Светлана Потапова

Девочка в клетчатом платке

© Потапова С. А., 2021

© Курбанова Н. М., иллюстрации, 2021

© Рыбаков А., оформление серии, 2011

© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2021

О Конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2020 году подведены итоги уже седьмого Конкурса.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. К началу 2021 года в серии уже издано более 50 книг. Выходят в свет повести, романы и стихи лауреатов седьмого Конкурса. Планируется издать в лауреатской серии книги-победители всех конкурсов. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса ассоциации книгоиздателей «Лучшие книги года 2014» в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию.

Девочка в клетчатом платке

Часть первая. Тайны свои и чужие

Я иду на свидание

– Ребята! Кто мне ответит: чем отличается фавн от сатира?

Кучка пяти-шестилетних малышей с разноцветными папками из тонкого пластика, в которых просвечивают карандаши и бумага, легко, как воробушки, присаживаются на пол. Рядом с ними, неловко поджав ноги, бухается тетенька – то ли экскурсовод, то ли преподаватель. Это что-то новенькое! С нами Андрей Владимирович на пол так не садился. Хотя я в художку поступил уже не малышом, в одиннадцать лет. Прошлой осенью. Может, здесь, в Русском музее, для дошколят давно так, просто я не замечал?

В Русский музей в будни сейчас, весной, приходит людей меньше, чем в выходные и летом. Но всегда тут кто-нибудь есть. Это – как дом, в котором живут: ходят, разговаривают. И мой дом тоже. Я сюда прихожу каждую неделю. Если честно – не только посмотреть на картины. Хотя здо́рово, что в Русский музей ученикам художественных школ вход бесплатный. И вообще он бесплатный для всех до восемнадцати лет – как и в Эрмитаже, кстати. Но я именно в Русский музей хожу так часто из-за одной своей тайны… У меня сегодня тут свидание. Но не в этом зале.

– У этого фавна нет рожек, – серьезно отвечают наперебой шестилетки экскурсоводу.

«Фавн, играющий на сиринге» – пастушеской свирели – скульптор Орловский (Смирнов) Борис Иванович. Это я не на память, конечно. Подпись под скульптурой. Но я помню, Андрей Владимирович нам рассказывал, Орловский – из крепостных, родился в конце восемнадцатого века. Был отдан на обучение в Москву и Петербург. За исполнение мраморного бюста царя Александра Первого Орловского освободили от крепостной зависимости и приняли в Императорскую академию художеств. Дальше он учился в Италии. У нас в Петербурге Орловский создал памятники Кутузову и Барклаю де Толли перед Казанским собором, вылепил фигуру ангела для Александровской колонны и декоративное убранство Московских триумфальных ворот. Был академиком, профессором и преподавателем Академии художеств. Пушкин посвятил ему строчки: «Гипсу ты мысли даешь, мрамор послушен тебе».

Вы думаете, я такой умный? Нет, половину этой информации я сейчас в телефоне прочитал. Но ведь не про всякого захочешь прочитать! А про Орловского мне захотелось. Вот ведь – крепостной, а добился своей мечты.

Ох ты! Кто-то проехал мне ногой по пятке кроссовки. По музею пошли гиды с группами. Меня они раздражают. Не экскурсанты, нет. Тому, кто наступил, я сам даже сейчас в утешение сказал «извините». Потому что надо очень сильно увлечься картиной, чтобы умудриться наступить пяткой человеку на пятку. А раздражают меня гиды. Всегда они почему-то говорят не то, что ты думаешь про картину или скульптуру. Как будто смотрят на них другими глазами.

Вот и сейчас, у картины «Медный змий» Федора Бру́ни. Тетенька-экскурсовод рассказывает группе про позеленевшего мертвого младенца, про Моисея на заднем плане, про то, что все фигуры выполнены в человеческий рост и что гигантская картина в девять метров длиной весит семьдесят килограммов и считается самой большой в русской исторической живописи. Мимо самой огромной картины Русского музея пройти невозможно, и я останавливаюсь.

Экскурсовод говорит, что сюжетом стала история, описанная в Ветхом Завете. После многих лет странствий по каменистой пустыне иудейский народ, которого вел из Египта пророк Моисей, стал терять веру. И Бог наслал на них дождь из ядовитых змей. Чтобы выжить, нужно было взглянуть на сделанного Моисеем Медного Змия. Всего только взглянуть. Но не просто так, а с верой. Поверить, что медная статуя их спасет.

Я смотрю на эту картину и думаю: а что бы я сделал, если бы очутился там? Я часто так думаю, когда вижу картину, фильм или читаю книжку. Андрей Владимирович говорит: цель искусства – не развлекать, а помогать жить.

Где бы на картине «Медный змий» был я?

Я встаю за спинами группы и разглядываю изображенных людей. Большинство попавших под дождь из змей не слушают Моисея и никакого внимания не обращают на Медного Змия. В жизни, наверное, так бы и было. Кто в панике слушает пророков? Хотя пьедестал, на который водружен Змий, высокий и всем виден издалека.

Каждый, кто не верит, делает это по-разному.

Ближе всех к зрителям лежит умирающий мужчина, нога которого обвита змеей, он что-то кричит в злобе. Это был бы не я. На переднем плане есть женщина, ищущая защиты у мужа. Это, пожалуй, – моя мама. Она бы тоже наверняка растерялась и надеялась на папу. Только мой папа нас бросил, когда я родился. И я его никогда не видел. Так что ни мой реальный папа, ни муж нарисованной женщины своим женам – не спасители.

Группа на переднем плане картины – сын от змеиного укуса умирает на руках у отца и матери. Родители не смотрят на Медного Змия. Наверно, потому, что без сына их жизнь потеряла смысл. Моя мама тоже бы не смотрела. Она слишком уж обо мне заботится. Гиперопека! Мамина любовь – большая тяжесть. «Надень шапку», «вымой руки», «не читай в кровати – глаза испортишь». Да что там – она пытается сама тащить пакет с продуктами, когда мы идем из магазина! Мама часто бывает нудной и все преувеличивает. Но я стараюсь сдерживать себя и вслух на нее не злиться.

На картине над камнем склонилась девочка. Экскурсовод говорит, что автор картины описывал этот персонаж как сироту, лишенную всего на земле. Ну, нет, это не я. У меня мама есть, Андрей Владимирович, друзья в школе и дворе, ребята из художки.

На заднем плане картины мать с младенцем прижала к колонне со Змием своего малыша. Это, я думаю, слепая любовь. Он ведь, малыш, не смотрит на Змия, значит, не спасется, и мама его не спасется тоже.

В правой части картины мужчина несет на руках свою обессилевшую жену, которая с надеждой смотрит в сторону Медного Змия. Это, пожалуй, был бы наш Андрей Владимирович. Только у него жены нет и детей тоже. А спас бы он всех. Абсолютно всех вокруг. Велел бы глядеть на Медного Змия. И все бы послушались, будьте уверены!

Андрей Владимирович, как вы уже, наверное, поняли – мой любимый преподаватель в художественной школе. Между собой мы зовем его коротко А. В.

…Так и не найдя подходящего для себя героя на картине «Медный змий», я отправляюсь дальше по залам.

В зале с портретами другой экскурсовод, черноволосый и щеками похожий на хомяка пухлый мужчина, говорит своей группе:

– Здесь вы видите появившуюся в этот период тенденцию изображения так называемых творческих людей. – Экскурсовод снисходительно улыбается, приглашая всех тоже улыбнуться над так называемыми творческими людьми. – На портретах – нарочито взлохмаченные волосы. Небрежная одежда. Направленный в пространство задумчивый взгляд.

Кое-кто из экскурсантов машинально тоже снисходительно улыбается. А я сержусь про себя: «И ничего смешного! Наш Андрей Владимирович именно такой! Он, когда задумывается, волосы рукой взлохмачивает. И костюм у него не новый, хотя всегда аккуратный. Между прочим, Андрей Владимирович выглядит намного моложе этого хомяка-экскурсовода, хотя А. В. глубокий старик – ему пятьдесят лет. Но у него почти нет морщин. Только на лбу, когда он задумывается. И он бегает по утрам и обливается холодной водой. А вот хомяк-экскурсовод – вряд ли!»

С какими картинами мне еще поздороваться? Обязательно нужно заглянуть к Саврасову. А. В. говорит, что «Грачи прилетели» – самая русская картина Русского музея, а может быть, и всей русской живописи.

Я смотрю на птиц, которые кажутся несоразмерно с березой большими. Несколько грачей очерчены так небрежно, что кажется, их нарисовал ребенок. Только все это неважно, вот в чем дело. Эта картина похожа на музыку, от которой что-то сдвигается внутри. Так что Андрей Владимирович прав.

Как получаются такие шедевры? Шедевр, по-моему – вещь, в которой все просто, и она единственная в мире. Вот, например, «Грачи прилетели»: старый забор, остроконечная церковь, птицы, береза и тающий снег. И именно такими они должны быть, а никакими другими. Убери хоть что-то из этого, передвинь, уменьши или увеличь или представь другой оттенок цвета – и всё, эффект уже не тот.

Вообще мне нравятся не все картины, которые все хвалят. Нравится то, в чем есть правда.

Какие знаменитые картины Русского музея мне нравятся, а какие нет?

«Последний день Помпеи». Когда Брюллов ее писал, падал в мастерской в обмороки. Позы людей художник срисовывал с погибших в Помпеях – ездил на раскопки и изучил сохраненные учеными окаменелые останки. Улицу изобразил тоже реальную, помпейскую.

Репин. «Бурлаки на Волге». Мне не очень нравится сюжет (из-за того, что по «Бурлакам» недавно заставили писать сочинение в школе). А нравится то, что с каждым из изображенных бурлаков Репин познакомился. Вел с ними долгие разговоры, расспрашивал про их жизнь. Поэтому они у него получились такими реальными.

Мой любимый художник – Куинджи. «Лунная ночь на Днепре». Правда ли бывает такой пронзительно зеленый свет на ночной воде? Я не знаю, я на Днепре не бывал. Куинджи немного схитрил. Для первого показа этой картины он позвал зрителей и в темном зале одну лампу направил на картину. Все, конечно, ахнули. Сейчас бы сказали, что Куинджи проявил себя как гениальный пиарщик. Но на самом деле почти сразу после этой выставки Куинджи двадцать лет никому не показывал новых картин. А это пиаром не назовешь. Куинджи рано стал сиротой и был в детстве и юности очень беден. А когда начал зарабатывать деньги, то большую часть отдавал безденежным художникам. Так что в нем есть правда. А когда в само́м художнике есть правда, она есть и в его картинах. Это не А. В. сказал. Я сам знаю. Неизвестно почему, но это всегда так.

Картины Айвазовского «Девятый вал» нет сегодня в Русском музее. Ее увезли на выставку в Москву. Айвазовскому, в отличие от Куинджи, помогали близкие люди стать художником. Мне трудно ему простить, что, когда юный и очень талантливый Куинджи, собрав последние деньги, приехал к Айвазовскому, тот дал ему только толочь краски и красить забор. Мне кажется, сам Куинджи бы так не поступил, если бы все случилось наоборот. Чехов писал, что Айвазовский в жизни не прочел ни одной книги и держал себя с людьми свысока. При этом Айвазовский действительно круто рисовал и подарил своему родному городу, Феодосии, в вечную собственность бесплатную воду, проведя водопровод из принадлежавшего ему источника. В картинах Айвазовского, по-моему, есть и правда, и неправда. Я думаю, во всех них чересчур много блеска. Но так как я не сидел на обломке мачты, когда идет девятый вал и светит последний луч солнца, то проверить реальность блеска у меня не получится.

Это все я помню. Андрей Владимирович всегда нам рассказывает не только о картинах, но и о художниках. Как-то А. В. сказал, что в картинах художников, что бы они ни изображали, – их жизнь.

Я посмотрел еще несколько картин, которые люблю. И теперь, волнуясь, иду в особенное место. Пришло время для моей тайны.

Моя тайна

В очень маленьком зале, проходном и даже полутемном, похожем на комнатку в деревенском доме, живут деревенские картины Венецианова.

Все помнят Шишкина и Репина, а Венецианова мало кто.

Я прохожу по маленькому жилищу картин Венецианова и старательно смотрю на деревенские избы и краснощеких крестьянок. Как будто ненароком оборачиваюсь: кто вокруг меня? Две девочки из начальной школы и какая-то женщина рассматривают зимний пейзаж на противоположной стороне. Я стою к ним вполоборота. Значит, они не заметят выражение моего лица.

«Девушка в клетчатом платке».

Какая же она девушка? Это девочка, может, даже моего возраста. Никакие слова: «ясные серые глаза», «пухлые губы с полуулыбкой», «русская красавица» – то, что я сто раз читал про нее в Интернете, – не способны описать, что́ я вижу.

Мир вокруг меня становится неподвижным фоном ее живого лица.

Это к ней я прихожу каждую неделю в Русский музей. Это – мое свидание. Моя тайна. Здесь живет Девочка в Клетчатом Платке. Распечатки ее портрета из Интернета – как слова экскурсоводов о картинах – искажают реальность. Она глядит с этих копий то как будто свысока, то холодно, то меняются оттенки красок. А живая она – только здесь.

Я думаю о том, что красота – это тоже шедевр. Шедевр природы. Единственный в мире.

Если бы я жил двести лет назад и увидел этот портрет – обязательно бы нашел реальную Девочку в Клетчатом Платке! Но такая больше не родится. Бывает сходство лиц. Но если я и найду похожую, она будет – как копия из Интернета…

…Позади меня топают ноги. Мое свидание прервал экскурсовод-хомяк, который дошел со своей группой до этого зала. Сейчас опять скажет что-нибудь не то. Я отхожу и ревниво смотрю, как мужчины в группе задерживают взгляды на Девочке в Клетчатом Платке.

– Художник – Алексей Гаврилович Венецианов, – говорит экскурсовод. – В тысяча восемьсот девятнадцатом году Венецианов покинул Санкт-Петербург и поселился в своем небольшом имении в Тверской губернии. Он перестал писать портреты богатых людей на заказ и перешел к изображению крепостных крестьян.

– Только в мире и есть, что тенистый

Дремлющих кленов шатер.

Только в мире и есть, что лучистый

Детски задумчивый взор.

Только в мире и есть, что душистый

Милой головки убор.

Только в мире и есть —

Этот чистый

Влево бегущий пробор…

Бессмертный Фет и прелестный, извините за рифму, портрет!

Еще чего не хватало! Какой-то пожилой дядя из группы решил продекламировать стихи.

– Очень уместно! – улыбается экскурсовод. – «Девушка в клетчатом платке». Русые волосы девушки, разделенные на пробор, почти полностью укрыты большим темно-синим клетчатым платком.

Ну вот, пожалуйста, – дальше он говорит, что «этот платок, возможно, подарил девушке сам художник в благодарность за позирование, а может быть, это ее личная вещь».

Ясно же, что платок был очень тщательно выбран Венециановым – художник искал краски, подчеркивающие глаза Девочки. И надел он платок на нее специально! Разные художники часто изображали женщин в шляпках, шапочках, беретах, этих… как их… – капорах! Когда я впервые увидел Девочку в Клетчатом Платке, то понял почему. Головные уборы делают женщин красивее. Почему наши современные девочки забыли об этом? Я когда вижу зимой девочек без шапок, про себя улыбаюсь. Правда, смешно – идет девчонка, нос у нее красный от холода, ветер открывает красные уши, вид озябший, под носом подозрительно блестит, все лицо изображает страдание. Но она идет, терпит, думает, что красивая. И тут еще волосы ветер ей в лицо спутанные – бабах!

Пышный платок окружил лицо Девочки на портрете, украсил, как тиара знатную даму. Если мысленно закрыть платок, лицо Девочки остается красивым, но кажется проще.

– Изображение деревенской жизни считалось «низким» жанром, – сообщил экскурсовод. – Венецианов не стал академиком в Императорской академии художеств. В своем имении он обучал живописи крестьянских ребятишек. Художник умер в безвестности.

Комиссия

– Димка! По художке ходит Комиссия! Опаздываем!

Я шел к своему классу, когда меня с этим дружным двухголосым воплем догнали Катя и Алиса (она маленькая, мы зовем ее Лисичка).

Так получилось, что в нашем первом «А» классе из двенадцати человек – две девочки. Естественно, девчонки везде ходят парой. Мы, десять мальчишек, – единый безбашенный ураган. Только Андрей Владимирович с нами справляется на академической живописи. Остальные педагоги на других предметах, как они сами говорят, завидев нас, готовы спрятаться под стол.

Кстати, первый класс в художке – это люди 11–12 лет. В параллельной жизни, в школе, мы пяти- или шестиклассники. Только Лисичка учится в четвертом классе. Ее взяли в виде исключения, она – гений, рисует круче всех в художке. Я учусь в шестом. Из-за школы я и опоздал сегодня в художку: переписывал после уроков сочинение по литературе. То самое, по картине Репина «Бурлаки на Волге»…

– …Комиссия идет к нам в класс! – восклицает тонким голоском Лисичка и указывает тонким пальчиком вперед.

Мы с Катей и Лисичкой, стараясь не топотать, бежим за спинами троих: лысоватого дяденьки в строгом костюме, полной дамы с каштановой башней из волос на голове и тощего мужчины, на ходу поправляющего падающие с носа очки. Смешные, как персонажи из рассказов Чехова! С Комиссией идет Наталия Степановна, директор художки.

Догнав Комиссию, мы с девочками переходим на шаг и с серьезными лицами финишируем на пару метров раньше. Уф! Главное – не подвели Андрея Владимировича!!!

В классе А. В. спокойно стоит у окна. Все двенадцать человек сегодня на занятии – плохо! Мы всегда шумим.

Но сейчас все сидят за мольбертами в полной тишине.

У меня в голове вспыхивает, как нарисованная красной краской точка, тревожная мысль. Ой, сейчас достанется Андрею Владимировичу от Комиссии и Наталии Степановны!!! Дело в том, что у нас по расписанию должна быть акварель. Но мы с акварелью давно справились. И упросили А. В. учить нас масляной живописи. А в программе художки в первом классе нет живописи масляными красками. Считается, что она для нас еще сложная. А. В. учит нас тайно…

Катя повернулась ко мне от своего мольберта в первом ряду. Ей, похоже, пришла та же мысль. Мы спрашиваем друг друга глазами: что делать? Спрятать масляные краски, лежащие перед мольбертами? Нет, поздно! Комиссия вошла!

На столе перед классом – натура: каравай, солонка и пара яблок на полотняной скатерти.

– Отлично, отлично! – говорит Лысоватый. – Хлебом-солью нас встречают! Приятно!

И в секунду протянул руку к караваю, оторвал кусок и съел.

Тетенька с башней на голове ухватила одно яблоко. Лысоватый, свободной от каравая рукой, – второе. Очкарику яблок не осталось, и тогда он сослепу взял раскрашенную грушу из папье-маше на столе у Андрея Владимировича. Мы следили за очкариком с восторгом. Он грушу откусил. С задумчивым видом пожевал. И, так как плюнуть явно постеснялся, кажется, проглотил.

Мы, как разведчики в тылу врага, стараемся не смеяться. Сидим с неподвижными лицами.

– Как зовут преподавателя? – спрашивает Лысоватый Наталию Степановну.

– Я и сам могу ответить. Андрей Владимирович Соколов, – говорит А. В.

– Ну, рассказывайте. Чему вы тут детей учите?

– Коротко, пожалуйста! – попросила директор А. В.

Тут мы прям Андреем Владимировичем загордились. Смотрит он в лицо Лысоватому и отвечает:

– Ну, если коротко. Акварель. Упражнения на цветоведение, растяжки, контрасты, объем, отрисовка цветового круга. Рефлексы, полутона. Колорит, оттенки и сочетания цветов. Рисунок. Штриховки, объемы, эллипсы, точки схода. Теоретический курс. Древнерусское искусство: иконография, школы, средневековые архитектурные стили… Про холодные и теплые цвета вам, надеюсь, не нужно пояснять? – вдруг коварно спросил А. В. кивавшего Лысоватого, который явно давно уже не понимал, что тот говорит.

– Не-ет, не нужно! Всё предельно ясно! – поспешно ответил Лысоватый. – А как вы их нагреваете?

Дама с башней и Наталия Степановна переглянулись.

– Кого? – без выражения уточнил Андрей Владимирович.

– Да вот эти ваши… теплые цвета! – Лысоватый указал на набор красок у ближнего к нему Катиного мольберта. – Какой прибор используете для нагревания? – Это он повернулся уже к Наталии Степановне. – С противопожарной безопасностью в школе все в порядке?

– А мы их летом не нагреваем, – отвечает Андрей Владимирович. – Зимой же, знаете, нагреваем на батареях. – И показывает с серьезнейшим видом на батарею отопления в классе. – Батареи у нас еле теплые. Так что пожарная безопасность соблюдена. А вы, простите, откуда к нам приехали?

– Оттуда! – Наталия Степановна указала пальцем правой руки вверх и погрозила кулаком левой А. В. из-за спины.

– Разрешите походатайствовать у столь высокой комиссии о холодильнике.

– Каком холодильнике? – благодушно спросил Лысоватый, которому понравился андрейвладимирычев просительный тон.

– Да вот, холодные цвета требуется побольше заморозить. И масло опять же надо хранить.

– Масло?

– Что пишут обычно под картинами? «Холст, масло»! А масло – оно ведь без холодильника тает.

– Нет, холодильник я не могу. По смете не положено!

Тут уже не только Наталия Степановна и дама с башней перестали понимать, зачем А. В. издевается над Лысоватым, но и даже мы.

– А что нам говорит письмо (Андрей Владимирович указал пальцем вверх) Министерства культуры Российской Федерации от 19 ноября 2013 года номер 191-01-39 дробь 06 – ГИ?

Лысоватый молчит, видно, вспомнить не может. А А. В. хитрый – номер письма на бумажке на своем столе подглядел.

– Федеральные государственные образовательные стандарты для дополнительного образования законодательством не предусмотрены, так? – спрашивает А. В. Лысоватого.

– Не предусмотрены.

– Так что мы должны руководствоваться письмом от 19 ноября 2013 года номер 191-01-39 дробь шесть – ГИ. – Тут Андрей Владимирович взял бумажку со стола и прочитал: – «Особенности осуществления образовательной и методической деятельности при реализации дополнительных общеразвивающих программ в области искусств определяются Школой самостоятельно с учетом Рекомендаций».

– Рекомендаций! – машинально повторил запутавшийся Лысоватый.

– Чьих рекомендаций? Вы ведь – представители (А. В. снова указал пальцем вверх). – Следовательно: ваших рекомендаций!

– Мы холодильник не можем. Не положено, – заупрямился Лысоватый.

– Ладно, – сдался Андрей Владимирович. – Масло ребята дома в холодильниках заморозят. Но вы же можете рекомендовать ввести масляную живопись во втором семестре первого класса? Холсты и краски у них уже есть! Покупать ничего не надо! – Андрей Владимирович показал на наши мольберты.

– Это мы можем! – Лысоватый обрадовался. – Рекомендуем! – И махнул щедрой рукой на наши масляные краски.

Комиссия заторопилась и вышла. Побежавшая вслед Наталия Степановна задержалась в дверях и, как змея из кустов, прошипела оттуда Андрею Владимировичу:

– Это – злостное нарушение! Вы знаете, что масляную живопись положено очень осторожно вводить в программу только во втором семестре третьего класса! А вы уже купили им холсты и краски!

– Вы же слышали! Там (А. В. указал пальцем вверх) РАЗРЕШИЛИ!

Вот когда мы, наконец, громыхнули смехом!..

…Я думаю, ни одному художнику в мире не приходилось рисовать надкусанный каравай! Так что наши двенадцать работ станут первыми в истории искусства.

А Комиссия еще полдня ходила по художке. В классах перед детьми и на полках стояла натура. Старое радио, патефон, круглый советский будильник с остановившимися стрелками. Треснувший глиняный кувшин. Ваза с отколотым краешком. Стертые пуанты балерины. Нерабочий микроскоп. Старинная выцветшая скатерть. Плюшевый потертый мишка. Словом, всякие разнообразные предметы, трудные для изображения, которые наши преподаватели раздобыли и принесли для ученических картин.

Несмотря на подхалимаж Наталии Степановны и чаепитие в ее кабинете, после которого Комиссия и директор вышли с красными лицами неровной походкой, Лысоватый записал в отчете (копия пришла потом в художку):

«Школа завалена старыми вещами, неработающей техникой и битой посудой…»

Вурдалаки на Волге

«В третий раз переписывать сочинение по „Бурлакам на Волге“ – это уж слишком!» – подумал я.

– В третий раз переписывать сочинение по «Бурлакам на Волге» – это уж слишком! – воскликнула Нина Сергеевна. – Подожди меня в коридоре, мы поговорим.

И вот я стою в коридоре перед открытой дверью кабинета русского языка и литературы и жду. Уроки у всей школы закончились. Только в кабинете наша учительница Нина Сергеевна слушает какого-то двоечника.

– На картине «Март» мы видим март, – говорит парень.

Что ж – не поспоришь! Мальчишка мелкий, похоже, класс третий-четвертый. Я вспомнил: Нина Сергеевна сегодня уходила в началку вести урок вместо заболевшей учительницы.

– Кто автор картины? – спрашивает Нина Сергеевна.

– Этот… Ленин?

– Левитан! Эх ты, Коля Будкин! Ваша Антонина Михайловна мне сказала, что вы всем классом составляли устный рассказ по картине «Март». Ты принимал участие в этом?

– Нет. Антонина Михайловна нам всё это… ну… сказала написать.

– Продиктовала?

– Ага.

– А запись у тебя есть?

Парень достал из сумки и протянул ей тетрадку.

Нина Сергеевна открыла тетрадку, и лицо у нее стало озадаченным.

– Так. Эти иероглифы я не разберу. Ты сам можешь прочесть?

Парень долго читал и разобрал одну фразу:

– Зима пришла!

– Может, зима прошла? – удивилась Нина Сергеевна.

Парень снова заглянул в тетрадку:

– Нет. У меня зима пришла.

И Коля Будкин начал рассказывать, иногда подглядывая в свою запись:

– Небо безбро… безбло… безбоблачное! Небо как будто радуется на солнышке, взбрыкивая своей голубизной. На картине художник изобразил половину дома. Половина у него желтая. Деревья синие, а тени от них зеленые. Нет, наоборот, – поправился Коля, сверившись с тетрадкой.

– Иллюстрация в учебнике отвратительная, – сказала, поглядев в конец книжки, Нина Сергеевна. – Что-то серо-буро-малиновое.

Коля Будкин принял это как поддержку и продолжил увереннее, постепенно увлекаясь собственным рассказом:

– Большой редкостью на картинах художника есть живые существа. На этом произведении он показал нам одинокую лошадь. Хозяин положил сено, но пока он его не ест. На дороге снег коричневый, наверное, на ней были люди. В сугробах тоже видны следы человека. Снег тает. Положенные на нем кучи уменьшаются. Все это сопровождается дутием ветра и звуком падающих капель. Таким образом, автор дает нам возможность услышать звучание природы и даже почувствовать ее запах! – закончил свою речь Коля Будкин.

Нина Сергеевна приложила к нижней части лица раскрытый учебник, так что мне и Коле Будкину были видны только ее глаза.

– Это потрясающе! – сказала наконец, отняв учебник от лица, учительница.

Коля Будкин широко улыбнулся:

– Мама говорит, что Антонина Михайловна ко мне придирается! А я умный и достоин быть отличником! Мне пятерка?

– Это потрясающе! Коля Будкин! Тебе дана редкая возможность!

Коля улыбнулся еще шире.

– Ты – житель Санкт-Петербурга! Ты можешь хоть каждый день посещать Эрмитаж, Русский музей – притом бесплатно, потому что ты еще школьник!

Улыбка двоечника начала потихоньку таять, как левитановский снег.

– Ты можешь на метро или автобусе доехать до картин, увидеть которые мечтают миллионы людей – копят на это деньги и стремятся сюда за тысячи километров! А ты, Коля Будкин, ты… Ты – мальчик, который напрасно живет в Санкт-Петербурге!

– Ничего не напрасно, – уверенно сказал Будкин. – Я в аквапарк хожу. Каждое воскресенье. И в парк, где машинки и карусели. А это чево это у вас? – Он показал на тему, написанную Ниной Сергеевной на доске для нашего шестого класса. – Гы-гы. Вий? Я по телику видел. – Выходя из кабинета, Будкин подмигнул мне: – Тоже сочинение? Вурдалаки на Волге? На столе у училки лежит.

Я зашел, по пути машинально перечитав тему на доске: «Сочетание реалистического и мистического в повести Н. В. Гоголя „Вий“». И подумал, что наша Нина Сергеевна, как Андрей Владимирович в художке, часто идет против правил. Вот «Вия» в школьной программе нет, а она с нами читает. Директорша тоже ее небось ругает, как нашего А. В. – Наталия Степановна.

Я выступаю в трамвае

– Ох, Дима! – воскликнула Нина Сергеевна. – А у меня на тебя совсем времени не осталось! Нужно внучку из садика забирать! Ты прости меня. Что же нам с тобой делать?

– Я знаю о «Бурлаках»! – сказал я. – Вы понимаете – проблема как раз в том, что я слишком много знаю о «Бурлаках»! И о Репине тоже! А сочинение… Мой учитель в художке, Андрей Владимирович, – он говорит, что писать сочинения о картинах нельзя! Недопустимо! Это просто не получится – передать в словах мысль художника. Поэтому – вы замечали? – экскурсоводы в музеях всегда говорят о картине не то, что ты о ней чувствуешь. И наоборот, кстати, тоже – никогда нельзя точно нарисовать то, что описано словами.

– Парадокс. Неожиданный. В чем-то я с вашим Андреем Владимировичем согласна. Но словесное описание картины развивает речь.

– Оно развивает неправду.

– Дима, ты упрямый человек. Как же ты собираешься доказать мне, что знаешь все о «Бурлаках» и Репине, если не хочешь писать сочинение?

– Давайте я вас до дома провожу? А по дороге всё-всё расскажу! И поднесу вашу сумку заодно! Вон у вас сколько тетрадок! Наши да еще из начальной школы!

– До моего дома двадцать минут на трамвае.

– А у меня сегодня художки нет. Я не тороплюсь!

– Надеюсь, ты понимаешь, что твоя доброта не спасет тебя от потенциальной третьей двойки за «Бурлаков»?

– Не беспокойтесь! Я понимаю.

Я взял ее сумку с тетрадками, и мы пошли к трамвайной остановке.

– Мне нравятся трамваи, – сказал я. – Они похожи на маленькие поезда. А поезд – это путешествие. А путешествие всегда веселое.

– Петербургские трамваи – часть истории нашего города. А история – вещь не всегда веселая, – откликнулась Нина Сергеевна. – До войны моя мама жила вот в том доме, – она показала на старый серенький трехэтажный дом через дорогу. – В сорок первом маме было четыре года. Мамочка шла со старшей сестрой вот по этой стороне улицы, когда началась бомбежка. Трамвайные пути переходил какой-то мужчина. Осколком бомбы ему оторвало голову. А он пару шагов еще шел. Без головы. Потом упал. И кровь хлестала на рельсы. Мамочка это очень хорошо запомнила. Это страшно. Но это поколение – детей блокады – удивительно мудро и оптимистично. Они ценят и любят жизнь. У нас на даче всегда жили какие-то животные: белка, подраненная собакой, ворона со сломанным крылом, бессчетное число брошенных котят. Мамочка не любит из всех живых существ только одних: бабочек-капустниц. Это были главные враги блокадников. Они сжирали капусту, которую ленинградские дети высаживали весной прямо на городских улицах, на клочках земли. Вот здесь, – она показала на деревья у трамвайной остановки, – был в блокаду мамин огородик. Мама со старшими сестрами сажала тут капусту, лук, петрушку и укроп. Этих двух ее сестер уже нет в живых. Умерли после войны. От скарлатины. Тогда дети умирали от скарлатины. Теперь забыли про эту болезнь. Есть прививки. Теперь о многом забыли… – Нина Сергеевна задумалась.

– Вы с нами всегда говорите как со взрослыми! – сказал я, потрясенный. – И на уроках тоже. Это так здо́рово, честное слово! Так только еще Андрей Владимирович с нами говорит. Тот учитель из художки. Все другие учителя… и наши родители тоже – они думают, что мы маленькие. Мамы вообще будто сговорились считать нас вечными шестилетками, которые пропадут, если выйдут самостоятельно за порог дома! А ведь это не так. Мы давно уже взрослые! И всё понимаем!!!

– Однако, мы сели в трамвай. У тебя есть двадцать минут убедить меня, что ты взрослый. Что же ты хотел рассказать мне о Репине?

После ее рассказа о блокаде трудно было взять и сразу перейти к Репину. Но я вдруг понял, что здесь есть что-то общее.

– Вот вы сказали про оптимизм. И про любовь к жизни. А Репин – он таким и был! Когда ему стало семьдесят лет, у него отнялась правая рука. И тогда он научился рисовать левой рукой. Придумал, как держать палитру: скрепил доску для красок ремнями и перебросил ее через шею. И написал собственный портрет – портрет немощного старика. Но это потом… А сначала… сначала ему было двадцать четыре года. И он написал свою первую серьезную картину. Это были – «Бурлаки на Волге»!

Нет! Можно я с начала начну? Сначала было его детство! Детство – это же очень важно! Важно, кто твои родители и откуда ты взял то, что в тебе стало!

– Да, это важно, – подтвердила Нина Сергеевна.

– Так вот. Отец Репина был солдат, который после окончания службы начал торговать лошадьми. Мама Репина была грамотной, много читала своим детям и организовала школу для крестьянских ребят. Как-то к ним в дом приехал двоюродный брат Репина и привез акварельные краски. С этого момента жизнь Репина изменилась навсегда. Можно я прочитаю в Интернете? Там очень важно, а я не помню наизусть!

– Прочитай, – сказала Нина Сергеевна.

Пока я открывал страницу в телефоне, заметил, что некоторые из сидящих вокруг людей слегка повернулись и слушают.

– Вот! «Как вспоминал впоследствии сам художник, его жизнь изменилась в тот момент, когда он увидел „оживление“ арбуза: черно-белая картинка, размещенная в детской азбуке, внезапно обрела яркость и сочность». Репин пишет: «Чтобы меня утешить, Трофим оставил мне свои краски, и с этих пор я так впился в красочки, прильнув к столу, что меня едва отрывали для обеда и срамили, что я совсем сделался мокрый, как мышь, от усердия и одурел со своими красочками за эти дни». Вы понимаете?! Это были дни, когда в Репине родился художник!!!

– Я понимаю, – сказала Нина Сергеевна.

– Ну а потом… Он учился у одного мастера. Иконописца. И прослыл талантом. В шестнадцать лет он ушел из дома. В иконописную… – я подглядел в Интернете, – артель. Бригада такая. Они ездили по городам и писали иконы на заказ. И однажды работали около города… – я опять подглядел, – Острогожска. Это городок, в котором гордились своим знаменитым земляком – Иваном Крамским.

– Незнакомка, – сказала сидящая впереди нас с Ниной Сергеевной старушка.

– Что, извините? – спросил я.

– Крамской. «Незнакомка». У меня дома висит репродукция, – важно пояснила старушка. – Мой супруг считает, что эта прелестная дама похожа на меня.

– Я вас поздравляю. Но попросил бы… Вы понимаете?! Я ведь рассказываю!

– Что вы, мадам, в самом деле? – поддержал меня мужчина в рабочем, немного грязном комбинезоне, стоявший в сторонке от других пассажиров. – Мне вот ехать далеко. Хоть послушать что-то приличное, а не это наблюдать. – Он показал на маленький телеэкран с рекламой перед нашими глазами.

– Узнав, что Крамской уехал в Петербург учиться живописи и стал мастером, Репин решил сделать так же. Он взял все свои заработанные деньги и поехал. Его не сразу приняли. Но он со второго раза успешно сдал экзамены в Академию художеств. И потом он нашел Крамского, который ему помог.

– Сейчас-то, пожалуй, никто не помог бы, – с досадой сказал мужчина в комбинезоне. – Эх! Были люди!!!

– В двадцать четыре года Репин увидел бурлаков на Волге. Он ездил туда на этюды. На Волге наверняка очень красиво! И он сначала хотел написать рядом с бурлаками дачников, которых он действительно видел в тот день на берегу. Праздные люди и люди, тянущие лямку. Контраст! Но потом он отказался от дачников. Это как раз сделало картину выдающейся. Я это очень понимаю, но не могу сам выразить словами. Можно я опять – из Интернета? Цитату?

– Валяй! – разрешил мужчина в комбинезоне.

– «По словам немецкого историка искусства Норберта Вольфа, картина „Бурлаки на Волге“ произвела сенсацию в международном художественном сообществе, потому что ее автор „монументализировал жанровую сцену, низшую в академической классификации“. Группа персонажей, помещенная в „экзистенциальный и примордиальный“ ландшафт, напоминает процессию проклятых из „Божественной комедии“ Данте».

– При морде… Что у него? – заинтересовалась старушка, считавшая себя похожей на «Неизвестную» Крамского, которую она называла «Незнакомкой».

– Ну, это я так понимаю, – стал рассуждать я. – Они – бурлаки – похожи на монумент. На памятник. А ландшафт… фон вокруг них – правильно Репин не стал писать дачников! – как будто фантастический. Не из земного мира. И они – бурлаки – как будто олицетворяют всех людей вообще. Не только именно бурлаков, или там строителей, или шахтеров – тех, кто тяжело трудится, – а вообще всякого, любого человека. Бурлаки – это все мы!

– Слово «примордиальный» ты понял верно. «Экзистенциальный» тоже, – сказала Нина Сергеевна, которая до этого долго сидела молча.

– Как же он так… С рукой-то в старости оплошал? – посочувствовала старушка-«Незнакомка» Репину. – Старость не радость, прости господи! Вон какой… хороший, видать, человек был. Бурлаки – это все мы! Слыхали? – Старушка повернулась к пассажирам, ища понимания.

– А нам говорили в школе, что это картина про тяжкий труд наемных людей и ужас капитализма, – сказал старичок в черном плаще и коричневом берете.

– Скажу вам: и нам тоже! – откликнулась девушка с фиолетовыми волосами и пирсингом в нижней губе.

– Все картины, которые писал Репин, были о людях! – отозвался я старушке. – Он любил людей! И жизнь! И всякое творчество, не только живопись! Он читал книги всех писателей, портреты которых рисовал! Очень любил Толстого. Вечерами, закончив рисовать, Репин отправлялся на встречи с Толстым. Писатель и художник гуляли вместе и иногда, увлекшись разговором, уходили так далеко, что обратно приходилось нанимать конный экипаж. Мало кто знает – Толстой был однажды переписчиком во время всероссийской переписи населения и ходил по бедным кварталам. А Репин его сопровождал и делал зарисовки людей. Музыку Репин тоже любил. Когда он писал «Бурлаков», то слышал в своей памяти народную, с размахом, «Камаринскую» Глинки, а еще читал в это время «Илиаду» Гомера. Репин подружился с человеком по фамилии Канин, увидев которого сразу понял: вот он, бурлак на его будущей картине! И рассказывал своим друзьям об этом Канине – представляете! – не с меньшим восторгом, чем о Льве Толстом! Репина целиком захватывала будущая картина. Он ездил в далекую даль, чтобы найти и нарисовать старинные кувшины и одежду для картины «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». А когда увидел бурлаков на Волге, то – он сам потом вспоминал – будущая картина была у него на уме и во время игр с товарищами в городки, и когда он разговаривал со знакомыми барышнями.

– Молодец! – сказала старушка-«Незнаком-ка», как будто с кем-то споря. – Нечего на этих барышень внимание обращать.

Я продолжил.

– Репин был очень требовательным к себе. Когда Третьяков уже вывесил его картину «Не ждали» в своей галерее, Репин прокрался в зал и потихоньку начал перерисовывать выражение лица одного из героев, чтобы точнее передать переход от удивления к счастью. Для картины «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» черты запорожцев Репин отыскивал во всех знакомых. У писателя Мамина-Сибиряка, например, художнику приглянулись веко для одного из героев и глаза – для другого. Вся семья Репина в то время жила запорожцами: художник каждый вечер читал вслух стихи и рассказы о запорожцах, его дети знали наизусть всех героев, играли в них, лепили из глины Тараса Бульбу, Остапа и Андрия и могли на память рассказать текст из письма казаков султану.

– И на деток своих, значит, времени не жалел. На их воспитание. Не то что некоторые… – Старичок в коричневом берете посмотрел на девушку с фиолетовыми волосами и кольцом в губе.

– Он и на посторонних людей времени не жалел! – поддержал я. – В доме Репина постоянно жили какие-нибудь ученики! И ездили вместе с ним на этюды! Он пожертвовал свою картину в помощь голодающим. А в Русско-японскую войну Репин передал десять тысяч рублей, полученные за одну из картин, на нужды флота. Это были огромные деньги в те времена! Картина называлась «Торжественное заседание Государственного совета». Ее Репин рисовал уже левой рукой – правая к тому времени отказала. Потом он сразу уехал на дачу в Финляндию. И так случилось, что на этой даче – она называлась «Пенаты» – Репин остался на всю жизнь. В 1918 году эта территория стала финской. И художник оказался отрезанным от России. Он умер в 1930 году и был похоронен в парке усадьбы Пенаты. Но в одном из последних писем друзьям художник успел попрощаться со всеми. Я прочитаю в Интернете: «Прощайте, прощайте, милые друзья! Мне много было отпущено счастья на земле: мне так незаслуженно везло в жизни. Я, кажется, вовсе не сто́ю моей славы, но я о ней не хлопотал и теперь, распростертый в прахе, благодарю, благодарю, совершенно растроганный добрым миром, так щедро всегда меня прославлявшим!»

Старушка-«Незнакомка» утирала слезы платочком.

– Спасибо, парень! – сказал рабочий в комбинезоне и хлопнул меня по плечу.

Люди в трамвае зааплодировали.

Мы вышли с Ниной Сергеевной – была как раз ее остановка.

– Еще чуть-чуть осталось! В книге «Далекое близкое» Репин написал о себе. Я прочитаю!

И, одной рукой неся ее сумку, второй я раскрыл страницу в телефоне:

– «Репин писал: „Мне нет дела до красок, мазков и виртуозности кисти“. Репин отвергал „акробатику кисти, живописность ради живописности“ и, как Крамской, считал, что „драгоценнейшее качество художника – сердце“. Кистями он работал практически вслепую, стараясь не отрывать взгляда от сидящего перед ним человека. Руки сами выхватывали нужную кисть, сами смешивали краски в должных пропорциях, а он и не замечал всей этой технологии творчества, так как она стала для него подсознательной. Он умирал в Пенатах стариком, лишенным руки. Но ежедневно почтальон приносил ему письма из России. На каждое из писем Илья Ефимович отвечал сам. Таким же обязательным занятием было у него и чтение ежедневных газет. До смерти он читал книги».

– Мы пришли, – сказала Нина Сергеевна. – Тебе пятерка.

– Я же ничего не написал!

– Это неважно!

– Ого! Вы все-таки ужасно похожи на нашего Андрея Владимировича из художки! То есть – очень похожи! – поправился я.

Я занес в ее квартиру и поставил на пол тяжелую сумку с тетрадками. И вдруг – в открытую из прихожей дверь в комнату – увидел на книжной полке большую черно-белую фотографию. Портрет А. В.

Тайна Нины Сергеевны

На меня смотрел наш Андрей Владимирович в молодости! С черной кудрявой шапкой волос и забавными черными тонкими усиками. Но это был точно он! Или… Бывает ведь сходство лиц?!

Я снял ботинки и прошел в комнату.

– Поставлю сумку тут! Она тяжелая!

– Да ты – наш человек! – похвалила меня за что-то Нина Сергеевна. – С порога – сразу к книгам!

Я не понял ее.

– Видишь ли… В советское время хорошие книги были дефицитом. Как и многое другое… И сложилась любопытная привычка. Каждый интеллигентный человек, приходя в гости, сразу направлялся к книжным полкам. Жадно рассматривал корешки книг. И, углядев хорошую, просил взять ее у хозяев – почитать. Некоторые забывали возвращать… – Нина Сергеевна улыбнулась.

– Да! Какие замечательные книги! А это ваш… муж? – спросил я, показывая на фотографию.

Я понимал, что мой вопрос слегка неделикатен. Но я же еще ребенок. Мне можно!

– Нет. С мужем я развелась. Десять лет назад. Это мой… любимый человек, – ответила Нина Сергеевна. – Когда-то… давным-давно… мы мечтали пожениться. Сто лет назад! Тогда я была молода и красива.

– Вы и сейчас – наш историк говорит! – самая красивая учительница в школе!

Я думал, как же мне спросить: Андрей Владимирович это или нет?

– У историка плохое зрение.

– У вас отличное чувство юмора! А еще… Вы как будто никогда не помните, что вы – самая красивая учительница. А это, мне кажется, самое ценное, что может быть в красивых женщинах.

Я подумал, сейчас она скажет: «Ты ведь уже получил свою пятерку. Не нужно льстить!» А потом вдруг понял, что она этого сказать не может. И она, действительно, не сказала. И тогда я решился.

– Я спросил, потому что этот человек на портрете похож на моего учителя в художке! Того самого! Про которого я вам рассказывал. Его зовут Андрей Владимирович! Соколов!!!

Я был ужасно бестактен. Даже для ребенка. Но я не мог этого не сказать. Потому что видел ее глаза, когда она взглянула на его фотографию. Всего несколько секунд. Мир вокруг стал для нее неподвижным фоном его живого лица.

– Надо же! Поразительно. Полный тезка! Но это весьма распространенные имя, отчество и фамилия, – ответила она совершенно спокойно.

– Я почти уверен – это он!

– Нет, Дима, это не он. Того человека тоже звали Андрей. Владимирович. Соколов. Но он умер. Тридцать лет назад. Я не хотела бы об этом больше говорить. Ты прости меня. Я тебе благодарна за то, что ты донес сумку. Но мне нужно идти в садик за внучкой. Дочка и зять на работе. Ты, если хочешь, посиди, меня подожди. Хочешь чаю?

– Нет, спасибо!

Я вышел вместе с ней. Почему-то меня волновала вся эта загадочная история с фотографией. Мне нравилась Нина Сергеевна, так же как и Андрей Владимирович. Они оба классные. Они – лучшие взрослые в моей жизни. После мамы, конечно. И оба одинокие. Что-то случилось тридцать лет назад, с чем надо было разобраться.

Я решил пойти к Кате из художки. Она не знает Нину Сергеевну, потому что учится в другой школе, но хорошо знает А. В. Она – мой друг и девочка. Она должна разбираться в любви. А то я чего-нибудь во всем этом могу испортить.

Мы с Катей идем в разведку

– Пойдем к А. В. домой! – придумала Катя. – И повод есть! Купим торт и поздравим! От всего класса!

Повод, действительно, был. Сегодня наш первый «А» сдал картины и получил хорошие отметки за второй семестр.

Вчера в девять вечера мы отмывали заляпанный масляными красками класс, фотографировали свои рабочие фартуки и – что уж там! – собственные лица и руки – украшенные, как выразился А. В., «в экспрессионистской палитре». Надеюсь, мама не увидит мою страничку с этими фотками в ВКонтакте.

Наши работы – древнерусские храмы – принимала директор художки Наталия Степановна. Поэтому мы очень старались. Ходили слухи, что директор хочет уволить А. В. За то, что ввел масляную живопись раньше времени у нас в первом классе. И вообще за вредное, как сказала директор, свободомыслие.

– Меня уже лет двадцать хотят уволить, – отшучивался перед нами А. В. – Это даже неплохо было бы! Я готов! Наконец-то займусь собственным творчеством, а не чужим!

– Это он нас так готовит. На всякий случай, – сказала Катя. – Чтобы мы не переживали. А сам без нас не может.

Катя реально умная девчонка.

Вчера утром накануне просмотра А. В. чуть сам не уволился. Мы перестарались, разнервничались и испортили работы. Из наших двенадцати храмов у пяти были жуткие тени, у четырех уехали в стороны двери и окна или покосились кресты. Лисичка в последний момент решила сделать над церковью закат, перепачкала гениальное ночное небо кармином и разревелась… А я вообще стер на своей церкви купол.

А. В. просидел с нами весь день. К девяти вечера все картины были дописаны. Он не сделал на них ни одного мазка, хотя у любого тут чесались бы руки. Но это – принцип Андрея Владимировича. Другие преподаватели, не спрашивая, дорисовывают на ученических картинах то, что требуется, или исправляют. А. В. – никогда.

– Это же ваши картины, а не мои! – говорит он. И тут же подшучивает: – Я под этим безобразием подписываться не хочу!

И все ребята в художке завидуют нам. Потому что другие преподы лезут кисточкой или карандашом в ученические работы и почти ничего не объясняют на словах. Это обидно на самом деле. Ты так ничего и не понимаешь – в чем же ошибка? И работа становится уже не твоей.

Сегодня утром Наталия Степановна приняла наши работы и выставила положительные отметки за семестр. Ура! Мы не подвели А. В.!!!

Мы с Катей выпросили деньги у мам, купили небольшой тортик и цветы и пошли к А. В. домой. Без предупреждения.

– Это что еще такое? – Он открыл дверь и уставился с недовольным видом на торт.

– Мы пришли поздравить вас и нас с окончанием учебного года! – говорит Катька и улыбается самой девчачьей улыбкой и хлопает ресницами. И делает с этим маневром два шага вперед. Я же говорил, Катя очень умная.

А. В. растерялся и пропустил нас в дверь.

Он пошел кипятить нам чай. А Катька выпросила у него фотоальбом. Сказала, что она обожает смотреть старые фотографии.

Мы уселись вдвоем на диван и стали скорее листать альбом.

– Похожа на твою Нину Сергеевну? Нет? А вот эта? – спрашивает шепотом Катька и переворачивает страницы.

Я тоже шепчу ей в ответ:

– Нет. Вроде не она. Нет, не похожа!

Несколько фотографий были групповые. Узнать А. В. в составе класса и институтской группы было сложно. Найти Нину Сергеевну за такой быстрый промежуток времени – тоже.

– Сколько ей лет? – шепчет Катя.

– Я не знаю! Мне кажется, она моложе А. В. Но с этими женщинами все непонятно!

А. В. вернулся из кухни. Принес чашки с чаем. Потом еще два раза ходил за сахаром, ножом, ложками и тарелками для торта. Мы так ничего и не нашли в альбоме.

– Какие интересные фотографии! – говорит Катька. – А вы были когда-нибудь женаты?

Он чаем поперхнулся.

– Нет.

– Ой, как жаль.

Она явно хотела дальше спросить: «А была ли у вас любимая женщина?» И А. В. бы нас тогда, пожалуй, выгнал. Я Катьку опередил:

– А не случалось ли с вами… лет тридцать так примерно назад… – несчастного случая?

– Да! – поддержала Катька. – Какого-нибудь такого небольшого? Но несчастного?

– Чтобы вы как будто умерли! – пояснил я.

– Дети! – говорит А. В. – Вы меня с ума сведете! Что вам надо? Отвечайте! А то выгоню!

И я ему все рассказал. Про Нину Сергеевну, какая она замечательная, и про его портрет у нее в комнате.

– Она такая же, как вы! Понимаете? Она ведет у нас в школе литературу. И всегда рассказывает нам про жизнь писателей! Так же, как вы – про жизнь художников! Она тоже говорит, что в картинах… то есть в книгах писателей, о чем бы они ни писали – их жизнь! И что плохой человек не может создать хорошую книгу! Что Гений – это Совесть! Вы с ней очень похожи, очень! Как же я раньше этого не замечал?!

– Так вы ее портрет у меня искали в фотографиях? Вы его не найдете. Я выбросил все фото, на которых она была. Нина… Сергеевна – действительно, прекрасный человек! Она всегда была умна.

– И красива. Наш историк говорит: она самая красивая учительница в школе!

– Историк?..

– Не только историк! Все так говорят! А какая она справедливая!

И я рассказал ему про Колю Будкина. Катька хихикнула. Но А. В. не засмеялся.

– «Ты – мальчик, который напрасно живет в Санкт-Петербурге»! Сильно! Да, она прекрасная женщина. И человек. Но она предала меня. Тридцать лет назад. Несчастный случай, вы спрашивали? Что ж. Да, пожалуй. Любовь сама по себе – это несчастный случай.

И он засмеялся. Но ему не было смешно.

– Она думала, что вы умерли! – хором воскликнули мы с Катей.

– Когда я поздравил ее у ворот ЗАГСа, где она стояла в белой фате рядом с женихом, я был вполне себе еще жив! – А. В. опять невесело засмеялся.

– И кто он? – нечаянно вполголоса спросила Катька. И зажала себе рот ладошкой.

Но А. В. ответил:

– Я скажу вам всё это раз. Один только раз. Чтобы больше вы меня не возвращали к этой истории. Его зовут Лев Малякин. Он – художник.

– Наверное, плохой художник! – поспешил сказать я. – Вы лучше, это точно!

– Лев – один из самых успешных российских художников. Он живет в Москве. Даже его небольшие эскизы стоят не менее двух тысяч долларов.

– Ого! – опять машинально отреагировала Катя и повернулась ко мне с досадливой гримаской на саму себя.

– Да вы, собственно, можете посмотреть работы Малякина, – сказал А. В. И достал с книжной полки художественный альбом. Дорогой, с мелованной бумагой.

Мы рассмотрели картины. Они были классические и холодные. До деталей выписаны – не придерешься. Только во всем этом не было ни капельки жизни. Одна картина называлась «1920-й. Последняя волна». Там была палуба корабля, на переднем плане – нагромождение всяких вещей (по-моему, излишнее, так что не хотелось их рассматривать), а по центру – девушка, воздевшая руки к небу, грозящий крестом зрителям священник и несколько белогвардейских офицеров с довольно бессердечным выражением лиц. С десяток персонажей художник просто повернул к зрителям тылом, видно, чтобы с ними не мучиться.

– Мне не нравится. Правда не нравится, – сказал я.

– Мне тоже. Эти картины все холодные, – поддержала Катя.

– Лёва Малякин всегда хорошо рисовал, – благородно продолжил А. В., – мы учились вместе в художественной школе. Той, где вы теперь учитесь. И Нина… Сергеевна тоже.

– Она училась в художке? – удивился я.

– Да. И неплохо рисовала. Но потом она выбрала другую стезю. Поступила на филологический. А мы с Лёвой – в Академию барона Штиглица. Мухинское художественное высшее училище, по-советски. В знаменитую Муху. Лёва был лучшим среди нас. Он легко завоевывал все возможные награды. Только один раз меня, а не его послали по итогам конкурса в Прагу. На последнем курсе.

– Ого! Это, наверное, было очень круто?! – преувеличенно восхитились мы с Катей.

– Я не поехал. Нина как раз тогда вышла замуж за Льва. У меня была жуткая депрессия.

Мы не спросили, жалеет ли он об этом. Всё было и так ясно. Его соперник женился на красавице Нине Сергеевне и стал известным художником. А он, Андрей Владимирович, – всего лишь учитель в самой обыкновенной питерской художественной школе. Самый лучший учитель на свете!!! Но мне и Кате подумалось сейчас, что А. В. считает себя неудачником. И сказать тут было нечего. И Нину Сергеевну защищать не стоило: она подвела его дважды. Из-за нее он не поехал в Прагу.

Мы притихли. Но Катя была упрямая девочка. Она спросила А. В.:

– Можно один личный вопрос?

– То есть до этого были не личные?!

– Как вы называли Нину Сергеевну?

– Называл?

– У вас наверняка было для нее особенное имя! Ведь вы ее любили! Как вы ее звали? Может быть, Ниночка? Нинуся?

Он так растерялся, что ответил:

– Василёк. За цвет глаз.

Я увидел – в этот миг что-то светлое мелькнуло в его лице. Молодец, Катька! И я завопил, боясь, что А. В. меня перебьет:

– Она развелась! Уже десять лет назад! Это ужасно давно! Мне, например, тогда было всего два годика! И вот Кате тоже!

А. В. рассвирепел, запихнул нам в руки нетронутый торт и выпроводил за дверь. Мы купили на оставшиеся деньги минералки, зашли в какой-то переулок, сели во дворике за деревянный стол и съели этот тортик, запивая минералкой. Всё молча.

А потом кончились занятия в наших обыкновенных школах и наступили летние каникулы. В июле наш первый – теперь уже второй – «А» художки поехал с Андреем Владимировичем на три недели на этюды. В Новгородскую область.

Часть вторая. Приключения в деревне

А. В. рассказывает о кильке и фломастерах

Мы ехали в поезде.

«Времени у нас – вагон!» – пошутил Андрей Владимирович. Он вообще немного изменился: стал как будто веселее, энергичным и в то же время более нервным.

В вагоне времени А. В. понесло на воспоминания.

– Ничто не заменит в живописи живую природу! – воодушевленно рассуждал А. В., маша рукой за окошко на болото с кривыми березками.

Мы – все двенадцать человек – собрались вокруг (нам дали разные места в плацкарте, троим самым хулиганистым пацанам Андрей Владимирович взял билеты рядом с собой). Мы и не думали молча внимать ему, а шумели во весь голос и сами друг друга одергивали. А он, похоже, разговаривал сам с собой.

– Как вы рисовали недавно церкви?! – спрашивал он и себе же отвечал: – Неправильно вы рисовали церкви! Это я виноват! Не было в запасе времени. Не вывез вас на пленэр! И что же вы сделали?! Нашли картинку в Интернете. Карандашный рисунок делался с опорой на картинку. Да, живописное решение вы искали сами: придумывали источник света, подбирали тоновой и светотеневой расклад, нужные рефлексы и так далее. Вы скажете, это всё же лучше, чем делают другие?..

– Срисовывают чужие рисунки из Интернета! У Наталии Степановны ученики так делают! – тихо сказала Лисичка.

Он озадаченно посмотрел на нее и отрезал:

– На сопливых не равняются!

– На сопливых не равняются, – подхватили мы и радостно загалдели, сами не зная, почему смеемся. Так здо́рово было ехать далеко от дома вместе с Андреем Владимировичем, слушать стук колес, видеть сменяющиеся каждую секунду пейзажи за окном…

– И я ездил на этюды со своим преподавателем. Тридцать пять – сорок лет назад, – подсчитал А. В.

Цифра не укладывалась в наших головах.

– Это какой же был год? – спросил я.

– В семидесятых. Собственно, мы ездили каждый год. На месяц. Ехали почему-то в школьной форме, с пионерскими галстуками. Красными такими. Сначала на поезде, потом на грузовике в кузове. С песнями. Приезжали в разные красивые места. Теперь везде полно туристов, на машинах. А тогда была глухомань. Нетронутая красота, где не нужно убирать за вандалами брошенные банки и бутылки. Я помню, в самый первый раз мы ездили в деревню недалеко от Тихвина. Были каникулы, и нам выделили помещение школы. Мы жили: девочки – в учительской, мальчики – в спортзале. Из классов в спортзал принесли тумбочки и столы. Мальчишки спали на спортивных матах, а девочкам мы поставили кровати, которые нам разрешили взять из соседних домов. Каждое утро в семь часов мы умывались, делали зарядку, завтракали. И отправлялись рисовать. У каждого была самодельная сумка из клеенки, в ней – фляга с водой, бумага и акварель. Этюдники наш учитель иметь запрещал. Называл это приспособление презрительно дровами.

– Так вот по чьей вине мы теперь мучаемся! – сказал самый хулиганистый наш второклассник, Ваня Рябушкин.

– А мне нравится моя джинсовая сумка! – возразила ему Катя. – Ты знаешь, сколько килограммов ты таскал бы на себе, если б не эти сумки, которые вам всем пошила моя мама?!

Я знал:

– Деревянный этюдник для акварели весит почти два килограмма. Плюс еще сама акварель и бумага – где-то полкило и бутылка воды килограмм. Информация для масла: подольский этюдник с красками и кистями весит от пяти до семи килограммов.

А. В. на дискуссию не отреагировал. Он нас, похоже, не слышал:

– В конце каждого дня наши работы прикреплялись канцелярскими кнопками на стенах пионерской комнаты. На них оценивающе взирали с двух сторон гипсовый пионер с горном и голова Ленина, над ними свешивался флаг СССР. Вечерами мы играли в школьном дворе в футбол, а наши девочки слушали в классе музыки на радиоле пластинки классических композиторов; кто умел – играл на фортепьяно. Школьный повар готовила нам утром – вермишель со сгущенкой, днем – вермишель с тушенкой, а на ужин – вермишель с килькой в томате. И выставляла груду хлеба в глиняной миске. Иногда после ужина мы танцевали под радиолу. Я пригласил… неважно! Лучшая еда в моей жизни! Ничего вкуснее я потом не ел.

Чем мы рисовали? Если вспомнить – чем мы рисовали?! А тем не менее никогда позже у меня не бывало такого вдохновения!.. Во времена СССР в Ленинграде не существовало таких шикарных магазинов с профессиональными товарами для художников, как сейчас. Под стандартной вывеской «Канцтовары» можно было купить только два вида акварели, гуашь да щетинные кисти. Из карандашей – «Конструктор» и «Цветные» – шести цветов. Хотите, расскажу вам смешную историю о фломастерах? – взбудораженно спросил он и, не ожидая ответа, продолжил: – Мы о таком предмете даже не слышали! И вдруг однажды какой-то из бывших учеников нашего учителя привозит ему из Англии в подарок черно-белые фломастеры! Учитель даже в руки нам это чудо не дал.

Наш учитель понимал, что рано или поздно подаренные фломастеры закончатся. И стал думать – как можно соорудить такой предмет в кустарных условиях? И ведь придумал! Один родитель, работавший на заводе, выточил алюминиевые корпуса. Одна мама – труженица шляпной мастерской – сделала стержни из фетра. Жидкость для пропитки фломастеров наш учитель сотворил из типографской краски и скипидара в кастрюльке. Самодельные фломастеры за версту пахли керосином – нефтью – и оставляли на бумаге жирные серые следы. Много лет спустя один из этих фломастеров мне довелось увидеть в Музее типографского дела под стеклом.

Какое светлое пятно на реке! Вы видите?! Так счастье мелькает в жизни – всегда светлым пятном, да… А потом не верится, что в мире бывает такой мощи цвет и такой силы свет!.. Не всем дано это чудо увидеть… В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году в СССР случился колоссальный прорыв: в Москву в Пушкинский музей привезли выставку Пабло Пикассо. Так советские люди узнали об импрессионистах. А у нас в Ленинграде третий этаж Эрмитажа заняла коллекция импрессионистских картин. За это, кстати, директор Эрмитажа впоследствии поплатился своей должностью. Вход на третий этаж Эрмитажа нам, учащимся, был запрещен под страхом исключения из художественной школы. Но наш учитель тайком показывал нам альбомы на иностранном языке. Нам открылись Ван Гог, Сезанн, Моне… Только сейчас я понимаю, чем он рисковал в те времена!

– Подъезжаем! – сказала недовольным тоном подошедшая пожилая проводница. – Шумные вы какие! А еще ленинградцы!

Мы выгрузились из вагона. А. В. пересчитал нас по головам. У поезда ждала телега с лошадью. Лисичка распахнула глаза и восторженно ахнула. Из лошади, которая меланхолично жевала траву, сзади посыпались зеленоватые комки.

– Совсем как во времена моей молодости! – с улыбкой сказал А. В. возчику. – Но только мы ведь все тринадцать… – с вами четырнадцать – человек тут не поместимся!

– И не поместитесь! – согласился возчик, мужчина средних лет с выдающимся подбородком в щетине. – Ктой-то и пешком пойдет.

Решили, что «ктой-то» будет Андрей Владимирович и еще четыре человека. Девочки и шестеро мальчишек поехали с возчиком в деревню. Я шел с А. В. и думал о подбородке возчика. Обязательно надо его запомнить и зарисовать.

Мы пришли в деревню через час. Нас ждали наши с новостью: разместят в школе. Как самого А. В. когда-то… Интересно, а у них здесь пионерская комната сохранилась?

Мы затащили в школу свои пожитки.

– Моя мама будет вам готовить еду, – услышал я нежный голосок за своей спиной. – Деньги-то от кого получать?

Я обернулся.

Передо мной стояла Девочка в Клетчатом Платке.

Синем, почти как на картине, платке в клеточку.

Моя любовь

Пионерская комната тут была, только бывшая, превращенная теперь в школьный музей.

Каждый вечер на стенах пионерской комнаты вывешивались на канцелярских кнопках наши работы, выполненные за день.

Как я старался рисовать!!! Как никогда в жизни! Проснувшись утром, я сразу думал о Насте. И о том, что она увидит мой рисунок вечером.

Настя, дочка школьной поварихи. Точная копия Девочки в Клетчатом Платке из Русского музея! Бывает ли, что уникальная красота в мир является дважды? Оказалось, чудеса случаются…

В день нашей встречи синий клетчатый платок оказался на Насте случайно.

– Редкий позор в моей жизни! – объяснила она потом. – Вымыла голову, а фен сломался. Нужно было срочно идти к вам за деньгами. Пришлось наспех набросить мамин платок…

Каждое утро, открывая глаза, я испытывал страшный испуг: вдруг все это – лишь сон? Вдруг я так сильно мечтал встретить Девочку в Клетчатом Платке, что она мне попросту приснилась? Но потом осознавал, что это произошло наяву. И то ли счастье, то ли солнце золотом вливалось в огромные окна школьного спортзала, где нас, мальчишек, разместили ночевать на спортивных матах. Катю и Лисичку поселили в доме школьной поварихи. Там, где жила она – Настя.

Я размышлял: как случилось, что Девочка в Клетчатом Платке снова родилась на Земле? Алексей Венецианов написал Девочку у себя в Тверской губернии. А Настя живет в соседней с Тверью Новгородской области. Есть одна небольшая разница. У Девочки глаза – голубые. А у Насти – неопределенного цвета. В них смешаны карий цвет и зеленый. Но все равно это очень красиво. И даже необычно.

Чудеса продолжались. Настя сама подошла ко мне! Через пару дней после того, как мы поселились в школе.

– Говорят, ты тут самый талантливый, – сказала она.

Я на минуту потерял способность произносить даже звуки.

– Но какой-то… непрактичный. И перестань, пожалуйста, на меня все время смотреть. Ты думаешь, я не замечаю?

И добавила:

– Можешь сводить меня в кафе. «Березка». На перекрестке.

У меня были небольшие деньги, которые мама дала в поездку. Так я впервые в жизни пошел на настоящее свидание. В «Березку».

Для этого мне пришлось сбежать с этюдов с двенадцати часов дня. А. В. я сказал, что у меня заболела голова.

Он встревожился. Хотел меня проводить до школы. Я отказался. Сказал, что просто надо полежать и что у меня такое бывало.

Ниточка первоначальной неправды растягивалась: голова у меня никогда не болела.

В кафе Настя заказала мороженое. Я немного перевел дух: такие траты я мог себе позволить. А ей, похоже, нравилось не само мороженое, а то, что я привел ее сюда. Кроме нас тут сидели еще двое мальчишек с пирожными и газировкой и мужчина, видно, их отец. Настя со всеми ними поздоровалась.

– У вас в Питере жизнь интересная, – задумчиво сказала Настя.

Я не сразу понимал, что она говорит, потому что любовался на нее. Открыто пялиться было бы глупо. И я поэтому взглядывал искоса. А потом тут же думал, что этот свой восторженный взгляд надо маскировать. Со всеми этими мыслями и чувствами многих ее слов я просто не успевал услышать.

Она смотрела на меня вопросительно и ждала какого-то ответа.

– Извини, я не расслышал.

– Ну ты точно странный. Я говорю, у вас в Питере на Стрелке Васильевского острова собираются байкеры. И стритрейсеры. Ты часто туда ходишь?

От меня требовался нормальный подростковый ответ. Но вмешалась Нина Сергеевна с Бродским:

Ни страны, ни погоста

не хочу выбирать.

На Васильевский остров

я приду умирать.

Твой фасад темно-синий

я впотьмах не найду.

Между выцветших линий

на асфальт упаду.

А за ними – Андрей Владимирович с Патерсеном. Бенджамин Патерсен. 1750–1815 годы жизни. Шведский художник. В 27 лет прибыл в Санкт-Петербург и поместил объявление в газету «Санкт-Петербургские ведомости», предлагая желающим заказать у него картины. Написал в Питере более ста городских пейзажей. 33 из них написаны маслом, остальные – акварели и гравюры, в том числе им же раскрашенные. Ныне они служат уникальным источником знаний о Санкт-Петербурге XVIII–XIX веков. Работы Патерсена хранятся в Эрмитаже и музее А. С. Пушкина. Понадобилась шведская сухость и шведская аккуратность, чтобы беспристрастно на века поместить, словно внутри игрушечного прозрачного шара, вместе с игрушечными фигурками в мундирах и треуголках или шалях и чепцах, серо-золотым воздухом Петербурга и серо-голубой Невой, практически все известные архитектурные памятники нашего города. На его картинах законсервированы – те, какими они были во второй половине XVIII века – Невский проспект, Сенная площадь, Смольный монастырь, Петропавловская крепость, Стрелка Васильевского острова… Идеальный игрушечный город, где чистенькие нарядные куколки-люди и всегда хорошая кукольная погода.

Вот такие ассоциации вызывали у меня слова «Стрелка Васильевского острова»… Умолчав о Бродском, я все же мужественно попытался рассказать Насте о Патерсене. Я считал, она должна знать, что я думаю. Перед этим рискованным откровением я пояснил:

– Понимаешь… Я знаю, конечно, про байкеров и стритрейсеров. Но это… не по моей части.

– Я, конечно, в курсе, что все вы, питерцы, говорите заумно. Но не до такой же степени! «Не по моей части»! Ты старичок, что ли? Где ты таких выражений набрался?

По поводу Патерсена она сказала:

– Память у тебя отличная! Мне бы такую! Скажи… А художники много зарабатывают?

– По-разному, – постарался я вспомнить известную мне информацию. – Преподаватели художественных школ мало. Но бывают художники, даже небольшие эскизы которых стоят две тысячи долларов.

– А ты хочешь быть художником?

– Я не знаю. – Я старался быть с ней честным. – Я еще не очень понимаю, есть у меня талант или нет.

– Любой талант можно развить. Если поставить себе цель.

Теперь я начал слушать ее внимательнее. Пожалуй, она была не глупее нашей Кати. Даже в чем-то умнее. Увидев Настю в первый раз, я, если честно, испугался, что с такой красотой она может быть не очень развита. И мечтает, например, быть моделью. Или актрисой. Вот бы я тогда с ней намучился в жизни!

– А кем ты хочешь быть? – спросил я.

– Я хочу поступить в колледж Министерства иностранных дел. После одиннадцатого класса. Конкурс – десять девушек на место. Средний балл аттестата: «пять».

– А кем ты хочешь быть? – ошарашенный, повторил я.

– Специальность? Документационное обеспечение управления и архивоведение.

– И… чем же ты мечтаешь заниматься?

– Я хочу хорошо жить. Быть обеспеченной. Помогать своей маме. Впоследствии. У меня нет ни от кого помощи в жизни. Я буду пробивать себе дорогу сама.

– А там что… много зарабатывают?

– Там – перспектива. Можно попасть в МИД, работать за границей, найти место в госструктурах, в Госдуме, Белом доме. Попасть туда на бюджетное место – из области фантастики. А я могу позволить себе только бюджетное. Для этого я должна быть медалисткой. И изучить русский и английский. А ты? Что ты делаешь для своего будущего? В конкурсах участвуешь? Что ты рисуешь?

– В конкурсах мне еще рано. Я только год еще учусь в художке. А рисовать люблю пейзажи.

– Пейзажи можно сфотографировать. Я хочу сказать, фотопейзажи высокого качества в наше время составляют большую конкуренцию картинам. Но я не специалист, могу ошибаться. И все-таки, на мой взгляд, перспективнее и денежнее не пейзажи, а портреты. Люди живут амбициями.

– А меня укоряешь, что я говорю как старичок, – засмеялся я.

– Я уже год совершенствую свою речь. Я стараюсь говорить как деловой человек. А твоя речь часто звучит несовременно. Сколько раз в неделю ты ходишь в свою художку?

– Три раза в неделю. В понедельник и среду у нас по три урока. В пятницу – шесть занятий, с половины третьего до семи часов. Но вообще мы дольше сидим.

– Если ты тратишь столько времени на свое рисование – ты должен знать, зачем тебе это. Так зачем?

– Понимаешь… Как тебе объяснить?..

Эта тема меня занимала, пожалуй, не меньше, чем Настина красота. Я ненадолго отвлекся от ее глаз и стал взволнованно, хотя от смущения несколько косноязычно, рассказывать:

– Вот у нас в классе – в обычной школе – есть девочка. Она занимается баскетболом. Каждый день! По пять-шесть часов. И она говорит: «Если я хоть один день не пойду на баскетбол – я умру!!!» И это правда! А еще я был в прошлом году в загородном лагере. И был отчетный концерт. Для родителей. Вот сидит и стоит толпа родителей, детей, а на сцене – танцевальный номер. Танцуют девочки. И тут я обратил внимание. Под деревом поодаль стоит девчонка. Она особо не видна никому. Она смотрит на сцену, где танцуют. И невольно повторяет за танцующими. Немножко так. Они руками влево – и она тоже. Они повернулись – и она. Не до конца так, немножко. Но она – вся там, на сцене. Она не самая стройная была, эта девочка. Хотя симпатичная. Она потом сама вышла на сцену, с другой группой. И так танцевала!!! Как будто не телом. А душой.

Я тогда открыл для себя, что есть люди, которые не могут без чего-то жить. Эта девочка в лагере – без танцев. Моя одноклассница – без баскетбола. Я раньше удивлялся – зачем некоторые ребята идут, например, в народные танцы. Или в хор. Это же немодно. А после этой девочки в лагере понял – они просто не могут без этого. Ни одного дня! И им все равно, модно это или нет. Они влюблены в это и всё тут!

У одной маминой знакомой дочка влюблена в кино. И она снималась в массовке. Ей надо было упасть с лестницы. И она падала, падала, много дублей. А еще ей надо было заплакать. Прямо в камеру. И она заплакала. Все ее хвалили. Просто она…

– Влюблена в кино. Ты это уже сказал. И что это у тебя всё девочки да девочки?

– Не знаю, так пришло на ум.

– Я тебя поняла. Ты влюблен в рисование. Чем эта твоя любовь может кончиться, тебя не интересует.

– Ты приходи на наши этюды! – вдруг сказал я. – Приходи! Хотя бы раз! Вот завтра, например! И ты все поймешь!!! Как я понял тогда, про ту девочку в лагере!..

…Вечером того дня я еще пришел к маленькому частному деревянному дому поварихи под окно. И спрятался. Ждал – вдруг Настя выйдет. Она дала мне свой номер телефона, но я не звонил, чтобы не показаться назойливым.

Под окном, распахнутым в теплую погоду, но, к счастью для меня, с занавесками и плотной зеленой сеткой от комаров, я услышал загадочный разговор Насти с Катей. Настя спросила про какой-то шилак. Или шелак. Я не понял, что это. Катюха ответила:

– Нет, если я такие ногти наращу, рисовать будет неудобно. Так что извини. Это не по моей части!

Соперники

Весь следующий день на этюдах у реки я ждал Настю. Небрежно рисовал, часто оборачивался. Она не пришла.

Еще на следующий день мы встали пораньше и в восемь часов утра вместе с А. В. снова шли по уже привычной дороге со своими одинаковыми джинсовыми сумками к речке. Дорога была одна: от школы. Остальные подходы к реке преграждали непроходимые лужищи после дождей. Идти нужно было минут десять, так что мы в очередной раз оценили вес самодельных сумок по сравнению с «дровами»-этюдниками.

Насти у речки снова не было.

Мы разбрелись по берегу. Утренняя роса еще сверкала на траве и на листьях прибрежных кустов.

– Глядите: одна капля горит, как алмаз! – восхитилась Катя.

Все посмотрели. Среди множества сверкавших серебром капель одна, висевшая на дальнем кусту, сияла золотым цветом, а дрожа, загоралась красным.

– Бывают такие – цветные – капли, – сказал я, на минуту отвлекшись от грустных мыслей. – Мне всегда было интересно – почему?

Катя побежала к кусту.

– Вот эта горит? – крикнула она, показывая на одну каплю. – Примерно тут?

– Да! – ответил я. – Да, она!

– Она – самая крупная из всех! – радостно сообщила от куста Катя.

Мне тоже на минуту стало радостно.

– Вот бы нарисовать такую! – помечтал я вслух. – Андрей Владимирович! Существуют известные картины, на которых изображена роса?

– Банные, – отозвался он скептически. – И постные.

– Баннеры, что ли? И постеры? – засмеялась подошедшая Катя.

– Банные и постные, – повторил он. И процитировал откуда-то ехидно: – «Заказ выполняется в три дня. Стоимость доставки по Петербургу триста пятьдесят рублей». Сколько угодно росы! Пропасть красных роз! А также сто дюжин маленьких котят и щеночков в корзинках!

– Ми-ми-ми! Они же такие няшные! – дразнясь, сказала Катя.

– Попрошу в моем присутствии не выражаться! – парировал А. В.

– Значит, я буду первым! – обрадовался я. – Кто изобразит росу!

И тут же вспомнил: «Пейзажи можно сфотографировать… Перспективнее и денежнее не пейзажи, а портреты. Люди живут амбициями».

– Андрей Владимирович! – сказал я. – А вы какую картину мечтаете нарисовать? Вы не хотели бы начать рисовать портреты?

– Писать что бы то ни было нужно по вдохновению. Я мечтаю написать укроп.

– Укроп?! – удивились сразу несколько ребят.

– Сразу видно потомственных горожан. Грядка молодого укропа – если вам доведется когда-то ее увидеть – живая картина импрессиониста! В зеленой дымке бахромчатых листьев – зонтики фантастического цвета. Перерождение зеленого в желтый!!! Никто из известных художников пока не запечатлел это! В войну… в блокаду ленинградцы сажали прямо на улицах на клочках земли петрушку, капусту, укроп… Одна моя… знакомая рассказывала мне об этом. Потом мы любовались укропом у нее на даче.

– Узнаю идеалиста Андрея Соколова!

По единственной дороге от школы к нам шел мужчина, аккуратно причесанный, с седыми височками. Вообще внешность у него была холеная. Летний светлый костюм явно дорогой. В руках он нес этюдник. За мужчиной показались мальчики нашего возраста.

– Андрюша хочет продать на арт-рынке УКРОП, – обернувшись к этим ребятам, скаламбурил седовласый. Мальчишки с готовностью засмеялись. – Для того, Андрей, чтобы у тебя купили пучок укропа по цене бриллианта, нужно быть известным художником! Известнейшим! Даже я не могу себе такого позволить!

Мальчишки за спиной седовласого все вышли к нам на берег. Они были одеты нарочито по-походному, но в брендовые вещи. В руках – дорогущие этюдники.

– Мэйд ин Франция, – вполголоса сказала мне близко стоявшая Катя. – Или Италия. Я на такие облизывалась в Интернете. Материал – промасленный бук. Ножки регулируются по высоте. Регулируемая наклонная штанга. Палитра из красного дерева. Цена примерно тридцать тысяч.

– Знакомьтесь, ребята, – сказал нам Андрей Владимирович. – Собственной персоной Лев Эдгарович Малякин. Заслуженный… Что ты там заслужил?

Катя тихонько ахнула. А я забыл про Настю.

– Посмотрите на странице Википедии, – ответил близкий к Малякину мальчик, черноволосый, с надменным видом. – Заслуженный художник Российской Федерации. Академик Российской академии художеств. Лауреат премии Ленинского комсомола…

– Ну, это в прошлом, – скромно сказал Малякин. – Спасибо, Артур! Все эти регалии мало что значат на самом деле. Картины продаются потихоньку. В том числе в частные зарубежные коллекции. Своя студия в Москве – вот это настоящая ценность! Лофт обустроил под студию в своем особнячке. Пять окон с арками в византийском стиле, зелень, цветы. Учу там птенцов гнезда Малякина. Кое-какие заслуги есть. Надеюсь, по результатам нынешней поездки в эту глухомань отправим кого-то, – Малякин посмотрел на Артура, – на детский международный конкурс в Петербург. Очередной грант выиграем! Ну а ты, Андрюша, как живешь?

– Мы тоже готовимся здесь. К тому же конкурсу. Международному! В Санкт-Петербурге! – сказал я и сделал шаг вперед. – А Андрей Владимирович…

– Что ты, Лев? Какой Андрей Соколов? – перебил А. В. – Андрей Соколов – слышал я тут недавно из некоторых источников – умер тридцать лет назад! С покойничком разговариваешь? Засиделся в цветах, на отдых, видать, тебе пора?

Малякину слова «из некоторых источников» не понравились. После язвительного выпада А. В. он немного стушевался:

– Много воды с тех пор утекло! Кстати о воде! Не маловато нам здесь будет места для всех?

– Мы первые пришли! – сказал я.

– Ну что ты, Дима! – ответил А. В. – Это негостеприимно! К тому же бесполезно. Лев Эдгарович обычно занимает все места. Это он везде первый. Так что ты ошибаешься.

– Нет, вы действительно пришли первые, – сказал Малякин и, улыбаясь, сделал знак своим «птенцам», чтобы уйти. – Но не всякий, кто пришел куда-то первым, на своем месте остается.

Он прищурился, глядя в лицо А. В., и снова улыбнулся – ехидно. Только А. В., я и Катя поняли, что он имел в виду на самом деле. Андрей Владимирович – я видел – сжал кулаки. Но не драться же ему было при ребятах. Кроме того, причина драки была бы всем, кроме нас четверых, непонятна.

– Что это у вас? Денег нет на этюдники? – спросил надменный черноволосый Артур, двумя пальцами взяв за край Катину джинсовую сумку.

Тут уже у меня сжались кулаки.

– Ну-ну, Дима! Не трать силы, – попросил меня А. В. – Вперед: рисовать! Ребята! (Малякин с «птенцами» скрылся из виду.) Теперь благодаря Диме вы все должны рисовать в десять – нет, в двадцать! – раз лучше!!!

– Чего это благодаря мне-то?

– А кто ляпнул про международный конкурс? Придется завтра узнавать, что там за конкурс. Тем более в Петербурге! Как выиграем с вами грант! И поедем куда-нибудь… В Италию!!!

А. В. было не узнать! Нечаянная встреча с соперником через тридцать лет его не огорчила, а как будто вдохновила. Ему хотелось что-то завоевывать, в чем-то стать первым… Я вдруг подумал, что, может быть, А. В. простит Нину Сергеевну… И тут же вспомнил о Насте. Решил: если не увижу ее сегодня – снова приду к дому поварихи вечером. И мы там можем встретиться как будто нечаянно…

Дебаты

Напрасно продежурив у дома поварихи, я вернулся в школу. Ребята уже спали. Я забрался под одеяло с блокнотом и ручкой, включил фонарик на сотовом и стал пробовать сочинять стихи. «Вот посвящу ей стихотворение. И она тогда…»

Стихов я прежде никогда не писал. Я вспомнил про утреннее солнце в окнах спортзала вместе с ощущением счастья в первые дни, когда я влюбился в Настю. И сразу родилась первая строчка:

Твое имя со счастьем рифмуется…

Дальше дело не пошло. Я беззвучно повторял и повторял, шевеля губами, эту строчку и вдруг понял, что больше мне нечего сочинить про Настю. Я ничего о ней не знаю! Разве только то, что она умная и готовится поступить в колледж Министерства иностранных дел. Но об этом ведь не напишешь в стихах!

Тогда я нашел в Интернете стихотворение, которое услышал на экскурсии возле портрета Девочки в Клетчатом Платке:

Только в мире и есть, что тенистый

Дремлющих кленов шатер.

Только в мире и есть, что лучистый

Детски задумчивый взор.

Только в мире и есть, что душистый

Милой головки убор.

Только в мире и есть —

Этот чистый

Влево бегущий пробор…

«Расскажу ей это стихотворение, – думал я. – Что Фет его написал словно про Девочку в Клетчатом Платке. И скажу, наконец, Насте, что она на известный портрет красавицы очень похожа! Ей это должно быть приятно. Если только, конечно, она об этом откуда-нибудь уже не узнала…»

Снилось мне что-то тревожное. Весь следующий день я опять небрежно рисовал на этюдах. А к вечеру отправился на свой пост к дому поварихи. Через полчаса на меня, сидевшего под окошком, наткнулась повариха, внезапно вышедшая на крыльцо:

– А, питерец? А я поросенку иду задать. А Насти нету. Она на этих… Дебютах каких-то.

– Дебатах?!

Только тут я вспомнил, что в семь часов начались дебаты в школе. А. В. же утром сегодня на этюдах просил всех нас прийти! И хорошенько подготовиться! И назвал тему, только она тут же вылетела у меня из головы.

Идея организовать игру «Дебаты» пришла директору местной школы. Решили, что интеллектуальный бой состоится между командами москвичей и петербуржцев. А новгородцы могут задавать вопросы из зала и поддерживать ту или иную команду.

Я бегом кинулся в школу.

В актовом зале собралась, кажется, вся деревня. На школьных стульях сидели на правой стороне сцены – наши, на левой – москвичи. Катька была вся красная. Она всегда краснеет, если злится на что-то. А москвичи-«птенцы» – спокойные, самый невозмутимый – черноволосый Артур.

А. В., директор школы, Малякин и еще какие-то учителя сидели в жюри в первом ряду.

Я за кулисами тихонько пробрался к нашим и сел на свободный стул.

– Эх ты! – укорил меня сосед, Ваня Рябушкин. – Наших бьют!

Тема дебатов была написана мелом на выставленной на сцене доске. «Успешность и мораль». Ваня шепнул, что тему предложил директор школы.

Я пару раз принимал участие в дебатах и подумал теперь, что тема сформулирована неправильно. Тема должна что-то утверждать. А команды соперников это утверждение одна – доказывать, вторая – опровергать. Сами дебаты тоже сейчас шли неправильно, обе стороны увлеклись и отступали от регламента. Судя по услышанному мной обрывку речи Артура, москвичи доказывали, что многие успешные бизнесмены отдавали деньги на благотворительность. Нашу команду москвичи побеждали. Я понял, почему Катька была красная. «Птенцы» «давили» соперников морально: взглядом, манерой держаться и больше всего – словами. Применяли нечестные приемы. Искажали наши слова, например, и, не дав ни секунды опомниться, тут же применяли эту искаженную мысль в свою пользу. Кто-то отлично научил «птенцов», как уничтожать врага!

– Ваши эмоции ничего не доказывают! – громко, чтобы услышали зрители, сказал Артур Катьке и снисходительно улыбнулся, глядя на нее в упор. – А у нас – исторические факты! И цифры!

Но Катя – человек упрямый. Ее психологическими приемами не собьешь! Она сказала, так же в упор смотря на Артура, словно в «гляделки» играла, но твердым и серьезным голосом:

– Привожу исторический факт. Владелец американской автомобильной корпорации Генри Форд помогал фашистам. С тысяча девятьсот сорокового года завод Форда на оккупированной немцами территории Франции начал производить авиационные двигатели, грузовые и легковые автомобили. Они шли на вооружение вермахта.

Ого! Катя хорошо подготовилась!

– Форд оказывал мощную финансовую поддержку партии Гитлера. Портрет Генри Форда висел в резиденции самого Гитлера. Французские филиалы Форда во Вторую мировую войну поставляли грузовые и легковые машины, ставшие основным армейским транспортом вермахта. Главным для корпорации Форда был вопрос прибыли, которую она старалась получить любой ценой. Американцы, воюющие с Гитлером в Европе, видели немцев на американских «фордах». Но это еще не всё. После войны компания «Форд» благодаря усилиям крупных адвокатов добилась от правительства США получения компенсации «за ущерб, нанесенный ее собственности на вражеской территории».

– Это известная история. – Артур, не отводя взгляда от Кати, продолжил уверенно: – Причина связи Генри Форда с Гитлером – их общая нелюбовь к евреям. Но современные наследники Форда избавили автомобильную империю от антисемитской репутации ее основателя. Они финансируют крупные еврейские организации. Корпорация «Форд моторс» спонсировала фильм «Список Шиндлера». А исполнительным вице-президентом «Форд моторс» был назначен еврей.

– Это не доказательство! – вдруг раздался голос из второго ряда зрителей.

Все посмотрели, откуда прозвучал этот звонкий уверенный голос. Я тоже посмотрел. И увидел Настю.

Два портрета

«Молодец, Настя!» – подумал я. И почувствовал гордость за нее. Я знал, что она умница. А теперь увидел, что она еще и смелая!

– Это не доказательство! – повторила Настя. И вышла на сцену.

По правилам дебатов она могла поддержать любую команду. И выбрала нас. Настя поддерживала меня!!!

Я обрадовался и поймал себя на том, что глупо улыбаюсь. Но все равно никто на меня не смотрел: все до единого человека уставились на Настю.

– Ваша команда сознательно использует ложный вывод, – громко сказала Настя Артуру.

В зале слегка зашумели. Я восторженно толкнул локтем Ваню Рябушкина. Ваня одобрительно кивнул.

– В вашем ответе нет логики, это понятно каждому. То, что потомки Форда пытаются повлиять на антисемитскую репутацию Форда, никак не отменяет факт сотрудничества компании Форда с Гитлером.

Оказалось, Настя подготовилась к дебатам не хуже Кати и Артура. Все сидевшие в зале просто рты раскрыли, когда она начала выдавать информацию. Зря она завидовала моей памяти: у нее память тоже была отличная! Идеальная девочка!

– Империя Форда – не единственная корпорация, уличенная в связи с гитлеровской Германией, – говорила Настя. – В помощи Гитлеру, например, был отмечен американский нефтяной трест «Стандарт Ойл». Основатель «Стандарт Ойл», всем известный миллиардер Рокфеллер, напрямую финансировал нацистов. С нацистами сотрудничал ряд банков, но уличен в этом был лишь американский банк «Чейз банк». Этот банк, в частности, заморозил счета французских евреев в оккупированной Франции.

Многие компании, замешанные в сотрудничестве с Гитлером, известны каждому человеку и вам тоже. Американская компания «Кодак» в своем немецком филиале во время Второй мировой войны использовала труд пленных. Дочерние компании «Кодак» вели оживленный бизнес с нацистами. Компания «Кока-Кола»…

(В зале оживленно зашумели ребята.)

– …компания «Кока-Кола» в годы Второй мировой войны могла потерять прибыль из-за наложенного антигитлеровской коалицией запрета на поставки в Германию. Тогда компания приняла решение создать новый продукт. Взяли ингредиенты, которые были доступны в Германии. Основными компонентами нового напитка стали яблочный жмых и молочная сыворотка. Получившийся напиток назвали «Фантой».

Швейцарская компания «Нестле» превзошла «Кока-Колу». Она работала на два фронта в прямом смысле этих слов. С началом Второй мировой войны концерн «Нестле» снабжал двумястами пятьюдесятью видами калорийных продуктов армию США. Продукция аналогичных наименований, но с этикетками на немецком языке поступала в Третий рейх. Продукты для американской и для германской армий производились на одних и тех же предприятиях. По этому поводу среди англо-американских союзников бытовала поговорка: «Шесть дней швейцарцы работали на нацистов, а в воскресенье молились за победу союзников». Общий оборот компании «Нестле» возрос со ста миллионов долларов в тысяча девятьсот тридцать восьмом году до двухсот двадцати пяти миллионов долларов в тысяча девятьсот сорок пятом году. Кроме того, концерн занял лидирующее положение в мировом кофейном бизнесе.

Американская компания «Ай-Би-Эм» создавала машины, чтобы вести статистику поставок нефти фашистам в Германию и следить за расписанием поездов в лагеря смерти.

Отмечу, что в две тысячи первом году «Ай-Би-Эм» перечислила в фонд компенсации жертвам Холокоста три миллиона долларов. В двух- тысячном году «Нестле» выплатила в соответствующий фонд более четырнадцати миллионов долларов, признав, правда, только факт использования труда пленных. Означает ли это признание вины компаний-пособников нацизма?

Официально подобных обвинений этим компаниям представлено не было. Причиной выплаты компенсации, очевидно, явилась забота о репутации и доходах фирм.

По известным мне сведениям, лишь одна компания, «Хьюго Босс», была официально обвинена в сотрудничестве с нацистским режимом. Она шила униформу для фашистов. Ее владелец Хьюго Босс, чтобы спасти свое предприятие от банкротства, вступил в ряды нацистов и получил заказ на производство униформы СС, СА и Гитлерюгенда. Форма вермахта, разработанная этой компанией, признана лучшей за всю историю военной формы. После Второй мировой войны Хьюго Босс был признан пособником Гитлера, а его предприятию пришлось уплатить штраф размером в восемьдесят тысяч немецких марок. В 2000 году под давлением общественности компания «Хьюго Босс» вступила в фонд, созданный крупными немецкими фирмами для выплаты компенсаций бывшим пленным, работавшим на них в годы Второй мировой.

– Браво, Настя! – крикнул кто-то из зала.

Многие зрители захлопали. Директор местной школы почему-то не хлопал, а пристально глядел на Настю.

– Тема наших дебатов: «Успешность и мораль», – оглянувшись на надпись на доске за своей спиной, сказала Настя. – Она составлена неверно. В теме не сформулировано утверждение. Видимо, Михаил Аверьянович (Настя иронично склонила голову, как бы в полупоклоне к сидевшему напротив нее директору школы) хотел, чтобы это утверждение мы сформулировали сами. Вы хотели спросить нас, совместимы ли успешность в бизнесе и мораль, Михаил Аверьянович? Или по-другому: допустимо ли для успешного ведения бизнеса иногда нарушить моральные принципы? Всякий поймет, какого ответа вы хотите от нас. Примеров здесь можно привести массу: от компаний-производителей сигарет и алкоголя, вредящих здоровью, до компаний, производящих опыты на животных. Но мы взяли сейчас пример компаний, снабжающих войска во время войн. И, видимо, более узкий вопрос звучит так: «Можно ли считать действия, предпринятые вышеперечисленными компаниями в годы войны для своего успеха, аморальными?»

Разберем этот вопрос с юридической и моральной точек зрения.

Большинство перечисленных компаний являются американскими.

В США с тысяча девятьсот семнадцатого года существовал «Закон, запрещающий торговлю с врагами», или «The Trading with the Enemy Act, 1917», – уточнила она по-английски.

– Однако тринадцатого декабря тысяча девятьсот сорок первого года – что любопытно, через шесть дней после атаки японских фашистов на Перл-Харбор! – президент США Рузвельт издал дополнение к этому закону – Приказ номер 8389, разрешающий исключения из закона. Согласно Приказу номер 8389 были допущены возможности торговых отношений между американскими фирмами и нацистской Германией. С условием того, что каждое разрешение на торговлю будет рассматривать лично министр финансов США.

Именно Приказ номер 8389 разрешил «Стандарт Ойл» и другим американским компаниям торговать с нацистами во время войны. Через океан потоком отправились американские танкеры с нефтью для фашистской Германии.

– Из этого мы можем сделать вывод, – продолжила Настя, – что американские компании, торговавшие с нацистами, юридически закон не нарушали.

В зале, где до этого блуждали шорохи и тихие говорки, после этой фразы постепенно возникла тишина. Директор школы откинулся на спинку стула и поднял подбородок. Люди вглядывались в Настю. А она спокойно продолжала:

– Если компании не нарушали закон, принятый в их стране, совесть участников этих компаний должна быть чиста.

Нарушили ли они закон морали с точки зрения других стран, кроме США?

Очевидно, что высшим судом человечества над немецкими нацистами можно считать Нюрнбергский процесс. Исторический факт. Нюрнбергский трибунал оправдал трех нацистов. Один из них – рейхсминистр экономики Германии Ялмар Шахт. Высший суд морали признал экономиста Шахта невиновным.

Итак, мы имеем два факта. Первый: суд признал невиновным главного экономиста нацистской Германии. Второй факт: никакие суды мира не выносили приговоров о торговле американских и иных иностранных корпораций с нацистами (суды рассматривали только немецкие компании, такие как «Хьюго Босс»). Эти два факта дают возможность сделать следующий вывод. С юридической точки зрения действия компаний по получению прибыли во время войны не являются незаконными и, следовательно, не могут быть оценены как аморальные. До тех пор, пока не появится закон, опровергающий это, – беспристрастно добавила Настя. – Например, закон, который приравнял бы экономическую помощь воюющему государству к военной помощи.

…В метавшихся в моей голове мыслях я уцепился за Настину последнюю фразу. Она ведь предлагает ввести такой закон! Значит, она не оправдывает…

Все – и зрители в зале, и ребята на сцене – смотрели сейчас на Настю со странными лицами. Только выражения лиц были разными: у Артура, например, слегка пораженное, у Кати – возмущенное. А. В., прищурясь, разглядывал Настю.

Я, не разобравшись в собственных мыслях, все же ринулся на Настину защиту:

– Я бы хотел вот что сказать! – Я взял у нее микрофон. – Ведь эти… корпорации тогда могли думать, что Германия воюет с СССР как с коммунистической страной! А коммунизм у них считался злом. То есть они могли думать, что тот, кто сражается с коммунистами, хороший. И сами ведь немцы некоторые… под влиянием пропаганды думали, что они идут спасать Россию от коммунистов. Разве не так? Это потом уже они разобрались, что к чему.

– Но ведь разобрались же?! – переняла от меня микрофон подскочившая Катя.

– А может, когда разобрались, уже поздно было?

Мы с Катей вместе держали микрофон и близко глядели друг на друга одинаково отчаянными глазами. Я как будто возражал сам себе и тут же осознавал, что мои возражения слабы. А Катю в принципе эта тема возмущала, она красная стала, как помидор.

Настя отняла у нас микрофон.

– Это – область эмоций. Я закончила свое выступление. Таким образом, я поддерживаю точку зрения команды москвичей.

И передала микрофон мне, чтобы я повесил его на стойку. У меня руки опустились, и микрофон с противным звуком, от которого неприятно стало ушам, упал на пол.

Мы с Катей пошли на свои места – причем я, не очень соображая, едва не сел с ней на один стул. Из первого ряда поднялся Михаил Аверьянович, директор школы.

Он не пошел на сцену, а встал внизу перед первым рядом зрителей. Настя осталась стоять посреди сцены у него за спиной, а, оборачиваясь иногда, директор попадал взглядом на московскую команду. Микрофон перестал работать, и директор начал говорить без микрофона. Он был полноватый, добродушный, весь какой-то домашний. Голос его, хотя был отчетливо всем слышен, но словно тонул в мягкой обивке кресел первого ряда и бархатном старом занавесе сцены и от этого звучал тоже по-домашнему, приглушенно.

– Недавно я, знаете, был в областном центре. Участвовал в комиссии по проверке части «С» ЕГЭ по русскому языку, – рассказывал директор с мягкой улыбкой собравшимся почти задушевно, словно мы все сидели с ним дома за чашкой чая.

– Это сочинение? – уточнил А. В.

– Сочинение? Ну, можно и так сказать. Это вроде как дети должны что-нибудь написать по теме. И тема, представьте, была такая: «Мой герой». Да, мой герой. И вот загвоздочка, понимаете, – ребеночек, он должен объяснить, почему выбранный им герой является героем. Это – главная задача сочинения. И вот один пишет: «Мой герой – Гитлер».

– Из школы выгнали? – заинтересовался А. В.

– Что вы? – мягко замахал на него рукой Михаил Аверьянович. – Высший балл!!! Не верите? Да, вот так. Учительница ко мне прибежала: Михаил Аверьяныч, ничего сделать не можем! Ребенок тему раскрыл – раскрыл. Черты героя – целеустремленность, умение вести за собой, влияние на большое число людей – перечислил и доказал? Перечислил и доказал! А других критериев оценки части «С» нет. Нету! Нет такого критерия, как мораль. А есть плюю…плюрализм мнений. Об этом случае в газетах писали. А кто автор сочинения – так и не нашли. Все работы под шифрами.

– Настенька… – Директор тяжело поднялся по ступенькам на сцену и встал рядом с ней. – Настенька у нас одаренный ребенок. Какой реферат она написала недавно по обществознанию! Про торговлю американских компаний с Гитлером! Да вот вы, собственно, этот реферат сейчас и слышали.

Я вдруг понял, что эти дебаты директор устроил для одного человека. Для Насти.

А может, не только для нее?

– В Великую Отечественную войну нашу деревню не заняли фашисты, – вдруг сказал с гордостью директор. – Не прошли! И все тут знают почему.

– Иван Солнцев! – прозвучал вразнобой из зала десяток голосов, детских и взрослых.

– Иван Солнцев! Да. Вот ведь как случается на войне! Чудеса!!! Был человек из нашей деревни. Иван Солнцев. Обыкновенный человек. Пастухом работал в колхозе до войны. И случилось же так – что в войну лейтенант Иван Солнцев со своим взводом оказался возле нашей деревни. Десять дней! Десять дней Иван Солнцев не пускал врага к родной деревне. Через десять дней подошли наши войска и погнали фашистов далеко отсюда. Иван Солнцев пошел воевать дальше. И не вернулся. Растворился в войне. Не пришло на него похоронки. Лежит он где-то безымянный в братской могиле. Но все мы его помним. Иван Иванович Солнцев – наш герой! – Михаил Аверьянович коснулся легко Настиного плеча и отнял руку. – Он – прадедушка нашей Насти.

И директор тяжело начал спускаться обратно со сцены.

Все молчали. Только Артур крикнул ему вслед (голос Артура, прежде такой громкий и уверенный в микрофоне, теперь тоже будто тонул в окружающих предметах и звучал не так внушительно):

– Михаил Аверьянович! А кто же выиграл в наших дебатах?

– А нужно, чтобы кто-то выиграл? – повернулся к нему директор.

– Ну да. В этом же цель!

– Те американские корпорации тоже так думали, а? – Директор лукаво и опять по-домашнему, как добродушный дедушка, поглядел на Артура.

А я подумал, что этот кажущийся простоватым старичок совсем не прост.

– Вот ведь какая беда, господа художники, – обратился Михаил Аверьянович, дойдя до первого ряда, к А. В. и Малякину. – Сохранился у нас один-единственный портрет Ивана Солнцева… Люди нечасто фотографировались в те времена. Да фотография очень уж старая! И качество – сами понимаете… Сквозь стекло в музее совсем плохо лицо видно…

– Я нарисую его портрет! – сказал А. В.

Другой реакции лично я от Андрея Владимировича и не ожидал. Поразил меня Малякин! Он вдруг тоже сказал, что нарисует портрет Ивана Солнцева!

– Какое чудо! Два портрета! Господа художники! Создадим для вас все условия! Просите что хотите! За красками в город съездим, за всем, что нужно! – обрадовался директор. – Товарищи! Похлопаем художникам за инициативу, за доброе дело!

Весь зал зааплодировал.

На следующее утро А. В. не пошел с нами на этюды. Он и Малякин с этого дня запирались и рисовали в разных помещениях школы. Никому не показывали промежуточных результатов. Это была дуэль…

А мы с ребятами без А. В. в это утро отправились на этюды по привычной дороге. И встретились на ней с неожиданным препятствием…

Витёк с большой дороги

– Куда чешете? Здесь прохода нет!

Дорогу к реке нам преградила толпа мальчишек. Из нее выступил пацан повыше ростом, в кепке, с серыми наглыми глазами.

– Значит, так. Объясняю ситуацию, – сказал пацан. – Деревня – наша. Дорога – наша. Вы нам рыбу мешаете в родимой речке удить. Так что валите отсюда.

Мальчишки обступили своего вожака.

– Ща! – широко улыбаясь, ответил Ванька Рябушкин и положил свою джинсовую сумку для этюдов на траву. – Ну, подойди сюда, дорого́й! Катя, Лисичка, отойдите! Ребята, я приемы знаю!

Мы тоже положили сумки и встали рядом с Ванькой.

Оказалось, нас провели. Противники только этого и ждали.

Они схватили наши сумки и быстро вытащили оттуда что попалось под руку.

– Объясняю ситуацию снова, – сказал пацан-вожак. – Берем и делаем так!

Он взял в руку кисточку и продемонстрировал, будто ее ломает. Потом показал, как собирается выдавить краску из тюбика.

– Ближайший магазин с этой фигней – за двести километров отсюда. В деревне таких магазинов, понятно, нет. Выбирайте. Или вы дальше рисуете пальцами на песочке! Или забыли эту дорогу!

– Праильно, Витёк! – поддержал мелкий пацан. (Я его вспомнил, у меня память на лица. Он сидел с другим мальчишкой в кафе «Березка», когда мы с Настей там были.) – Еще и с девками нашими гуляют!

– Какими девками? – удивились наши ребята.

– Не доводите до конфликта, айвазовские! – посоветовал Витёк. – А то покажем картину Пушкина «Не ждали!». Ну? Праильный выбор сделан? Отдайте им сумки, пацаны! Предупреждаю! – весомо добавил Витёк. – Еще раз придете на реку – ломаем краски-кисточки. Сразу!

Мы взяли сумки и отошли на совещание.

– Отдадим сумки Кате и Лисичке и наваляем этим уродам! – предложил Ваня Рябушкин.

– И что? Их много! Кто-нибудь из них нападет на девочек! И главное – в следующий раз действительно сюда не придешь! – огорченно сказал я. – Сломают наши кисти и выдавят краски. А без сумок идти на этюды – смысла нет. Безвыходная ситуация! Точнее – безвходная!

– Непроходимое невежество! – машинально сочинила ответный каламбур Катя.

– Давайте пожалуемся Андрею Владимировичу! – пискнула Лисичка.

Мы снисходительно посмотрели на нее. Маленькая, не понимает. Мы уже давно не в том возрасте, чтобы решать конфликты с помощью взрослых.

– Может… Ночью пройти? – от отчаяния предложила Катя.

– А они придут на берег реки утром! – пожал плечами я. – Нет. Пока тут, действительно, ничего не поделаешь. К сожалению. Надо подумать. Пока пойдемте искать другое место.

Но это было еще не все!

На нашу дорогу подошли москвичи-«птенцы» во главе с Артуром.

Вид у них был выспавшийся, щеки розовые. Еще бы – они поселились в деревне в трехэтажном шикарном коттедже какого-то знакомого Малякина. С несколькими спальнями и бассейном. Этот знакомый, богатый москвич, сюда в это лето почти не приезжал и дал ключ от коттеджа Малякину. Таким образом «птенцы» с Малякиным и оказались именно в этой деревне на этюдах. Новости тут распространяются быстро, так что обо всем этом Катя и Лисичка узнали от поварихи. Кстати, уже потом, когда москвичи уехали к себе в Москву, оказалось, что родители «птенцов» заплатили за три недели их проживания немалые деньги. А Малякин эти деньги хозяину коттеджа не передал. Тот думал, что разместил детей бесплатно и вообще помогает искусству. А когда ему в деревне рассказали обо всем, страшно возмутился.

Но я отвлекся. В тот момент главное было не в том, откуда пришли москвичи. А в том, что «птенцов» без Малякина Витёк с пацанами беспрепятственно к реке пропустили!

– Это что ж у вас? Двойные стандарты? – удивился я.

– Союзники! Временные. У нас с ними водяное перемирие, – объяснил, ничего не объяснив, Витёк. И отправился со своими ребятами туда же – к реке. Только тут мы обратили внимание, что в руках у местных были удочки.

– Надо было им пригрозить, что удочки сломаем! Еще не поздно в принципе! – оживился Ваня Рябушкин.

– Удочки можно новые сделать. Или купить. А краски и кисточки мы тут правда нигде не купим. К тому же у них вон – союзники объявились. Хоть и временные. И они сейчас без Малякина, так что к драке легко могут присоединиться. Врагов станет вдвое больше, чем нас. Пойдемте, ребята! – сказал я.

И мы отправились искать другое место для этюдов. По дороге я – и не только я, наверное, – ломал голову: на какой почве у местных пацанов союз с москвичами? Я еще думал: неужели местные на нас ополчились из-за того, что я встречался с Настей? Катя на меня в последнее время странно смотрит. Может, Настя ей рассказала про наше свидание в «Березке»? Катя ведь в Настином доме живет. Девичьи секреты, всё такое… Если так, если из-за Насти вся эта каша заварилась – то что мне делать? Тогда, получается, я виноват. И что-то должен придумать, чтобы ребята не страдали. Именно я.

Мне почему-то вспомнилась картина Бруни в Русском музее, про Медного Змия. Сейчас, конечно, у нас не такая катастрофа, как у тех, на кого полился дождь из ядовитых змей. Масштаб несчастья гораздо меньше. Но это все же – настоящая проблема. И, поскольку А. В. рядом нет, вместо него должен защитить ребят я. Мое место на картине определено. Я обязан спасти ребят от этой напасти.

Как?..

Переговоры с врагом

Мы рисовали в тот день поле, сидя в теньке под деревьями на опушке. Нашли одинокое раскидистое дерево посреди поля. Золотилась скошенная трава в стогах. Освещение благодаря облачкам было шикарное. Большинство, естественно, выбрали натурой одинокое дерево. Я пошел наперекор заманчивому стандарту и рисовал скучный стог. Лисичка нашла лесной ручей рядом с полем. Мы на ручей не претендовали: все равно лучше Лисички никто из нас не нарисует.

Такое разнообразие и отсутствие А. В. пошло нам на пользу. Хотя реку рисовать все равно интереснее. Вода каждую минуту разная. Когда ребята отправились в школу обедать, я, передав свою сумку Ваньке Рябушкину, сказал, что догоню, и отправился на большую дорогу, к разбойнику Витьку́.

Витёк как раз шел от реки с удочкой, несколько местных – за ним.

– Поговорить бы! – предложил я. – Один на один!

– Ладно. Пацаны, идите.

– Мы рядом, если что, Витёк!

– Это что – всё из-за Насти? – спросил прямо я. – Так это моя личная проблема. Ребята ни при чем!

– Какой еще Насти? А, это? Да фигня! Эта Настя странная какая-то. Как будто не наша. Хотя – наша! – посуровел Витёк. – За нее мы тебе морду отдельно набьем. А проход закрыли не из-за тебя. Есть другая причина.

– Какая?

– Так тебе все и скажи! Это… Считай, это – Приказ номер 8389! О сделках с врагом! – хохотнул Витёк. – Ты ж был на дебатах?

– Был. Память у тебя отличная, Витя. Мне кажется, тебе в жизни больше дано, чем быть вожаком у хулиганов.

– Тебя Аверьяныч подговорил, что ли? Прям его слова! Иди отсюда…

Мои переговоры закончились без результата.

Дорога к храму

Через четыре-пять дней я сидел вечером на ступеньках школьного крыльца. Смотрел на восхитительный закат. Было грустно. На крыльцо вышел, утирая пот с лица платком, немолодой человек. Я его вспомнил по выдающемуся подбородку. Это был возчик, который в день приезда доставил нас от железнодорожной станции в деревню. Только теперь его подбородок стал тщательно выбритым.

– Уф, устал, популярно говоря! – пожаловался мне возчик. – Обои меня рисуют! Кажный день!

– Какие обои?

– Дак обои – и ваш учитель, питерский, и тот, москвич. Грят, у меня подбородок как у Ивана Солнцева. Вот и сижу, а они рисуют, популярно говоря. Два часа у то́ва сижу, потом два часа у энтова. Куды на один подбородок столько времени – ума не приложу!

– Вы – натурщик! – обрадовался я. – Значит, они не только по фотографии рисуют!

– Ну ты тово… Не обзывайся, популярно говоря! Ничево не натурщик, а просто похож на Ивана Солнцева. Да и чево мудреного – я же сродственник его.

– Как? И вы тоже родственник? А директор говорил: Настя – правнучка Ивана Солнцева. Девочка, которая выступала на дебатах!

– Дак и чево тут удивляться, популярно говоря? У нас половина деревни – родня Ивану Солнцеву! После него двое детишек осталось, после Ивана-то. Больше не успел нарожать. Настя – его прямая правнучка. А у самого Ивана шестеро сестер было да два брата. Братовья погибли на войне, да у них ить тоже дети были, по четыре, по пять человек. Раньше бабы много рожали. Не то что теперь, популярно говоря. Те дети тоже потом своих народили. Вот и считай – не сосчитаешь! Так и выходит – полдеревни у нас – родня Ивану Солнцеву. И защищал он их всех – своих родных. Потому и победил!

– У вас замечательный подбородок! – искренне похвалил я. – А вот не скажете ли вы… Как местный житель… Где тут найти красивые виды? Чтобы нарисовать можно было?

– Чево ж тут искать, популярно говоря? Луч-че храма-то не найтить!

– Какого храма? Мы вроде не видели храма нигде!

– А и не увидите! На лодке надо плыть. Он до то́ва, – возчик махнул рукой куда-то вправо, – плёса. Доплыть – а там он, родимый, и откроется. Отсюдова-то ево не видать.

– А лодку где можно взять? – обрадовался я.

– Да где… – Возчик недовольно закряхтел, а потом, махнув рукой, сказал: – Ладно! Дам я вам лодку! Мне, по правде, ваш учитель-то больше нравится. Тот, московский, больно бахвалист.

Так случилась неожиданная удача. Мы с возчиком дошли до его дома, и он вынес мне ключ от замка лодки. Потом произошла удача номер два, еще важнее! Возчик показал мне тропинку до реки на конце деревни. Таким образом, я разведал вторую дорогу к реке, на которой не было наших врагов! И еще получил лодку!

На следующее утро мы с ребятами отправились к реке по заветной тропинке. Оказалось, бережок, на который мы пришли, не был виден тому берегу, где обосновались москвичи и местные. А высадившись из лодки у плеса, мы просто ахнули от открывшегося вида. На горизонте на другом берегу сияли золотые купола и белел стройный корпус храма.

Этот день был совершенно счастливым.

Всю последующую неделю мы плавали к плесу.

После игры «Дебаты» я не мог понять своих чувств. Я и по-прежнему хотел встретиться с Настей, и в то же время словно был рад, что она не попадается мне в деревне. Мы уходили-уплывали на этюды рано утром и возвращались часов в восемь. Темнело здесь в июле, как и у нас в Питере, только около двенадцати, были на исходе белые ночи. Под окно к дому поварихи я больше не ходил. Но сам себе объяснял это тем, что очень устаю на этюдах. И вечером сил нет гулять.

В конце каждого дня мы прикрепляли свои работы канцелярскими кнопками на стенах музея-бывшей пионерской комнаты. На них смотрели гипсовый пионер с горном и голова Ленина, над ними свешивался флаг России. Вечерами мы иногда приходили в школьный кабинет музыки. Нашли там антикварные пластинки 1970–1980-х годов, с указанной на обложке ценой в один рубль двадцать копеек. Такие, наверное, А. В. слушал со своими друзьями-пионерами, когда они ездили на этюды в такую же деревню сорок лет назад. Мы, стараясь не поцарапать, ставили на эти пластинки иглу антикварной радиолы, как показал нам в первый день А. В. Под музыку читали тексты на обложках пластинок. Иногда Лисичка играла нам на фортепьяно – она и в этом оказалась вундеркиндом.

Еще вечерами мы, если оставались силы, играли в школьном дворе в футбол или в спортзале – в волейбол. Школьная повариха приносила нам утром – кашу, а на ужин – макароны с тушенкой и суп, который мы не съедали в обед, потому что уплывали на весь день на лодке к храму. И выставляла в глиняной миске груду хлеба, используемого нами в плавании как сухпаек. Чай мы кипятили в школе самостоятельно, в чайнике. Брали его на лодку в пластиковых бутылках. В общем, со времен детства А. В. почти ничего не изменилось. Под пластинки на радиоле мы один раз танцевали в шутку – дрыгали ногами и вообще бесились. Уже перед сном к нам выходил изнуренный Андрей Владимирович. Смотрел наши работы.

– Вот сам не ждал, ребятки! – каждый раз извинялся А. В. – Взялся за портрет! А вы остались без меня!.. Но я смотрю – вы отлично справляетесь!

И что-нибудь объяснял каждому, разбирал ошибки в работах.

…Через неделю Настя принесла нам на ужин хлеб вместо школьной поварихи.

– Помоги, пожалуйста! – попросила она меня. – Нужно еще принести вам суп и второе. Летом школьная столовая не работает, и мама готовит для вас дома. Котелки довольно тяжелые. Мама возит их вам на тачке. Сегодня я решила ей помочь.

«Только сегодня? У тебя же каникулы. Ты все время свободна!» – подумал я. Но не сказал. Она была такая красивая… Я не видел ее с дебатов, почти две недели!..

Я повез от дома поварихи тачку с двумя большими котелками.

– Вы где-то пропадаете целыми днями, – сказала Настя. – Я так давно тебя не видела…

От того, как это было произнесено, у меня часто забилось сердце.

– Знаешь что… Я бы хотела прийти к вам. Посмотреть, что и где вы рисуете. Твое приглашение еще в силе?

– Д-да…

Я подумал – неужели в это расчетливое сердце проникли эмоции? Ей хочется прийти посмотреть, как я рисую! Может быть, она поймет меня, если увидит мир с моей точки зрения! Там, где золотые купола отражаются в меняющейся каждый миг реке!

Я очень надеялся, что Настя изменится. Тогда я бы стал самым счастливым человеком в мире!!!

– Приходи! Мы теперь ездим на лодке на этюды! Поэтому ты меня и не видела! Приходи завтра!

И я рассказал ей про наш тайный путь – вторую тропинку к реке.

Союз врагов распадается

Утром в назначенный час мы с ребятами ждали Настю у начала тропинки. Ее не было.

– Долго стоим! Как бы вражеская коалиция не заметила! – сказала Катя.

И тут они действительно появились. И местные во главе с Витьком. И москвичи с Артуром.

– Здоро́во, шишкины, – сплюнул на землю Витёк. – Вот и пришло ваше утро в лесу. Последнее! Какому репину первому по репе настучать? Тебе, видать? – Витёк подошел ко мне вплотную. – Ключ от лодки давай сюда!

Ключ был зажат у меня в руке. Катя, стоявшая совсем рядом, незаметно для других взяла меня за руку, вынула из ладони ключ и быстро побежала к домам. У нее было несколько секунд, пока враги не поняли, что случилось. Бегала Катька отлично, это мы все знали после того, как в первые дни в деревне Михаил Аверьянович устроил для нас, местных и москвичей дружеский спорттурнир.

Двое врагов кинулись за Катькой. А мы бросили свои сумки на землю – тут уж было не до них. И через секунду готовы были ринуться в бой.

– Вот это да! Как здорово, что все мы здесь… сегодня собрались!

Почему наши враги не двигаются с места?

Мы не сразу осознали, что голос кого-то, подходившего к нам сзади, принадлежит Андрею Владимировичу.

А. В. нёс в руках что-то большое, прямоугольное, завернутое в светло-коричневую оберточную бумагу. Его с победным видом сопровождала Катя. Пара врагов шла поодаль, как два шакаленка за львами.

– А я вас искал! Хотел сегодня поплыть на лодке с вами, ребята! – обратился к нам А. В. – И поделиться! Я ведь закончил портрет Ивана Солнцева! Мало, конечно, фантастически мало времени потратил – всего две недели! Но это было вдохновение! И, кажется, за такой небывало короткий срок… Получилось!

Он развернул оберточную бумагу.

Кто-то из местных присвистнул.

С портрета на нас смотрел… Витёк. Только немного взрослее, каким он мог бы стать лет в восемнадцать – двадцать. Те же серые глаза. Только с добрым выражением.

– Как же я не увидел тебя раньше! – сказал стоявшему прямо перед ним Витьку́ потрясенный А. В. – Как проглядел?! Одно лицо!

– Дак он же – правнук Ивана Солнцева! – сказал кто-то из местных ребят постарше. – У Ивана Солнцева двое детей было. В деревне живут два правнука. Настька по одной линии. И Витёк – по второй.

– Эй, командор! Как же наш уговор? – напомнил Витьку́ о чем-то Артур.

– Иди ты… Со своим уговором.

Витёк повернулся и зашагал в деревню. Ватага местных, переглянувшись друг с дружкой, – за ним.

Витёк обернулся к Артуру и крикнул:

– Наш договор отменен! А сам если тронешь питерцев – будешь иметь дело со мной!

Андрей Владимирович, ничего не понимая, глядел вслед Витьку́, очевидно, думая только о небывалом сходстве… Потом, радостный, сказал нам:

– А всё же! Всё же! Как я угадал! А?! Похож!!!

И от чувства счастья предложил Артуру с командой:

– А у вас-то лодка есть? Нету? Давайте мы вас с ребятами к плёсу доставим! В три, четыре заплыва! Какой там храм, говорят! Самому не терпится увидеть!

И мы отправились к плёсу в три-четыре заплыва. А. В. перепутал всех и в одну лодку усаживал и нас, и москвичей вперемешку.

– Что? «Не всякий, кто пришел куда-то первым, на своем месте остается!» – не утерпел съехидничать Артур в лодке передо мной и Катей.

– Да нам не жалко. Пожалуйста. Наша Лисичка… наша Алиса все равно нарисует этот храм лучше любого из вас. И лучше вашего Малякина! – отрезала Катя.

– Посмотрим!

– Посмотрим!

– А что у вас за договор был с местными? Теперь-то можешь сказать? – спросил я.

– Мы этим дефективным сигареты покупали. В магазине. Они несовершеннолетние, им не продают, – равнодушно выдал Артур.

– Так вы ведь тоже все несовершеннолетние, – прищурилась Катя.

Артур промолчал.

Кто же покупал местным сигареты? У нас с Катей сейчас, наверное, вертелась одна и та же мысль на уме. «Неужели… сам Малякин? Да ну! Не может быть! До такой низости опуститься?! Он же педагог все-таки. Заслуженный…» «Что ты там заслужил?» – вспомнил я слова А. В. И еще одна фраза тут же следом прозвучала в моей памяти: «Не всякий, кто пришел куда-то первым, на своем месте остается!»

Я где-то ее слышал еще раз. Не сейчас, от Артура. Не тогда, когда на берегу Малякин подколол этими словами А. В… Когда же?

И тут я вспомнил!

В тот, первый день без А. В., когда местные нас подкараулили и пригрозили уничтожить кисточки и краски! Мы вернулись тогда в деревню, думая, где искать новую натуру. На крыльцо школы вышел Малякин, передохнуть, видно, от рисования портрета Ивана Солнцева. И сказал нам, явно радуясь, эту фразу:

«Не всякий, кто пришел куда-то первым, на своем месте остается! А?»

Откуда Малякин знал, что местные нас турнули от реки?!

Москвичи ему сообщить не могли: они на тот момент еще с этюдов не вернулись.

Теперь я был уверен, что именно Малякин устроил всю эту подлость. Натравил местных ребят на нас, чтобы досадить Андрею Владимировичу. Был готов вмешать в драку даже своих «птенцов». И покупал детям сигареты, наплевав на их здоровье. Среди большой команды Витька́ были и семи-восьмилетние ребята.

Это была первая мерзость, с которой я столкнулся в жизни.

Когда мы высадились у плеса, я рассказал о своих догадках Кате и ребятам.

Все возмутились. Но это были лишь предположения. Настя бы сказала, что доказать их без фактов нельзя. А Малякин никогда не признается в своей подлости. И «птенцы» против него не пойдут.

Тут я впервые за утро вспомнил про Настю. Про то, что она так и не пришла на тропинку, где мы с ребятами ее ждали.

В костре

В тот вечер я снова сидел в кустах у дома поварихи. Очень хотелось поделиться с Настей, рассказать обо всем, что случилось. И спросить, кстати – почему она не пришла?

«Что же я прячусь? Пора уже открыто постучаться в ее дом! Настя ведь сама напросилась к нам на этюды. Значит, я могу запросто прийти к ней и поговорить!» – подумал я.

Я направился к ее крыльцу. И тут из дома вышла Настя. Вместе с… Артуром.

Я растерялся и рассердился, причем не знаю, что раньше. Наверное, выражение лица у меня стало самое глупое.

– «Не всякий, кто пришел куда-то первым, на своем месте остается!» Признай факт, брат! Красивые девушки выбирают победителей! – сказал, проходя мимо меня, Артур.

А Настя даже не посмотрела в мою сторону.

– В чем же ты… победитель? – нашел в себе силы спокойно спросить я.

Они переглянулись. Артур то ли хмыкнул, то ли хихикнул.

Все это было непонятно. И очень больно…

…Вечером мы в кабинете музыки слушали пластинки на радиоле. Я машинально перечитывал имя исполнителя на потертой обложке. Булат Окуджава. Мелодия была грустная и в то же время уносящая ввысь…

– Ребят, я поставлю еще раз!

– Ну давай, Дим. Что-то ты не в настроении…

А душа, уж это точно, ежели обожжена,

Справедливей, милосерднее и праведней она… —

пел Окуджава.

О справедливости и милосердии я сейчас не думал, а вот обожженной моя душа была…

Обжегший ее костер, как и предупреждал певец прошлого века Булат Окуджава, заставил меня с головой ринуться в творчество. С того дня я рисовал и рисовал с утра до вечера и думал о картинах даже ночью. Как будто мое подсознание специально ставило перед мыслями заслон из образов и сюжетов.

В этом ярком костре я неожиданно придумал сюжет картины, который похвалил А. В.

– Нормально! – сказал он удивленно.

Ого! «Нормально» у Андрея Владимировича – высшая похвала! Ребята, побросав свои работы, окружили меня. Мы рисовали не у плёса, а на том берегу, откуда раньше нас изгнал Витёк со своей бандой.

– Молодец, Димка! – сказали все.

– Слушай, Дмитрий! А я, пожалуй, выставлю эту твою работу на конкурсе в Питере! А? Вместе с «Лесным ручьем» Алисы! Никто не возражает? Я никого не обидел? – спросил А. В.

– Да ясно, что они лучшие! А мы свои гениальные работы еще напишем! – улыбнулся Ваня Рябушкин.

Все его поддержали.

– А что за конкурс-то, Андрей Владимирович? Тот самый, международный? Что вы о нем узнали? – поинтересовалась Катя.

– Международный, да. Там призы какие-то. Миллион, что ли, рублей. Не помню точно. Я вам название скажу, вы сами посмотрите.

– Ну да, действительно! «Что мне ваш миллион, если я управляю Вселенной»! Андрей Владимирович, Перельман, отказавшийся от миллиона долларов, – не ваш, случайно, друг? – поддела Катя. – Он как раз в Питере живет!

– Нет. А кто это?

– Наверное, Перельман так же ответит, если его спросить, кто такой Абрамович. Перельман – человек, доказавший гипотезу Пуанкаре! Одну из десяти неразрешимых задач математики! Ему присудили за это миллион долларов. А он от него отказался. Гипотеза Пуанкаре объясняет происхождение трехмерной Вселенной из одной точки. Как-то так. Перельман сказал: «Я знаю, как управлять Вселенной. Что мне ваш миллион?»

– Силен парень! – одобрил А. В. – А кто такой Абрамович?

– Ну вы даете! Известный миллиардер!

– Чем же он известен?

Я смеялся вместе с ребятами, первый раз за много дней. И все думал: «А. В. меня похвалил! Он даже Алису хвалил всего два раза за целый год в художке!»

Я принялся опять за свою картину. Смотрел на нее теперь как будто по-другому, глазами А. В. Увидел даже сам некоторые недостатки.

Дорисовывать ее нужно будет уже дома. Через два дня мы уезжаем.

Бумеранг предательства

За день до отъезда Малякин показал свой портрет Ивана Солнцева.

Через Михаила Аверьяновича Малякин собрал всю деревню в актовом зале школы. Портрет на подрамнике посреди сцены был эффектно задрапирован малиновой тканью. Художник, скрестив руки на груди, стоял рядом.

Артур и еще один «птенец», державшие портрет с двух сторон, сорвали с него ткань. Малякин еще устроил выгодное освещение: на картину в полутемноте был направлен маленький прожектор. Зрители зааплодировали.

– Спасибо! Спасибо за ваш талант!!! – расчувствовался директор школы и, встав из первого ряда, протянул руку Малякину.

Тот нагнулся и пожал ее со слегка снисходительным видом.

– О, не благодарите! Это не моя заслуга! Талант мне дан оттуда! – Малякин указал ладонью вверх. – Я – всего лишь скромный проводник!

– Чего это он – проводником, что ли, работает? – спросила меня сидевшая рядом женщина. Это была школьная повариха, мама Насти. – А говорят – в Москве зарплаты хорошие! Подрабатывает, видать, на поезде. Ой ты, жизнь!..

Малякин продолжил:

– Портрет вашего земляка, безусловно, станет украшением… ближайшей художественной выставки, посвященной истории Великой Отечественной войны, в Москве.

Иван Солнцев с золотой звездой Героя СССР на парадном пиджаке бесстрастно смотрел на зрителей.

– Но потом… портрет вернется к нам? – решил уточнить директор.

– Вы полагали, я нарисовал его для вашей школы? – Малякин улыбнулся и развел руками. – Ну, милейший Михаил А… Анатольевич! Это было бы… несолидно, согласитесь! Я ведь широко известный в мире художник, в отличие от Андрея Соколова. А приобрести мою картину официально ваша школа не сможет. Эту работу знатоки оценят в три-четыре тысячи долларов. Это планка, установленная уже даже не мной. Но в качестве меценатской помощи я передал бы этот портрет… Центральному музею Великой Отечественной войны в Москве. Мой арт-агент уже ведет с ними переговоры. Так что скоро, – он усилил торжественно голос, – о моей картине… о вашем земляке узнает вся страна. Правда, подпись «Портрет Ивана Солнцева» я поставить не смогу. Вы поймите – посыплются вопросы, претензии от родственников других героев. Спросят: почему я избрал именно этого человека. Не хотелось бы оказаться в подобной щекотливой ситуации. Поэтому я решил назвать этот портрет «Один из 11 657». Одиннадцать тысяч шестьсот пятьдесят семь человек за годы Великой Отечественной войны были награждены званием «Герой Советского Союза». Вот так! Не благодарите!

– Не буду! – согласился Михаил Аверьянович.

В зале хихикнули.

Зрители стали расходиться, оживленно переговариваясь.

– Слышь, питерец!

Ко мне подошел Витёк.

– Я тут это… в Макаровку решил поступать. Или другое военное. В Питер, он к нам близко. Можешь для меня узнать, реально ли на бюджетное?

– Могу. А ты в каком классе учишься?

– В восьмой перешел.

– Тогда у тебя еще два года есть. Скорее всего, тебе нужен будет английский, математика и физика. Я узнаю точнее и тебе напишу. Ты есть ВКонтакте?

Я тут же нашел Витька через телефон, и мы даже добавились в друзья.

Почти все из зала разошлись. Я решил посмотреть напоследок на настоящего Ивана Солнцева. Портрет работы Андрея Соколова висел на почетном месте в школьном музее.

Музей оказался открыт и безлюден. Иван Солнцев смотрел на меня добрыми всепонимающими глазами, как будто говорил:

«Все пройдет, парень! Еще и не такое на свете бывало! Я уж знаю…»

Я сфотографировал на память Ивана Солнцева. И россыпь старых пластинок с антикварным проигрывателем для них. Еще решил запечатлеть голову Ленина и пионера с горном. Пионер лучше получился бы боком, со стороны двери. Я подошел к входу. И через тонкую деревянную дверь в тишине из коридора услышал близко разговор.

За дверью стояли двое.

Один голос я узнал бы из миллионов. Настя!

– Как же так, Артур? Я ведь для тебя даже обманула этого мальчика… Узнала про лодку и плёс и время, когда они будут на той тропинке…

– Настя! Ты выбрала между вечным лузером и тем, кто всегда будет победителем. Это нормально. Но теперь я уезжаю и… Если честно, у меня есть девушка в Москве. Она из такой семьи, что, если я хоть в чем-то проколюсь, мне не дадут с ней встречаться. Ей пятнадцать. В будущем я надеюсь жениться на ней. Это – моя цель. Ты просто не представляешь, кто ее отец! Другого такого шанса у меня в жизни, я думаю, не будет. Так что, пойми… Ты – редкая красотка, и я тебя не забуду. Но красота проходит с годами. А остается у человека то, что делает его будущее. Так что я даже в соцсетях с тобой переписываться не смогу. А то, о чем ты мечтала – приехать ко мне в Москву, – как ты понимаешь, не получится.

Так я узнал о предательстве Насти. И стал свидетелем того, как это предательство вернулось к ней бумерангом. Только это меня не утешило.

Парадокс заключался в том, что именно теперь, когда она стала свободна, я потерял ее навсегда.

Я распахнул дверь. Настя стояла в коридоре у стены. Одна. Она увидела меня.

Я подошел к проигрывателю и поставил для нее пластинку.

Стать богатеем иной норовит,

Золото копит, ночами не спит.

Не все то золото, не все то золото,

Хоть и сверкает и даже звенит…

…Чистое сердце в дорогу готовь,

Древняя мудрость сгодится и вновь.

Не покупаются, не покупаются —

Доброе имя, талант и любовь, —

спел для Насти старинный певец Окуджава…

Часть третья. Конец тайн

Свет и тени

Прошли остаток июля и половина августа. За это время я закончил свою картину. В середине августа А. В. отправил две картины, мою и Лисички, на международный конкурс в Питере.

Потом я на две недели ездил к бабушке в деревню. Там переживать было некогда: в нашей семье нет взрослых мужчин, так что я колол дрова на зиму и наводил порядок возле дома газонокосилкой. У мамы был отпуск, и они с бабушкой работали на огороде.

В последнее воскресенье перед первым сентября я сходил в Русский музей. Девочка в Клетчатом Платке смотрела на меня холодно и надменно. Я отошел от нее к пейзажам.

Первого сентября я отправился в обычную школу. Стал семиклассником! До начала занятий в художке оставался месяц. Придя домой после уроков, я бросил школьную сумку в угол комнаты и упал на кровать. Мама до вечера была на работе.

Сентябрь я всегда считал своим любимым месяцем в самом красочном времени года – осени. В шевелюре осин появляются карминовые пряди, как у ультрамодных девчонок. Вслед едущим автомобилям на дорогах взвивается вихрь золотых и медных монеток листьев, как будто выхлопная труба – это волшебный чайник из кино, только тот вышвыривал бумажные деньги. Позже появится такой знакомый и все-таки потрясающий дуэт: лазурь неба и листва того ярчайшего и чистейшего, не имеющего посторонних оттенков цвета, прародителя других цветов, который в живописи не зря называют желтый основной. Но главное: сентябрьский ветер и сентябрьское солнце рождают танец света и тени такой быстроты и силы, каких не встретишь ни в одном другом месяце года.

Я лежал на кровати лицом к окну. На небе ослепительно белый, так что было больно глазам, свет излучало одно летевшее облако; справа на него наплывала клубившаяся серым туча, а между ними оставался голубой, летнего цвета, кусок неба. Из окна вытекала и широкой полосой лилась на моем письменном столе и дальше на полу солнечная река. В ней, как перекаты бурных волн, метались тени.

Я посмотрел на березу за окном. Это ее мечущиеся на ветру ветви создавали в комнате игру света и тени. Удивительно, как подросла березка за лето!

Свет на полу комнаты начал ослепительно вспыхивать и утихать в доли секунды. Как будто кто-то сигналил азбукой Морзе. SOS. SOS. SOS. Свет и тень боролись в мире. И сам этот мир, совсем недавно такой постоянный, ласковый, зеленый и летний, изменился. Свет и тени метались в моей душе…

Чтобы отвлечься, я взял журнал с письменного стола. Он издается в нашей школе и называется «Зазеркалье». Редактор, естественно, – Нина Сергеевна. Деньги на издание дает один богатый родитель. Так что у журнала и обложка цветная, и иллюстрации. Пишут в него ученики, учителя, и даже родителей некоторых Нина Сергеевна уговорила. Этот номер был последним, майским, вышел перед концом прошлого учебного года. Со всеми событиями в школе и художке журнал валялся у меня непрочитанным. Теперь от нечего делать я начал листать страницы.

Учитель физкультуры написал статью «Учитесь быть здоровыми у знаменитых». «Новая мутация, или Задача должна быть выполнена» назывался фантастический рассказ какого-то восьмиклассника. Городской поэт, дедушка ученика начальной школы, опубликовал отрывок из своих мемуаров под названием «Жгучее желание писать». Учительница русского языка (другая, не Нина Сергеевна) разразилась гневной статьей «Лингвистическая анархия или способ выделиться», посвященной «оккупации нашей страны английским языком». Статья была такая эмоциональная, что я даже попытался вникнуть в суть приведенного ею четверостишия какого-то поэта:

Смешно и грустно слышать, право,

Как эллочек и фимок рать

К заморским «ингам», «шн» и «вау»

Его, кряхтя, хотят прижать.[1]

Прижать, видимо, хотели русский язык, но почему кряхтя? Мне показалось, что Нина Сергеевна не зря дала развернуться учительнице русского языка. Она и на уроках так делает, Нина Сергеевна: подкинет нам тему и сама молчит, а мы спорим и рассуждаем. Я долго думал, какие «шн»-ы встречались мне в каких словах, и так и не вспомнил.

Мой одноклассник, который сутками не вылезал из компьютерных игр, написал для журнала очерк «Неповторимая прелесть русского леса». Девочка из шестого класса поделилась, видимо, личными переживаниями:

Нам обижать любимых не надо!

Нам выгонять любимых не стоит!

Ведь это просто – послать куда-то,

А вдруг уйдет он и дверь закроет.

Папа моей одноклассницы, толстый солидный дяденька, – он, кстати, и был спонсором этого журнала, – опубликовал свое стихотворение «О чем чирикал воробей». Я улыбнулся. Иллюстрация к этому стихотворению была моя.

Я перевернул еще страницу и увидел имя самой Нины Сергеевны. Ого! Она никогда не публиковала в этом журнале свои стихи! Я не знал, что она их вообще пишет.

Названия у стихотворения не было.

К концу зимы,

Забыв тот жар и свет,

Грустили мы,

Что солнца больше нет.

Но, по ночам

Сдвигая рубежи,

На встречу к нам

Шла-возвращалась жизнь.

И у крыльца

Звенит капель: динь-дон!

И блик лица

Ясней еще на тон…

Взгляни: как смело

Окна на закат

Без солнца

Белым

Золотом горят!..[2]

Я еще раз посмотрел дату выхода журнала. Май. Я говорил с Ниной Сергеевной об Андрее Владимировиче в апреле.

Я вскочил с кровати.

Схватил куртку с вешалки и побежал скорее к Нине Сергеевне.

У Нины Сергеевны

Она была дома. Сидела с нашими тетрадками в своей комнате. В гостиной играла с куклами пятилетняя девочка, ее внучка.

Я потряс журналом.

– Вот! Ваше стихотворение! Вы ведь поверили мне тогда!!! Вы поверили, что он жив!

– Да. Я зашла на сайт твоей художественной школы. Может быть, зря.

У нее было такое страдание в глазах, что я сказал уже гораздо тише:

– Вы встретились с ним?

– Нет. Я не могу. Андрей думает, что я его предала.

– Я видел вашего Малякина!!!

И я рассказал ей про этюды в Новгородской области.

Ее лицо прямо засветилось, когда она услышала, что А. В. нарисовал портрет Ивана Солнцева.

– Он наверняка замечательный.

– Да! О, у меня ведь и фотография этого портрета есть!

Я показал ей фото в телефоне.

– Здесь Иван Солнцев – настоящий! А у Малякина – ненастоящий. Но дело не в этом. Главное не в этом! Я понял все про вашего Малякина! Он подлец!!!

– Малякин – человек, который ничего не делает без выгоды.

Я вспомнил про Настю.

– Наверное, вы не можете себе признаться, что он подлец… Так бывает. Я знаю. Но тогда, тридцать лет назад… Я теперь уверен – именно Малякин вам сказал, что Андрей Владимирович умер. Но почему вы ему поверили?!

– Андрей исчез. Совершенно исчез из Ленинграда. Никто из знакомых не знал о нем ничего. А потом… я встретила маму Андрея, Александру Всеволодовну. Она шла навстречу по улице. И, увидев меня, перешла на противоположную сторону. У нее было такое лицо… На нем лежало горе. Я не посмела ничего сказать. А Лев… он был так убедителен. Привел нашу общую знакомую, она подтвердила. Он, кстати, вместе с этой знакомой теперь живет в Москве. После нашего развода.

– Вот видите! Он плохой человек!

– Я поняла это довольно быстро.

– Тогда почему жили с ним так долго? Почти всю жизнь!

В комнату заглянула внучка Нины Сергеевны и зашла стеснительно к нам. Забралась к бабушке на коленки.

– Вот поэтому! – сказала Нина Сергеевна, целуя малышку. – У меня замечательная дочка. Теперь у нее – своя семья и собственная прекрасная дочка. Но тогда… Дети не должны страдать, не правда ли? Дети не принимают разлуки. И верят, что взрослые, которые их любят, – хорошие. Даже если эти взрослые делают что-то не так. Дети начинают понимать подобные вещи, только когда сами становятся взрослыми.

– А вы?

– Мое страдание не стало бы меньше. Оно выросло бы.

Зазвонил мой сотовый. Я посмотрел: Ваня Рябушкин из художки.

– Димон! Ты в курсе, что твоя картина выиграла конкурс? Тот, который на миллион?!

Картина на миллион

Ваня Рябушкин преувеличил. Моя картина, которую отправил на конкурс А. В., пока только вошла в число десяти лучших работ. Картина Алисы тоже вошла. А имена победителей должны были определить в ближайшее воскресенье в Выставочном центре Союза художников, где нам устроили вернисаж.

Я позвонил Андрею Владимировичу и отправил эсэмэски всем ребятам из художки. А. В. мне не ответил, тогда я тоже отправил ему сообщение.

В воскресенье в Выставочный центр пришли из наших одиннадцать человек. Не было только Кати. Моя и Алисина мамы сидели в зрительном зале с нами.

Все мы очень ждали Андрея Владимировича. Но он так и не появился.

– Занятия в художке только с первого октября начинаются. А на звонки он не отвечает. Эх, никто не догадался к нему домой сходить! – огорчился Ваня Рябушкин.

– Может, он уехал куда-нибудь? И Кати нет. Они обрадовались бы оба! За нас с Алисой! – сказал я.

В буклете в списке авторов десяти лучших картин я увидел фамилию Артура, «птенца» Малякина. Это значит, наверное, что и сам Малякин приехал! Вот плохо! Вдруг он решит навестить Нину Сергеевну. Даже наверняка решит! Затуманит ей опять голову… Совсем некстати!

Ой! Я только тут вспомнил, что Ваня позвонил мне при Нине Сергеевне. И я пригласил ее тоже сюда.

Я стал вертеть головой. Увидел Нину Сергеевну с внучкой впереди себя. Она обернулась, мы закивали и заулыбались друг другу. Малякина я пока не заметил.

Началась презентация. Каждый юный художник выходил на сцену и рассказывал о своей работе. На экране демонстрировалась для зрителей его картина.

Вызвали нашу Алису. Она растерялась и рассказала, что ей понравилось, как лесной ручей «втекает в такую черную глубину, она с гниленькими листиками, но она не мрачная, а сказочная». Еще Алиса сказала, что благодарна А. В. Я подумал, что и я обязательно скажу про Андрея Владимировича. Так скажу, чтобы Нина Сергеевна им загордилась!

Пока Алиса хвалила Андрея Владимировича, я смотрел на сидевшую ко мне вполоборота Нину Сергеевну, пытаясь понять выражение ее лица. И тут неожиданно наткнулся взглядом на Малякина. Приперся! Он сидел в первом ряду с важной осанкой. Рядом – Артур.

Вдруг я понял, как это ужасно – то, что сейчас Артур выйдет на сцену и тоже будет хвалить своего учителя, Малякина. Говорить, какой тот замечательный педагог и человек. «Дети верят, что взрослые, которые их любят, – хорошие. Даже если эти взрослые делают что-то не так», – вспомнил я слова Нины Сергеевны. Малякин здесь, сегодня сможет поговорить с Ниной Сергеевной! А Андрей Владимирович – нет! Почему, почему А. В. не пришел?! А я – болван! Я должен был, обязан найти Андрея Владимировича, привести его сюда! Я же знал, что Нина Сергеевна тут будет! Они встретились бы, наконец! Это непростительная ошибка с моей стороны! Я не подумал о них! Я был занят только мыслями о своей картине. А что, если работа Артура займет первое место? Тогда получится, что Малякин – самый лучший педагог! И он снова будет первым!!!

На сцену вызвали Артура. За его спиной на экране появилась его картина.

Артур начал говорить про Малякина. Я боялся посмотреть на Нину Сергеевну. Рассказывая о своей картине, Артур обернулся на экран и вдруг замолчал.

Наступила пауза. Все сидели и ждали, недоумевая.

Артур оборвал речь, ушел без объяснений со сцены и сел на свое место в зале.

Мне было видно их с Малякиным только со спины, но ясно, что они о чем-то тихо и нервно разговаривают. Все это было непонятно.

Я посмотрел внимательнее на картину Артура. На ней был храм – тот самый, рисовать который мы плавали к плесу. Я вспомнил, что Малякин велел всем своим «птенцам» изобразить этот храм и озеро. Всем – одинаковый сюжет. «Кто лучше нарисует, того картину и возьмут на конкурс, – сказал нам с Катей Артур, когда мы плыли вместе к плесу в лодке. – Не особенно это интересно, конечно, – всем рисовать одно и то же. Но Мастеру виднее».

Видимо, Малякин выбрал работу Артура, потому что тот все-таки отступил от стандарта. На первом плане картины был изображен полуразрушенный деревянный мост. Его на самом деле в том месте, у плеса, не существовало. Этот мост стоял на той части берега, откуда нас с ребятами когда-то выгнала банда Витька́. Артур гениально соединил в воображении эти два вида, и у него получилась картина с философским смыслом. Мост на реке обрывался, не доходя до церкви на другом берегу. Произведение Артур назвал «Дорога к храму».

Моя картина тоже была с глубоким смыслом. Какой сюжет покажется интереснее жюри?

Борьба за приз

Меня вызвали на сцену последним.

– Хочу прежде всего сказать огромное спасибо моему педагогу. Лучшему учителю на свете! Андрею Владимировичу Соколову.

Я обвел глазами зал в надежде, что вдруг А. В. пришел. Наши сидели в одном ряду все вместе. Андрея Владимировича, похоже, нигде не было.

Я рассказал про Ивана Солнцева. Кажется, получилось. Я видел, женщины в зале утирали слезы платочками.

Потом я повернулся к своей картине на экране.

На ней на первом плане был высокий холм. На холме – небольшой белый обелиск с красной звездой. А на заднем плане, под холмом и обелиском – раскинулись деревня и река. По дороге двигались люди. Сбоку начиналась пашня, по ней шел трактор.

– Моя картина называется «Рубеж». Я хотел сказать этим сюжетом, что солдат на далекой войне защитил вот это всё. Деревню. Людей. Они – за его надежной спиной. Навсегда. Хотя… этого обелиска нет на самом деле! В той деревне. Этот человек, Иван Солнцев, погиб где-то в другом месте. Я домыслил этот сюжет. Сам. А Андрей Владимирович меня похвалил.

Я сел на место.

– Молодец! – одобрили наши.

Мы стали ждать решения жюри.

Объявили перерыв.

Я боялся, что Малякин подойдет к Нине Сергеевне. Но он пошел к председателю жюри, здороваться за руку. Заговорил с ним о чем-то.

– Они с председателем учились в Мухинском училище, – объяснила подошедшая ко мне с внучкой Нина Сергеевна. – Зная и председателя, и Льва, боюсь, исход голосования предрешен.

– Так ведь и Андрей Владимирович, значит, с председателем вместе учился! – сообразил я.

– Сейчас председатель здесь председательствует. А завтра Лев будет председателем в каком-нибудь другом жюри. И в свою очередь порадеет родному человечку, – вспомнила Грибоедова Нина Сергеевна.

Короткий перерыв кончился. Председатель вызвал на сцену Малякина:

– Перед тем, как мы объявим победителей, наш самый именитый гость произнесет речь.

Пока Малякин занимался самопиаром на сцене, Артур сидел неподвижно. Как будто о чем-то напряженно думал.

Под торжественную музыку председатель объявил:

– Первое место. Картина «Дорога к храму».

Второе место заняла Алиса. Третье – мальчик из Саратова, с портретом учительницы. Мальчик был молодец, портреты пока даже наша Алиса не рискует рисовать. Я занял четвертое место.

– Призовой фонд: миллион рублей – распределяется следующим образом, – сказал председатель. – Шестьсот тысяч рублей – первое место. Триста тысяч рублей – второе место. Сто тысяч рублей – третье место.

Зрители захлопали.

– Слово предоставляется победителю конкурса, – пригласил Артура председатель.

Артур поднялся на сцену и взял микрофон.

– Я отказываюсь от первого места и от денег, – сказал он. – Это не моя картина.

Преданность и предательство

Он, похоже, хотел, ничего не объясняя, уйти со сцены. Но Малякин уже резво поднимался к микрофону:

– Мальчик перенервничал! Устал! Московская гимназия, повышенные требования, да еще учеба в художественной студии! Артур – самый блестящий мой ученик! За десятки лет!

– Похоже, вы так на самом деле не считаете. Если дорисовали за меня мою картину! – возразил Артур.

Микрофон Малякин у него отнял, но Артур говорил громко, и в зале была полная тишина.

– Дорисовал?! Каждый педагог наносит последний штрих на картину ученика! – развел руками, обращаясь к зрителям, Малякин. – Каждый преподаватель без исключения! Это шлифовка! Учеба в своем роде!

– Неправда! Не каждый! – крикнул с места я.

– Но… не в случае с конкурсной картиной, – замялся председатель. У него был свой микрофон.

– Это не штрих! Вы дорисовали за меня половину картины! – беспощадно ответил Артур. – У меня не было моста! Вы что, считали, я не способен нарисовать мост? И я вижу дорисовки на других частях картины. Может быть… – Артур нервно засмеялся, – вполне возможно, вы улучшили этим картину. Но она стала НЕ МОЯ. И я отказываюсь от авторства. Мне плевать на деньги. Вы не верите в меня. Что ж, я докажу, что я… я лучше вас! А еще я ухожу из вашей художественной студии.

Артур отшвырнул стул, который стоял на его пути на сцене, и почти выбежал из зала.

Опозоренный Малякин тоже вышел. Зрители переговаривались.

– Жюри объявляет, что в таком случае имена победителей распределяются следующим образом, – сказал председатель.

И он огласил новый список, согласно которому Алиса стала первой, мальчик из Саратова – вторым. А я занял третье место.

Ребята бросились ко мне и Лисичке с поздравлениями. Моя мама и мама Алисы сначала пришли в буйный восторг и нас вдоволь наобнимали, а потом озабоченно пошептались и пошли вместе к председателю. Наверное, хотели уточнить, как нам деньги получить.

Ко мне, Алисе и мальчику из Саратова бежали люди с камерами, микрофонами и диктофонами. Это были журналисты из разных газет и с телевидения. Я кому-то что-то отвечал. Потом весь этот переполох стал понемногу утихать.

Я сидел и думал: «Вот так. Вот как бывает. Артур – преданный предатель. Сначала меня предала Настя – ради Артура. Потом саму Настю предал Артур. Теперь Артура предал Малякин. Может быть, цепочка предательств объяснима? Неужели предателя всегда предают? Или просто он живет в таком мире, где все предают всех? Нина Сергеевна… так же предала когда-то Андрея Владимировича…»

«Нет, не так! – вдруг понял я. – НЕ ТАК!!»

Нина Сергеевна и понятие «предательство», о котором я теперь так много знал, были несовместимы!

Предатель, думал я напряженно, никогда не считает себя плохим. Потому что он – эгоист. А Нина Сергеевна казнит себя уже тридцать лет! Предатель совершает предательство, не думая о других людях. С его точки зрения, он просто поступает логично: переходит на ту сторону, где ему выгоднее. Нина Сергеевна так поступить не могла. Тогда ПОЧЕМУ она вышла замуж за Малякина?

Слова и фразы закружились в моей памяти, как сентябрьский вихрь листвы на дорогах.

«Лев Эдгарович обычно занимает все места. Он везде первый…»

«Лёва был лучшим среди нас. Он легко завоевывал все возможные награды. Только один раз меня, а не его послали по итогам конкурса в Прагу. На последнем курсе… Нина как раз тогда вышла замуж за Льва…»

«Малякин – человек, который ничего не делает без выгоды…»

«Андрей думает, что я его предала».

А ведь Нина Сергеевна всегда очень точно формулирует фразы. Она не сказала: «Я его предала!» Ее фраза звучала именно так: «Андрей ДУМАЕТ, что я его предала…»

Я вскочил со своего места и, продираясь через толпу журналистов, ринулся к Нине Сергеевне.

Она еще сидела рядом с внучкой. Увидела мое лицо. Я протиснулся к ней, сел рядом и тихо сказал:

– Вы вышли замуж за Малякина не просто так. ЧТО он обещал вам?

Она заплакала. Я первый раз в жизни видел, что она плачет. Но жалеть ее сейчас было нельзя. Ради нее же самой.

– Малякин отказался тогда от поездки в Прагу? Да? На самом деле он, а не Андрей Владимирович выиграл тот конкурс? Малякин отказался в обмен на ваше согласие выйти за него замуж? Скажите! Вам ведь будет легче!

Внучка ласково заглянула ей в лицо и обняла:

– Бабушка! Ты почему плачешь? Ты ударилась? Тебе больно?

– Василёк! – вспомнил я. – Я знаю, что Андрей Владимирович называл вас Василёк! За цвет глаз!

Она не выдержала:

– Это правда! Всё это правда. Я согласилась на предложение Малякина. И все оказалось напрасно! Андрей не поехал в Прагу…

– Вы плачете, потому что ваша жертва никому не помогла. Вы испортили себе жизнь. И Андрею… Владимировичу. Вы так думаете.

– Он тогда совсем упал духом. Всё говорил, что он, наверное, неудачник. Другие побеждают в конкурсах, занимают первые места. Его картин никто не замечал. Это очень тяжело для творческого человека. Он говорил: «Мои картины – невидимки. Я – художник-призрак. Такое ощущение, что меня на свете нет». И тут Прага! Вашему поколению сложно представить, чем была во времена СССР возможность выехать за границу на конкурс. Практически международное признание! Такой шанс выпадал единицам. Может быть, раз в жизни. И я решилась. Подумала: соглашусь на предложение Льва, выйду замуж. Андрей не успеет об этом узнать, съездит в Прагу, расправит крылья. А я за то время, пока он будет в Праге, быстро разведусь. До этого же… придумаю причину, чтобы наша женитьба со Львом была реальной только на бумаге. Малякин обещал мне никогда не рассказывать Андрею, кто выиграл конкурс на самом деле. И он обещание сдержал. Но все пошло не так.

– Малякин рассказал о предстоящей свадьбе Андрею Владимировичу. Тот – как он сам признался нам с Катей – пришел к воротам ЗАГСа и увидел вас. И, видимо, от горя исчез из Ленинграда, куда-то уехал. А Малякин с мнимым свидетелем убедили вас, что Андрей Владимирович умер. Погиб. Вы решили, что вы стали этому виной. Огромная тяжесть легла на вашу совесть. Потом у вас родилась дочка. И вы остались с Малякиным.

– Это всё правда.

– А Андрей Владимирович до сих пор этого всего не знает!!! Он должен узнать! Простит ли он вас или нет – он должен знать правду! Вы представляете, как ему тяжело? Он ведь думает, что вы могли выйти замуж, потому что считали Малякина более удачливым!

– Я поступила глупо, когда придумала все это. Я была молода и глупа.

– Вот именно! То есть… Вы не предали его, вот что главное! И теперь вы должны ему все рассказать!

– Его не было сегодня здесь?

– Нет. Я найду его! Вам обязательно нужно встретиться!

Катя

В тот вечер я съездил домой к Андрею Владимировичу, но никто мне не открыл. Я вспомнил, что он жил один. Его сотовый был отключен. Соседи ничего не знали.

Я прошел мимо того двора, где мы с Катей, когда нас выгнал А. В., сидели за деревянным столиком и ели торт.

Вдруг я понял, что мне не хватало все это время Кати. После этюдов в Новгородской области мы с ребятами из художки почти два месяца не виделись. Но скучал я, оказывается, только по Кате. Сам не знаю почему, мне нужно было ей рассказать, что я занял третье место в конкурсе. Именно ей. Увидеть ее глаза, когда она обрадуется за меня. А еще только она могла понять всю открывшуюся историю с Ниной Сергеевной, А. В. и Малякиным.

Я позвонил Кате, ее телефон не ответил.

К ночи начался жуткий ветер с дождем. За кухонным окном завывала темнота. Тусклый фонарь за окном моей комнаты освещал неистово бившуюся березу. С нее, как парашютисты с терпящего катастрофу самолета, сбрасывались и кучками летели вниз листья.

На следующее утро я, едва открыв глаза, подошел к окну. Ярко светило солнце. Одна дальняя капля на траве сияла так, как будто там лежала миниатюрная звезда.

И мне позвонила Катя.

– Привет! – первым сказал я. Мне очень многое нужно было ей сказать. – Помнишь, как мы ели торт во дворе? И запивали его минералкой? Прямо из бутылки! А как ты побежала к капле росы, которая сверкала, как алмаз, помнишь? Тогда… на берегу в деревне? А помнишь, ты выхватила из моей руки ключ от лодки, чтобы спасти меня от Витька́? А еще мы однажды ездили на этюды в Копорскую крепость, под Питером! И ребята ушли вперед искать лучшие виды! А мы с тобой отстали. Шли под каменным серым мостом, смотрели на башню, похожую на шахматного слона. И ты сказала: «Я представляю, что иду здесь ТОГДА, в тринадцатом веке. И вижу этот мост и башню. И люди вокруг ходят в старинных одеждах». А я сказал, что в этот момент представляю то же самое! Ты все это помнишь?

– Да я-то помню.

И больше она ничего не добавила. Она все-таки была настоящий друг.

Я хотел рассказать ей про нас с Алисой на конкурсе.

– Андрей Владимирович в больнице, – опередила меня Катя.

Битва за А. В.

Договорились так: Катя остается с Андреем Владимировичем в больнице, где она дежурила у его постели со вчерашнего дня. А я собираю ребят и родителей и иду к Наталии Степановне, директору художки. Причиной сердечного приступа у А. В. стало его увольнение из художественной школы.

– Накануне учебного года! Лучший педагог! – сокрушалась еле поспевающая за мной мама.

С нами шли мама Алисы и другие родители. Художка, понятное дело, явилась вся, даже те, кто не учился у Андрея Владимировича. Ребята, которые занимались в других кружках, в этот день отпросились.

– Директор ему сказала, что он постоянно нарушает программу, – пояснил я.

– Ну да! Или вашей Наталии Степановне необходимо на место Андрея Владимировича пристроить своего сына, только что закончившего институт! Чтобы впоследствии сыночек занял должность мамы. Она на пенсию собирается! – выдвинула свою версию мама Алисы.

Семья у Алисы, видно, была обеспеченная. Я только сейчас обратил внимание – вчера в Выставочном центре было не до того, – мама Алисы одета в какое-то сногсшибательное пальто, и от нее пахнет явно очень дорогими духами, каких у моей мамы никогда не было.

Во дворе художки сошлись две толпы, большая наша и маленькая вражеская. Как две армии. Только сражение оказалось недолгим.

Наталия Степановна стояла в окружении нескольких учителей художки. Мама Алисы вышла вперед и протянула ей пачку газет.

– Что это? – удивилась Наталия Степановна.

– Десятки СМИ объявили Андрея Соколова лучшим преподавателем художественных школ за последние тридцать лет. Независимо от званий и наград. Он – единственный педагог, сразу два воспитанника которого заняли призовые места в престижном международном конкурсе. Алиса – первое. Дмитрий, – она указала на меня, – третье. Вы не хотите поздравить звездных учеников?

– П-поздравляю! – радостно и бодро ответила Наталия Степановна. – А их педагога, Андрея Владимировича Соколова, я… награжу внутри коллектива! И пора, давно пора представить его к званию «Заслуженный работник культуры Российской Федерации». Будем готовить документы!

Она притянула Алису и меня к себе и по очереди расцеловала в щеки.

Я с удивлением оглянулся на ребят и увидел…

Поцелуи Наталии Степановны снимал десяток камер. Как оказалось, мама Алисы вызвала съемочные группы нескольких питерских и даже федеральных телеканалов.

– У нас информация: вы уволили Андрея Соколова накануне учебного года! Это правда? – подскочили к директорше журналисты.

– Что вы! Это – любимый педагог всех наших детей! И я его лично… просто обожаю!

Журналисты продолжали осаждать Наталию Степановну. А я предложил ребятам:

– Поедемте к Андрею Владимировичу! Только не все сразу! Все-таки у него сердце… Давайте пока только наш второй «А»!

…Перед больничной палатой я замешкался:

– Погодите! Не всей оравой! Я первым зайду!

У кровати, на которой лежал Андрей Владимирович, на стуле сидела девушка в белом халате и белой медицинской шапочке.

Девушка обернулась ко мне.

У нее были голубые, очень красивые глаза. И гармоничные, завораживающие черты лица. Ни на чьи не похожие. Вдруг я понял, что это Катя.

Я ведь говорил – женщинам идут головные уборы! Не случайно многие художники изображают красавиц в шляпках, шапочках, беретах… Катя, сколько я ее знал, всегда носила челку. И кудряшки озорно ложились на щеки. Теперь ее лицо под шапочкой было совершенно открыто. И Катя изменилась за два месяца этого лета.

Возраст у нас такой, машинально подумал я. Вон Ваня Рябушкин, например, за лето подрос на двенадцать сантиметров.

Андрей Владимирович спал. А мы с Катей сидели на стульях рядом с его кроватью. И смотрели друг на друга.

Я шепотом коротко рассказывал ей все, что случилось. Потом передал для А. В. кипу газет, где было написано о конкурсе, и журнал со стихами Нины Сергеевны.

– Он ведь поймет?

– Да, – согласилась она, прочитав стихотворение.

«Любить – это не значит смотреть друг на друга, любить – значит вместе смотреть в одном направлении», – напомнили мне Нина Сергеевна с Сент-Экзюпери. Теперь я знал, что это действительно так. И все-таки смотреть на Катю мне тоже хотелось…

– Тебе идет эта шапочка! И халат тоже!

– Я здесь поняла, что хочу быть врачом. Буду поступать в медицинский. Я не только Андрею Владимировичу, другим больным тоже помогаю. Так что эту шапочку и халат мне тут выдали. Я вроде волонтера.

Мы с Катей оставили на дежурство у Андрея Владимировича двоих наших. Договорились меняться. И нашли в отделении лечащего врача А. В.

– Доктор! Может, нужно что-то для Андрея Соколова?! – спросил я горячо. – У нас есть деньги! Много денег! Он – замечательный человек! Про него написано в газетах! – Я протянул ему газетный номер.

– Если нужна операция, так и скажите! – попросила Катя.

– Нет, не нужна. Ему необходим покой. Передайте, пожалуйста, родителям и ученикам, чтобы не осаждали его толпами. Сегодня звонили уже человек пятьдесят. Он у вас и впрямь знаменитость! – устало улыбнулся врач.

Нос с улыбкой Моны Лизы

Первого октября начались занятия в художественной школе.

Андрей Владимирович, как обычно, пришел в наш класс.

Мы сидели как паиньки, все двенадцать головорезов. Даже руки сложили на коленках. Ваня Рябушкин надел галстук-бабочку на белую рубашку.

– Это что еще? – показал недовольный А. В. на бабочку. – Вручение Нобелевской премии тут у вас, что ли? Обыкновенный урок. Кстати, контрольная работа.

Только тут мы вспомнили, что А. В. задавал нам на лето прочитать массу информации по истории искусств. Вот болваны! Лучше бы подготовились к контрольной!

На следующем занятии мы дружно смеялись над собственными письменными ответами. А. В. уселся на стул перед классом и, как профессиональный комик, декламировал:

– «Среди других архитекторов Растрелли выглядел строго симметрично».

«Боровиковский часто изображал красавиц, облокотившись на какой-то предмет».

«В старинных зданиях Санкт-Петербурга ясно видны элементы итальянских и немецких зодчих».

«Художник сумел вместить в свою героиню душу».

«Нестриженые ногти портрета Пушкина говорят нам о том, что поэт, видимо, долго работал над очередным своим творением».

«На арене Колизея люди и животные разрывали себя в клочья».

«То, что Брюллову для картины „Всадница“ позировала графиня, говорит фамилия „Samoylovа“ на ошейнике собаки, изображенной на этом портрете».

«Для того чтобы создать памятник Крылову в Летнем саду Петербурга, скульптор Клодт поселил всех животных из его басен в своей квартире. Клодту совершенно не мешали осел, кот, собаки, обезьяны, овца с ягнятами, лиса, журавль, волк, медведь с медвежонком и лягушка. Только трех персонажей Клодт не пустил к себе жить. Это был слон из-за своей величины, лев из-за опасности и козел, потому что он не сошелся характером и запахом с Клодтом. Льва и слона Клодт ходил наблюдать в зоопарк, а козел жил в семье старушки по соседству».

«Веками мы любуемся Моной Лизой с ее улыбкой носом и глазами».

Хуже всех контрольную написала… Алиса! У нее оказался единственный недостаток. Она плохо умела формулировать мысли, особенно на письме. Что поделать! Гений всегда сосредоточен в себе!

Лисичка смеялась над собственными ляпами громче всех.

После занятия мы вышли в коридор. Не хотелось расходиться. Рассказывали друг другу новости.

– Мама предложила Андрею Владимировичу оформить студию, – поделилась с нами Лисичка. – То есть это… организовать. Мне ведь не особо нужны эти шестьсот тысяч. За «Лесной ручей». Мама хотела добавить чуть-чуть и купить студию. Квартиру-студию. Для студии. Ну, вы поняли!

– «Чуть-чуть»! – хихикнул Ваня Рябушкин. – И что А. В.?

– Отказался! Представляете!!! Сказал, что ему будет не хватать Наталии Степановны. Она ему что-то дает. Этот… андрейна…

– Адреналин! – сказала Катя. – В собственной художественной студии у него было бы десять богатых учеников. А здесь – полсотни бюджетных головотяпов. Конечно, он выбрал нас.

– А что ты с деньгами будешь делать? – спросил любопытный Ваня Алису.

– Мама сказала: Андрей Владимирович мечтал поехать с нами в Италию.

– И?

– И мы поедем! Весь класс! Все двенадцать человек!

Ребята восторженно заорали.

– Минуточку! – возразил я. – Ты тут не единственная, кто может швыряться деньгами! Я ведь тоже получу сто тысяч рублей!

– Мама сказала, что не сто. И я не шестьсот. С нас снимут налог в тринадцать процентов. Давайте посчитаем!

Ваня шустро открыл на телефоне калькулятор:

– Семьсот общих тысяч – так считаем, Димон?

– Конечно!

– Делим… Умножаем… Налог съест девяносто одну тысячу. Результат делим на тринадцать… Андрея Владимировича ведь еще надо включить!

– Обязательно! – хором подтвердили мы с Алисой.

– Получается на каждого по сорок семь тысяч рублей. Смотрим билеты в Рим… Туда и обратно…

– Визы еще. Мы с мамой летали! – объяснила Алиса.

– Нормально! Получается!

– Делим чужие деньги? – вышел из класса Андрей Владимирович. – Дима! Алиса! Никто ваши деньги не возьмет!

– Действительно! Обрадовались! Не стыдно? – укорил всех Ваня Рябушкин. – Считают тут… чужое добро!

– Но в Италию мы все… поедем! – добавил А. В.

Оказалось, в Риме живет бывший ученик Андрея Владимировича, известный в Италии художник. Он читает российские газеты. Увидел статью о нашем конкурсе и фамилию А. В., позвонил в художку. И пригласил Андрея Владимировича с лучшими учениками к себе на три недели погостить.

– Еще надо выбивать разрешение на внеплановый отпуск у Наталии Степановны, – сказал А. В. – Завидует, спасу нет! Отправим ей все из Италии открытки!

– Мы – лучшие ученики!!! – загордился Ваня Рябушкин.

– Вообще-то нет, – пояснил А. В. – Просто вы опять в этом году – мой класс.

– Ура-а-а!! – завопили мы и кинулись обниматься с А. В.

Он поспешно сбежал, на ходу велев сказать родителям, чтобы они готовили нам документы для Италии.

Так что на осенних каникулах мы с Андреем Владимировичем поедем в Рим. «В Италию ездили все выдающиеся художники, которые жили в других местах Земли. Они искали там воздух», – объяснила в контрольной работе наша Алиса. Воздух в Италии действительно уникальный: белый. А из Рима мы отправимся во Флоренцию. Город, в котором, как написала Алиса, жила прекрасная Мона Лиза с улыбкой носом.

Лично для Нины Сергеевны

Вот такое сочинение у меня получилось, Нина Сергеевна. Вы задали нам написать на тему «Как я провел летние каникулы». Но, чтобы описать, что со мной случилось, нужно было вспомнить не только лето, но еще и май, и сентябрь. Все, что объединила в себе история про Девочку в Клетчатом Платке.

Вы ведь не прочитаете ребятам вслух это сочинение в классе, я знаю. Поэтому и написал обо всем так откровенно.

У каждого человека бывают такие, личные истории. И совсем немного на свете людей, с которыми хочется ими поделиться. Я делюсь с Вами.

Так получилось, что, в свою очередь, Ваша личная история стала известна мне. Мне до сих пор очень неловко из-за того, что я и Катя, хотя и желая Вам счастья, все-таки вторглись в Вашу и Андрея Владимировича личную жизнь. Это было ужасно нетактично и неприлично! Я прошу у Вас и у него за это прощения!

Но, мне кажется, и Вы, и он остановили бы нас, если бы не хотели больше всего на свете исправить то, что случилось в прошлом.

Иногда поддержка приходит от людей, от которых ее совсем не ожидаешь. От тех, кто младше, слабее или неопытнее. Мы с Катей очень рады, что чем-то смогли помочь вам! И обещаем – честное слово! – что больше никогда не будем ни Вас, ни Андрея Владимировича спрашивать о вашей личной жизни.

Тем более, что, мы уверены, она у вас сложилась хорошо.

Потому что Вы теперь веселая на занятиях. И Андрей Владимирович тоже. А еще потому, что на первой персональной выставке ставшего известным в Питере художника Андрея Соколова мы с Катей увидели две особенные работы, которые о многом нам говорят.

Первая картина называется «Укроп». В зеленой дымке бахромчатых листьев – зонтики фантастического цвета. Перерождение зеленого в желтый!!! За эту импрессионистскую картину «уникальной мощи и света», как написали профессиональные журналы, Андрея Владимировича пригласили в Союз художников.

Но он туда не вступил. Опишу на всякий случай почему. Вдруг он Вам этого не рассказал.

В Союзе художников от него потребовали творческую биографию.

«Если они знают мои работы, им не нужна моя биография. Если они нуждаются в моей биографии, они не знают моих работ!»

Из этой бурчащей цитаты Катя сделала вывод, что А. В. заинтересовался и прочитал в Википедии о математике Перельмане. Потому что именно такие слова Перельман произнес, когда его пригласили получить миллион долларов за доказательство гипотезы Пуанкаре и потребовали представить для этого официальное резюме.

Звание Заслуженного работника культуры Российской Федерации, которое ему обещала при журналистах Наталия Степановна, Андрей Владимирович тоже не получил. Для этого, как оказалось, также нужно было собрать кипу документов.

– Никогда и ни за что не буду никому доказывать, что я – не верблюд! – заявил он на занятии, когда мы ему напомнили про заслуженного работника. – Пальцем не шевельну, чтобы бюрократам отправить хоть одну бумажку!

– «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!» – нашел я для него цитату в Интернете. – Что-то мне кажется, бюрократы Булгакова не читали.

– А вот я сейчас не поняла! – удивилась Алиса. – А кто же тогда бумажки для нашего конкурса собирал? Для моего «Лесного ручья» и «Рубежа» Димы? Там ведь тоже нужны были какие-то документы!

– Она! – Андрей Владимирович показал на Катю.

Собирать Кате и любому из нас для него документы на звание Заслуженного работника культуры и для Союза художников Андрей Владимирович настрого запретил, эксцентрично заявив:

– Дорожу своей свободой! И совестью!

Ну вот, Нина Сергеевна, – я пообещал не вторгаться больше в Вашу и Андрея Владимировича личную жизнь, а сам опять рассказываю Вам о нем. Я вдруг сейчас понял почему. Потому что, мне кажется, мы с Катей после всей этой истории стали Вам и Андрею Владимировичу друзьями. Может ведь такое быть? Чтобы дети стали настоящими друзьями взрослым?

Хотя я понимаю, что и друзья не должны быть бесцеремонными… Вернусь к персональной выставке Андрея Соколова. На ней нам особенно понравилась еще одна картина. Портрет девочки пяти лет. Катя сказала, что у девочки глаза такие же синие, как у Вас. Тогда я объяснил ей, что это – Ваша внучка. Девочка сидит за столом, очень похожим на письменный стол у Вас дома. А перед ней – хрустальная ваза. С васильками. Один цветок девчушка держит в руке. Эта картина называется… конечно, Вы угадали! «Василёк»!

С «Укропом» и «Васильком» Андрей Владимирович не желает расставаться. Хотя за эти картины коллекционеры уже предложили ему по четыре тысячи долларов. Алиса сказала А. В., что, когда она вырастет, то организует свою галерею наподобие Третьяковки. И первыми картинами в ней станут эти шедевры Андрея Соколова.

– Вы мне же их продадите? – спросила его она.

– Нет! – отрезал А. В. – Даже не думай! Но, возможно, подарю… Мне только надо будет кое с кем посоветоваться…

Осталось рассказать Вам еще вот о чем.

Я узнал для Витька́ из деревни Ивана Солнцева информацию о поступлении в Макаровское военное училище в Петербурге. А Витёк не так давно прислал мне в соцсетях фотографию.

На ней я увидел высокий холм. На нем – белый обелиск с красной звездой. А внизу, под холмом и обелиском – раскинулись деревня и река. По дороге двигаются люди. Сбоку начинается поле, по нему идет трактор.

Обелиск на холме – это памятник Ивану Солнцеву. Деньги на него частично собрали жители деревни. Много людей из нашей художки, а также ребята, родители и учителя из обычных школ, где мы учимся, – все, кому стало известно об Иване Солнцеве благодаря моей картине, – внесли свои деньги. Основные же средства на обелиск передала семья Алисы. Всю Алисину премию, без остатка. Оказалось, для них это не такая существенная сумма. Я отдал половину своих денег маме, ей трудно меня растить одной. Еще купил маме дорогие духи, каких у нее никогда не было. А вторую половину премии мама мне велела тоже передать на памятник.

Денег оказалось больше, чем нужно было для обелиска. И директор Михаил Аверьянович положил остаток в банк и учредил ежегодную премию имени Ивана Солнцева для ученика этой школы, который добился наиболее существенных успехов в учебе и общественной жизни.

Такого ученика определяет общее голосование на школьном сайте. Оно, кстати, уже началось.

Лучшим учеником школы в идущем году учителя и ученики признали… нет, не Настю, как, может быть, Вы подумали. Хотя она, как написал мне Витёк, учится на «отлично» и уверенно идет на золотую медаль. По возрасту Настя должна учиться в восьмом классе, но экстерном перешла в девятый. Недавно она заняла первое место на областной олимпиаде по предмету «Право» и скоро поедет на всероссийский этап. Если на заключительном этапе она станет призером – учителя считают, шансы очень велики, – то получит льготу при поступлении в профильный вуз. Настя, я думаю, может стать отличным юристом. Или политиком. Для этого у нее есть все необходимые качества.

Но лучшим учеником школы назвали… самого Витька́. Голосование тайное, так что заподозрить победителя в воздействии его активного личного обаяния на голосующих нельзя. Витёк стал получать четверки вместо прежних двоек. И занимается дополнительно у трех учителей, по физике, математике и английскому языку.

За памятником Ивану Солнцеву ухаживает вся школа. Если же в деревне или среди приезжих вдруг найдутся вандалы и хулиганы, Витёк, по его собственным словам, проведет с такими воспитательную беседу.

…Вышло у меня, Нина Сергеевна, совсем не сочинение, а что-то другое. Моя мама говорит: похоже на книжку. Написал я про Девочку в Клетчатом Платке уж точно не по школьной программе. Но Вы ведь сами говорите: «Программа – для роботов!»

Апрель – октябрь 2019 г.

Об авторе этой книги

Светлана Александровна Потапова (Прилежаева) родилась в 1971 году в городе Череповце Вологодской области. Окончила Новгородский педагогический институт. Работала учителем начальных классов и английского языка, переводчиком. 20 лет посвятила журналистике, 14 лет является собкором федеральной московской «Учительской газеты». Живет в Великом Новгороде.

Дебютная книга Потаповой – сборник повестей для подростков «Ремонт», вошел в лонг-лист премии «КНИГУРУ», отмечен в числе самых интересных новинок литературным порталом «Горький», опубликован в 2019 году издательством «КомпасГид».

Как приложение к своей магистерской диссертации Потапова написала книгу для детей и родителей «Семейные сказки Маши Светловой» (вошли в шорт-лист премии «Хрустальный родник» и опубликованы в журнале «Санкт-Петербургская Искорка»).

Автор печаталась в «Литературной газете», журналах «Нева», «МолОко», «Белая скала», альманахах Союза российских писателей. Ведет свою страничку на сайте «Проза.ру» под фамилией Потапова-Прилежаева.

Повесть Потаповой «Агентство Анджелина» заняла 1 место на Международном конкурсе имени А. Куприна в номинации «Лучшее произведение для детей». Стихотворение «Твоя родословная» стало финалистом премии Союза российских писателей «Линия фронта». Историко-художественный роман С. Потаповой «Надя-сан из села Медведь» включен в программу внеклассного чтения школ Новгородской области и изучается в школах нескольких регионов. Повесть «Девочка в клетчатом платке» в 2020 году вошла в лонг-лист премии «Белая ворона», стала победителем VII Международного конкурса имени С. Михалкова и отмечена как лучшая повесть молодежным жюри Конкурса.

В иллюстрации на второй странице использован фрагмент рисунка Софьи Потаповой, дочери автора этой книги.

О художнике этой книги

Нина Михайловна Курбанова окончила Московский государственный академический институт им. В. И. Сурикова. В 2013 году была награждена медалью Академии художеств за успехи в учебе. Участник выставки «Художник и книга-2015». Победитель конкурса творческих работ, приуроченного к 125-летнему юбилею М. А. Булгакова.

Преподавала на курсах профессиональной переподготовки при МГАХИ им. Сурикова и активно сотрудничала со многими издательствами.

В издательстве «Детская литература» она проиллюстрировала более двух десятков книг. Это произведения серии «Школьная библиотека»: В. Бахревский «Ты плыви ко мне против течения», сборник «Из-за девчонки», В. Лунин «Не наступите на слона», А. Торопцев «Азовское море и река Рожайка» и др. А также было оформлено несколько книг современной прозы для подростков в серии «Лауреаты Международного конкурса им. Сергея Михалкова»: Н. Васильева «Гагара», Т. Шипошина «Тайна горы, или Портрет кузнечика», Гуля Риф «Равнение на Софулу» и другие. В серии «Сами разберёмся» сделаны иллюстрации к книгам С. Чуева «Настоящее лето Димки Бобрикова» и другим.

Примечания

1

Стихотворение С. Скачко.

2

Стихотворение автора книги.

Content

Светлана Потапова
Девочка в клетчатом платке

О Конкурсе

Девочка в клетчатом платке

Часть первая. Тайны свои и чужие

Я иду на свидание

Моя тайна

Комиссия

Вурдалаки на Волге

Я выступаю в трамвае

Тайна Нины Сергеевны

Мы с Катей идем в разведку

Часть вторая. Приключения в деревне

А. В. рассказывает о кильке и фломастерах

Моя любовь

Соперники

Дебаты

Два портрета

Витёк с большой дороги

Переговоры с врагом

Дорога к храму

Союз врагов распадается

В костре

Бумеранг предательства

Часть третья. Конец тайн

Свет и тени

У Нины Сергеевны

Картина на миллион

Борьба за приз

Преданность и предательство

Катя

Битва за А. В.

Нос с улыбкой Моны Лизы

Лично для Нины Сергеевны

Об авторе этой книги

О художнике этой книги

Примечания