.

– Привет, – протянул он мне руку. – А чего не поднимешься?

Любому другому парню я бы с ироничной интонацией ответил что-то вроде: «Тебя решил дождаться, умник!» Но ему мне совсем не хотелось отвечать в таком тоне.

– Думал, неудобно раньше времени.

– Скажешь тоже! Татьяна Петровна в прошлый раз долго жаловалась на то, что «ее голубчик не явился», – сообщил он мне скрипучим старческим голосом, пока мы вместе поднимались по лестнице на третий этаж.

Роберт нажал кнопку звонка. Прошло несколько минут, прежде чем Андрей Михайлович впустил нас в квартиру. Выглядел он очень обеспокоенным. Приложив указательный палец к губам, он шепотом сообщил нам:

– Входите тихо. Бабушка неважно себя чувствует.

– Может, нам лучше уйти? – прошептал я.

– Нет-нет, как раз вам пока лучше остаться.

Мы прошли в его кабинет и сели дожидаться дальнейших указаний. Панглосс подошел ко мне, стал тереться о ноги. Я поднял кота на руки, перевернув кверху лапами. Оказалось, что не вся его шерсть черного цвета – на животе проглядывало множество белых леопардовых пятнышек.

– Первый раз вижу такой окрас, – удивился я.

– Может, терся о пробирки с хлором? – предположил Роберт.

Он почесал коту брюшко, и тот замурлыкал на моих коленях.

Приехала «скорая». Тишина сменилась многообразием звуков: какой-то возней, звяканьем, бульканьем и приглушенными разговорами. Мы слышали голос Татьяны Петровны, правда не могли разобрать, о чем она говорит, но после до нас дошел смех Синицына, и мы успокоились. Проводив врача, все еще улыбаясь, он вошел в кабинет.

– Она говорит, что мы с доктором позорим ее сразу перед двумя кавалерами. Я прекрасно понимаю, ребята, у вас куча собственных дел, и ужасно сожалею о пропавшем занятии. Скажите, могу я попросить об одном одолжении?

– Конечно! – хором ответили мы.

– У нее незначительный гипертонический криз. Сейчас все в норме, но нужно прикупить кое-какие лекарства и уладить несколько личных вопросов. Естественно, она не должна оставаться одна. Вы двое были бы прекрасными сиделками. Ну как, не сочтете за труд?

Я подумал, что медицина не хочет выпускать меня из своих цепких лап, но кивнул, втайне гордый возложенным на нас поручением. Синицын проводил нас на кухню. Вскоре туда же он ввел под руку Татьяну Петровну и усадил ее в глубокое удобное кресло.

– Не шалите тут, – произнес он, закрывая за собой входную дверь.

Наша пациентка выглядела вполне здоровой, но Роберт со всей учтивостью приставленной сиделки поинтересовался, не хочет ли она чаю, например. Она ответила, что никому не позволит командовать на своей территории, хотя в виде исключения мы могли бы под ее чутким руководством накрыть на стол. Пока мы возились с кухонной утварью, она мурлыкала себе под нос какую-то песенку семидесятых годов.

То ли Роберт решил, что бабулька заскучала, то ли он томился своими странными мыслями, но вдруг ляпнул ни с того ни с сего:

– Татьяна Петровна, а вы совсем не боитесь?

– Стряпни вашей, что ль? – прервала она свое пение.

Я активно подмигивал Роберту, прямо как Антоха во время контрольной, – нет, нормально, называется, решил развлечь старушку, – но тот не отступал.

– Я всегда думал, что в этом возрасте уже не так боишься болезней, – продолжил он.

– Милый, мне восемьдесят три года…

– Не обращайте внимания – это кот надышал на него какой-то химозой, – поспешил я прервать ее рассуждения.

Она лишь махнула в мою сторону рукой, будто прогоняла назойливую муху.

– Голубчики, я достаточно хорошо сохранила свой рассудок, не правда ли?

– Лучше, чем многие мои сверстницы, – искренне ответил я на поставленный вопрос.

– И все же ум мой уже не так гибок, как был прежде. Будьте добры, растолкуйте мне, старой, какой вы в свои годы видите человеческую жизнь?

Взглянув на Роберта, я понял, что он пытается «оформить в оболочку» текст, возникший у него перед глазами. Решив не мешать, я терпеливо уселся на краешек стула, на всякий случай поближе к креслу Татьяны Петровны.

Казалось, его ничуть не напрягает пауза, вызванная собственным молчанием. Думаю, пару раз он пытался начать, но слова еще не подчинялись ему. Я уже готов был презентовать свой рассказ о том, как в нашей жизни важны близкие люди, удачная профессия и, конечно, крепкое здоровье, когда он наконец выдал:

– В моем представлении это подарок, упакованный в коробку.

– Подарок от Бога? – спросила Татьяна Петровна.

– От Бога, от жизни, от родителей – к нему многие приложили руку и фантазию.

– Что же с ним делать?

– Нести. Время – ветер, который дует нам в спину и не дает оставаться на месте. Мы все шагаем с коробкой в руках, каждый в свою сторону, иногда находим попутчиков, иногда одни. Мне кажется, не важно, что лежит внутри, важно донести это как можно дальше. Кому-то достается легкая ноша и нормальные погодные условия. Но есть и такие, кто тащит кирпичи в буран. Счастливые идут кучками и помогают друг другу; их подарок вроде как общий. Несчастные прутся в одиночку, у них нет возможности ни на секунду переложить это на кого-то еще, чтобы отдышаться. С момента получения коробки мы не останавливаемся ни на шаг. Все то время, которое мы идем, нам остается только догадываться, что в ней. Но если бы мне сообщили, что я дойду достаточно далеко, скажем до ста, я, наверное, перестал бы гадать.

Я поразился тому, как образно Роберт описал все это. Вот же алгеброид! Татьяна Петровна сидела не шевелясь, с закрытыми глазами, и я машинально потормошил ее за руку.

– Да жива я, все еще жива! – откликнулась она на мое движение. – Роберт, у тебя очень красивое имя, я всегда ругаю Андрюшу за то, что тот зовет вас с Максимушкой на западный манер – понабрался он тогда за границей… В моей коробке, – продолжила она, – было много разного: любовь, счастье, надежда, бесконечная тревога, предательство, разочарование. Я даже кусочек войны умудрилась захватить. Содержимое постоянно меняется, и вес твоей ноши тоже не останется неизменным, как и погода. Я прошла достаточно много и могу с уверенностью сказать: из всего перечисленного тобой больше цени попутчиков… И да, я боюсь, Роберт, все еще боюсь.

Я решил, что лучше вернуться к реальным событиям, чем позволить Роберту продолжить дискуссию о смысле бытия.

– А как долго Андрей Михайлович оставался за границей, если успел, как вы говорите, понабраться?

– Да кто ж точно помнит… года три, поди, пока стажировка не закончилась. Его тогда как ценного молодого специалиста забирали, вместе с Ленкой, внучкой моей.

– Он что, с сестрой поехал? – удивился я.

– Почему с сестрой? С женой!

Мы с Робертом решили было, что бабушка заговаривается, но ее дальнейший рассказ развеял наши опасения.

– Они поженились почти сразу, как Андрюша учебу в институте закончил. Я по сей день не знаю, чем его Ленка зацепила – ни ума, ни совести. Впрочем, про совесть я тогда еще не догадывалась, а ум – не всякой женщине он обязателен. Поэтому только радовалась за них, да и как я могла в судьбу вмешиваться. Вот судьба сама и вершила: пригласили его в Германию. Андрей эту страну не шибко любил, догадаться не сложно – он тот еще патриот. Согласился, как мне кажется, только потому, что лабораторию обещали, о какой здесь в то время и мечтать не могли. Ну и Лена его каждый день умоляла. Она у меня была из тех, кто, как ты, Роберт, сказал бы, только и ждет, чтобы свою коробку в сильные руки да теплое место пристроить. У Андрюши были большие успехи в работе, и, когда срок пребывания подошел к концу, его, естественно, уговаривали остаться. Если бы он тогда согласился, еще пять лет родины не видел. Вот и не решился. Ленка моя, как оказалось, возвращаться не собиралась: ему истерику закатила, а когда поняла, что бесполезно, попросила развод и тут же выскочила за какого-то герра. Андрей приехал один. Я долго не знала, как ему в глаза смотреть, когда он приходил; себя виноватой чувствовала, его тоску насквозь видела. Он и сейчас такой – чем хуже на душе, тем больше отшучивается. У него в этом городе, кроме меня, никого не было, поэтому виделись часто. Я без конца пироги пекла, все боялась, что голодом себя уморит. А когда заметила, что он снова человеком становится, такая радость взяла, будто это моих рук дело. Я понимала, конечно, что не пирожки ему помогли, а время обиды стерло. Человек ведь, пока обиду носит, на глазах чахнет. Только многие за нее будто специально цепляются, отпустить не хотят, врагами на всю жизнь становятся, обидчика проклинают и сами не живут по-настоящему. Андрюша, как ее простил, сразу в себя пришел. Его в иностранную фирму звали, а он решил преподавать и правильно сделал, наверное. Если бы у меня был родной внук, все равно б его крепче Андрюши любить не могла. Ведь если подумать, кто я ему – бабка непутевой бывшей жены? Я от своей Ленки столько заботы за всю жизнь не видела, сколько он мне за последние годы дал. Незадолго до восьмидесятилетия меня стало подводить давление. Однажды это случилось при Андрее, тогда он и предложил, чтобы я к нему переехала. Возражений моих слышать не хотел. В восемьдесят лет, говорит, человеку крайне неприлично одному жить. А еще, когда тебе восемьдесят, непременно нужно угощать кого-то пирожками. Так и уговорил. А если и пожалел об этом, ни разу виду не подал. Да и я себя тут чувствую не прижитой сироткой, а полноценной хозяйкой. Могу поспорить, если нужно, побранить его. Он тоже на слова не скупится, коли меня приструнить пора, но никто ни на кого не в обиде. Так и живем.

Мы слушали очень внимательно, стараясь не упустить ни одной детали. Не то чтобы меня интересовали сплетни, нет, просто каждая подробность, доведенная до моего воображения, прибавляла портрету Синицына новые черты, а я чувствовал уверенное желание узнать этого человека как можно лучше. Вскоре Татьяна Петровна закончила свой рассказ и, ссылаясь на усталость, попросила проводить ее до спальни. Ни я, ни Роберт не знали, что делать дальше. Самовольно покинуть пост мы не могли, но и слоняться по чужому дому представлялось не слишком правильным, поэтому мы приняли решение остаться в кабинете, откуда в случае необходимости могли услышать бабушку. Я принялся нарезать круги по комнате, стараясь внимательно рассмотреть содержимое ее шкафов. Не ощущая себя больше слоном в посудной лавке, я осмелел до того, что начал брать в руки все, что попадало в поле моего зрения.

– Знаешь, тут очень просто, думаю, я тоже мог бы тебе помочь, – сказал Роберт, взяв мою тетрадку. – Да ты и один справишься, достаточно пару раз перелистать учебник.

– Мне придется долго листать, я упустил самое начало, – угрюмо ответил я, заглядывая в окуляр стоящего на столе микроскопа.

До недавнего времени я не имел ни малейшего желания восполнять пробелы в химии. В какой-то степени я даже гордился ими: я воспринимал их как чистой воды протест против методов преподавания Снежаны. Если подумать, разве это не упущение педагога, когда способный ученик вдруг необъяснимо туп в его предмете? Одним словом, все то, что сообщает мне человек, не являющийся для меня авторитетом, срабатывает прямо противоположным образом.

Синицын же на первом занятии не показал ничего, кроме пары фокусов, а я уже был готов ночами штудировать учебники, лишь бы он не счел меня непроходимым тупицей. Слова его казались наделенными особым смыслом: в уме я видел, как от них тянутся ниточки, соединяющие химию с другими, куда более понятными мне областями знаний. Он говорил с нами исключительно о своем предмете, но от меня не скрылся один очень интересный факт. Когда Андрей Михайлович обращался к Роберту, то максимально старался свести всю значимую информацию к математическим рассуждениям; в беседе со мной он проводил взаимосвязь химии с гуманитарными науками, тем самым значительно облегчая мое понимание. Я видел, что ему доставляет удовольствие этот процесс трансформации одной и той же мысли. Казалось, он открывает для себя новый путь преподавания, новый взгляд на закосневшие истины.

Мои размышления прервал неожиданно появившийся на пороге Синицын. Первым делом он поинтересовался самочувствием Татьяны Петровны, а убедившись, что все хорошо, моментально утратил первоначальное напряжение: черты лица сделались мягче, а взгляд стал не таким сосредоточенным. В руках он держал большую коробку, и нам было задано угадать ее содержимое.

– Это для опытов? – спросил я.

Он улыбнулся:

– Отчасти.

Я не смог удержаться от вопроса – так хотелось показать свое остроумие:

– Опытов с веществами или существами?

– Конечно, существами. – Синицын открыл коробку: по комнате разнесся непередаваемый аромат свежеиспеченной пиццы. – Надеюсь, он пройдет удачно и все мы останемся живы. Не знаю, как вы, ребята, но я жутко голодный.

Я вспомнил, что с утра толком ничего не ел. Роберт, видимо, тоже, потому что не заставил приглашать себя дважды. К тому времени, как мы покончили с импровизированным ужином, за окном уже сгущались сумерки.

– Не люблю это время суток. – Синицын поспешил задернуть шторы. – Терпеть не могу. Хорошо, что оно быстро проходит.

– Вы не любите ночь? – удивился я.

– Ночь? Нет, к ночи я отношусь с пониманием и уважением, хотя свет для меня предпочтительнее. Я ненавижу ее явные предвестники. Сам не знаю почему. Ощущаю психологический дискомфорт на каком-то уровне подсознания. Скажите, если у вас однажды собьются биологические часы и вы не будете знать, в какое время вас разбудили, сможете ли отличить сгущающуюся темноту сумерек от не наступившего еще рассвета?

– Думаю, да, но не сразу, – ответил Роберт.

– Ну конечно, это был глупый вопрос, – продолжил Синицын. – Таким образом я лишь хотел донести до вас основную мысль. При кажущейся одинаковой освещенности эти сумерки все же абсолютно разные. Сумерки рассвета наполнены энергией, силой приближающегося дня, они предвестники света. Мне приятно видеть, как небо проясняется с каждой минутой, как играют краски небосвода, будто их неустанно разбавляют чем-то, пока концентрация цвета из чернильно-синей не превратится в небесно-голубую. Кстати, Макс, в химии эту роль играют растворители. Я не нахожу этих оттенков в вечерних сумерках. Я вижу лишь поминутно ускользающий свет. Сначала день становится тусклым, серым, а вскоре и вовсе погружается во мрак. Гнетущее ощущение не отпускает меня вплоть до появления первых звезд. Тогда я наконец смиряюсь с темнотой, и она перестает на меня давить. В жизни, ребята, тоже порой самая темная полоса не вызывает тех давящих эмоций, которые испытываешь при осознании неизбежности ее наступления. Вы думаете, к чему я вам говорю об этом, – добавил он спустя некоторое время, очнувшись от своей задумчивости. – Ежу понятно, я намекаю, что уже стемнело и кому-то давно пора домой.

Глава десятая

– Ты мог бы, если захочешь, конечно, переночевать у меня сегодня? – спросил Роберт, когда мы вышли из подъезда.

Мои родители никогда не чинили мне препятствий, если я заранее предупреждал, что остаюсь у друзей. Кроме Антона, идти ни к кому не хотелось, так что делал я это крайне редко. Честно говоря, мне было все равно, где я сегодня упаду, и, поскольку половину пути мы так и так шли вместе, я не стал сопротивляться.

– А как к этому отнесется твоя семья?

– Отец на работе, мама тоже уйдет на смену. Дома будем мы и Алиса – моя мелкая. Ей три с половиной. Любимое занятие – сказки по ролям. Роли распределяет она, сюжет придумывает она – я не очень способный на детские сказки. Можешь думать что угодно, но ты реально окажешь большую услугу, разделив со мной вечерние обязанности. Потом, если захочешь, займемся твоими проблемами с учебой – когда-то ведь придется начать.

Я с маленькими детьми наедине никогда не общался. Мне вдруг стало интересно, как это вообще происходит.

– Мы начали этот вечер со старушкой, почему бы для разнообразия не закончить его в компании ребенка? – ответил я Роберту.

Он улыбнулся.

– Отлично.

– Только я с самого утра дома не появлялся. Заскочу ненадолго и сразу к вам. Диктуй адрес.

Роберт назвал мне улицу и дом. Это было не так уж далеко от меня, минут десять-пятнадцать быстрым шагом. Я закинул свой рюкзак в прихожую, прихватил зубную щетку, под куртку надел толстый свитер, крикнул: «Пока, мамуль!» – и, на ходу застегивая пуговицы, выскочил во двор, к тому времени уже полностью погрузившийся в темноту. Я искренне надеялся не встретить никого из старых знакомых. Фонари в моем дворе не горели с тех пор, как сосед по пьяни протестировал на них пневматику. Мужика привлекли к ответственности, наложили штраф. Он законопослушно его оплатил, но лампы так никто и не поменял. Ничего, скоро ляжет снег, будет не так мрачно. Я почти обогнул стоянку, где на ночь оставляли свои машины жильцы нашего дома, когда мое внимание вдруг привлекли две фигуры, подозрительно маячащие возле новенького белого форда. Приглядевшись, я узнал в них хорошо знакомых парней – Герыча и Тимура, которого после очередной шуточки Чибиса все звали Таймер. Таймер – потому что стоит на стрёме положенные пять минут.

Я подошел к ним и крикнул как можно громче:

– Здорóво, пацаны! Чем занимаетесь?

– Тише, идиот, – прошипел Герыч.

Я заметил, что он пытается аккуратно вскрыть замок.

– Вы совсем обалдели? Это же тачка дяди Саши, моего соседа!

– Не твоя – и радуйся, ботаник!

– Ботаник?! – повторил я от неожиданности.

– Ты ж у нас теперь… как это… с нами знаться не хочешь, в учебу вдарился, – любезно пояснил мне Тимур.

По его речи и специфическому запаху, исходящему от обоих, нетрудно было догадаться, что они уже немало выпили. Вместо того чтобы спорить, я со всей силой пнул по колесу, тотчас заорала сигналка, и пацаны, осыпая меня проклятиями, со всех ног бросились удирать со двора.

Естественно, я понимал, что этот поступок не сойдет мне с рук просто так. Для того чтобы уладить ситуацию, нужно как можно скорее перетереть с Чибисом и остальными. С моим красноречием мне не составит труда оправдаться. Тем более Герыч и Таймер давно уже потеряли уважение «толпы», потому что почти все вечера проводили пьяными. И все же, пойди я на это, с одной стороны, был бы в безопасности, а с другой – в зависимости перед теми людьми, которым я меньше всего хотел быть что-то должен. При одной только мысли об этом вновь подкатила тошнота. На самом деле, конечно, ничуть меня не тошнило. Я дал такое название смеси чувств, имеющей очень сложный состав: в обязательном порядке стыд, хотя ничего позорного я не совершал, брезгливость, скука, тоска зеленая и, главное, ощущение собственного ничтожества. Бывает, летишь на машине с горки, и дух захватывает. Оказывается, что-то похожее, только куда более неприятное, можно испытать и при моральном падении.

Я ускорил шаг. Оставалось пройти один дом, когда меня окликнул Герыч:

– Куда спешишь, Макс? Нам показалось: ты соскучился и хочешь пообщаться.

– Пытался вас догнать, но вы слишком быстро бегаете, – ответил я.

– И все же это мы тебя догнали. А знаешь, зачем?

– Я не умею угадывать. Я вообще тупой. Выражайся конкретнее.

Я прикинул, что мне нечего опасаться: их по-прежнему штормило, и в случае драки они не смогли бы нанести мне серьезных повреждений. Но я жутко не любил драться. Не знаю почему. Может, игрушки в детстве какие-то не те покупали. Мальчишкам ведь всем нравится хотя бы делать вид, что они наносят удары, а мне – нет. Мне противно ощущение разбитого лица под моим кулаком. Я и из борьбы ушел только потому, что не видел в ней смысла.

– Если конкретнее – за тобой должок, – продолжил Таймер.

– Я сегодня не подаю.

– И не нужно. Мы свое сами возьмем. – С этими словами Герыч потянулся к карману моей куртки.

Я не отступил: денег все равно не было. Это явно его разозлило.

– Какого черта ты сейчас влез? По твоей милости нескольких штук лишились. Мы этот вариант два дня отрабатывали. Других пока нет, так что бабок с тебя слупим.

– Бабок у дедки будешь просить, у меня голяк. – Я вывернул карманы в знак доказательства.

Я действительно в спешке забыл забрать из рюкзака телефон и всю наличность, которой располагал. Поняв, что с меня нечего взять, Герыч разозлился еще больше. Он замахнулся, чтобы нанести удар прямо в лицо, но я перехватил его. Как я и думал, Герыча прилично шатало. Второй рукой я спокойно мог надавать ему, но продолжал неподвижно стоять, не отпуская его разжавшийся кулак. О Таймере я вспомнил, только когда челюсть сбоку пронзила острая боль. Раньше я не догадывался, для чего этот гад носит дешевую печатку на среднем пальце, сейчас же в полной мере ощутил ее поражающее действие. Я весь подобрался, но продолжения не последовало. Увидев кровь, медленной струйкой стекающую с моей верхней губы, пацаны отшатнулись и пошли прочь куда-то в сторону мусорных баков.

Второй раз за сегодня я пожалел об отсутствии снега – с его помощью хоть как-то можно было привести себя в порядок.

«Только детей пугать», – думал я, поднимаясь по лестнице на нужный этаж.

– Алиска, пошли скорей… встреча-а-ать… – Последнее слово Роберт тянул медленно, разглядывая мою разбитую физиономию.

Девочка спряталась за диваном и не спешила первой выходить знакомиться с гостем.

– Давай в ванную, умоешься, – прошептал он.

Зеркало ванной комнаты сообщило, что выгляжу я немного хуже, чем ожидал. Верхняя губа раздулась и с краю прикрывала собой нижнюю, но кровь уже не текла. Засохшую я смыл водой, и только после этого Роберт спросил меня:

– Много их, что ли, было?

– Фигня. Полтора человека.

– Конфликт исчерпан?

– Ну, этого я не знаю.

– Чем помочь?

– Пить хочу.

Роберт проводил меня в кухню, где на диване восседала маленькая Алиса, за просмотром мультфильмов совсем забывшая о госте.

– Привет, – попытался я начать диалог.

Девочка не ответила, даже в мою сторону не посмотрела.

– Ей нужно привыкнуть, – отметил Роберт. – Просто сядь рядом и жди свой чай.

Так я и сделал. Вскоре девочка посмотрела на меня, глазки ее округлились, когда она увидела рану на губе, и спросила:

– Где ты так ударился, Максик?

– Я торопился к вам, поскользнулся и упал, – ответил я милому существу. – Это ты назвал меня Максик? – обратился уже к ее брату.

– Я сказал, что к нам придет Макс. Уменьшительное она сама придумала. Звучит, кстати, мило, – ответил он с улыбкой.

– Звучит по-кошачьи.

– Ты бы слышал, как она меня зовет!

Как раз после этих слов Алиса, видимо, решила напомнить брату о себе:

– Ёбелт, согрей мне молочка!

Я просто покатился со смеху, аж слезы выступили на глазах, и про губу забыл.

– Ёбелт! Ну конечно, а я все думаю, как мне тебя называть, – бормотал я сквозь смех. Наверное, нервы сдали.

Закончив наконец с приготовлением чая для меня и молока для сестры, Роберт жестом позвал нас к столу.

– Откуда у тебя это имя? Вернее, почему родители так тебя назвали? Может, в честь какого-то родственника или кумира? – Я задавал вопросы, тихонько отхлебывая чай из своей чашки, – любое движение все еще причиняло острую боль.

– Не думаю, что в честь кого-то. По крайней мере, ни разу не слышал об этом, – принялся объяснять Роберт. – Мои родители разных национальностей. Когда я родился, между ними завязался долгий спор о том, каким будет мое имя. Только спорили они не из эгоистичных побуждений, а наоборот – каждый хотел назвать ребенка в духе традиций другого. Мама предлагала Лёшу, отец – Рената. В итоге отец практически победил, аргументируя тем, что я и так буду носить его фамилию и отчество, и мама назвала меня Робертом. А я доволен. Мне нравится, как звучит: Роберт Сергеевич.

– Кто-нибудь из вас уже будет со мной играть? – недовольно спросила Алиса и, встав из-за стола, демонстративно топнула ножкой.

– Да ты же вся испачкалась молочком! – Я сделал вид, что очень удивлен. – Тебе срочно нужно переодеть свое красивое платьице.

– Пойди надень пижаму, а после мы обязательно поиграем, – дал ей наставление брат.

Когда девочка послушно удалилась, он добавил шепотом:

– Самое сложное – заставить ее одеться ко сну. Ты вообще красавчик! Считай, все удачно складывается.

Я невольно залюбовался Алисой, когда она вернулась к нам в пижамке с длиннющими рукавами и штанинами, аккуратно наступая на них, чтобы не упасть. Ее еще жиденькие волосики тонкими кудряшками обрамляли великолепное личико. Глаза большие, такие же, как у брата, только более круглые, и бровки очень подвижные. Когда девочка удивлялась, они взлетали домиком, придавая ее лицу чрезвычайно комичное выражение. Если хмурилась, брови почти соединялись у переносицы, образуя одну большую галочку.

– Давай помогу. – Я принялся подворачивать ей штанины.

Она с трудом удерживалась на месте, готовая сбежать при первой же возможности, и вдруг кинулась мне на шею, обвив ее своими ручками. За все мои годы меня ни разу не касался маленький ребенок. Я просто обомлел, затем подхватил ее на руки и скрипучим старушечьим голосом произнес:

– Хочешь, я расскажу тебе сказочку, деточка?

Алиса разулыбалась и закивала.

– Про котика, – попросила она.

– Ну давай про котика.

– А какой он был? Как его звали? Где жил? Он ловил мышей? Фу-у-у, скажи, что не ловил!

– Нет-нет, конечно, не ловил – это добрый кот. Он был черного цвета, с белым брюшком, и звали его… э-э-э… Панглосс.

– Ты б его еще Бегемотом назвал, – с ухмылкой сказал проходящий мимо нас Роберт.

– Я знаю, как его звали, – заспорила девочка. – Котенок.

– Котенок? Кот по кличке Котенок? – удивился я.

– Ну да, что непонятного?

– Действительно, все предельно ясно. Так вот, Котенок жил в доме одного знаменитого ученого, – продолжал я.

– Да нет же, Котенок жил на улице. Ты, что ли, не помнишь?

– Хорошо-хорошо, на улице. Может, ты сама расскажешь мне эту сказку?

– Да как же я расскажу? Я ведь ее не знаю, – удивилась Алиса, и ее бровки моментально взлетели вверх.

– Тогда слушай внимательно. Котенок жил на улице, ему было очень одиноко и тоскливо в старом парке, где он проводил почти все свое время, сидя под кованой скамьей. Местные бродячие коты питались в основном воробьями, которых там было великое множество. Котенок не любил ловить птиц, а тем более есть их. Его меню состояло из остатков человеческой пищи, которые ему порой удавалось где-нибудь раздобыть.

– И что потом? – нетерпеливо спросила девочка.

– Расскажу, когда ляжешь в кровать.

Мы с Робертом отвели Алису в ее комнату, он включил ночник.

– Хочешь, чтобы я посидел с тобой, или пусть Макс останется?

– Максик расскажет до конца свою сказку, а ты пока посиди рядом, мне так лучше засыпается.

Я продолжил:

– Однажды Котенок встретился с другим котом, которого звали…

– Малыш, – перебила меня Алиса.

– Пускай Малыш. Они познакомились во время сильного дождя, когда, все грязные, удирали от бродячей собаки. У Малыша была добрая хозяйка – маленькая девочка, которая очень его любила. Котята вместе прибежали домой, и девочка позволила нашему Котенку остаться у них. С тех пор они всегда дружили и жили все долго и счастливо!

– Пойдем, сказочник. Она заснула, – прошептал Роберт, заботливо укрывая сестренку одеялом.

Когда мы вошли в комнату Роберта, первое, что бросилось мне в глаза, была огромная карта мира, сплошь утыканная флажками. Наличие карты на стене не вызвало удивления, я видел такую во многих домах, но меня заинтересовали отметки на ней.

– Что это? План захвата мира? – спросил я в шутку.

Роберт улыбнулся.

– Почти угадал. На карте я обозначил места, в которых обязательно должен побывать.

– Ты ж ее практически всю пометил!

Он засмеялся.

– Территорию обычно метят собачки, а я расставил приоритеты. Как видишь, я совсем не затронул Антарктиду – жуть как не люблю холод. В Африке меня интересуют только несколько стран, в основном Танзания и ее озеро Маньяра. Только представь, какая там должна быть красота! И вокруг богатейший животный мир. Это тебе не замученные клетками звери, которые всю свою жизнь проведут взаперти. Большинство людей вынуждены смотреть на живые чучела и довольствоваться этим. Меня посещение зоопарка всегда напрягает. Во-первых, жуткая вонь из полуразрушенных нечищеных клеток; во-вторых, выражение глаз зверюг-призраков. Я понимаю, что все они рождены в неволе и отчасти приспособлены к таким условиям, иначе давно бы уже передохли. Но скажи, кто копался у них в головах и кто сделал выбор? Наконец, в-третьих, осознание, что я посмотрю от силы полчаса на это издевательство над животным миром и уйду, а они останутся. Останутся на весь день, на все дни, месяцы, годы своего искусственного существования. Нет, я хочу увидеть другой мир! Взять, к примеру, Австралию. Если всю жизнь человек проводит в пределах маленькой точки на огромной карте мира, разве будет ему важно, что Австралия находится с ним на одной планете? Для меня она была бы так же далека и недоступна, как, скажем, Венера или Марс. Но я поставил флажок на ее территории и теперь могу мечтать о пустыне Пиннаклс, о каменных ульях Бангл-Бангл, да много о чем.

– Мечтаешь стать вечным странником? – спросил я.

– Не странником – путешественником, – поправил Роберт. – У меня нет желания переезжать из своей страны к бегемотам, кенгуру или фламинго. Я лишь хочу увидеть как можно больше, иначе, если довольствоваться отдельным местом в мире, пусть он хоть самый прекрасный уголок на планете, разве сможешь это понять!

Я задумался.

– Ты так это все описал…

– Что? – Роберт пристально на меня смотрел.

– Да нет… Просто… Ты прав, блин!

– Ну вот, – продолжил Роберт, – поэтому, когда Синицын теребит меня с выбором профессии, я не знаю, что ему ответить. Понимаешь, мне действительно не так уж важно, кем я стану. Конечно, хотелось бы заниматься любимым делом, тем, в чем я смогу себя реализовать. Пока мне одинаково легко даются и химия и математика. Наши родители поголовно мечтали стать космонавтами. Когда я шел в первый класс, были первоклашки – начальники и почему-то парикмахеры. А сейчас, посмотри, все они блогеры. И что, разве мир так сильно изменился?

– Кто знает. – Я пожал плечами. – Меня сейчас другое волнует. Впереди итоговые контрольные, и, если честно, я к ним совершенно не готов.

– Фигня, – отозвался Роберт, широко зевая. – Дай мне один день, и я сделаю из тебя математика, Максик! Химика не обещаю.

– Для Ёбелта ты слишком самоуверен!

– Ну правда, что там у тебя? Застопорился, поди, на какой-то одной теме? – спросил Роберт. – Только не говори, что будем начинать с умножения.

– Почти угадал. Пятая точка мира заключена в логарифмах.

– А-а, ну с этим у меня самого проблемы.

– Ха! Так я и знал! Спасибо тебе, о великий учитель!

– Не кипятись, детка! Мои проблемы, связанные с задницей мира, больше не имеют отношения к логарифмам, – победоносно произнес Роберт.

Я попробовал засмеяться, но разбитая губа тут же напомнила о себе, и я невольно поморщился. Мое движение не осталось незамеченным.

– Не подумал: нужно было сразу приложить лед. Как считаешь, уже поздно? Или принести? – твердил он с видом заботливой мамаши.

– Не нужно. Давай к логарифмам.

– Хорошо.

Роберт взял альбомный лист и нарисовал на нем огромный знак логарифма.

– На что похоже? – спросил он меня.

– На три буквы, – пробурчал я.

– Да включи же ты воображение, неужели не видно, что это удав? – искренне удивился он.

– Удав?! – Все время мы старались говорить шепотом, но тут я не сдержался.

Роберт проверил сон сестренки и, входя обратно, прикрыл за собой дверь.

– Ну, удав. Чего разорался-то?

– Нет, ты точно ботаник! Вычисления за меня удав делать будет?

– Вычисления ты будешь делать исходя из того, что логарифмом положительного числа b по основанию а называется показатель степени с, в которую надо возвести число а, чтобы получить число b, – без запинки произнес он математическое правило. – Только мне это не помогало до тех пор, пока удава не увидел. Помню, уткнулся в пример, ничего не соображаю, а потом поглядел внимательнее: удав с ветки свисает, скрученный в несколько колец, а рядом с ним два числа – два и восемь. Я и думаю: «Сколько двоек, интересно, слопал удав, чтоб такую восьмерку наесть?» Так и ответ в голову пришел. С тех пор проблем не было.

Я еще раз посмотрел на его нарисованный значок и разглядел в нем очертания этой змеи. Потом перевел взгляд на Роберта. Тот торжествовал.

– Увидел? – победоносно спросил он меня.

– Если присмотреться.

– Тогда давай спать. – Он выключил свет.

– Роберт… – прошептал я со своего дивана.

– Что?

– Спасибо.

Глава одиннадцатая

Сегодня в школе произошло сразу несколько событий. Во-первых, и это удивило меня больше всего, не случилось ровным счетом ничего мной ожидаемого. Ни Чибис, ни Антон, казалось, не знали о моей ссоре с парнями. Это наводило на тревожные мысли: либо те решили по-тихому все замять, во что я поверил бы с большим трудом, либо пацаны затаились и скоро, возможно, дадут о себе знать, а лишние свидетели им ни к чему. Во-вторых, в класс вдруг вошла Снежана в компании очень странного человека. Именно человека – это единственное, в чем я был уверен. Сказать про него конкретнее – хотя бы сколько ему лет, учитель это, ученик или уборщик – было слишком трудно.

– Знакомьтесь, Э-ду-ар-д! – Снежана зачем-то решила произносить его имя по слогам, будто оно было слишком мудреное. Она вовремя не присоединила букву «д» к «ар», и ей пришлось добавить в конце что-то типа «ы». Таким образом, нам представили сразу несколько Эдуардов.

– Эдуарды? – выкрикнул с места Чибис. – Я вижу только одного.

Новенький покраснел и опустил глаза. Бедняга, в ту же минуту для него было все кончено. Я имею в виду надежду на то, что его вливание в класс пройдет незаметно.

– Чибизов, придержи язык! – грозно сказала наша классная. – А ты, Эдуард, можешь занять свободное место.

На его счастье, свободным местом оказалась целая парта в конце третьего ряда. Там давно уже одиноко обитал ныне болеющий Димон, с которым никто не хотел сидеть из-за его дурацкой привычки. А может, это была болезнь – начальная стадия клептомании, кто его знает. Так или иначе, его поведение выглядело нездорово даже для ботаника. Димон ужасно любил трогать чужие вещи. Все, что ты выложишь на стол, рано или поздно окажется у него в руках. Ручка, карандаш, линейка, тетрадь, скомканный листок, даже зубочистка в обязательном порядке будут ощупаны вездесущими пальцами Димона. Перетрогав вещи своего соседа, он мог начать касаться его самого, и это ужасно бесило, поэтому к Диме подсаживались только на контрольных и только потому, что это место идеально подходило для списывания.

Умудрившись дважды споткнуться по дороге, Эдуард наконец добрался до нужной ему парты. По мере того как он продвигался по классу, за ним плавно, словно следуя какому-то гипнозу, поворачивались головы всех присутствующих. Там действительно было на что посмотреть. Я не рискнул бы назвать его уродом, хотя бы из гуманных соображений, просто ни одна черта его внешности не была обычной.

Вот интересно, почему природа все свое желание проявить оригинальность выплескивает разом на единственного человека? Бедному Эдику вполне хватило бы чего-то одного. Мысленно я попробовал его описать. Начал с того, что он был слишком высоким для карлика, но не дотягивал до привычных размеров своих сверстников. Он был ниже всех наших девчонок и вряд ли в скором времени собирался расти. При этом в глаза бросались огромные ботинки. Я всегда считал, что, если человек мелкий, такими же будут все части его тела. Какую функцию могут выполнять длиннющие ступни при таких коротких ножках? Очевидно, он умеет прыгать, как кролики, – больше мне ничего не пришло на ум. Дальше – руки, сами по себе аккуратные, но сплошь усыпанные бородавками. Нужно будет спросить у Синицына: неужели в наше время их так трудно вывести? Голова в пропорциональном отношении тоже чуть больше тела. В первую очередь замечаешь не черты лица, а серые волосы. Длиной они не больше сантиметра, но умудряются при этом торчать в разные стороны, напоминая собой изношенную, но все еще колючую щетку для чистки ковров. Серый цвет им придает густо скопившаяся перхоть, которая периодически осыпает плечи, обтянутые черным конечно же свитером, словно первый снег заждавшуюся почву. Губы у Эдуарда полные, кончик носа немного толстоват и покрыт маленькими бугорками, но это заметно, если совсем уж хорошо присмотреться. Его нахмуренные брови защитили глаза от моего любопытного взгляда, я их не разглядел, зато явно услышал, как хозяин этих глаз недовольно бормочет что-то себе под нос – не удивлюсь, если проклятия. Честное слово, Нина Васильевна сделает огромное упущение, если не затащит его в свой драмкружок.

– Эдуард приехал к нам из другого города, и я надеюсь, вы поможете ему освоиться в нашей школе, – добавила Снежана, убедившись, что ее подопечный благополучно обосновался на своем месте.

В сложившейся ситуации эти слова были столь же уместны, как будь они сказаны голодному удаву, в клетку к которому пустили маленького мышонка.

«Его слопают на ближайшей перемене, уж больно он вкусный, – подумал я. – О нет! Похоже, удавы Роберта расползлись по моей голове и теперь, не найдя себе применения, высовываются в любую минуту. Подождите, миленькие, как раз сейчас вы мне, возможно, понадобитесь».

В кабинет наконец вошел математик.

– Встать, суд идет! – прозвучали его излюбленные слова приветствия.

Мы послушно поднялись. Леопольд – с этим прозвищем человеку просто суждено жить, когда его зовут Петр Леопольдович, – привычно оглядел учеников.

– Для вас, молодой человек, видимо, я должен сделать исключение? Если вы не поняли, я только что попросил класс встать, – обратился он к Эдуарду.

– Я стою, – пробубнил тот.

Мне всегда нравился Леопольд. На самом деле это был очень хороший педагог, хотя и несколько своеобразный. Бывало, он погружался в какие-то собственные математические размышления, и в этот момент у него напрочь отшибало чуткость. Возможно, это свойственно людям его профессии: он мог в два счета доказать сложнейшую теорему, но не замечал при этом происходящего прямо у себя под носом. С высоты его роста действительно трудно было поверить в то, что Эдик стоит. Осознав свою оплошность, Леопольд замешкался и только усугубил ситуацию.

– Прости, какой у тебя рост?

«Зачем ему понадобился рост? – подумал я. – Даже если он возведет его в квадрат, Эдику это не поможет».

Бедняга, видимо, подумал то же самое, потому что вместо ответа, насупившись, спросил:

– Для чего это нужно?

– Ерунда, прости, – еще раз повторил опомнившийся Леопольд. – Садись, пожалуйста. Ребята, все садимся и достаем листочки!

Чибис что-то прошептал своему соседу, по их ряду тотчас пролетел глухой смешок. Петр Леопольдович вплотную подошел к парте Эдуарда и уже как можно тише произнес:

– Знаешь, у меня есть очень хороший друг, бывший одноклассник. Так вот он профессор… К чему я веду?.. Он тоже невысокий, но такой характер – никому спуску не даст!

Если бы эта математическая махина обратилась ко мне с похожими, пусть и совершенно неуместными словами, я бы тотчас его простил. Но мне легко рассуждать: я ни дня не пробыл в шкуре Эдуарда. И все же, несмотря на то что самые активные члены нашего общества, как правило, недолюбливают ему подобных, изгоями последние становятся не без собственной помощи. Я не знаю, в чем здесь причина. То ли внешность заставляет этих людей обрастать колючками изнутри, то ли, наоборот, их наружность отражает присущий им внутренний мир. Конечно, с детства привыкшему к травле со стороны сверстников глупо ожидать оваций при первой встрече, но неужели нельзя хотя бы попытаться натянуть на себя улыбку, поднять настороженные брови и выпустить в мир глаза?

Пока я рассуждал о преображении Эдуардов, Леопольд успел раздать задания к итоговой контрольной работе. Я посмотрел на листок: на нем аккуратным почерком (он часто приписывал что-либо от руки) помимо прочего были выведены пять отборных логарифмических удавов. В ту же секунду пришло сообщение от Роберта: «Будут сложности с укрощением – пиши».

Оказывается, это чертовски приятно, когда помощь тебе предлагают бескорыстно, по собственной инициативе. Видимо, я просиял от счастья, потому что Петр Леопольдович, обратившись ко мне, сказал:

– Я рад, что тебе все понятно, Максим.

Глава двенадцатая

– Срочно нужно запатентовать твой метод укрощения логарифмов!

Этими словами я встретил Роберта на перемене на следующий день после контрольной. Я размахивал полученным только что листом с пятеркой перед его носом до тех пор, пока тот не вырвал его из моих рук.

– Надо спросить у Синицына, как это делается, – весело ответил он. – Кажется, у него в этой сфере накоплен большой опыт.

Когда мы расстались, я заметил одиноко стоящего у окна Антона. Уверен, что он украдкой наблюдал за нами, чем еще ему было заниматься в полупустом школьном коридоре. Я как будто не совершил никакой подлости, и все же меня давил его обиженный вид.

– Как дела, Тоха? – Я подошел к нему.

– Нормально.

– Чем занимался?

– С пацанами гонял.

– Какой-то ты чересчур многословный сегодня.

Раньше Антон частенько обижался на меня, но никогда открыто об этом не говорил. Его обиду нужно вытягивать, как нитку из запутанного клубка. Сначала медленно, осторожно, затем нащупать нужный узел, аккуратно развязать его, а дальше этот клубок размотается сам по себе.

– Тебе-то что? – сердито ответил Антон. – Иди вон к своему ботану.

– Он, скорее, зоолог, – улыбнулся я. – Знаешь, специалист по рептилиям.

– Все равно кто.

– Какие новости в «толпе»? – Я решил во что бы то ни стало разговорить Антоху.

Впервые за сегодняшний день он повернул ко мне свою рыжую веснушчатую голову и удивленно произнес:

– Не думал, что они тебе интересны.

– Ни капли.

– И на фига мне отчитываться?

– Ну, может… Потому что мне не безразлично все, что связано с тобой. Но ты можешь молчать как рыба, если хочешь.

Удивительное это состояние – человеческое счастье. Иногда для него достаточно пустяка. Но этот самый пустяк и становится поводом для генеральной уборки в собственной голове. Очень важно вовремя избавиться от лишнего: выбросить скопившийся мусор, вытрясти пыль с обычных вещей и, главное, до блеска начистить все свои ценности. Не знаю, может ли девочка-второклассница радоваться полученной оценке так, как радовался я. Причина – она вовсе не в табеле успеваемости, она заключена в моем маленьком подвиге: я захотел – и я смог. Я могу! Я всемогущ! Разве способен доставить удовольствие подарок в виде медали за, скажем, самую крупную пойманную рыбу человеку, который и удочки в руках не держал? Нет, медаль – это символ победы, ее материальная форма. Победу, по крайней мере честную, нельзя купить. Честность нельзя купить. То, что не продается, рано или поздно становится дефицитом.

– Тоха, давай будем честными.

Он ошалело уставился на меня. Все-таки люди не способны ежеминутно испытывать приступы счастья, а значит, это некоторая форма психического отклонения. Пусть и в положительную сторону, но отклонения. Как и любое другое, оно имеет симптомы. С одной стороны, это великодушие, внезапно проснувшаяся доброта, оптимизм, часто неоправданный, а с другой – неспособность концентрироваться на проблеме, временное отупение и бестактность по отношению к окружающим. Видимо, мои симптомы немного шокировали Антона. Замявшись на пару секунд, он произнес:

– А мне есть что от тебя скрывать?

– Нет. Я знаю, – ответил я. – Так, на будущее… давай будем честными.

– Это ты поменял свои привычки. Будет тебе известно: вечерами я нахожусь там же, где и всегда. Новых знакомых завел ты, Макс! Не я! – выпалил Антоха.

– Он больше чем знакомый… Хотя не это важно. Разве новые друзья исключают возможность общаться со старыми?

Я хотел подвести наш разговор к тому, чтобы Антон сам ответил на свои вопросы. Похоже, моя тактика сработала, потому что он на несколько минут ушел в молчанку, в его голове начался долгий мыслительный процесс.

– Тоха, я не могу там больше находиться, – продолжил я, – иначе я начну вскрывать тачки только ради того, чтобы хоть чем-то себя занять. Они мне все опротивели, осточертели, по горло достали. – Эти слова я прошептал очень тихо. Не потому, что боялся быть услышанным, – правду часто сообщают либо криком, либо шепотом.

– Ну вот! – вышел из оцепенения Антон. – Какими бы они ни были, они нас и связывали!

– Что за бред! – возмутился я. – Тоха, нашу дружбу связывали совсем другие вещи.

– Макс! Да пойми ты: я другой, я не могу не ходить туда. Я не могу проводить вечера дома, как ты. Я места себе не нахожу. Тебе, может, интересно с родителями, с репетиторами, с самим собой, в конце концов! А мне? За компом даже долго не посидишь, мать сразу ругается. Да и с Дашкой теперь вроде как на свидание идешь.

– Дашка на тебя перекинулась? – удивился я.

– Ну да, мы… Тебя это напрягает?

– Немного, но не из-за Дашки.

– Видишь, тебе противно то, что составляет мою жизнь, – подытожил Антон.

Прозвенел звонок, и нам нужно было поторопиться с объяснениями. Я положил руку Антону на плечо и сказал:

– Антоха, если ты захочешь прийти, я всегда буду рад тебе. Будут проблемы – обращайся, даже если покажется, что от меня мало толку. Тот факт, что я ушел из «толпы», не делает ее хуже. И еще… Находясь там, тебе вовсе не обязательно кричать о дружбе со мной, я все понимаю.

У Тохи дернулся уголок глаза, но на этот раз он не собирался этого скрывать.

– По рукам! – сказал он. – Ты знаешь, что Таймер с Герычем пропали? – Видимо, Антон решил быть искренним со мной и поделиться единственным секретом, которым владел. – Говорят, их видели на какой-то хате, где собираются ну совсем отчаянные…

– Не знал…

Об остальном я умолчал: ни к чему сейчас.

Урок химии начался так же, как и всегда. Прошлись по списку, обозначили основные вопросы. Неожиданностью для меня стало отсутствие Чибиса и еще нескольких человек. Вернее, не их отсутствие само по себе, а то, что при этом на своем месте не оказалось Эдуарда. Как я успел заметить, он не очень-то любил выходить из класса на переменах. Обычно он копался в своем рюкзаке, стараясь максимально сократить свободное время. Пацаны вскоре вернулись. Эдика с ними, естественно, не было. Я решил проверить свое дурное предчувствие и попросил разрешения выйти.

– Тебе лишь бы не работать, Ильин, – прокомментировала мою просьбу химичка. – Выйди.

Сам не знаю почему, но первым местом поисков стала учительская.

«Наверняка тут, – подумал я, – сидит себе и изливает жалобы на всех нас, включая Леопольда».

Я просунул голову в дверь: в учительской было пусто. На обратном пути, проходя мимо спортзала, я услышал странные звуки, доносящиеся из мужской раздевалки. То ли стук, то ли топот… Войдя, я не сразу заметил Эдуарда. Он сидел на полу в углу, обхватив руками голову. Костяшки пальцев были разбиты в кровь. Не думаю, что он поранился, нанося удары Чибису или кому-то еще. Я перевел взгляд выше – вся стена в кровавых пятнах.

– Не лучшее место отрабатывать удары. – Это были первые слова, сказанные мной Эдику с момента нашего знакомства.

– Я убью их! – этими он поприветствовал меня.

– А что случилось-то? Скамейку не поделили?

Я считал: с парнями в подобных ситуациях лучше держаться так, чем прямиком бросаться утирать сопли и слезы.

Наверное, Эдуард считал по-другому, потому что его раздражение только усилилось. Я протянул ему руку. Медленно, как протягивают раненому животному, глядя в глаза, пытаясь объяснить, что тому нечего бояться, что рядом друг. Такое общение сработало куда лучше: он наконец встал. Тут я заметил… Никогда не забуду! Он был босиком. В одних носках. Его ноги оказались вполне обычного размера, как я и предполагал, – максимум сороковой.

– Где твоя обувь? – спросил я.

– Не знаю. Эти уроды забрали. – Эдуард махнул рукой в сторону двери.

– Жди здесь, я принесу.

Все-таки искать ботинки было намного сложнее, чем их хозяина. Приходилось действовать масштабнее; да и положение Эдуарда можно укрепить только сейчас, иначе завтра с ним сыграют шутку покруче.

Под возмущенным взглядом Снежаны Анатольевны я попросил Чибиса выйти.

– Где его обувь? – спросил я как можно строже.

Тот расхохотался.

– Эдика пожалел? Так свои отдай, они и то поменьше будут.

– Где его обувь? – повторил я.

– Отстань от меня, придурок. – Он повернулся ко мне спиной, собираясь вернуться в класс.

Я загородил дверь рукой. Чибис резко развернулся и схватил меня за воротник рубашки.

– Да тише ты, герой! Натворил уже дел себе на голову.

Тот мгновенно разжал пальцы.

– Ты опять об этом папашином спирте?

– Слушай, я всегда понимал, что ты отчаянный, на многое пойдешь, но чтобы связываться с Эдуардом… Или ты сомневаешься в его способностях?

Если бы не репетиции в драмкружке, сохранить серьезный тон я бы не смог, это точно, – до того смешно вытягивалась его физиономия по мере осмысления моих слов.

– Ты чо, меня развести пытаешься?

– Нужен ты мне, – продолжал я как можно убедительнее. – О себе пекусь. Я обещал ему ботинки найти. Не принесу, так он и мою куклу состряпает.

– Какую на фиг куклу, Макс?

– Не помню, как называется, – вуду или гуру. Короче, он что-то в этом роде бормотал.

– И ты повелся? Чудик! – облегченно ухмыльнулся Чибис.

– Я, может, и чудик, только он свои проклятия на крови замешивает. В раздевалку зашел, смотрю: Эдуард стоит босиком и ножичком себе с костяшек кожу срезает, даже не морщится, руку к губам затем поднес и долго шептал что-то. Я стою как вкопанный и глаз отвести не могу, будто магнитом притягивает. Минуты две меня держал, потом говорит: «Иди, принеси мне обувь!» Я тогда и слова Нины Васильевны вспомнил про пацана какого-то, сына шамана, которого одноклассники замучили, – так он от них потихоньку избавлялся с помощью черной магии.

– Не помню, чтобы она такое рассказывала, – пробормотал Чибис, впав в несвойственную ему задумчивость.

– Это на репетиции в драмкружке было. Как раз у меня персонаж похожий был, вот она и приплела. Короче, мне некогда тут тебя просвещать. Скажи, где ботинки, и я пошел.

– Под лестницей найдешь, – хмуро бросил Чибис.

Он собрался уходить, но я, придумав еще кое-что, уже не мог остановиться.

– Подожди! Вспомнил: еще твердил, что первые неприятности будут уже сегодня! Говорит, начнет с обета безбрачия – типа с бабами проблемы.

Чибис медленно, не оборачиваясь, вернулся в класс. Вряд ли его испугала магия вуду, скорее сработала живописность образа Эдуарда. От таких чокнутых всего можно ожидать – и кирпича на голову, и мышьяка в тарелку.

Я наблюдал, как Эдуард обувается. Сначала он вытащил на свет два больших ватных комка, распушил их и засунул обратно и только после этого приступил к натягиванию ботинок. Ему пришлось очень крепко их зашнуровать, как коньки, чтобы не слетали с ног.

– У тебя нет обуви меньшего размера? – не удержался я от вопроса.

– Мои порвались, это отца, – сказал он, тупо уставившись на свои ноги.

– Неудобно, наверное?

– Нормально, пять дней осталось.

– Что потом?

– Потом зарплата у него, обещал добавить немного. Мне пока не хватает на новые.

Я внимательно посмотрел на Эдуарда. Ненависть его еще не утихла, но вид все же оставался жалким, такой для устрашения не сгодится.

– Ты ведь будешь выпускаться из этой школы? – спросил я его. – Тоже в медики подашься?

– Если дадут, – злобно пробормотал он.

– Справишься сегодня с задачей – дадут как миленькие.

– С какой еще задачей?

– Да, собственно, делать ничего нового тебе и не придется. Только не опускай глаза, когда на тебя смотрят, и сам почаще поглядывай на Чибиса и пацанов. Брови оставь нахмуренными, как сейчас.

– Чем это поможет? – недоверчиво поинтересовался Эдуард.

Бедняга привык к подвохам и подставам, убеждать его было гораздо сложнее, чем Чибиса.

– Можешь мне не верить, но… разве у тебя есть выбор?

– Для чего ты принес мне ботинки? – вдруг спросил он.

– Чтобы ты их надел. Слушай, у меня нет повода ненавидеть тебя и вряд ли он появится. Ты ведь не сделаешь мою куклу?

– Чего?

– Прости, это юмор такой. Меня за него многие недолюбливают.

– Ясно. Спасибо.

– Пошли уже, тайный мститель.

– Это тоже юмор?

– Он самый. Иногда очень полезная для жизни штука.

– Тебя ж за него недолюбливают.

– Только те, от кого меня тошнит.

– Учту.

Глава тринадцатая

Так уж вышло, что каникулы, пусть и короткие, мне пришлось проводить в одиночестве. Роберт в первый же день уехал со своей семьей в какую-то глухомань – сливаться с природой. Я так и не понял, чем он собирался заняться в деревне в начале ноября – если только коров доить. Антон все свободное время проводил с Дашкой, чем крайне меня удивил. Я был уверен, что их отношения продлятся не больше недели. Да, конечно, противоположности притягиваются, но только до определенного уровня, и ни одно психологическое научное исследование великих ученых не убедит меня в обратном. Различной может быть форма, но суть, содержание, внутренность, если это можно так назвать, должна быть схожей. Антон и Дашка слишком уж разноплановые личности. Тягу Антона к общению с такой девчонкой я еще мог как-то объяснить физиологией, но вот зачем Дашке понадобился этот ухажер – оставалось для меня загадкой. Вяло бродить, взявшись за руки, в ожидании первых звезд совсем не ее амплуа. Ей нужен тип с железной хваткой, желательно подонок, поскольку только таких она считает сильными мира сего. В ее мире всегда прав тот, кто сильнее. Пару раз они звали меня с собой, но я не спешил принимать это приглашение. Свой досуг я вверил Синицыну.

Андрей Михайлович предложил мне на неделю занять должность внештатного лаборанта на его кафедре. Обязанностей у меня практически не было: так, сполоснуть стекляшки, если понадобится. Зато я мог спокойно наблюдать за учебным процессом, общаться со студентами и другими преподавателями и даже принимать участие в научных экспериментах. А главное – никаких больниц и всего, что с ними связано. Просто сказка!

– Это будет гораздо эффективнее, чем заниматься дома, – аргументировал Синицын. – Скоро сможешь показать химичке пару фокусов, и, глядишь, все наладится.

Ужасно гордый, на следующее утро я шагал в университет. Он показался мне огромным муравейником с хаотично организованным движением. Преподаватели передвигались медленно, никуда не торопясь, в то время как между ними в бешеном темпе лавировали нескончаемые студенты. Вскоре, не без помощи вахтера, я нашел нужную аудиторию. Синицын был на месте.

– А, здорóво! Заходи, Макс, – обратился он ко мне.

– Здравствуйте. С чего мне начать? – Я решил сразу перейти к делу.

– Перемой пробирки, протри стекла микроскопов, только аккуратно, не повреди; свари кофе, если не найдешь – сбегай купи; очисти магнит на моем столе от скрепок, кнопок и всякой мелочи; разложи всё по кучкам и да… я смешал там растворы йодида калия и ацетата свинца, азотной и серной кислот – верни как было. Хорошо? – Он засмеялся. – Да ладно, золушка, на первый день с тебя хватит и присутствия. Возможно, ты сбежишь после этой пары.

– Если я сбегу, заберите мою туфельку домой, – отшутился я.

Моя шутка не была такой уж смешной, но Синицын улыбнулся – так, как он умел, одними глазами – и жестом указал мне на ближайший ряд.

Первую пару сегодня он проводил у только что прибывших заочников. С ними, как я вскоре узнал, он позволял себе вытворять все что угодно и зачастую начинал занятие с чего-нибудь неожиданного. Новоиспеченные студенты никак не хотели успокаиваться. Синицын подождал положенные пять минут, затем сходил в лаборантскую и вынес оттуда две пробирки с прозрачной жидкостью. Я наблюдал за студентами – интерес проявили только некоторые, остальные продолжали галдеть. Внезапно раздался звук бьющегося стекла, Андрей Михайлович вскрикнул и спрятал руки за спину. Заочники прекратили обсуждения и молча уставились на него. Делая вид, что корчится от боли, Синицын повернул к ним свои окровавленные ладони. Девушки завизжали, мужчины сидели бледные – вид этих рук был ужасающим. Правда, кровь не струилась с пальцев, а выглядела скорее запекшейся, но кому в тот момент было дело разбираться. Добившись полного внимания к своей персоне, Синицын вытер руки влажной салфеткой и произнес:

– Как видите, господа заочники, даже тем из вас, кого отчислят ввиду неуспеваемости по моему предмету, эти лекции будут полезны. С подобными фокусами вы вполне сможете подрабатывать на корпоративах у бывших успешных студентов.

По аудитории пронеслись приглушенные вздохи, сменившиеся абсолютной тишиной.

– Я планировал начать с другого, но волей случая нашей сегодняшней темой будет взаимодействие хлорида железа и роданида калия, – сообщил торжествующий Синицын.

Я ликовал вместе с ним, как будто лично приструнил эту гудящую толпу. Когда заочники покинули аудиторию, Синицын спросил:

– Ну как, остаешься, Макс?

– Конечно!

– Отлично, следующая пара у четвертого курса, работать будешь ты.

– Я? Я-то что могу сделать? – переполошился я.

– Элементарно. Будешь следить, чтобы не списывали. Если понадоблюсь, ищи в буфете – со вчерашнего дня ничего не ел. С отъездом Татьяны Петровны дома шаром покати.

– Куда она уехала?

– Разве не говорил? Забыл, наверное. Я устроил ее в санаторий. Общество таких же молоденьких барышень, думаю, пойдет ей на пользу.

– Понятно. А студенты? Они же в любом случае будут списывать.

– Об этом позабочусь. Появишься после того, как я выйду из аудитории. Будут наглеть – делай вид, что помечаешь что-то в блокноте.

Не знаю, что сказал Синицын этим товарищам, но я себя чувствовал как минимум доцентом. Они в мою сторону даже смотреть боялись, не то что шпоры доставать. Андрей Михайлович вернулся только к концу пары, собрал работы и отпустил всех, включая меня, по домам.

Я приходил к нему на кафедру каждый день каникул, и это сильно нас сблизило. И на обед он теперь обязательно брал меня с собой. Мне нравилось наблюдать, с каким любопытством смотрят на нас остальные преподаватели, особенно женщины. Как я понял, Синицын был у них на особом счету.

Мы много беседовали на разные темы – его предмета я старался не касаться. В то время я осознал одну очень важную вещь: если ты общаешься, скажем, с врачом, совсем не обязательно говорить ему о болезнях и медикаментах. Я ведь тоже ощущал себя немножко медиком и просто бесился, когда меня спрашивали о медицине. Но я – это я. Отцу бы, может, и понравилось. И все же узкие специалисты, как и остальные люди, тоже интересуются историей, культурой, жизнью, наконец. Поэтому в перерывах мы с Синицыным беседовали в основном о жизни.

– Я рад, что вы подружились с Робертом, – сказал он однажды.

– Я тоже, – искренне признался я.

– С одной стороны, вы очень похожи, а с другой – как бы дополняете друг друга. Это будет долгая настоящая дружба, и мне приятно, что я отчасти способствовал ее зарождению.

– Мы познакомились как раз вовремя. Это заполнило то, что я пытался засыпать чем-то вообще вот не нужным. Я не хочу возвращаться к пацанам. Я как-то легко порвал с ними, что даже странно, что так долго не решался.

Синицын задумчиво смотрел в окно. Мне кажется, загляни туда какое-нибудь чудище, наподобие йети, он бы и его не заметил. Свое молчание он нарушил лишь спустя пару минут.

– Нельзя одновременно войти в две реки, – произнес он, по-прежнему глядя в сторону. – Эти слова не претендуют на высказывание, Макс, и не пытаются соперничать с Гераклитом, но всё же, как мне кажется, достаточно точно отражают действительность. С развитием цивилизации увеличивается человеческая свобода. Свобода – это выбор, не так ли? Всю свою жизнь мы постоянно сталкиваемся с проблемой выбора. Для многих самым трудным является не принятие решения, а непременная ответственность за него. Люди тесно переплетаются какими-то невидимыми связями, и бывает очень сложно угадать, за какую ниточку дернул, когда совершал тот или иной поступок. Все, что мы делаем или не делаем, непременно отражается на ком-то в этом мире. Большинство важных вещей в жизни взаимоисключающие. Потому я и сказал, что нельзя одновременно войти в две реки, как ни старайся. Все, что ты можешь сделать, – это зачерпнуть себе ведерко на память об одной из них, о той, которую ты оставишь. Только нести это ведро придется высоко над головой. Оно может стать весомым грузом, и тогда, если ты выплеснешь его, воды другой реки растворят воду первой в себе, как время с годами растворяет воспоминания.

Слова Синицына навели меня на мысли об отце. Каким он видит меня в будущем? Наверняка крутым таким, жонглирующим скальпелями. И вот у нас тяжелейшая совместная операция. Я ему ассистирую. И потом он вызывает меня и с такой же улыбкой хвалит, как Евгению: «Ты наша лучшая находка, Максим!» Блин, я ревную, что ли? Кого, интересно, – его или все-таки ее? А если я зарежу кого-нибудь у него на глазах? Черт побери! Каждый день в страхе. А может, отучиться и свалить куда-нибудь в деревню? Принимать роды у коров и прерывать запои. Вся жизнь коровам под хвост. И он ведь не отступится от своей мечты. Я слишком хорошо его знаю. А если я не пойду в медицину, династия рухнет. Но она и так рухнет, только не сразу… Позже.

– Все, что я тебе наговорил, нельзя воспринимать односторонне, – прервал мои мысли Синицын, – иначе свихнуться можно от собственной значимости. Большинство людей обладают одинаковой свободой действий. Если мы выберем путь, изначально уготованный нам судьбой, вряд ли сумеем помешать другим. В жизни все просто, я искренне в это верю. Но люди в спешке хватаются за чужое – чужое призвание, чужую жену, чужую родину. Отсюда и возникает эта путаница с ниточками.

– А как определить, что действительно твое, а что, как вы говорите, чужое? – тихонько, чтобы нас не услышали посторонние, спросил я.

– Хороший вопрос, – улыбнулся Синицын. – У некоторых на это уходят годы, кто-то так и не выходит на правильную дорогу. По мне, так лучше оказаться на месте с опозданием, чем всю жизнь заниматься самообманом. Если ты позволишь прибегнуть к анализу, я бы разложил человеческий мир на любовь к себе и любовь к другим. Хотя это глупая раскладка. Все наши действия замешаны на эгоизме, но об этом позже, иначе я окончательно тебя запутаю. Так вот любовь к себе включает интересы, окружение, призвание, комфорт, безопасность, личностный рост – иными словами, это полная сфера человеческой жизни. Разобраться в ней не так уж сложно, если внимательно прислушаться к своим ощущениям. Они, как правило, подают сигналы, когда что-то идет не так. Если тебе не хочется вставать по утрам, противно идти на работу или учебу, тяжело оставаться с самим собой наедине, подташнивает от болтовни знакомых, значит, ты сбился, парень, и нужно срочно что-то менять.

– Чертовски знакомо. С любовью к другим разве не то же самое?

– Возможно, я ошибаюсь, но любовь, как я до сих пор считал, чаще, наоборот, сигнализирует нам, когда все правильно, все хорошо. Сигналы эти, особенно тем, кто не ощущал их раньше, очень легко спутать с обычной признательностью или симпатией. Думаю, не должно быть никаких сомнений, никаких «но»… – он запнулся, – опять же, это не слишком помогло мне в свое время. Единственное, в чем я уверен, – любовь увеличивает достоинства людей и сводит к минимуму недостатки. О любви, Макс, тебе лучше поговорить с Татьяной Петровной. У нее особый взгляд на отношения с противоположным полом: «В любви, мой мальчик, нельзя отключать мозги».

Я засмеялся: уж очень подходящую интонацию подобрал Синицын для того, чтобы процитировать слова своей старушки.

– Я обязательно расспрошу ее, когда она вернется. Думаю, это будет бесценный опыт.

Глава четырнадцатая

Семья Роберта приехала за день до окончания школьных каникул. Уже через два часа после приезда он сидел в моей комнате и внимательно слушал восторженный рассказ о практике в университете. Я так увлекся, что даже не вспомнил о своем намерении прикалываться над его коровьим досугом. Особое впечатление на Роберта произвело описание опыта с кровавыми руками.

– Я знаю этот фокус, – говорил он сквозь смех, – представляю себе их физиономии.

– Физиономии он представляет! Да я от визга чуть не оглох, – приукрасил я для большего эффекта.

– Похоже, я многое пропустил, Макс.

– Ничего, наверстаешь.

Позже, когда Роберт уже собрался уходить, мне вдруг приспичило прогуляться до магазина, купить что-нибудь сладкое. Я хорошо себя знаю – если уж втемяшилось в башку, не усну, пока не поем. На обратном пути в подъезде я неожиданно встретил Антона и Дашку.

– Вам что, погреться негде?

– Мы здесь тебя дожидаемся, – ласково обратилась ко мне Дашка.

– Я весь внимание.

– Ты такой грубый, Макс… – Она театрально надула губы.

Антоха перебил ее:

– У нас это… лишний билет на ночной сеанс. Мы хотели позвать тебя.

– Меня-то зачем… – начал было я, но тут увидел умоляющую Антохину физиономию.

Я вспомнил, что мы давно никуда не выбирались вместе, что обещал ему откликнуться в любую минуту…

– Хорошо, только родителей предупрежу.

Через полчаса неспешным шагом мы добрались до кинотеатра. Я забрал куртки у своих спутников и направился к гардеробу. Там собралась большая очередь, и, стоя с охапкой верхней одежды, я принялся разглядывать посетителей. В основном это были парочки, влюбленно держащиеся за руки. Как же сильно отличались они от моих голубков! Антон уставился в пол, как наказанный первоклассник; его прекрасная половина, усиленно жестикулируя, отчитывала его за какую-то провинность. «На чем только держатся эти отношения?» – подумал я. Наконец, избавившись от вороха вещей, я прошел вместе с остальными зрителями в маленький кинозал. Дашка уселась в середине, мы с Антохой по краям от нее. Фильм был так себе. В какой-то момент я потерял сюжетную нить и принялся размышлять о Евгении. Интересно, сколько ей лет? Можно подсчитать. Вот только как долго они вообще учатся, эти хирурги, пока их не подпустят к людям? Ведь оперировала же она. И отец остался очень доволен ее работой – я его таким редко вижу. Что-то неприятное было в этих воспоминаниях. В том, с каким обожанием она на него смотрела. Нет, я ни в чем его не подозревал, просто все это как-то… Похоже, я привык, что он мой. Мне никогда не приходилось делить его с другими. А еще в тот день я впервые захотел оказаться на его месте. Наверное, я не только слабак, но и моральный урод.

Внезапно я почувствовал прикосновение к тыльной стороне ладони. Я отдернул руку, резко повернулся и оказался лицом к лицу с Дашкой. Место Антона пустовало – видимо, ушел в туалет. Сколько себя помню, он вечно пропадал там в самое неподходящее время.

– Я так соскучилась по тебе, – прошептала она, дотянувшись до моего уха.

– Что за фокусы, Даш? – Я постарался максимально отстраниться от нее.

– Я давно тебя не видела. Ты поступил очень эффектно, уйдя от наших придурков, не то что этот. – Она махнула рукой в сторону Антохиного кресла. – Только и знает, что на побегушках быть.

Вновь подкатило мое противное безымянное чувство.

– «Этот» – твой парень, так-то, – прошипел я, беспокойно озираясь по сторонам.

Она разозлилась.

– Да какой из него парень! В щечку целует так старательно, будто подпись в ЗАГСе ставит. Он меня уже через неделю достал.

– Что ж ты ему об этом не скажешь?

– А ты не догадываешься?

– Я вообще не догадливый.

– Из-за тебя, Макс. – Она обратила на меня томный взгляд. – Как еще я могу с тобой видеться?

Я мысленно застонал: столько драм, и все на мою голову. Я успел хорошо изучить Дашку – чем увереннее будет мое сопротивление, тем сильнее ее давление на нас с Антоном.

– Я не интересуюсь… – Слова вырвались прежде, чем я их обдумал. Хотел добавить: «Такими, как ты», но не успел.

Резко вскочив с места, она ударила меня сумочкой, круто развернулась на каблуках и направилась в сторону выхода. Она провела те же манипуляции с только что появившимся в дверях недоумевающим Антохой и удалилась, гордо вскинув голову. Тоха, как истинный джентльмен, помчался за ней.

Я вытянул ноги и закрыл глаза. До конца сеанса оставалось двадцать минут.

Глава пятнадцатая

– Усмирил свою бешеную? – спросил я Антона при встрече в первый учебный день.

– Что случилось, пока меня не было? – ответил вопросом на вопрос Тоха.

– Может, обиделась на то, что ты исчез, – солгал я.

– Так она сама попросила меня воды купить.

– Ты не замечал, что ей свойственна некоторая истеричность?

– Ну да, Даша вспыльчивая, зато быстро отходит, – оправдывал ее Антон.

– И как, уже отошла?

– Я не видел ее два дня.

– Неужели не звонил?

– Она говорит, что пока не хочет общаться.

– И тебе совсем не важно, отчего ты попал в черный список?

– Конечно, важно! Но… что я могу сделать? Не силой же ее на улицу вытаскивать.

– В жизни не поверю, чтобы Дашка два дня не выходила на улицу, – заметил я. – Слушай, Тоха, может, бросить тебе это дело? Куча девчонок вокруг. Что тебя на этой-то заклинило?

Антон покраснел. Редко кто любит выслушивать правду, когда она не совпадает с собственными ожиданиями.

– Думаешь, я настолько плох для нее? – Он начинал злиться.

– Почему сразу плох?! – возмутился я. – Может, это она тебя недостойна. Вы разные, понимаешь? Допустим, она в тебя влюбится…

– Допустим?! Хочешь сказать… Тебе так трудно поверить, что меня можно любить? – перебил меня Антон на полуслове. – Я думал, ты будешь рад за меня, тем более между вами давно все кончено.

Настала моя очередь злиться.

– Вот только меня сюда не нужно приплетать, – сказал я раздраженно. – Мне твоя Даша даром не нужна!

– Что значит даром?! – не на шутку разошелся Антон. – По-твоему, она со мной из-за денег встречается?!

Открывать правду, пока он в таком состоянии, было бессмысленно. Я и так уже наговорил лишнего. Не знаю, в какой момент я потерял контроль над ситуацией, но все однозначно обернулось не так, как должно было. Теперь Антон включил свое бычье упрямство, и переубеждать его бесполезно.

– Ладно, сам разберешься. – Я примирительно поднял вверх ладони. – Только иногда заглядывай дальше собственного носа.

Антон собирался что-то ответить, но передумал и решительно зашагал прочь. Я в задумчивости уставился в окно.

– Как провел выходные?

Эти слова оказались столь неожиданными, что я вздрогнул и резко обернулся.

Передо мной в новеньких ботинках красовался Эдуард. Определенно ждал, когда я останусь один.

– Разве можно так людей пугать?!

– Извини, я не нарочно. На вот, возьми. – Он смущенно протянул мне плитку шоколада.

– Это еще зачем? – удивился я.

– Хотел тебя поблагодарить за тот день, – начал он сбивчиво, одновременно тыча в меня своим шоколадом.

Я вдруг поймал себя на очень поганой мысли: мне жутко не хотелось ничего от него принимать. Если дать самому, так это пожалуйста, не жалко, а вот брать подарок из бородавчатых Эдуардовых рук было противно. Не неудобно, не стыдно, а именно противно. Пренеприятнейшее слово, когда применяешь его к благодарному тебе человеку. Получалось, что я, как и Чибис, не способен нормально относиться к такому парню, как Эдик, и отличаюсь от него только тем, что не проявляю своих чувств открыто и не издеваюсь над беднягой.

– Не стоило, – промямлил я.

Эдуард покраснел и спрятал шоколад за спину. У меня не было никаких сомнений, что он благодарит кого-либо первый раз в жизни. Внезапная волна позора окатила меня с головы до ног и разом смыла отвращение. Остались только стыд и жалость.

– Не стоило, но спасибо! – Я буквально вырвал у него шоколад. – Мой любимый. Хочешь, поделюсь?

Эдуард просиял.

– Нет, нет, это лично тебе. Дома откроешь.

Несомненно, он репетировал эту сцену все выходные, потому что испытал огромное облегчение, избавившись от подарка.

– Так чем ты занимался на каникулах? – повторил свой вопрос Эдуард.

– Ничем особенным, в Интернете сидел, – сказал я первое, что пришло в голову. – Ты, наверное, тоже?

– Я стараюсь находиться за компьютером как можно меньше, только по делу, – возразил Эдуард. – Интернет помогает моему главному врагу и лишает меня основного союзника. В обоих случаях я говорю о времени.

– Ого ты загнул! – удивился я. – Сам додумался?

– А что тут думать? С одной стороны, время – враг. Оно делает нас старше, завершает счастливые мгновения и в конце концов убивает. С другой – отними у человека время, и он лишится главного союзника в этой жизни.

Мне почему-то вспомнился Панглосс. Не жирный кот Синицына, а персонаж из повести Вольтера. Эдик в своем черном припорошенном свитере и с взъерошенным ежиком на голове вполне мог быть на него похож.

– Да ты философ, брат! – усмехнулся я.

Эдуард снова покраснел.

– Какой я тебе философ!

– А правда, чем тогда ты увлекаешься? Расскажи мне.

– В основном читаю книги.

– Ну! Книги бывают разные, – заметил я. – Антон вон комиксы называет книгами.

– Если не брать в учет медицинские справочники, то, как правило, исторические. Мне нравятся описания древних сражений, мировых войн.

Эдуард вопросительно посмотрел на меня. Судя по всему, он ждал ответной реплики.

– Не разделяю твоих интересов. Ни то, ни другое. Кровожадность – это не ко мне. Даже когда я читал «Войну и мир», а я, представляешь, дошел до самого конца, пролистывал те страницы, в которых описывались бои. Хотя кому-то, наверное, интересно размышлять о кровавых реках и разбросанных всюду частях тел.

Последнее предложение смутило Эдуарда.

– Я интересуюсь вовсе не поэтому, – возразил он. – Мне нравится познавать тактику, раскрывать замысел врага.

– Кстати о вражеских замыслах. Эти придурки тебя вроде как больше не донимают?

– Они от меня почему-то все шарахаются, – недоумевал Эдуард.

Я еле сдержался, чтобы не рассмеяться. Знал бы он, какой грозной репутацией обзавелся в школе, непременно гордился бы. Даже выздоровевший Димон притих на своей стороне парты. Впервые он довольствовался тем, что жевал свою собственную ручку, тогда как была прекрасная возможность мусолить соседскую.

– Может, вместе пойдем домой? – осторожно спросил меня Эдуард по дороге в класс.

Я предвидел, что без этого не обойдется, но не спешил впускать его в свою личную жизнь.

– Мне еще нужно заглянуть к Нине Васильевне, – солгал я. – А в какую тебе сторону?

Он показал в противоположном моему дому направлении. Я облегченно вздохнул:

– Извини, не получится, нам с тобой совсем не по пути.

Домой я пошел с Робертом. Мы тихонько ржали над впереди идущими девчонками. Дело в том, что эти девчонки в нашем бурном воображении напоминали магнит, каким его чаще всего изображают на картинках. На одной из них было темно-синее пальто, на другой – красное, такой же длины. Скорее всего, они разглядывали что-то в телефоне, потому что их головы были склонены друг к другу, так что фигуры девчонок образовывали дугу. Роберт предложил мне догнать их и сказать, что мы поддались магнетическому притяжению. Я не успел ответить – сзади меня резко дернули за капюшон.

– Она все мне рассказала! – орал внезапно появившийся Антоха. – Я позвонил, и она… Я как последний идиот тебя слушал!

За все годы знакомства я еще не видел Антона в таком бешенстве. Нужно было спокойно его принять, но мои нервы тоже оказались далеко не железными.

– А сейчас, по-твоему, ты ведешь себя не как идиот?! – заорал я на него в ответ.

– Как ты мог говорить обо мне эту гадкую чушь?! – продолжал распаляться Тоха. – А сам делал вид, будто Даша тебе вовсе не интересна.

– Можешь конкретнее выражаться?

– Подробностей захотел?! Прекрасно! Не ты в кино к ней целоваться полез? И не ты ли потом, когда она тебя отшила, убеждал ее бросить такого тюфяка, как я?!

– Дура твоя Дашка, – с горечью произнес я.

В этот же момент Антон замахнулся и со всей силы двинул мне в район грудной клетки. От неожиданности я потерял равновесие и упал. Толстая куртка не пропустила удар, но во внешнем кармане лежал основательно затвердевший на холоде шоколад, который характерно хрустнул под Антохиным кулаком. На секунду он замер, испуганно уставившись на меня, потом резко развернулся и помчался в сторону парка.

Роберт помог мне подняться. Я вкратце изложил ему ситуацию.

– Если он все узнает, – заключил Роберт, – а он, естественно, все скоро узнает, ему будет в два раза паршивее.

– Так ему и надо! – Я все еще злился. – Будет наказан за свою непроходимую тупость.

– Ты все же не выпускай его из виду.

– Это еще зачем? Нет, хватит с меня! Пусть поищет себе другую няньку.

– Сам подумай, – продолжал наставлять меня Роберт. – Когда ты успокоишься, то по-другому на это посмотришь. Впереди у него не только любовный провал, но и жесткие угрызения совести. Сомневаюсь, что он решится первым попросить у тебя прощения.

– Да ничего с ним не случится. – Я махнул рукой. – А ты слишком сентиментален для алгеброида. Пошли уже.

Глава шестнадцатая

Утром я проснулся от головной боли, меня знобило, и периодически подкатывала тошнота. Хорошо, что не съел подарок Эдуарда, сейчас грешил бы на беднягу. Я думал отлежаться пару часов, а в итоге всю неделю провел в кровати. Читать не хотелось, смотреть телевизор – тем более. Мне вспомнились рассуждения Эдика о времени. Вот оно, бесконечное время. Я могу купаться в нем, нырять, пропускать сквозь пальцы, словно золотой песок, и какой в этом толк? На что мне сдалось время, проведенное в тоске и ожидании?

– А значит, нечего тебя жалеть, – произнес я вслух. – Чем быстрее проходит время, тем ярче человеческая жизнь.

Роберт был единственным, кто интересовался моими делами. Для Антохи и тем более остальных пацанов я просто исчез. Оказывается, стать невидимкой не так уж и трудно – мне и стараться особо не пришлось. Был такой Макс, болтался пять лет под ногами, и нет его. Кому какое дело!

Роберт, этот голубь мира (или дятел мира – если такие бывают, то это точно про него), каждый день долбил, чтобы я сам позвонил Антохе; что не важно, кто начал; что важно, кому действительно важно – в общем, всякую сентиментальную чушь из ворованных статусов. Сентиментальная чушь устами алгеброида – то еще оружие! Но я был непреклонен в своем упорстве. В таких вещах легко отстаивать мнение. Тебе говорят: «Сделай!» – а ты не делаешь, потому что не хочешь идти против своих убеждений. А на самом деле просто бесишься на всех и не знаешь, как через это перешагнуть.

Даже мама удивлялась тому, что Антоха ни разу не заглянул к нам домой. Я объяснил ей как-то… Уже не помню как, но главное – этого оказалось достаточно для того, чтобы ее переживания ограничились одним лишь моим здоровьем. К концу недели она обещала поставить меня на ноги и сдержала свое слово. В пятницу здоровый, бодрый и почти веселый я вновь попер в больницу.

Идти одному было настолько непривычно, что, догнав по пути Эдика, я сам поразился собственной радости.

– А, Максим, привет, – тихо сказал Эдик.

– Готов всех спасать? Куда сегодня, не в курсе?

– Точно! Тебя же не было. – Судя по этим словам, он тоже спокойно пережил мое отсутствие. – Сегодня по отделениям не распределяют. Только лекцию прослушаем – и по домам.

– Фу-у-ух! Счастье!

– А я хотел бы… Интересно ведь!

– Ну это кому как…

Мне трудно было молчать – намолчался за неделю, и я принялся приставать к нему с вопросами.

– Хочешь быть врачом?

– Ну конечно! Для чего я, по-твоему, перешел в ваш класс? Все равно при поступлении проще будет, и баллы накинут, говорят.

– Слушай, а как ты это понял? Ну… Как бы объяснить? Понял, что это твое.

– С детства привык. У меня отец врач. Правда, теперь в другом городе.

– А-а-а-а, до боли знакомо! Боготворишь его и идешь по его стопам, как идеальный сын, чтобы спасти династию?

– Я его ненавижу… – как-то неожиданно ровно произнес Эдик.

Я даже замер на секунду.

– И я докажу ему! Я буду лучше, чем он! – продолжил он. – В сто раз лучше!

То, что произошло где-то внутри моей головы, я грамотно описать не смогу. Там как будто бы все сжалось, чтобы освободить место новым мыслям, которые оказались настолько чужими, что ни в какую не хотели соседствовать с моими собственными. Зациклившись на своей жизни, я и представить не мог, что существуют другие варианты. А ведь их много! И, судя по целеустремленности Эдуарда, они вполне эффективны.

Дальше мы шли почти не разговаривая – каждый думал о своем. Для себя я твердо решил, что после лекции не рвану домой, как планировал, а обязательно загляну к отцу. Он знает, что я в больнице, ему будет приятно.

Лекция оказалась чертовки скучной и бестолковой. Для чего мне сдались составы дезинфицирующих растворов и их сроки хранения? Наверное, наши знали об этом, потому что половина класса, включая Антоху, отсутствовала. Кое-как дождавшись ее окончания, я бегом поднялся в хирургию. Отца в ординаторской не оказалось, зато Евгения была на месте.

– Какие люди! – Оторвавшись от бумаг, она внимательно на меня посмотрела. – Проходи, папа скоро освободится.

«Папа»! – странно прозвучало. Тоже мне, сестра нашлась! Сестра могла бы так сказать, мама могла бы так сказать… Мне явно не нравилась эта режущая уши близость.

– А где он? Мой… отец? – Я специально сделал акцент на последнем слове.

Она чуть заметно улыбнулась. Ага! Значит, почувствовала.

– В операционной. Уже заканчивает… Хочешь, провожу?

Я прекрасно понял ее ответный выпад. Думает, что не решусь, и при этом подчеркивает свою значимость. Вроде как ей можно и во время операции к нему врываться. И даже для меня готова экскурсию устроить… Отказаться от вызова – признать, что слабак! Согласиться? Но что я увижу? И тут я не раздумывая ляпнул:

– Было бы замечательно!

Если Евгения хотела, чтобы я купился на фейк, то должна была огорчиться. Но, на удивление, она, ничуть не смутившись, встала из-за стола и совершенно спокойно позвала меня:

– Тогда пойдем. Только халат надень.

Чем ближе подходили мы к операционной, тем сильнее и громче билось сердце. Стук его фоном шел в ушах и мешал воспринимать действительность. Главное – не смотреть на стол. Я не знал, какой может оказаться моя реакция. Чего доброго, грохнусь в обморок при них двоих, и все – жизнь кончена!

Евгения первой заглянула внутрь.

– Да, он еще здесь, – сказала она, пропуская меня вперед. – Ты заходи, а я назад, в ординаторскую – дел полно.

Отступать было некуда. Мысленно я проклял себя за то, что начал этот разговор. Идиот, куда поперся?! Ждал бы спокойно, потягивал чаек и разглядывал картинки костяшек. И Евгения, как назло, не уходила…

– Входи, не волнуйся, – повторила она.

– Да не волнуюсь я! – С этими словами я решительно перешагнул порог.

Сначала мне показалось, что отец один сидит в операционной, но затем рядом с ним я увидел девочку лет семи. Отец аккуратно обматывал бинтом ее пальцы.

– Молодец! – похвалил он девочку. – Через недельку снимем швы, и ты про свою рану больше не вспомнишь.

Потом он обернулся, заметил меня, похоже, немного удивился, но тут же радостно произнес:

– Привет, сынок, проходи. Посмотри, какая у меня смелая пациентка, даже не плакала. Ну все, Надюш, беги к маме.

Я до того обалдел, что не обратил на ребенка никакого внимания. Ну конечно! Пустили бы меня на реальную операцию! Вот клоун!

– Нашей санитарки дочка, – пояснил отец, когда девочка убежала. – Мать на работу собиралась, а она чашку разбила и палец себе распорола. Куда ее еще везти? Приехала с мамой. Два шва пришлось наложить – рана глубокая, так не затянется.

– А почему сам?

– Потому что на тот момент все врачи были на обходе; медсестрам не доверил – ребенок все-таки!

Подумать только! Заведующий отделением, на платную операцию к которому записываются за три месяца вперед, лично проводит пустяковую процедуру, так как это ребенок! Не слишком свойственно нашему времени. Вот опять он возвысился в моих глазах. Постоянно кажется, что дальше уже некуда, а он все растет и растет. А вместе с ним и моя недосягаемая планка…

Глава семнадцатая

Спустя неделю, когда я, находясь в комнате Роберта, помогал ему делать пометки на карте мира, из кухни раздался пронзительный звонок моего сотового. Я подбежал. На экране высвечивалась рыжая Антохина физиономия.

– Смотри, блудный сын объявился. – Я показал телефон Роберту. – Сейчас узнаем, что у него стряслось.

Я ответил. Звонила тетя Алла, мама Антона.

– Максим, мне необходимо срочно с тобой увидеться. – Она была крайне взволнована. – С Антошенькой беда, он в больнице!

Сотни мыслей пронеслись в моей голове, пока я проговаривал ей в ответ:

– Что случилось?

– Потом все объясню. Ты можешь приехать? – Она назвала адрес больницы на окраине города.

– Да, конечно, скоро буду! – уверил я ее, на ходу просовывая руки в рукава куртки.

Роберт параллельно вызывал такси.

Через двадцать минут мы были на месте. В коридоре нас встретила заплаканная тетя Алла.

– Где Антон, что с ним? – выкрикнул я вместо приветствия.

– К нему пока не пустили. Врачи уверяют, что опасности нет, но он еще не в состоянии никого принимать. Максимка… – Тут она разрыдалась. – Я хотела узнать, не замечал ли ты чего-то странного в поведении Антона в последнее время?

К своему стыду, я вынужден был признать, что и вовсе не замечал Антона. Он старательно избегал встреч со мной на переменах, на уроках отсаживался как можно дальше. Я и думать забыл о его существовании. Вернее, я думал о нем, но подходить к нему первым после стольких дней было бы крайне глупо.

– Мы стали реже пересекаться, – осторожно начал я свои объяснения. – И еще у него появилась девушка. Да что все-таки произошло?

– Отравление какими-то таблетками. – Она снова начала плакать.

Я заметил, что тетя Алла, которая всегда старалась выглядеть моложе своих лет, вдруг заметно постарела. Лицо ее как будто сплошь покрылось морщинами. Неужели я так давно ее не видел?

– Но ведь все в порядке, да? – допытывался я. – Вы же сказали, что опасность миновала?

– Я никогда не думала, что с моим сыном может произойти этот ужас. Антошенька такой послушный мальчик, такой умный, старательный… Я знаю, эта девка его довела, попадись она мне!..

– Скажите, раз мы здесь, – вмешался Роберт, – мы сможем его увидеть?

– Вряд ли, мальчики. Если захотите, можете прийти завтра. Простите, что вызвала вас, – извинялась тетя Алла. – Я думала, Максим сможет объяснить мне причину его поступка до того, как я поговорю с сыном.

– Это случилось дома? – спросил я. Я хорошо знал, где они держат аптечку, и в своем воображении рисовал жуткую картину.

– Нет. Антоша ушел гулять как ни в чем не бывало, только, может, немного раньше обычного. Через несколько часов мне сообщили, что с ним случилось несчастье.

Я посмотрел на Роберта. Тот стоял, уткнувшись лбом в оконное стекло, и непрерывно хрустел костяшками пальцев. Нас с тетей Аллой он, казалось, больше не замечал. Я попрощался с мамой Антона и, окликнув Роберта, направился к двери.

– Его нельзя было просто так отпускать.

Это первое, что он сказал, когда мы вышли на улицу.

– Кто ж знал?

Я не пытался оправдываться. Я действительно и предположить не мог, что Антон с его хронической трусостью может пойти на что-то подобное.

– Я мог догадаться…

Я впал бы в депрессию, наверное, если бы не Роберт. Тот находился в таком всепоглощающем унынии, что я поневоле взял на себя роль утешителя.

– Слушай, сейчас все хорошо, – продолжил я. – На самом деле уверен: он просто перепутал таблетки. С ним такое и раньше случалось, только не приводило к серьезным последствиям. Завтра он сам нам все расскажет, а потом… потом мне придется конкретно побеседовать с Дашей.

– Зачем откладывать на завтра? – на полном серьезе спросил Роберт.

– Я не думаю, что сейчас мы сможем встретить ее на улице.

– Да кто говорит об улице? – удивился Роберт. – Я не собираюсь караулить ее. Хочешь сказать, забыл адрес?

Только теперь я сообразил, что за время наших коротких отношений пару раз провожал ее до дома. Мне пришлось основательно напрячь память, чтобы вспомнить подробности.

– Давай попробуем, – согласился я.

Дверь мне открыл Дашкин отец.

– Здравствуйте, Даша дома?

Чтобы не вызвать лишних подозрений, Роберт остался в темном углу подъезда.

– Не поздновато для визита, молодой человек? – насторожился папаша.

– Мне срочно нужно поговорить с Дашей, – настаивал я.

– Пап, кто там? – В пушистых домашних тапочках Дашка протопала к двери. Увидев меня, она обратилась к отцу: – Я ненадолго, пап, пожалуйста. Всего пару минут.

Ее недовольный предок вернулся к просмотру телевизора, а Дашка прошмыгнула в подъезд и прикрыла за собой входную дверь.

– С извинениями пожаловал? Поздно!

– Что?! – От неожиданности я забыл, с чего собирался начать допрос.

Она продолжала оценивающе смотреть на меня.

– Чего надо-то?

– Что случилось с Антоном? – спросил я.

– Антон, Антон, Антон! Сколько раз объяснять людям, что между мной и этим олухом нет ничего общего? – возмутилась Дашка.

– Еще недавно вы были влюбленными голубками.

При этих словах Дашку передернуло.

– Прекрати нести чушь, – раздраженно ответила она. – Это была всего лишь жалость! Вот именно! Я думала, пару дней с ним похожу, все равно делать нечего, а он никак не отлипает, идиот!

– Так ты из жалости Антона против лучшего друга настроила? – внезапно произнес Роберт, выйдя из своего темного убежища.

Дашка вскрикнула от испуга и попыталась забежать в квартиру. Я придержал дверь рукой.

– Не бойся. – Роберт примирительно поднял вверх ладони. – Я только задал вопрос. Мне повторить его?

– Ой да подумаешь! Наговорила со злости. Сам виноват, пусть меньше ушами хлопает.

– «Со злости»… – протяжно повторил Роберт ее слова. – А когда ты его окончательно отшила?

– Думаете, я вспомню? – возмутилась она. – Я не отмечала этот праздник. Может, неделю назад он наконец врубился.

– И все же… Что помогло ему, как ты говоришь, «врубиться»? – не унимался Роберт. – Ведь что-то предшествовало его просветлению.

– Уф, да мы случайно встретились вечером – Антон с цветами и я с Маратом под руку.

– Что за Марат? – спросил я.

– Марат – мой парень, – ответила Дашка. – Между прочим, у него собственный бизнес, не то что у некоторых – две с половиной хризантемы в целлофановой упаковке. Антон, как нас заметил, веник свой в мусорку выбросил, развернулся и молча ушел.

– Ты что, его больше не видела?

– Я редко сейчас подхожу к «толпе», – призналась Даша. – Так, пару раз пересекались. Но он больше около Чибиса отирался.

– Ты знаешь, что Антоха в больнице? – поинтересовался я.

Дашку, казалось, удивила эта новость.

– Не слышала. Я же говорю, у меня сейчас другая жизнь; давно пора было что-то изменить. Эти отмороженные, Герыч и Таймер, совсем с катушек съехали. Люди в «толпе» постоянно меняются: из наших только Чибис с подругой да еще пару человек остались, остальных Герыч подтянул. Я их не знаю. С виду – дебилы какие-то. Так что с Антохой-то?

– Ангина, – ответил я.

– А, ну да, он вечно шарфом укутывался. Наверное, горло слабое, – со знающим видом подтвердила она причину выставленного мной диагноза.

– Удачи, Даш. – Я убрал руку с двери и освободил ей проход.

– И тебе. – Она помедлила. – Прости меня за тот вечер, Макс… В кино, помнишь?

– Не-а, не помню, – ответил я и кинулся вниз по ступенькам, где пролетом ниже меня дожидался Роберт.

Слов не потребовалось. Каждый из нас погрузился в собственные мысли.

– Сможешь пойти со мной завтра к Антону?

Я нарушил молчание только лишь перед собственным домом. Дальше Роберту предстояло идти одному.

– Конечно.

– Только, знаешь, сначала я хотел бы зайти в палату один.

– Ладно, – согласился Роберт. – Буду в буфете.

– Если все пойдет хорошо, ты обязательно должен с ним поговорить.

– Как скажешь. Только не жди ничего, Макс.

– Все сложнее, думаешь? – задал я всю дорогу мучивший меня вопрос.

– Завтра и узнаем. Правда, Макс?

Оказывается, в первый раз мне на самом деле ужасно не хотелось домой. Родители наверняка уже слышали о случившемся от матери Антона. Неминуемо начнутся расспросы, на которые у меня совсем не осталось сил, а тем более желания. Несмотря на это, я не стал напрашиваться к Роберту. Я хотел бы побыть один. Вообще. Без никого.

Глава восемнадцатая

– Слава богу, слава богу! – причитала тетя Алла. – Антошеньку скоро выписывают. Правда, есть неприятные формальности, но главное – он в порядке!

– Вы ведь уже говорили с ним? – спросил я ее. – Он как-то объяснил?

– Ох, Максим, я не устраивала ему допрос, но точно знаю, что он напуган и жалеет о случившемся. Я искренне надеюсь, что это произошло в первый и последний раз. Конечно, мы серьезно поговорим с ним дома, а пока… Может быть, с тобой он будет более откровенен.

Она указала мне палату. Я постучался дважды и вошел внутрь. Палата была рассчитана на трех человек, но, к счастью, соседей Антона на месте не оказалось. При виде меня Антон жутко смутился. Возможно, мой визит стал для него неприятным событием, но что я мог поделать, пускай помучается в наказание. По правде сказать, я и сам ощущал себя довольно паршиво.

– Здорóво, Антоха! – Я протянул ему руку.

К моему удивлению, Антон пожал ее даже энергичнее, чем раньше. Я растерялся, не зная, с чего начать. Вскоре он сам пришел мне на помощь.

– Давно не виделись. Как поживаешь, Макс? – спросил он как ни в чем не бывало.

– Порядок, – ответил я. – Не знал, что палаты тут находятся в таком ужасном состоянии. Помнишь пульмонологию? Я думал, хуже некуда.

– А-а… Да эта еще ничего. К счастью, я здесь ненадолго.

– Тебя завтра выписывают?

– Сначала я должен прослушать лекцию психолога – такой порядок.

– Я принес тебе кое-что, но пакет остался в буфете, потом занесу.

Улыбаясь, Антон спросил:

– А что пакет делает в буфете один?

– Кофе пьет… Я разговаривал с Дашей. – Может, не стоило так резко переходить на больную тему, но я был не в состоянии и дальше обходить ее, специально болтая глупости. – Почему ты не подошел ко мне, если все выяснил?

После этих слов лицо Антохи покрылось розово-красными пятнами. Какое-то время он старался побороть свое волнение, потом плюнул на это и, попеременно моргая глазами, произнес:

– Я думал, тебе неприятно общество такого придурка… Ну, как я. Хотя я должен был извиниться. Просто тогда не был готов.

– Мы договорились быть честными, помнишь? Если бы я считал тебя придурком, я бы сразу сказал. Ты точно баран, Антошенька.

– Когда я увидел, как ты упал от моего удара, – продолжал он, не обращая внимания на «барана», – со мной что-то произошло. С одной стороны, я был уверен, что прав, с другой – презирал себя за это. Я решил не париться по этому поводу, но, когда с Дашкой все выяснилось, ненавидеть стал не ее, а себя. Повел себя как последний идиот. Я думал: не смогу с тобой поговорить, а сейчас вот говорю, нормально. Я струсил, Макс, извини.

– Да ладно, проехали. – Я похлопал его по плечу. – Что ты делал после того, как расстался с Дашей?

– Не знал, куда себя деть. По ходу отравился к тому же. Такое поганое ощущение было то ли в груди, то ли в животе – не поймешь. Тяжесть какая-то: и не тошнит вроде, а на еду смотреть не могу. На одном месте сидеть тоже не могу. Думал, за компом повишу, включил его, а что дальше – не знаю. Вообще ничего не хочется. Рванул было к нашим, там такая же фигня.

– Это называется тоска, – ответил я. – Как сказал один замечательный человек: «Первый симптом, свидетельствующий о том, что идешь не своей дорогой». Я знаю, можешь мне поверить.

– Может, и так, только легче не становилось. Все привычное стало меняться, исчезать. Ты вот знал, что Чибис идиот? – спросил он на полном серьезе.

– Ну как, догадывался, – ответил я с победной ухмылкой.

– И шутки у него плоские. Не знаю, чем он возле себя остальных держит. Да там и не осталось наших пацанов – все развалилось после твоего ухода, Макс.

– Чем же ты занимался?

– Сам не знаю, как это вышло. В какой-то момент я сблизился с Герычем и Таймером. Они единственные казались настоящими, конкретно знали, чего хотят от вечера, и все время действовали.

– Да уж, действуют они решительно, – произнес я, вспомнив нашу последнюю встречу.

– Оказалось, что им, пока они не накатят, было так же паршиво, как и мне.

– Так ты с горя с ними?.. – удивился я.

– Только присутствовал. Мне это сначала помогало. Я ведь понимал, что это криминал; что, если я к ним присоединюсь, мне тоже рано или поздно придется. А у меня мать одна и братишка…

– Ты совсем себя уважать перестал? – с горечью спросил я.

– Да как-то не за что в последнее время, – тихо ответил Антон.

Я все не мог отважиться заговорить с ним о главном. Вопрос, казалось, висел в воздухе, таким естественным он был, но мне не хотелось принижать и без того пострадавшее достоинство Антона. Чем дольше я молчал, тем напряженнее становилась атмосфера между нами. Я начал осторожно.

– Слышал, в «толпе» появились новые личности. Кто они? Мне-то расскажи.

– А, так… – Он махнул в сторону. – Я и сам их толком не знаю. Одни приходят, другие исчезают – полный сброд. Бывало, пройдусь по кругу, пока руки жму, а сам думаю, что знаком не более чем с тремя из них.

С новыми людьми Антон сходился очень трудно – я хорошо усвоил это за годы нашей дружбы. Неудивительно, что при таком раскладе самыми близкими для него оказались Герыч с Таймером.

– Тебя послушать, так эти новички липли к вам, как муравьи на сахар. Что-то я не помню такого раньше, – произнес я так, будто адресую этот вопрос самому себе.

Моя маленькая хитрость сработала идеально. Антоха, владеющий необходимой информацией, тотчас приступил к объяснениям.

– Все началось со знакомства Герыча с Богданом.

– Кто такой Богдан?

До сих пор я не слышал об этом человеке, поэтому искренне удивился.

– Богдан – это вроде Чибиса, только они зависают в другом районе, – ответил Тоха.

– Ясно. И что дальше?

– Он подтянул за собой своих ребят. Вскоре все перемешались до такой степени, что один день пропустишь – рискуешь по приходу вообще никого не узнать.

– А Чибис куда смотрел? Сколько себя помню, он новичков не жаловал.

– Труханул наш Чибис. Ему разок от отца по самое не хочу влетело – военным училищем пригрозил, – вот он и притих.

– Давай с начала, ты меня совсем запутал. При чем тут чибисовский папаша?

– Позже выяснилось, что Богдан и его ребята… – Антоха запнулся, подбирая нужные слова. – Они в какой-то степени круче наших.

– В какой? – спросил я.

– Ну, они знают, от чего можно получить удовольствие, где это достать без проблем; были б деньги.

– Ты про наркотики, что ли? – возмутился я.

– Да нет, там что-то легкое. Какие-то рецепты, даже из обычных продуктов есть. Чибис пару раз пробовал, вот его отец и заподозрил.

– Ясно. Мне плевать на Чибиса, я хочу знать, что произошло с тобой, – задал я наконец долгое время волнующий меня вопрос.

Антон уставился в одну точку, куда-то сквозь меня. Говорить он начал не сразу.

– В тот день почему-то совсем не мог дома находиться. Не знал, куда себя деть. Думал, выйду пораньше, встречу кого-нибудь. Вот и встретил на свою голову.

– Дай угадаю! Герыча?

– Ага. Они как раз на вечер соображали. Узнали, что у меня деньги есть, сразу с собой подтянули. Мне Таймер всю дорого твердил: «Чего такой хмурый? Одну таблетку съешь – сразу о проблемах забудешь»…

– Блин, Тоха, ты совсем рехнулся?!

– В общем, то ли я проглотил слишком много, то ли с непривычки они сильно на меня подействовали… Помню уже только, как тут очнулся.

– Нужно сказать, чтобы тебя подольше отсюда не выпускали, – произнес я злобно.

Антон усмехнулся.

– Не стоит. Мне больше нечего бояться.

– В каком это смысле? – забеспокоился я.

– Знаешь, – продолжил Антон, – такого стыда, как вчера перед матерью, я в жизни не испытывал. Может, если бы она орала, и не так паршиво было… Как ты там сказал – тоска? Сейчас мне кажется, я от нее навсегда избавился.

– Я в тебя верю, дружище! – искренне сказал я.

Теперь пришла очередь Антона задавать вопросы.

– Сам-то чем занимался? – спросил он, не долго думая. – Опять, поди, с ботанами околачивался?

– Конечно, – засмеялся я. – Одного даже тебе привел.

– Только не говори, что Эдуарда, – усмехнулся Антон.

– Погоди, сейчас увидишь.

Я отправился на поиски Роберта. Как и договаривались, он дожидался меня в буфете.

– Как же медленно ты все делаешь. – Это были его первые слова. – Вторая чашка чая остывает. Ну, что там за дела?

Я победоносно улыбался.

– Все прекрасно, хочет тебя увидеть.

– Вот так прям и хочет? – подозрительно поинтересовался Роберт.

– Поначалу он решил, что пришел Эдуард.

– Тогда верю! Хватай пакет. – С этими словами он поднялся со стула и направился за мной в палату Антона.

Глава девятнадцатая

Несомненно, многое изменилось за последние месяцы. Только изменения эти влились в наши жизни правильно и гармонично, и, если бы не маячащий на горизонте медицинский, я мог бы сказать, что счастлив.

Эмоциональнее всех переменам радовался Антон. Спустя пару дней, как Роберт навестил Тоху в больнице, тот проникся к нему особой щенячьей преданностью. Начало этому положило не что иное, как поход в зоопарк. Мы долго ломали головы, чем бы отвлечь Антона после выписки, и тут Роберта осенило.

– Сводим его к клеткам, полезно будет, – поделился он своей идеей.

– Не думаю, что он воспримет судьбу этих животных так же, как ты, – попытался я возразить, – по-моему, зоопарк для Тохи всегда был чем-то вроде развлечения. Поверь, он не станет заглядывать в грустные глаза медведя и строить догадки о чрезмерной задумчивости рыси.

– В таком случае, – не унимался Роберт, – мы просто развлечемся.

И все же поход троих великовозрастных детин в зоопарк казался мне немного комичным.

– Давай, может, Алиску возьмем? – предложил я.

Роберт согласился. Ему было поручено собрать и привести маленькую Алису, мне – убедить Антона пойти вместе с нами. Нужно отметить, что мы оба довольно успешно справились с поставленными задачами.

Уже у ворот зоопарка Алиса заявила:

– Я пойду за ручку с Максиком!

– Значит, мы идем с Антоном, – резюмировал ее брат.

Мы принялись медленно обходить клетки с животными. Алиса старалась непременно задержаться около каждого зверя как можно дольше, чтобы внимательно рассмотреть даже самую мельчайшую подробность.

Благодаря ее любознательности мы прилично отстали от наших спутников. На этом расстоянии я видел, как Роберт, усиленно жестикулируя, объясняет что-то притихшему Антохе, но слов разобрать не мог. К счастью, строптивый енот наотрез отказался показаться нам из своего укрытия. Это позволило наконец догнать впереди идущих парней. До моих ушей долетели обрывки их разговора.

– У животных нет выбора, понимаешь…

– Зато они всегда сытые, им не нужно думать о выживании, – попытался возразить Антон.

Вскоре мы подошли к клетке с бурым медведем; тому недавно принесли его обед. Обедом была мешанина, больше напоминавшая помои. Мишка, старательно сгибая лапу, тщетно пытался выбрать из макаронной жижи кусочки чего-то темного, похожего на мясо. Отчаявшись, он оставил свое занятие и принялся бродить из угла в угол, совершая иногда слабые попытки забраться на прутья. От его жилища исходил жуткий запах нечистот. Роберт многозначительно посмотрел на Антона и произнес:

– Ты прав, ему действительно не нужно заботиться о выживании. У него нет даже этой возможности.

Антон смущенно потупился.

– Хорошо, что с людьми по-другому, – подытожил Роберт.

Незаметно для себя мы добрались до террариума. Алисе очень хотелось посмотреть на змей, и мы вошли внутрь. Роберт заметно повеселел. Очевидно, его не слишком беспокоило угнетение рептилий: они вполне органично смотрелись в своих стеклянных жилищах.

– Смотри, смотри – логарифм! – Я показал на самого большого удава.

Скрутившись в кольца, удав причудливо свисал с искусственной ветки, служившей ему опорой.

Мы вчетвером прильнули к стеклу.

– Ого, какой огромный, – с придыханием прошептала Алиска.

Роберт поднял сестренку на руки, чтобы ее глаза оказались на уровне глаз рептилии.

– Чего это он так на нас уставился? – осторожно поинтересовалась Алиса.

– Гипнотизирует.

– Зачем? – недоумевала она.

– Чтобы потом… слопать! – внезапно повысил голос Роберт.

И мы испуганно, а Алиса с визгом разом отпрянули от удава. Антоха смеялся громче всех.

– Оказывается, – сказал я, улыбаясь, – логарифмы Леопольда не самые страшные.

В душе я был очень благодарен Роберту. Он помог Антону стать в нашей компании третьим, но никак не лишним. В Антохе проявились его лучшие стороны и способности. К моему удивлению, спустя пять лет дружбы я выяснил, что Антон обладает неплохим чувством юмора. Роберт, возможно сам того не замечая, умудрялся оказывать нереальное воздействие на внутренний мир своих друзей. Я до сих пор толком не понял, как это у него выходит. В нем заложена какая-то естественная свобода. Ему беспрекословно веришь, зная, что если вдруг он вынужден будет обмануть твое доверие, это станет для него большим ударом. Я списал бы все на свою неуемную фантазию, но однажды, выслушав сбивчивые объяснения Антохи, я понял: тот чувствует что-то подобное. Роберт не был нашим лидером, не принимал за нас ответственных решений, но в его присутствии мы ощущали себя чуточку могущественнее.

Глава двадцатая

– Слышал, что Снежана в декрет уходит? – Антоха так спешил поделиться новостью, что выпалил это раньше, чем пожал мою руку.

– Не-а. Но звучит круто.

– Я знал, что ты обрадуешься.

– Так я-то тут при чем? Муж пускай радуется.

Антоха засмеялся.

– Я в том смысле, что придираться к тебе перестанет. Вот что она тебе «отлично» не ставит? Видно же, что до мелочей докапывается.

– Пускай докапывается. – Я махнул рукой. – Так даже лучше. Стимул есть.

Вот уже три недели, как я перестал заниматься с Синицыным. Он сказал, что хватит. А еще он сказал, что будет рад видеть меня в своем универе. И я точно знаю, что очень хотел бы учиться у него. Это новость, кстати. Другая новость – это то, что все оставшиеся занятия мы с Антохой проведем в отделении отца. Он принял это решение, когда узнал, что мы в терапии старые окна на зиму конопатили. Хочет, чтобы дни проходили с пользой. Антоха очень доволен, хвостом за ним бегает. Я делаю вид, что не расстроен. Все в норме.

– Зато новый препод тебя оценит, – уверенно заявил Антон. – Блин, темнеет уже, – добавил он, оглядевшись по сторонам. – Где этого Эдика носит?

– А куда торопиться? Все равно Роберта еще нет. Успеем.

Мы должны были встретиться в парке, чтобы вместе пойти в спортзал. Антоха предложил, мы согласились – куда-то ведь нужно было ходить вечерами. Он же назначил встречу Эдику, потому что тот обещал ему на выходные одолжить новый крутой ужастик. Только, наверное, передумал, потому что Роберт пришел, опоздав минут на десять, а Эдика все еще не было.

– Ладно, черт с этим фильмом, – выругался Антоха. – Пошли уже, не вечно же его ждать.

– Смотри, вон там. – Я показал пальцем на одинокую фигуру, сидящую на самой дальней от нас скамейке. – Не твой кадр?

Антоха возмутился:

– Блин, куда уставился, олень очкастый!

– Ну, ты-то тоже не разглядел…

– Я на вас смотрел… Ладно, пошли к нему. Примерз, поди, раз подняться не может.

В этот момент Эдик тоже нас увидел и зашагал навстречу. Оставалось пройти около ста метров, когда за его спиной вдруг возникла толпа парней. Я моментально напрягся: они догоняли Эдика явно не для того, чтобы время узнать.

– Эй, мужик! – крикнул один из них. – Сигарет не будет?

Эдик слышал, но не обернулся. Мы прибавили шаг.

– Глухой, что ли? Опа! Знакомые рожи!

Я узнал Герыча, Таймера и Лёху – чибисовского дружка. Двоих оставшихся я никогда раньше не видел.

– Не по-онял… – протянул Герыч, заметив меня. – Ботаники, вы чо, почкованием размножаетесь? Или этими… как там…

– Нет у него сигарет, не курит, – перебил его Антоха.

– А ты, друган, смотрю, очухался. Ты предупреждай, в следующий раз нянчиться не будем.

– Да ладно, – ухмыльнулся Таймер. – Весело же было!

– Ваще да, – согласился Герыч. – «Мама! Позовите маму… Почему так темно?» Давно я так не угорал. Ты, Тоха, конечно, клоун!

Я заметил, как у Антохи сжались кулаки.

– Мы, короче, вкинулись. Тебе добавку надо? Или сначала маме позвонишь?

Антоха, не целясь, попал ему прямо в нос.

Герыч выругался матом, схватил пригоршню свежевыпавшего снега и прижал к лицу.

– О, снежок! – Таймер удивился, как будто только что заметил летящие крупные хлопья. – Укатаем их, пацаны?

– Я этого козла сейчас прикончу! – процедил сквозь зубы Герыч.

Те двое, которых я не знал, пожали плечами и отошли в сторону. Не считая Эдика, нас оставалось трое на трое. Земля круглая. Если вспомнить, у меня с Таймером старые счеты. Я не стал бы его трогать, если бы он не замахнулся первым. Только на этот раз он крепко стоял на ногах. Роберт пришел мне на помощь, и вдвоем мы повалили Таймера на землю, но к драке тут же подключился Лёха. Кто-то из них больно заехал мне по плечу. Подбежал Антон. Герыч отбросил в сторону кровавый снежный ком и принялся атаковать Антоху со спины. Антоха вывернулся, и я оказался зажатым между Лёхой и Герычем. Эдик кричал что-то про нож – я толком не расслышал…

Я не сразу почувствовал боль. То есть я, конечно, почувствовал, еще как, но за секунду до этого от меня вдруг все резко отшатнулись. Пацаны бросились кто куда. Потом Роберт орал Антохе, чтобы тот вызывал «скорую». Не добившись от него, принялся вызывать сам. Антоха сдернул с себя шарф и пытался обмотать им мою поясницу. Шарф моментально пропитался кровью. Кровь не останавливалась. Я лежал на красном снегу. Роберт продолжал орать в трубку, что не знает точного адреса парка. Что это просто центральный парк. Потом он наконец наклонился ко мне.

– Т-т-ты к-к-как?

Наверное, я должен был бояться, что умру. Но, к счастью, я плохо разбираюсь в медицине. Я знал только, что не могу умереть. Это было не по сценарию. Я был уверен, что сейчас приедут медики, наложат мне два шва; через недельку мы их снимем, и я и думать забуду о своей ране. Кажется, так они успокаивают. И я, наверное, псих какой-то, но я не думал ни о маме, ни об отце… Я вспомнил ботаника. Того самого воображаемого дылду.

– Так я и знал, что он заикается, – произнес я с блаженной улыбкой на губах.

– К-к-то? Макс! – Роберт для чего-то принялся тереть мне уши.

О, это я знал. Уши нужно тереть, когда человек пьян, чтобы тот очухался и назвал свой адрес.

– Макс, они едут. Не отключайся, слышишь?

Он наконец оставил в покое мои уши. Меня начало трясти. Эдик додумался укрыть меня своей курткой. Теплее не стало. Голова закружилась, я зажмурился и все-таки отключился.

Глава двадцать первая

– Не терпи, если будет больно. Дай знать, слышишь? Ты понял меня, Максим?

Я кивнул. Недавно очнувшись от наркоза, я еще тяжело соображал, и подходящие слова предательски запаздывали.

– В первые часы особо не двигайся. Когда придет время, я сам прослежу, чтобы ты не сидел на месте.

Я напрягся и внимательно посмотрел на отца. Досталось ему за этот вечер!

– Ты не переживай. – Облизнув пересохшие губы, я старался говорить как можно бодрее. – Мне нормально. Прямо с каждой минутой чувствую себя лучше. Скоро встану. Можно ведь?

Отец отрицательно покачал головой.

– Не корчи героя, Максим, я ведь не дурак. Каждый день это вижу и прекрасно знаю, как тебе тяжело. Но… – он запнулся, – я также знаю, что могло быть намного хуже.

– Что, так серьезно?

Он не ответил. Отошел к окну и принялся пристально вглядываться в темноту.

– А мама? Она знает?

– Только то, что меня вызвали на операцию. Очень срочную. И что ты ночуешь у Антона.

Я облегченно вздохнул. Хорошо, что она узнает обо всем утром. Достаточно того, что я отца чуть не угробил. Сейчас мне хотелось отвлечь его от тяжелых мыслей.

– Это судьба такая, – сказал я. – Ты не переживай. Зато теперь со мной точно ничего не случится. Надежная примета, честно-честно.

– Врачи больше верят здравомыслию и профессионализму, – с грустью отозвался он.

– Ну, я-то пока не врач.

На этот раз возражений не последовало. Отец даже не посмотрел в мою сторону, только вздрогнул и подался немного вперед, прислоняясь лбом к подернутому инеем оконному стеклу.

– И не будешь, – тихо произнес он спустя минуту.

Его короткая фраза напомнила мне удар Герыча. Только тогда я не сразу ощутил боль, а от слов отца тут же сжалось что-то внутри. Значит, он сделал вывод. Он долго ждал, надеялся, а теперь перестал.

– Ты решил за меня?

Молчание начинало действовать на нервы. К чему тянуть? Лучше уж сразу сказать: «Да, Макс, ты ни на что не способен».

– Пап?

Отец выдохнул, переступил с ноги на ногу и произнес:

– Я не думал, что это так страшно… Понимал, конечно, просто не приходило в голову, что может быть так… до такой степени.

У меня к горлу подкатил комок. Если выбирать, я лучше выбрал бы физическую боль.

– Ну все же в порядке. – Глупое утешение, как будто он сам не знает. – Прости, пап, и… Спасибо, что спас меня.

Отец подошел к моей кровати и легонько коснулся руки.

– Я тут ни при чем, Максим. – Он улыбался сквозь слезы.

– В каком смысле?

– Не я тебя оперировал.

– Не ты?.. Подожди-ка! Нет! Только не говори, что…

– Другим я бы не доверил. Только ей.

– У-у-ух! – Я глубоко выдохнул, даже в спине закололо. Мне необходимо было это обдумать. – А почему, можно узнать?

Он пожал плечами:

– Не смог. Побоялся, пожалуй… Да так и есть – струсил.

– Да ладно! Ты?!

– А что ты думаешь, легко?! Руки тряслись, как у алкоголика. Что бы я ими сделал? Нет, я, может, собрался бы, если бы не Женя, но тогда решил, что так будет быстрее, правильнее и лучше для тебя.

Я задумался.

– Выходит, я теперь ей должен?

– Что за глупости? Это ее работа. Ее осознанный выбор помогать людям.

– Нет. Все-таки должен.

– Ну, купишь букет. Максим, для чего мы сейчас это обсуждаем? Тебе не стоит переутомляться. Я лучше пойду.

– Нет-нет, останься. – Я схватил его за руку. – Давай поговорим.

– Хорошо. О чем?

– Сколько ей лет?

– Жене? Двадцать девять, кажется.

– Ого! Она тебе нравится, да?

– Нравится. Почему ты спрашиваешь? Стоп! В каком смысле?

Я попытался пожать плечами. Вышло не очень, но отец понял.

– Мне нравится ее хватка, ее желание работать. К тому же у нее отлично выходит. Необычно для такой хрупкой девушки, правда? Насчет всего остального, – он улыбнулся, – на случай, если у тебя остались сомнения, – она замужем.

– А-а-а… – безразлично протянул я. – За очередным многообещающим гениальным врачом?

– Нет, за каким-то раздолбаем художником. Но какая разница, если счастливы!

– Везет вам, медикам, на раздолбаев! – усмехнулся я.

Он засмеялся.

– Надеюсь, ты не о себе?

Настала моя очередь отмалчиваться.

– Максим, ты не раздолбай, – продолжил отец уже серьезно. – Ты отличный парень. Я говорил, как нам с мамой повезло?

– Говорил. Только имел в виду не то, что я.

– Ты об этом… Семейное древо, так?

– Ага, – ответил я. – Как-то не вписываюсь в ветки, правда?

– Забудь о нем, сынок, – неожиданно сказал отец. – Я столько всего передумал за этот вечер. Все, чего я хочу, это чтобы ты был счастлив.

– А как же твоя мечта?

Он обвел руками палату.

– Вот она, здесь. Я ее реализовал. А ты уж как-нибудь сам давай.

– И что, вы с мамой спокойно отнесетесь к сыну-бармену?

– Бармену? Точно?

– Ну ладно, повару. Тоже во всем белом, кстати.

– Легко! Кто не любит вкусно поесть?

– Инженеру?

– Отлично!

– Уборщику?

– Ну ладно, не перегибай…

– Ну правда, пап, почему теперь, когда я почти смирился? Думаю, я бы смог. Не хирургия, наверное, но что-то спокойное, где не режут. Может, эндокринолог?

– Дело ведь не в том, смог бы ты или нет. Научить можно любого. Нельзя посвящать себя тому, к чему не лежит душа. Сегодня, когда мне было страшно, я просто ненавидел это место. Два часа провел на автомате, как будто бы неживой. Что я за отец, если силком навяжу тебе все это?

– А как же мама?

– Мама? Пф-ф-ф! Подаришь ей внука, и хватит. Но ты все же не затягивай с выбором, – добавил он.

– Хорошо, я подумаю.

– Долго думать будешь?

– Ну, у меня еще полтора года в запасе. Но кое-что я уже решил. Как тебе такое: если в день сдачи последнего экзамена погода будет хорошей, пойду на химфак; если дождь – хм-м, – а вот об этом действительно нужно будет хорошенько подумать.

Об авторе и художнике этой книги

Юлия Викторовна Сабитова (Захарова) родилась в городе Октябрьский на западе Башкортостана в крепкой и дружной семье. В детстве увлекалась чтением, участвовала в школьных литературных конкурсах, мечтала стать писателем. Однако после окончания школы выбрала совершенно не творческую профессию. Начинала карьеру юристом, затем, после учебы в Казанском государственном энергетическом университете, долгое время работала инженером-проектировщиком.

Первый рассказ, написанный в 2018 г., получил гран-при I Международной премии в области детского творчества «Алиса-2019». Юлия – полуфиналист конкурса «Новая детская книга» издательства РОСМЭН в 2020 г., победитель конкурса сценариев для анимационной студии «Паровоз». С 2021 г. является членом Союза детских и юношеских писателей.

Елена Евгеньевна Ремизова родилась в Москве. По образованию художник-технолог кукольного театра. Работала художником по конструкциям на проекте Г. Бардина «Гадкий утенок» и художником анимационного фильма «Хармониум». В 2007 г. пришла работать в книжную иллюстрацию. Сотрудничала с известными российскими издательствами, работала над книгами Б. Окуджавы, А. Крестинского, В. Крапивина, Л. Романовской, Ю. Кузнецовой, Д. Сидерос и другими. С авторскими сериями принимала участие в различных выставках и проектах.

«В иллюстрации мне интереснее и важнее всего работать с характерами и эмоциями персонажей, поэтому я очень люблю подростковую литературу, где эмоции обострены и сконцентрированы максимально. Книга „Есть кто живой?“ как раз такая, я очень сопереживала персонажам, взрослеющим по ходу повествования, и мне хотелось не столько буквально проиллюстрировать действие, сколько передать и чувства героев, и мое отношение к ним, возникшее во время чтения», – поделилась с нами Елена.

Content

Юлия Сабитова
Есть кто живой?

О конкурсе

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Об авторе и художнике этой книги