Инна Манахова

Театр теней

© Манахова И. В., 2022

© Пещанская М. А., иллюстрации, 2022

© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2022

* * *

Глава первая. Утро

Мои первые осознанные воспоминания относятся к жизни в интернате. Но в интернат я попала не сразу, а в пять лет, а что было раньше – помню отрывисто и смутно, причем эти воспоминания подозрительно похожи на сказку, как будто память меня обманывает, выдавая кадры из моей жизни вперемежку с волшебными картинками, созданными воображением. Например, я часто вспоминаю склоняющуюся ко мне из темноты белую лошадь с печальными круглыми глазами, поблескивающими остекленевшей слезой. Я протягиваю к ней руки, и лошадь осторожно берет у меня с ладошки маленькое красное яблочко, щекоча мне пальцы своими жесткими шершавыми губами. Откуда взялась эта лошадь? Мне рассказывали, что до пяти лет я жила в городской квартире с бабушкой, тихим и скромным библиотекарем, и никаких лошадей у нас не было и быть не могло. Бабушкино лицо я вообще не помню, зато помню, как удобно было держаться за ее большую и мягкую руку: иду с ней рядом, а моя ладошка в ее руке будто в лодочке плывет. Еще помню ее металлические, смазанные маслом формы для выпечки в виде звездочек, елочек и полумесяцев и сладкий вкус теста, которое я потихоньку отщипывала и жевала, пока бабуля не видит.

Дедушки у меня не было, но память почему-то бережно хранит портрет неизвестного старика в ветхой ворсистой шляпе. Этот старик будто бы несет меня на плечах, а у него в ногах путаются и лают собаки, и с полей его шляпы капает дождь, а мимо проплывают размытые огни домов и витрин, и пахнет мокрой шерстью, и очень хочется горячего чая с молоком и сахаром.

Но самое удивительное и необыкновенное из моих ранних воспоминаний – это каток на круглом лесном озере, где под прозрачным зеленоватым льдом в черной стылой воде сонно колышут плавниками золотые рыбки. Я пробую лед – делаю неуверенный шаг крохотной ногой, обутой в белый конечек, и тут же теряю равновесие, но рядом тихо скользит кто-то большой и сильный и сразу подхватывает меня за шиворот и аккуратно ставит, не давая упасть. Было ли это на самом деле или приснилось мне в счастливом сне? А может быть, я прочла это в книге или увидела в кино?

Как бы там ни было, в интернате эти полуфантастические видения прекратились. Там все было просто и без затей: общий зал, общая столовая, общие ломаные-переломаные игрушки. Дети – бледные, нечесаные и неумытые, с обкусанными ногтями, с черными кругами под глазами и слипшимися ресницами, совершенно одинаковые, будто горошины из одного стручка, в серой казенной пижаме. Меня тоже подстригли в кружок и одели, как всех, а ногти я обкусала самостоятельно. Ресницы у меня слипались, потому что я то и дело заливалась слезами.

Я попала в младшую группу, где одни малыши ревели не прекращая, другие бешено и ожесточенно дрались не на жизнь, а на смерть, а остальные сидели по своим углам и сосали палец. Кое-кому три раза в день приносили таблетки и заставляли их глотать под присмотром воспитателей. Ходили мы повсюду строем, держась за руки, но теперь никто не вел меня так удобно, как бабушка. Обычно руку оттягивали вниз, отчего приходилось шагать на полусогнутых; либо задирали вверх или размахивали ею из стороны в сторону, да так часто, что начинало зудеть плечо; либо стискивали пальцы с такой силой, что рука затекала чуть ли не до локтя, а иногда, наоборот, держали слабо, отчего ладонь болталась в чужой мокрой и липкой лапке как неприкаянная.

В корпусе постоянно пахло или туалетом, или столовой, где варили гороховую кашу и кислые щи. А вот порошковое молоко при подогреве пахло немного приторно, но все же приятно и напоминало мне о родном доме, которого больше не было. Спали мы в просторной комнате-казарме с ровными рядами двухъярусных коек. Когда спишь на верхней койке, то такое ощущение, что плывешь на плоту по ночной реке, но в шестом часу утра, когда сон – самый теплый и самый сладкий, всегда в одну и ту же минуту над головой вспыхивает ровный и беспощадный электрический свет и безжалостно выдирает тебя из блаженной дремы.

Я была тихим, замкнутым, почти аутичным ребенком и в первое время все никак не могла ни с кем подружиться, сидела себе в стороне и постукивала обломком вилки по подобранному во дворе бутылочному осколку. Мне очень нравился тонкий и нежный звон, который при этом получался. Едва ко мне приближались другие дети, я сразу терялась, отворачивалась или уходила от них подальше.

Я заметила, что некоторых мальчиков и девочек иногда навещают мамы или папы и забирают их домой на выходные или праздники. А меня никто не навещал: бабуля умерла, а других родственников я не знала. Но все же меня неустанно согревала надежда, что где-то на свете живут родные и близкие мне люди, которые не прекращают меня искать, и что они совсем скоро придут ко мне в интернат и заберут меня отсюда. Так у меня появилась привычка ждать их: я украдкой от воспитательниц и нянечек взбиралась на подоконник и, притаившись за шторой, просиживала там часами, вполголоса напевая песенки и ковыряя оконную смазку. Или во время прогулок торчала у высокого проволочного забора и с неистощимым упорством вглядывалась в угол дома на улице, из-за которого, как я думала, должны были вот-вот показаться мои долгожданные родственники. Тех, кто на выходные мог выйти за интернатский забор, я считала самыми счастливыми детьми и чуть не плакала, глядя, как их одевают и уводят, обнимая, целуя и ласково тормоша, а иногда прямо тут, на улице перед интернатом, вручают им какие-то подарки: воздушный шарик на ниточке, мороженое, леденец или плюшевую игрушку. Но мне хотелось не столько новых игрушек или сладостей, сколько того, чтобы кто-нибудь взрослый подбежал ко мне с улыбкой, подхватил на руки и подкинул высоко-высоко! Так было до тех пор, пока в нашей младшей группе не появилась новая, особенная девочка.

Ее привели зимой, за две недели до Нового года. В тот вечер я по привычке ежилась на холодном подоконнике, вглядываясь в темно-синие зимние сумерки за окном. А потом с неба хлопьями повалил праздничный белый снег, и наблюдать за бешено летящими из тьмы крылатыми и яростными снежинками было так захватывающе, что я забыла обо всем на свете – даже о конспирации – и высунулась из-за шторки. Меня тут же заметила нянечка.

– Чего это ты там делаешь? Попу прохлаждаешь? – иронично поинтересовалась она. – А я-то гадаю, кто у нас на окнах всю смазку расковырял? А ну марш в карцер!

Карцером у нас называлась маленькая кладовка без окон, куда складывали весь бытовой хлам: поломанные стулья, какие-то дощечки, рваные матрасы и дырявые ведра. Туда же сажали непослушных детей на срок, зависящий от тяжести совершенного «преступления»: от пятнадцати минут до нескольких часов.

Меня посадили в карцер на весь вечер, поэтому я не увидела, кто привел новенькую девочку. Малыши рассказывали, что это был очень странный и даже страшный человек с черными глазами и черной курчавой бородой, в рваном шейном платке ярко-алого цвета, отчего казалось, будто у него вся шея и грудь залиты кровью. Впрочем, воспитательницы не разглядели в нем ничего пугающего, кроме того, что этот человек был пьян и громко ругался.

Девочка, которую он привел, внешне напоминала цыганку, а наряжена была как принцесса: в черную блестящую шубку, в малиновую шапочку, из-под которой задорно выбивались ее темные кудри, в чудесные карамельно-красные ботиночки на шнурках. Под шубкой на ней оказалось малиновое бархатное платье с белым кружевным воротничком.

Девочку привели уже после ужина, поэтому ее покормили не в столовой, а на кухне, а потом отправили в спальню-казарму, где она, видимо что-то перепутав, преспокойно заняла мою койку под номером шесть. Когда меня выпустили из карцера и я, почистив зубы и умывшись, побежала в кровать и ловко взобралась по лестнице на свой «второй этаж», моему изумлению не было предела. На моем месте посапывала маленькая незнакомка, похожая на очень красивую и дорогую куклу, а ее роскошные кудри лежали веером вокруг головы, накрывая всю подушку и даже свисая вниз!

Сперва я не поверила, что передо мной – самая обыкновенная девочка, такой же человек, как и я. Мне она показалась феей из волшебной сказки, и я мгновенно вообразила, что ее привело сюда какое-то страшное и уму непостижимое черное колдовство. Перед моими глазами ясно встала картина: королевский дворец, золотая колыбель, в колыбели тихо качается кудрявая малышка под кружевным одеяльцем. Но тут большое и красивое окно с цветными стеклышками распахивается от порыва сильного ветра, который задувает все свечи в королевской спальне, и в комнату в полнейшей темноте влетает страшный филин с недобрыми горящими очами, огромными и круглыми, будто блюдца. Филин подлетает к кроватке, широко взмахивая темно-фиолетовыми плюшевыми крыльями (тут я вспомнила мягкую игрушку, которую подарили одному мальчику из нашей группы), хватает девочку за ворот ночной рубашки хищными когтями, возносится ввысь и улетает в непроглядный беззвездный мрак зимней ночи, который вливается в открытое окно, будто чернила из надкушенного стержня. Злой филин уносит девочку в запредельно далекие неведомые края, но добрый волшебник в образе белого голубя догоняет его, храбро вступает с ним в поединок и клюет его прямо в глаз! Филин от боли разжимает когти, и девочка падает с небес точнехонько в мою интернатскую кроватку под номером шесть! И теперь я должна помочь ей вернуться домой, в ее сказочное королевство, похожее на прекрасную мечту или сладкий сон. При этом я знаю, что добрый голубь принесет мне подсказку и я обязательно найду туда путь и верну девочку родителям. И королева-мать всплакнет и подарит мне золотой апельсин, а король пообещает полкоролевства, только я не возьму, а ухвачу за крыло ослепительно-белого голубя и вернусь в интернат на свою шестую койку… Размышляя в таком духе, я крепко уснула, свернувшись клубочком у ног этой новенькой девочки.

Сквозь пелену полуобморочного сна я чувствовала, как кто-то ласково и мягко щекочет мне лицо: нос, щеки и лоб. Может быть, это злой филин парит надо мной, задевая меня краешками лиловых плюшевых крыльев? А вдруг он вернулся за своей добычей и сейчас заберет эту девочку от меня и унесет ее кому-нибудь другому? Я с трудом разлепила веки, села на кроватке и испуганно уставилась в темноту. Перед собой я увидела хитрющее круглое личико кудрявой девочки, которая сияла на меня в ночи своими зелеными, как у кошки, глазами и лукаво улыбалась, растянув губы до ушей. В руке она крутила маленькое перышко, выдернутое не у филина, а, скорее всего, из подушки, и щекотала им мой нос. Я оттолкнула ее руку, чихнула и пригляделась. Теперь красота девочки уже не казалась мне волшебной: на лице – веснушки и царапины, под ногтями – грязь, во рту не хватает переднего зуба, да еще этот ее «бывалый» прищур, как у помоечной кошки…

– Ты не принцесса! – твердо заявила я.

– Тише ты! – прошипела девочка, зажимая мне рот своей крепкой горячей ладошкой. – Все спят! Ну конечно, я не принцесса! Я – Жанна. А ты кто?

– Юля, – робко ответила я.

– Шепотом говори! – вновь зашипела девочка, сделав круглые глаза. – Почему ты спишь в моей кровати?

– Это моя кровать! – тихо, но решительно произнесла я. – Шестой номер мой, у кого хочешь спроси!

– Завтра будем спрашивать, – усмехнулась девочка, – а сейчас проваливай!

– Как это – проваливай? – растерялась я.

– А вот так! – И девчонка повалилась на меня всем телом, трясясь от еле сдерживаемого смеха, и начала спихивать меня с кровати.

Я испуганно вцепилась одной рукой в матрас, а другой – в ее роскошные кудри. Какое-то время мы отчаянно боролись, толкаясь и пихаясь ногами и локтями и тяжело сопя, а потом я вдруг почувствовала, что матрас уже наполовину свесился вниз и мы обе вот-вот полетим с кровати. Я широко раскрыла рот в беззвучном крике. Беззвучным он получился, потому что девчонка закрыла мне рот обеими ладошками, а когда я начала задыхаться, на миг убрала ладошки, отвернулась и тут же навалила на меня сверху подушку. Я подхватила подушку и замерла, не дергаясь. Но девчонка не стала меня добивать и спихивать на пол, а неожиданно схватила за ноги и втянула обратно на кровать вместе с матрасом.

– Значит, так, – чуть слышно пробормотала она, задыхаясь, – я только что спасла тебе жизнь, а за это ты должна кое-что для меня сделать!

– Что? – тяжело дыша, еле вымолвила я.

– Сейчас ты пойдешь со мной на кухню и покажешь, где лежит нормальная еда: я проголодалась до ужаса, а эти ваши воспиталки ничего мне не дали, только хлеб и манную кашу!

– Привыкай! – прошептала я. – У нас тут всегда так кормят!

– Ага, так я и поверила! – иронично улыбнулась девочка. – Я своими глазами видела, как они там на кухне распивали какао и жрали бутерброды с колбасой и с сыром и еще консервы открывали! Выходит, все-таки есть у них вкуснятина!

– Это они, наверное, из дома принесли, – неуверенно ответила я.

– Из дома? – высокомерно усмехнулась девочка и с видом знатока добавила: – Они из дома ничего сюда не приносят, кроме плохого настроения! А отсюда тащат продукты целыми сумками!

– Откуда ты знаешь? – шепнула я, невольно затаив дыхание.

– От меня ничего не скроешь! – хитро подмигнула девочка и ухмыльнулась.

Впоследствии меня еще не раз поражала непостижимая способность Жанны угадывать и замечать в окружающем мире двуличие, ложь и плутовство. Сама я не обладала этим удивительным даром и постоянно оказывалась в дураках. Но при этом я, как ни странно, никогда не чувствовала себя обиженной или чем-то обделенной. Мне даже нравилось, что неприглядная изнанка жизни, похожая на гниль, затаившуюся под яркой кожицей спелого фрукта, остается скрытой от моих глаз до последнего и я могу спокойно, не сомневаясь и не боясь, радоваться жизни. Вообще-то Жанна, несмотря на всю ее ушлость и ловкость, тоже умела радоваться, но в ее радости никогда не было ничего наивного и простодушного. Ее с самых ранних лет отличала от других детей какая-то особенная проницательность и непередаваемая взрослая ирония, мелькающая, словно солнечный зайчик, в ее понимающей улыбке и остром взгляде. Я, раскрыв рот от изумления, наблюдала за этой похожей на цыганку девочкой. Она не пробыла в интернате и нескольких часов, а уже знала, что воспитатели воруют еду, что охранник часто оставляет свой пост без присмотра, дабы потихоньку сбегать в ларек за водкой, поэтому стащить у него ключи от кухни – плевое дело. Что дежурящая по ночам нянечка тоже не промах выпить на пару с охранником, а после выпивки будет клевать носом и не заметит, как по коридору бегают дети, которым в этот час полагается крепко спать в своих постелях.

Едва мы оказались на кухне, как Жанна мгновенно сориентировалась и отыскала початую коробку какао-порошка и большую распечатанную упаковку сосисок.

– Видала? – насмешливо бросила она в мою сторону. – А ты говоришь: каша с хлебом!

Помню, мы с ней тогда наелись сосисок до полного отупения, я даже опьянела от непривычно сытного и вкусного ужина. А потом мы горстями запихивали в рот сухой и сладкий какао-порошок с приятной шоколадной горчинкой и запивали его ледяной водопроводной водой.

– Послушай, а мы ведь тоже воры! – внезапно осенило меня.

Жанка согласно закивала, продолжая торопливо жевать какао.

– Воровать нехорошо! – на всякий случай напомнила я и тут же протянула ей ладошку за новой порцией угощения.

А Жанка от души отсыпала мне какао из заметно полегчавшей коробки.

Наше неслыханное пиршество прервали охранник с дежурной нянечкой, решившие наведаться на кухню за закуской и внезапно обнаружившие пропажу ключей. Нянечка надавала нам пощечин, а потом схватила за уши и заточила в карцер, где мы просидели целую вечность, разговаривая друг с дружкой вполголоса из уважения к окружающей тьме и тишине.

Из карцера мы вышли лучшими подругами и крепко держались за руки на утреннем совете воспитателей, где обсуждался наш проступок. В наказание нас отправили чистить снег в подмогу дворнику. Каждой выдали небольшую, вкусно пахнущую деревом лопатку, и мы, не размыкая рук, потопали во двор. Но я ничуть не расстроилась: теперь, когда у меня – абсолютно одинокой и всеми покинутой – вдруг появилась родная и любимая Жанка, никакие взрослые мне больше не были нужны. Я обрела друга, сестру и повелительницу в одном лице и перестала ждать от судьбы иных чудес.

Никогда еще я не ощущала себя такой счастливой, как в то морозное зимнее утро, когда с трудом шваркала своей лопаткой по снегу, с удовольствием слушала Жанкин веселый щебет и сама изредка подавала голос. Изо рта у меня вырывался теплый белый пар, а Жанкино лицо разрумянилось, как вишня. Я радостно на нее поглядывала, и в голове у меня трепыхалось: «Это – моя подружка! Моя родненькая! Моя лучшая! Только моя!»

Мне нравилось думать, что мы с Жанкой каким-нибудь непостижимым образом могли происходить из одной семьи. Я рассказала ей о своей бабушке, о старике в потертой и ветхой шляпе, о лошади с шершавыми губами, об озере с золотыми рыбками. Выкладывая перед ней эти мелкие сокровища моей памяти, я втайне надеялась, что она узнает, вспомнит, воскликнет: «Да, да! Я тоже там была! Я тоже это видела!» И она как будто бы начинала что-то припоминать и даже рассказала мне о своих рыбках, но не золотых, а полосатых, и не из озера, а из аквариума – огромного, квадратного, с розовыми улитками по стенкам. А потом упомянула и лошадей: ее будто бы катали по полю в санках, а лошади бежали впереди, бодро помахивая хвостами и оглушительно звеня медными бубенцами. А вместо бабушки у нее была пожилая тетка.

– Злющая ведьма! – воскликнула Жанка. – Она била меня по рукам за то, что я потаскивала у нее из буфета ириски! – И показала мне длинный и тонкий, побелевший от холода шрам на мизинце: – Старуха поставила мышеловку рядом с вазочкой, в которую насы́пала конфеты, а я не заметила и прищемила палец, а когда попыталась вырваться, разорвала кожу до мяса!

Я осторожно потрогала ее мизинчик, а потом подняла на нее потеплевшие глаза и с переполненной душой прошептала:

– Жанка, я тебя люблю больше всех!

– Ну и овечка ты! – довольно усмехнулась Жанка. – Не вздумай больше никогда говорить такие глупости, особенно мальчишкам! Кстати, у тебя есть друзья среди мальчишек?

Я покачала головой. Мне всегда казалось, что от мальчишек – одни неприятности: они то дерутся, то дружно что-нибудь поджигают или ломают, то гоняют по двору старенький грязный футбольный мяч и непременно угодят этим мячом тебе в голову. Поэтому я привыкла обходить мальчиков за километр и вообще старалась как можно реже попадаться им на глаза.

– Ну и дура! – неожиданно заявила Жанка. – С мальчиками нужно уметь обращаться, тогда они для тебя что хочешь сделают, ты только успевай командовать!

– Да чего они там могут! – с улыбкой махнула я рукой.

– Да что угодно! – возразила Жанка. – И снег за тебя почистить, и какао своровать, и перед воспитателями ответить! Мальчики везде пригодятся! Поэтому не надо от них шарахаться! Хочешь, я тебя научу, что говорить и делать, когда подходишь к мальчику? Если будешь вести себя как положено, любой мальчик за тобой сразу побежит. Хочешь?

– Конечно, хочу! – воскликнула я, уже рисуя в воображении армию преданных мне мальчишек, шустро расчищающих сугробы вместо меня.

– Тогда слушай внимательно. К мальчику нужно подходить с улыбкой и сразу же загадать загадку, чтобы ему стало интересно. Он начнет тебя расспрашивать, а ты не отвечай ни да, ни нет и не забывай улыбаться и смотреть ему прямо в глаза! А потом пошути и быстро уходи. А перед уходом еще разок обернись, посмотри на него поверх плеча с таким видом, будто хочешь засмеяться, но терпишь, и уматывай! И – вот увидишь – он за тобой тут же поскачет!

– Правда, что ли? – удивилась я. – Не может быть!

– Еще как может! – наставительно произнесла Жанка. – Вон нашу группу на прогулку вывели! Подойди к какому-нибудь мальчишке и проверь! Сама все увидишь!

– Даже и не знаю… – засомневалась я.

– Ну, чего ты мнешься? – подзадоривала меня Жанка. – Кто тебе из этих больше нравится?

– Вон тот, – показала я на самого симпатичного, на мой взгляд, мальчика.

– Ну и топай к нему! – подтолкнула Жанка. – И чтоб все сделала, как я тебе велела!

– Да ну, не пойду! – запаниковала я, вырываясь.

– Иди, иди! – требовательно прикрикнула Жанка. – В первый раз всегда страшно, а потом привыкнешь!

И я пошла навстречу ничего не подозревающему мальчику Вове на не гнущихся от волнения ногах. Я совершенно не представляла, какую загадку ему загадать сначала и как пошутить потом, но, к счастью, вовремя вспомнила один старый интернатский розыгрыш, который мне как-то устроили ребята из старшей группы. Этот розыгрыш удачно совмещал в себе и загадочность, и шутку, поэтому, вооружившись им, я сразу почувствовала себя увереннее и, почти не стесняясь, показала мальчику Вове свои десны в широкой и глуповатой детской улыбке. Вова поглядел на мою жизнерадостную гримаску, моргнул и выронил совочек.

– Вова, хочешь, я погадаю тебе по руке? – таинственно понизив голос, предложила я, старательно заглядывая ему в глаза.

– А ты умеешь? – с сомнением спросил Вова.

– Конечно, умею! – заверила его я, продолжая улыбаться во весь свой беззубый рот.

– Ну погадай, – согласился Вова и протянул мне ладошку.

Я взяла его руку за пальцы и поднесла ее к самым глазам, будто бы вглядываясь в линии судьбы на этой маленькой розовой от стужи ладони.

– Ну, чего там? – с любопытством спросил Вова, подпрыгнув от нетерпения.

– Ты будешь жить долго и счастливо, – прошептала я и, помолчав, добавила: – Пока не утонешь в пруду. Видишь пруд?

– Нет, не вижу, – растерялся Вова.

– Смотри внимательно! Видишь? – настаивала я.

– Да не вижу я ничего! Где тут пруд? – заволновался Вова.

Продолжая улыбаться, я смотрела ему в глаза, поджидая, пока у меня во рту накопится достаточно слюны, а потом зажмурилась и смачно плюнула ему в ладонь:

– А теперь видишь пруд?

Вова ошарашенно поглядел на плевок, потом – на меня, потом – опять на плевок, а я, глупо улыбаясь, развернулась и потопала прочь. Через несколько шагов приостановилась, обернулась, взглянула на него поверх плеча и издала короткий смешок. Не успела я усмехнуться, как случилось в точности то самое, что обещала мне Жанка, – Вова побежал за мной вприпрыжку! Но при этом он угрожающе размахивал совочком и грубо ругался, поэтому я сочла разумным прибавить ходу и пулей полетела от него по двору.

Некоторое время я убегала, петляя зигзагами, и мимо, как во сне, промелькнули стены интерната, забор, удивленные лица других детей и возмущенно раскрытый рот воспитательницы, а потом на моем пути резко и внезапно выросло дерево, и я, недолго думая, взлетела на его верхушку, будто ошпаренная кошка.

Мальчик Вова топтался под деревом, размахивая совочком и показывая мне свое гневно нахмуренное запрокинутое лицо, но вскоре его оттеснила в сторону нахлынувшая толпа малышей во главе с перепуганной и сердитой воспитательницей. Повинуясь ее оглушительному, будто вой пожарной сирены, крику, я покорно слезла с дерева, получила свою порцию шлепков и подзатыльников и под дружный смех группы побрела прочь к тому сугробу, из которого одиноко торчала брошенная мной лопатка, а неподалеку припрыгивала заинтригованная подобным поворотом событий Жанка.

– Это что сейчас тут было? – накинулась она на меня.

– Все случилось, как ты сказала! – тяжело дыша, ответила я. – Твой фокус работает: он и вправду за мной припустился!

– Что-то слишком резво он рванул, – с сомнением покачала головой Жанка. – Конечно, всякое бывает, и у меня по-разному было, но чтобы так сразу рванул – никогда!

– Учись! – засмеялась я и показала ей язык.

На этом мой эксперимент по приручению диких мальчиков и завершился, а вот Жанка вскоре продемонстрировала мне во всей красе, что ее способ действует, причем безотказно. Не прошло и недели, как все мальчишки из нашей группы от мала до велика уже ходили за ней как приклеенные, дрались между собой за право подержать ее за ручку или занять рядом с ней место за обеденным столом, а также воровали для нее всякие вкусности и заваливали ее подарками кто во что горазд. У Жанки в одночасье скопилось богатое приданое: стеклянные шарики, бумажные цветы, засушенные бабочки и тараканы с оторванными лапками, позолоченная ореховая скорлупа, наклейки, красивый тюбик из-под крема, пластмассовая крышка от флакона с духами в форме полураспустившегося розового бутона, крохотная гипсовая фигурка балерины с отломанной ногой, осколок вазы с изображением китаянки в халате, блестящие фантики от шоколадных конфет, разноцветные резинки, заколки, бусы из вишневых косточек, музыкальная шкатулка без заводного ключа и плюшевый мишка с разорванным брюхом, в котором удобно было перетаскивать контрабандное печенье из кухонного шкафа. Самым удивительным подношением был зеленый майский жук, наглухо замурованный в янтарь.

– Он мертв? – спрашивала я, с легкой опаской прикасаясь к куску янтаря указательным пальчиком.

– Нет, он просто спит! – возражала Жанка. – Вот наступит лето, и мы его отпустим на волю, и тогда он полетит на небо и принесет нам хлеба…

– Черного и белого, только не горелого! – радостно подхватывала я известную малышовую присказку. – А кто тебе его подарил?

– Не помню, – пожимала плечами Жанка. – Да какая разница!

Она и в самом деле никогда особо не выделяла никого из толпы своих маленьких поклонников. А мальчики из ее свиты, казалось, навечно забросили все свои мальчишечьи дела и только того и ждали, как бы скорее выполнить очередное Жанкино поручение. При этом никто из них не страдал и не проявлял никакого недовольства или ревности. Жанка умудрялась обходиться с каждым из них так ловко, что они и предположить не могли, что их водят за нос, и готовы были на руках носить свою насмешливую, а порой жестокую и грубую хозяйку!

Когда мы вместе с воспитателями начали ставить спектакль к новогоднему утреннику, у Жанки открылся еще один талант – актерский. Ей поручили сыграть хитрую лисичку, которая должна была стащить у Деда Мороза мешок с подарками и испортить остальным лесным зверям новогодний праздник. Она на первой же репетиции ошеломила всех маленьких зрителей, а воспитательницу рассмешила до слёз своей вальяжной походочкой, игривыми ужимками, подмигиваниями, смешками и бесстрашным кокетством с большим и неуклюжим медведем, который так и не сумел отобрать у нее украденный мешок с подарками. Вместо того чтобы во всеуслышание пристыдить наглую лисичку и вырвать мешок из ее цепких коготков, медведь густо краснел, хихикал и неловко переминался с лапы на лапу, а стоило лисичке крутануть перед ним приклеенным к юбке меховым хвостом, как он уже готов был поедать печенье у нее с руки, по первому зову пуститься перед ней в пляс на задних лапах и даже прыгнуть в обруч!

Всем остальным детям из нашей группы достались роли попроще. Тем, кто хоть как-то умел танцевать и пел, попадая в ноты, поручили изображать белочек, которые сопровождали Деда Мороза в пути и веселились вместе с ним под сияющей огнями елкой. Остальные – безголосые, бессловесные, глуховатые, неумелые и просто стеснительные – должны были нарядиться зайчиками и молча пробегать по сцене из одной кулисы в другую. Меня, робкую и тихую девочку, сразу записали в зайчики, но, в отличие от большинства моих одногруппников, которые считали роль зайчика позорной и с нытьем и слезами требовали перевести их в почетный отряд белочек, я ни с кем не спорила и не плакала от обиды, а преспокойно вы́резала из картона заячьи ушки, послушно их надела и побежала на сцену смотреть, как Жанка дрессирует медведя.

– А почему ты не белочка? – возмутилась Жанка, увидев на мне заячьи ушки.

– Да ну! Я лучше зайчиком побуду, – смущенно ответила я, опустив голову.

– И тебе не стыдно? – ахнула Жанка.

Я робко улыбнулась и отрицательно покачала головой, искренне не понимая, чего мне стыдиться.

– Так не пойдет! – отрезала Жанка и для пущей убедительности притопнула ногой. – Зайчик – это все равно что пустое место! Я попрошу воспитательницу, чтобы тебя записали к белкам!

– Не надо! – взмолилась я. – У меня все равно ничего не получится! Я не умею петь и танцевать, я стесняюсь!

– А позориться среди убогих ты не стесняешься? – закричала Жанка и тряхнула меня за шиворот. – Так и будешь всю жизнь по углам прятаться, пока другие на сцене веселятся? Пусть остальные идиоты стесняются, они все равно ничего не понимают, а ты не вздумай! Наше место – в центре!

– Жанка, пожалуйста, можно я останусь зайчиком?! – в страхе заголосила я. – Я буду очень хорошим зайчиком, вот увидишь! Я буду центровым зайчиком!

– Ладно… – со вздохом сдалась Жанка. – Хочешь оставаться зайцем – дело твое. Но ты обязательно должна что-нибудь придумать, чтобы тебя все заметили! Не просто перебегать по сцене, а сделать что-нибудь особенное, понимаешь? Тогда на тебя обратят внимание и в следующий раз дадут тебе роль поинтереснее!

– Что же я могу сделать? – удивилась я.

– Ну, пробегись как-нибудь смешно! Ушами пошевели, носом поводи по сторонам! Вот покажи мне прямо сейчас, как ты побежишь по сцене!

Я пожала плечами и вприпрыжку поскакала мимо Жанки, прижав руки к груди.

– И это всё? – приподняв брови, насмешливо поинтересовалась Жанка. – А почему ты не смотришь в зрительный зал? Если тебя выпустили на сцену, значит, ты уже актриса и должна всегда обращаться к зрителям! А ты скачешь с таким видом, будто тебе на всех плевать!

– А что еще нужно? – не поняла я. – Спрыгнуть со сцены и бежать с ними всеми целоваться, что ли?

– Целоваться необязательно, а вот подмигнуть зрителю не мешало бы! – наставительно проговорила Жанка. – Ты представь: смотрит на тебя кто-нибудь из первого ряда – усталый, злой, на работе его ругают, дома ругают, сын в интернате подрался и разбил окно, а тут ты бегаешь по сцене с кислым видом, будто ему одолжение делаешь! Что он подумает? Да он обидится на такое представление, а про тебя скажет, что ты – сопля зеленая! А теперь вообрази: он там сидит, скучает, а тут ты выбегаешь, красивая, веселая, нашла его взглядом – и улыбочку ему! Покрутилась, обернулась, ручкой помахала – и воздушный поцелуй! А дядя доволен: ему улыбаются, для него стараются, значит, не так уж все и плохо в его вонючей жизни! В конце выступления он обязательно похлопает в ладоши, а потом прибежит за кулисы дарить тебе конфеты или мелочь на мороженое даст! Поняла?

– Я так не сумею, – покачав головой, ответила я.

– Можно и по-другому, – не унималась Жанка. – Ты, главное, не бегай с глупым видом и не зажимайся! Необязательно все делать, как я! Ты придумай что-нибудь свое, особенное, и делай как тебе удобно! Но зрители должны видеть, что ты для них стараешься, и им должно быть приятно!

– Не могу, – тихо упиралась я. – Мне страшно!

– Ну, сыграй трусливого зайца, который всех боится! – раздраженно бросила Жанка. – Только не забывай, что ты все-таки заяц, а не просто Юля с картонными ушами!

В праздничное утро, когда должно было состояться наше представление, вновь ударил мороз и неожиданно выглянуло солнце. Приоткрыв рот, я неотрывно рассматривала морозные узоры на стекле, похожие на белых улиток, рыб и осьминогов. Время от времени я обводила пальчиком контуры этих затейливых ледяных рисунков и мечтательно жмурилась. За щекой у меня таяли две слипшиеся карамельки, которые нам раздали за завтраком к чаю, где-то за спиной у меня бегали мои взволнованные и нарядные одногруппники, шурша новогодними блестками и снежинками, вырезанными из фольги, скрипя туго надутыми воздушными шарами и похрустывая разноцветными обертками, в которых прятались, будто в гнездышке, оранжевые мандарины, золотые груши и шоколадные яйца с игрушкой внутри, и меня не покидало ощущение великого торжества и тихого ослепительного счастья. Радость была настолько сильной, что, когда я пробегала по коридору, мне казалось, что я не всегда успеваю оттолкнуться от пола ногой и половину пути легко парю в воздухе, будто воздушный шарик, наполненный гелием.

В нашем актовом зале холодно и вкусно пахло елкой, и когда я закрывала глаза, то сразу представляла себе обледенелое озеро, поблескивающий на солнце заснеженный лес и какого-то взрослого незнакомца, бесшумно скользящего на коньках мимо застывших в неподвижности камышей…

А в коридорах уже вовсю шумели и толпились чужие родители и прочие гости, и вскоре зрительный зал набился битком, и в нем стало так жарко, что кровь прилила к моему лицу и я даже начала немного задыхаться. Я смотрела на море незнакомых лиц из-за кулис, робко прижимая к груди картонные заячьи ушки, и с ног до головы трепетала от еле сдерживаемого волнения. Казалось, стоит мне сделать всего лишь один крохотный шажок вперед, на ярко освещенную сцену, как я моментально вспыхну и за секунду сгорю от стыда.

Между тем по условному сигналу воспитательницы на сцену стайкой высыпали белочки и под аккомпанемент расстроенного пианино начали свой незатейливый танец: два прихлопа, два притопа, поворот – и вновь всё сначала. Зайчики волновались за кулисами и не сводили глаз с воспитательницы, готовясь выбежать, как только она взмахнет рукой.

Внезапно за моей спиной каким-то непостижимым образом оказался тот самый мальчик Вова, которому я плюнула в ладонь. Он нарядился в бельчонка и поджал верхнюю губу, по-беличьи выставив наружу передние зубы. Его маленькие круглые глазки злобно блестели, а щеки раздувались, и не успела я учуять подвох, как он с силой вытолкнул меня из-за кулис. Я потеряла равновесие и кубарем выкатилась на сцену. Воспитательница ахнула, все бельчата замерли, как подстреленные, и разом обернулись в мою сторону, пианино издало фальшивую ноту и затихло, а я вскочила на ноги и затравленно озиралась по сторонам. Мимоходом я успела взглянуть в зрительный зал и в то же мгновение вспомнила Жанкины слова: «Раз уж ты на сцене, нужно веселить зрителя!» И тогда я через силу встряхнулась, расправила плечи, нацепила заячьи ушки, отстраненно заметив, что одно картонное ухо надломилось при падении, и, выдавив из себя задорную улыбку, жизнерадостно запрыгала через всю сцену мимо совершенно обалдевших белочек в сторону противоположной кулисы, высоко задирая и выбрасывая вперед ноги, как при исполнении канкана. Перед тем как скрыться за кулисой, я широким жестом послала зрителям воздушный поцелуй и низко раскланялась, а надломленное ухо при этом окончательно упало и закрыло мне левый глаз.

Что случилось дальше, мне неведомо, ибо я совершенно ослепла, оглохла и вообще умерла от стыда. Помню, я кого-то расталкивала, продираясь к выходу, потом убегала прочь, не чуя под собой ног, потом пряталась в туалете среди сырых подгнивших труб, с которых монотонно капало мне на голову и плечи. Жанка отыскала меня там уже после праздничного обеда. Она принесла мне помятое шоколадное яйцо, зажав его в кулачке, и засахаренную вишенку из пирога, и я с благодарностью проглотила ее дары, поливая их обильными слезами, а Жанка хохотала, лохматила мне волосы, дергала меня то за уши, то за нос и ласково утешала, приговаривая:

– Ну хватит, не плачь! Ты отлично выступила! Весь зал катался со смеху – аж до слёз, а потом как пошли аплодировать! Даже мне так не хлопали!

А я все никак не могла успокоиться и продолжала всхлипывать до позднего вечера. Жанка, которая частенько перебиралась по ночам ко мне в кровать, после рассказала, что я даже во сне не переставала жалобно вздыхать и бормотала что-то, и плакала, и стонала.

В ту же зиму у нас с Жанкой состоялась первая и единственная за всю последующую жизнь серьезная ссора. Причиной послужил обыкновенный снеговик, которого мы дружно и сообща лепили до тех пор, пока я не заявила, что хочу приделать ему усы и бороду из еловых веток. Жанка тут же заартачилась, заявив, что «ненавидит бородатых мужчин» и «не позволит испортить такого красивого и белого снеговика всяким елочным мусором». Я не стала спорить, но немного погодя вернулась к снеговику и потихоньку от Жанки прилепила к его подбородку несколько хилых зеленых иголочек.

Когда на следующий день нас вновь вывели на прогулку, Жанка при виде обросшего щетиной снеговика прямо затряслась от гнева и у меня на глазах сорвала с него все до единой иголки и растоптала их ногами. Тут уж и во мне взыграла и запылала обида, и я нарочно наломала желтых осыпающихся веток с выброшенной на свалку колючей и сухой старой елки и с силой воткнула их в голову несчастному снеговику. Тогда Жанка, поглядывая на меня сощуренными, почерневшими от злости глазами, решительно подступила к снеговику, безжалостно оторвала ему голову и с размаху обрушила ее оземь, а потом несколько раз пнула снеговика ногой в грудь, пока он не развалился на куски.

Я наблюдала эту казнь широко раскрытыми глазами и беспомощно разевала рот, захлебываясь холодным воздухом, будто рыба, выброшенная на берег, но так и не смогла зареветь, потому что какая-то неведомая сила сжимала мне горло, не давая вымолвить ни слова. Что-то жестокое и страшное больно поразило меня в этой сцене, от чего я никак не могла опомниться и ходила как придавленная.

С Жанкой тоже творилось странное: она вдруг заплакала горькими слезами и умчалась прочь, и ее до вечера никто и нигде не мог отыскать. Мы встретились только в столовой за ужином, и я неуверенно приблизилась к ней и по привычке присела на стул слева от нее. Жанка, хмурясь и не глядя мне в лицо, подхватила свою тарелку и хлеб и, прижимая их к груди, гордо перешла на другой край стола. Я поглядела на нее с удивлением и обидой, а она резко отвернулась и смотрела в сторону до тех пор, пока я не опустила голову. В носу у меня щипало, глаза слезились, и я едва сдерживалась, чтобы не зареветь от обиды. Меня выручила обычная алюминиевая вилка, мокрая и теплая (наверное, ее недавно полоскали в жирной мыльной воде): я покрепче прикусила ее зубцы и просидела так, с поджатым языком, до конца ужина, изо всех сил сохраняя решительный и независимый вид.

После этого случая мы не общались несколько бесконечных тоскливых недель. Будучи негордой девочкой, я только и делала, что искала случая помириться с моей единственной и горячо любимой подругой, и не раз и не два подходила к Жанке с надеждой в глазах. Но она неизменно отворачивалась от меня и убегала прочь не оглядываясь. А потом я увидела, как она ходит в обнимку с другой девочкой, из параллельной группы, и почувствовала, что мне нашли замену, а значит, прежние времена не вернутся никогда.

Страшное это слово – «никогда». Суровое и глухое к мольбам, будто окончательно и бесповоротно захлопнувшиеся перед носом двери в другую жизнь, крепко запертые на неподвижный засов. Однажды они уже захлопнулись передо мной, навеки отделив меня от бабушки, старика с собаками, таинственного озера в глухом зимнем лесу и лошади, берущей красное яблоко. Теперь по другую сторону ворот осталась Жанка, а я только и могла, что стучаться и звать, не слыша в ответ ни единого звука, а еще наблюдать в замочную скважину, как она веселится там без меня в своем особом мире. Но эти картины чужого счастья были так же далеки и бессмысленны, как россыпь цветных стеклышек на противоположном конце калейдоскопа. А если посмотреть со стороны, то казалось, что ничего особенного и не произошло, – вот она, Жанка, никуда не делась, ходит мимо меня каждый день – только руку протяни! А между тем мы так же далеки друг от друга, как звезды в небе, и чтобы добраться с одной звезды на другую, не хватит и миллиона лет, не говоря уже о коротенькой человеческой жизни…

Одолеваемая этими грустными мыслями, я вскоре тяжело заболела. Вообще-то пневмония возникает отнюдь не из-за душевной тоски, но справиться с ней гораздо тяжелее, когда на сердце кошки скребут. Я покорно лежала под капельницей и не издавала ни звука, когда мне кололи пенициллин, но врач все равно был недоволен: хмуро тряс мою худенькую руку, угрюмо жевал губу и велел мне пить больше молока и чаще улыбаться. Я сворачивалась клубочком в холодной койке, на казенной простыне со штампом и, отвернув краешек одеяла, разглядывала унылые серо-зеленые стены, бугрившиеся неровными волнами, и белый, тихо осыпающийся потолок с облупившейся краской. Я ощущала себя абсолютно одинокой, оставленной всем миром и никому не нужной.

Но однажды ко мне в дверь, будто солнышко, заглянула толстая веснушчатая медсестра, широко улыбнулась и, пошарив за спиной, вытолкнула вперед мою Жанку – румяную, с завитыми темными локонами, в малиновом бархатном платье с бумажным воротничком. Жанка смотрела на меня во все глаза – зеленые и круглые как блюдца, а в руках неуверенно комкала свою хорошенькую маленькую шапочку. Я тоже уставилась на нее, побледнев до синевы. Мгновение – и она уже летела ко мне с распустившимся от беззвучного рёва ртом и распахнутыми объятиями. Я задрожала и чуть не упала в обморок от нежданно-негаданно свалившегося мне прямо в руки счастья. Мы обнимались и рыдали так громко, будто вернулись живыми со страшной войны, и тут же поклялись никогда больше не ссориться и вовек не расставаться. С тех самых пор я держала свое слово так же крепко, как и Жанна, а когда нам случалось схлестнуться в стихийно вспыхнувшей перебранке, я всегда вспоминала, как тяжело и невыносимо мне было без нее в те далекие дни и что во всем мире не было у меня человека роднее и ближе, чем она…

Глава вторая. День

Заглядывая в прошлое, я пытаюсь понять, когда именно я окончательно определилась с выбором своей дальнейшей судьбы и решила стать актрисой. Кажется, это произошло, когда мне исполнилось пятнадцать лет, а причиной послужил спектакль по навязшей в зубах трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта», который наша интернатская средняя группа поставила в летнем лагере.

Каждое лето интернатских детей в три потока вывозили «на природу», в самый лучший на свете лагерь, устроенный на широкой, расчищенной от зарослей поляне прямо посреди соснового бора. В нескольких десятках шагов от лагеря, в лесной чаще, пестрящей солнечными бликами, будто леопард пятнами, тихо плескало бурыми водами глубокое озеро, куда мы бегали ловить рыбу, по очереди кататься в стареньком ялике, мягко перебирая веслами, чтобы не задеть нежных белых кувшинок с золотым сердечком внутри, и кормить хлебными крошками изредка прилетавших сюда больших и трепетно-прекрасных лебедей. Но помимо всех этих прелестей: озера, солнца, рассыпчатого песка, ухи, сваренной в котелке на костре, и вкусного чая с сосновыми иголками и капельками смолы, – наша лагерная жизнь была наполнена множеством трудностей и маленьких каждодневных мук, связанных с ведением хозяйства в непривычных условиях. По утрам мальчикам приходилось грузить в тележку пустые фляги и преодолевать долгий путь к источнику за свежей питьевой водой, воспитатели назначали дежурных в помощь поварам, а также ответственных за уборку в домиках и порядок на территории. Кроме того, существовали и ночные дежурства, на них назначали по четыре человека, два мальчика и две девочки, и мы всю ночь до рассвета обхаживали вкруговую нашу поляну, перекрещивая во тьме тонкие лучи фонариков и рассказывая друг другу страшные истории и всякие смешные байки, чтобы, подобно лошадям, не уснуть на ходу.

К закрытию летнего сезона традиционно ставили спектакль. Художественным руководителем всегда выступала наша самая строгая и авторитетная воспитательница, Светлана Петровна, или просто Петровна, как мы ее прозвали между собой. С виду Петровна напоминала пожилую оперную певицу: красиво убранная и гордо поднятая, чтобы не уронить воображаемую корону, голова, пышный, похожий на грозовую тучу бюст, глубокое и мощное вибрирующее контральто, от которого у ее подопечных невольно подгибались колени и оседали начесы на головах. Говорить вполголоса Петровна не умела и раскатисто отчитывала нас на весь лес, будто арию исполняла. Мы с Жанкой ее обожали. Моя подружка, такая гордая и неприступная по отношению к остальным учителям, ластилась к Петровне, будто кошка, и буквально не слезала с ее колен. Я вела себя более сдержанно, но и у меня случались моменты, когда я висла у Петровны на шее, прижимаясь к ее груди с блаженным и бессмысленным выражением лица, и представляла, что обнимаю родную маму. Остальные дети ее почему-то побаивались, но при этом безмерно уважали.

Распределяя роли, Петровна назначила Жанку Джульеттой, а я, к своему огорчению, осталась не у дел: для моего привычного амплуа – горничная, служанка, девочка-паж – на этот раз не нашлось места. Будь Петровна менее принципиальной и более склонной потакать своим любимчикам, она наверняка отдала бы мне роль кормилицы Джульетты, несмотря на то что я – малорослая, хрупкая, неразвитая, с бледным лицом и светлыми льняными волосами, в пятнадцать лет выглядевшая как десятилетний ребенок – меньше всего на свете была похожа на чью бы то ни было кормилицу. К счастью для спектакля, любовь ко мне не затмевала Петровне ее зорких глаз, и она подобрала на эту роль другую девочку – полную и румяную хохотушку.

Жанка втайне мечтала, чтобы Ромео сыграл Вася из параллельного – наш общепризнанный клоун и ее верный рыцарь, рыжий, ироничный и бесстрашный, но Петровна обманула и Жанкины ожидания: «Василий, конечно, яркий актер, но он мне всю историю любви превратит в балаган! Он – паяц, вот пусть и играет друга Ромео – Меркуцио, а на главную роль нужен кто-нибудь серьезный». После некоторых раздумий Петровна выбрала Андрея – самого сложного и неоднозначного мальчика из средней группы.

Появившись в интернате полгода назад, Андрей с первых же дней покорил и подчинил себе всю группу: уважение мальчишек он завоевал сумасшедшей лихостью и жестокостью в драках, а также дерзостью в общении с воспитателями, девочки восхищались его «благородными» манерами, умом и начитанностью (по успеваемости он тянул за собой весь класс, а домашние задания у него списывали даже признанные отличники). Наш предыдущий лидер – насмешник Вася сделался его закадычным другом и персональным шутом. И только моя проницательная и всезнающая Жанка поглядывала на Андрея с недоверчивым прищуром, а мне таинственно заявляла: «Погоди, он себя еще покажет!» И она единственная оказалась права.

В какой-то момент Андрей как будто бы устал от всеобщего обожания и раздраженно сорвал с себя маску героя и любимца публики, явив нам свое истинное – высокомерное, разочарованное и злое – лицо. Сбитые с толку столь внезапной и разительной переменой, мальчики поначалу пытались дружески общаться с ним как ни в чем не бывало, а девочки продолжали робко кокетничать, но, нарвавшись на его режущие, словно бритва, шутки, а порой и на явную грубость и жестокость с его стороны, с опаской отшатнулись от Андрея. Вася сдался одним из последних: у этих некогда лучших друзей состоялась нешуточная драка из-за Жанки, которую Андрей при всех назвал неприличным словом.

По итогам поединка Вася попал в медпункт со сломанным носом и осколком стекла в боку, но Андрея все-таки не выдал, а на все вопросы воспитателей с беззаботной усмешечкой отвечал: «Пострадал за любимую девушку – пытался открыть для нее бутылку лимонада. Крышка отскочила мне в нос, я уронил бутылку, она разбилась, а я упал и порезался об ее осколки». Жанке он под большим секретом поведал совсем другую историю, а в заключение добавил: «Андрей – полный отморозок!»

– Я давно это знала, – заявила мне потом Жанка. – Сказать тебе, что у Андрюши в медицинской карточке написано?

– И что же? – затаив дыхание, пролепетала я.

– Диссоциальное расстройство личности! – подняв указательный палец вверх, важно произнесла Жанка.

– Что это значит? – не поняла я.

– Это значит, что он – псих! Про социопатов слышала? Вот Андрюша – типичный социопат!

– А откуда ты знаешь, что написано у него в карточке? – засомневалась я.

– Мышка из архива прибегала, хвостиком махнула и все мне рассказала, – усмехнулась Жанка.

С тех самых пор Андрей сделался одиночкой и изгоем, но при этом прекратил огрызаться и вообще до поры оставил свои агрессивные замашки. Учился он по-прежнему лучше всех, а на окружающих детей смотрел как на пустое место. Мы с Жанкой старательно обходили его за километр и больше никогда о нем не заговаривали. Вася не подавал ему руки́ и делал вид, что никакого Андрея не существует.

И вот такого мальчика Петровна подобрала на роль Ромео, а Жанка и Вася должны были стать его ближайшими партнерами по сцене.

Проблемы начались на первой же репетиции. Я наблюдала за игрой со стороны и сразу заметила в своей подружке замороженность и несвойственную ей скованность в движениях и жестах. Жанка, очевидно, нервничала и в присутствии Андрея ощущала себя не в своей тарелке, а он и не думал ей помогать – произносил положенные реплики куда-то в пустоту, совсем не глядя на свою Джульетту.

Петровна кипятилась и всеми силами пыталась их расшевелить.

– С таким выражением лица, как у тебя, Андрюша, впору Каменного гостя, а не влюбленного юношу изображать! – кричала она. – Повернись к Жанне да в глаза ей смотри! С такой красавицей играешь, а топчешься при ней, как гимнаст у снаряда! А ты, – обращалась она к Жанке, – тоже не спи на ходу! Порхай вокруг него эдакой голубкой и воркуй! Чего ты встала столбом, как статистка?

Не привыкшая к критике, Жанка заметно стискивала зубы и угрюмо глядела в сторону.

– Хороша голубка со стиснутыми зубами! – вполголоса усмехался Андрей. – Дайте ей капу в рот, а то язык прикусит! И остудить ее не мешало бы перед следующим раундом!

За репетицией ястребиным взором наблюдал сидевший рядом со мной Вася. Услышав краем уха боксерские термины, он тут же вскинулся и бросился на защиту Жанки:

– А сам-то не хочешь поостыть? Отдохнуть чуток в нокауте?

– Молчать! – грозно пропела Петровна, властно рубанув кулаком воздух. – А то разгоню всех посторонних к японской матери!

Пока длилась перепалка, Жанна собралась, настроилась по-боевому и решила, что называется, показать класс: повернулась к Андрею всем корпусом, глубоко и прерывисто вздохнула, будто бы захлебываясь воздухом от мнимого волнения, и с вызовом окатила своего Ромео горячим взглядом, а потом проникновенно и отчаянно, на одном дыхании произнесла свой самый трудный монолог, не сводя глаз с лица Ромео и время от времени быстро и с притворным смущением поглядывая на его губы. Даже Петровна, наблюдая эту сцену, как будто слегка опешила, и только Андрей остался равнодушным к Жанкиному искусству.

– Ах, какие страсти! – ровным голосом произнес он, с холодным презрением разглядывая Жанну. – Не пускайте в зал детей! Тут у нас спектакль для взрослых! Надеюсь, мне не придется после всего на ней жениться, а?

– Ты сейчас у меня договоришься! – дернулся с места Вася, причем так резко, что я едва успела удержать его за руку.

– Хватит! – хлопнула в ладоши Петровна, обернувшись к Васе. – Ты чего мне репетицию срываешь? Что ты вообще здесь расселся? Ты у нас кто? Меркуцио? Вот и гуляй, пока тебя не позовут!

– «Чума на оба ваши дома!» – угрюмо усмехнулся Вася, поднимаясь с места. – Пойдем, Юлёк, нам здесь не рады!

– Нет! – нервно воскликнула Жанка. – Пусть Юля останется! Мне проще, когда она смотрит…

Вася покинул репетицию в гордом одиночестве нарочито вальяжной походочкой под приглушенное хихиканье остальных присутствующих, а Жанка с Андреем продолжали мучить друг друга на сцене.

– Андрей, ты будешь меня слушать или нет? – возмущалась Петровна. – Кого ты тут показываешь: Ромео или задрота с последней парты? Бубнит, отворачивается… Ты ведь можешь лучше, я знаю!

– Да пусть валяет дурака, – раздраженно махнула рукой Жанка. – Лишь бы не мешал! Я одна вытяну за двоих, мне не привыкать!

– Скажите пожалуйста, какая самонадеянность! – протянул Андрей. – Светлана Петровна, предлагаю переделать трагедию Шекспира в моноспектакль с Жанной в главной и единственной роли! Я с удовольствием посмотрю, как она будет изображать в лицах Ромео и Джульетту одновременно!

– И переделаю! – прикрикнула на него Петровна. – Все равно от тебя толку мало!

– На самом деле я не так уж плох, – иронично заметил Андрей. – Просто меня затмевает наша искрометная Джульетта – скачет вокруг, как мармозетка!

– Мармозетка – это девушка легкомысленного поведения? – уточнила Жанка, кокетливо накрутив локон на палец.

– Это обезьяна семейства игрунковых, – мягко и снисходительно произнес Андрей, по-отечески взглянув на нее свысока. – Биологию нужно было учить, а не за мальчиками бегать!

Жанкино лицо из розового стало пунцовым, будто спелая вишня. Она густо насупилась, решительно вскочила на ноги и одернула юбку яростным нетерпеливым жестом.

– Я ухожу, – дрожащим голосом во всеуслышание заявила она. – Ищите другую Джульетту!

И, гордо сверкая взглядом, с высоко поднятым носиком проследовала мимо Андрея, Петровны и прочих свидетелей провальной репетиции в сторону озера, куда еще раньше удалился Вася.

– Это какой-то детский сад! – воскликнула Петровна, возведя руки к безоблачному летнему небу. – Доколе мне с вами мучиться?

– Я правильно понимаю, что репетиции прерываются на неопределенный срок? – вкрадчиво поинтересовался Андрей.

– А ты помалкивай! – рявкнула на него Петровна. – Заварил кашу! Мало тебя в детстве пороли!

Андрей улыбнулся краешком губы и промолчал.

– Все свободны! – громогласно объявила Петровна. – Кроме Юли.

И, ухватив за шиворот, будто котенка, Петровна поволокла меня в летнюю кухню, где ей был выделен уголок для уединенной работы и отдыха. Едва мы остались одни, как воспитательница приняла строгий и торжественный вид и уперлась величественным взглядом мне в переносицу. Я невольно поежилась и переступила с ноги на ногу.

– Юля, у меня к тебе серьезный разговор, присядь, – велела Петровна.

Я присела на подвернувшийся под ноги табурет, едва не уронив его от неловкости, послушно сложила руки на коленях и робко взглянула на Петровну. У меня были кое-какие догадки по поводу предстоящей беседы: скорее всего, Петровна захочет, чтобы я убедила Жанку оставить все капризы и вернуться в спектакль. Я уже заранее предчувствовала, сколько нервов мне придется потратить, чтобы уломать гордую и заносчивую Жанку снизойти до того, чтобы вновь постучать в ту дверь, которую она с треском за собой захлопнула. Но то, что я услышала от Петровны в следующий момент, превзошло все мои самые бредовые и нелепые фантазии.

– Я подумала и решила, что Джульетту должна сыграть не Жанна, а ты! – склонив голову набок, задушевно произнесла Петровна.

И она вновь окинула меня величавым взглядом царицы, удостоившей вниманием презренную рабыню, а я покачнулась на колченогом табурете и вжала голову в плечи, как будто груз этой новости пришлепнул меня сверху.

– Я вижу, для тебя это неожиданность, – слегка улыбнувшись, продолжала Петровна. – Что ж, я открою тебе причину моего решения, хоть это и не твоего ума дело. Сегодня на репетиции я окончательно утвердилась в своих худших подозрениях относительно Жанны и Андрея…

– Каких подозрениях? – пролепетала я.

– Не перебивай! – возвысила голос Петровна, раздраженно шевельнув бровью. – Я и раньше опасалась того, что эти двое могут не сработаться, но все же надеялась на их самолюбие и желание играть на сцене. Репетиция же показала, что если они и в дальнейшем будут находиться в столь тесной близости друг к другу, то дело может кончиться дракой, особенно когда Василий вмешается и, чего доброго, развяжет массовый мордобой. Как ты прекрасно понимаешь, ни мне, ни руководству лагеря это и близко не нужно. Мы всего лишь хотим тихо и мирно поставить хороший спектакль, который разнообразит нашу жизнь и доставит удовольствие как детям, так и взрослым. Но чтобы все шло как по маслу, кто-то из этих двоих должен уйти. Две примадонны на сцене – это, знаешь ли, как две хозяйки на кухне: с ними каши не сваришь. Вот я и решила заменить Джульетту.

– Но почему? – набравшись храбрости, пискнула я. – Жанна ведь так здорово играет! А Андрей и не актер вовсе, а самодовольный павлин! Можно ведь поставить в пару к Жанке Васю, и пусть они изображают любовь всем на радость!

– Кто дал тебе право оскорблять Андрея? – резко оборвала меня Петровна с такой модуляцией голоса, что на столе перед нами зазвенел ее стеклянный стакан с остатками чая. – Я понимаю: Жанна – твоя подруга, и ты за нее горой, но, защищая ее, ты сейчас унизила другого человека, о котором и знать ничего не знаешь! Не стыдно тебе?

Я густо покраснела и опустила голову. Действительно, нехорошо получилось.

– Откровенно говоря, Андрей по своему потенциалу гораздо более способный актер, чем Жанна, которая частенько переигрывает и несколько вульгарно кокетничает с публикой! – сбросив пару октав, поделилась Петровна.

Не веря своим ушам, я осторожно приподняла голову и украдкой взглянула на таинственно улыбающуюся Петровну широко раскрытыми от удивления глазами.

– Да, да! – выводила голосом Петровна, для пущей убедительности подчеркивая свои слова плавными взмахами большой и полной ладони. – Не удивляйся! Как бы сильно я ни любила Жанну, я не намерена игнорировать ее недостатки! Андрей более тонок и вдумчив. Он способен сыграть изящно, а Жанна – нет. Ей на пару с Василием только в цирке выступать: там их кривляния пойдут на ура! А еще ни я, ни кто-либо другой не будет терпеть ее выходки вроде сегодняшней! Она решила, что ей все позволено, – плюнула и ушла со сцены! Рассчитывала, что мы побежим ее уговаривать. Так вот: назад дороги нет! Я не возьму ее в спектакль, даже если она попросит прощения, стоя на коленях, чего, впрочем, я и не жду, зная ее характер. Пусть это наказание послужит ей уроком, и чем быстрее Жанна его усвоит, тем легче ей будет в дальнейшей жизни, где за такие фокусы можно лишиться гораздо большего, чем просто какая-то роль!

«Петровна обиделась, – подумала я, – значит, Жанкино дело – труба». Но все же я попыталась защитить свою подружку и, откашлявшись, зачастила:

– Светлана Петровна, простите ее, пожалуйста! Все равно Жанна играет лучше остальных! Я уж точно не смогу ее заменить!

– А вот это ты брось! – вновь возмутилась Петровна. – Кто виноват, что ты ходишь на вторых ролях? Ты ведь сама себя поставила в очередь после Жанны, да так и застряла в образах служанок ее величества! Хочешь всю жизнь прослужить младшим оруженосцем? Носить чужую шпагу и прятаться от зрителей за спиной подружки?

Я на секундочку опешила, но быстро сообразила, что к чему, и едва удержала просившуюся наружу улыбку. Не зря Жанка твердила мне, что Петровна та еще хитрюга! Пытается сыграть на моем самолюбии, а сама-то прекрасно понимает, что я далеко не королева и даже не принцесса, и к Андрею она меня пристраивает в качестве все той же девочки-пажа, а отнюдь не любимой и почитаемой Джульетты! Мол, пусть эта дурочка повертится подольше на сцене, зато Андрей получит полную свободу действий: будет помыкать мной вовсю и перестанет раздражаться, психовать и иронизировать почем зря! А в результате все спокойны и довольны, кроме впавшей в немилость Жанки, которая пролетит мимо роли, как фанера над Парижем. Нет, ну какова Петровна, а? Стратег!

– Что скажешь? – медовым голосом пропела Петровна, с ласковой улыбкой заглядывая мне в лицо.

– Вы мне предлагаете носить шпагу Андрея? – все-таки не удержалась я и притихла, обмирая от собственной наглости.

– Что, прости? – Петровна растерялась и уставилась на меня круглыми глазами.

– Вы сказали, что я добровольно ношу чужую шпагу, – прошептала я с легким неуверенным смешком. – Пусть так, но мне гораздо приятнее и проще носить ее для Жанны, чем для кого-то еще.

– Да что ты такое говоришь, я не понимаю, – заволновалась Петровна и от неожиданности даже приподнялась, но вовремя спохватилась и уселась на прежнее место.

– Я не хочу играть Джульетту и не буду, – еле слышно выдавила я и еще ниже опустила голову.

В летней кухне воцарилось молчание. Где-то в нескольких шагах от нас в солнечном лесу пели птицы, а если пробежать вглубь чащи по узкой, засыпанной сосновыми иглами тропе, то перед глазами предстало бы сверкающее задумчивыми водами озеро. Там, на его песчаном берегу, будто васнецовская Аленушка, наверняка сидела Жанка и, может быть, жаловалась любимому Васе на то, что мир несправедлив. В горячем летнем воздухе гудели слепни, мелькали радужными крыльями стрекозы… А когда разомлеешь на солнышке, то так сильно хочется что-нибудь съесть, ну хотя бы кусочек хлеба с маслом, но ужин еще не скоро! На ужин сегодня подадут абрикосовый компот – я с утра дежурила на кухне и все разведала… Почему же Петровна до сих пор молчит? Я взглянула на нее исподлобья украдкой и замерла: Петровна разглядывала меня с нескрываемым интересом, будто какую-то диковинную букашку, и неодобрительно качала головой.

– Удивительный ты человек, Юлька! – тихо проговорила она. – С виду такой одуванчик, а внутри – строптивица похлеще Жанны! Впрочем, я в тебе и не сомневалась! Подрастешь – не то что Джульетту, леди Макбет играть будешь! Так что готовься: завтра репетируем сцену на балконе. Учи роль и включайся в коллектив. И чтобы без выкрутасов!

– А Жанна? – взволнованно спросила я.

– Какая Жанна? – с наигранным удивлением вскинула брови Петровна. – Никакой Жанны больше нет, она сама себя убрала! А ты иди, работай!

– Если Жанна – против, я не буду играть, – настойчиво повторила я, краснея и опасаясь глядеть на Петровну.

– Не хочешь меня выручить? – Петровна решила зайти с другой стороны и надавила на жалость.

Хоть я и понимала, куда она клонит, но все же смутилась до слёз и не сразу смогла ей ответить.

– Я вас очень уважаю, – наконец пробормотала я, – но Жанку обижать не буду. Даже ради вас.

– Да с чего ей обижаться-то? – раздраженно выкрикнула Петровна. – Что ты мне тут сопли распустила? Ей дали роль – она отказалась. Ей нашли замену. Где ты видишь повод для обиды?

– Мне нужно с ней поговорить, – упиралась я.

– Пожалуйста, говори!.. – Петровна устало вздохнула и безнадежно махнула рукой. – У тебя есть время до ужина. Если вечером не дашь мне окончательный ответ, считай, что я тебе ничего не предлагала!

Но до ужина я Жанну так и не нашла, хоть и обежала всю нашу поляну, смоталась к озеру, громко и безуспешно звала ее в лесу, слыша в ответ только пение птиц и шорох сосновых веток. Жанна, как дикий зверек, выползла из укрытия только когда проголодалась, поэтому пришлось объясняться с ней прямо за ужином в невообразимом шуме и гаме.

– Петровна предложила мне Джульетту, ты как? – спросила я с набитым ртом.

– Предлагают – бери! – решительно качнула головой Жанка и утащила с моей тарелки пирожок с рисом. – Но с Андрюшей намучаешься.

– Об Андрее завтра будем думать! – воскликнула я, отобрав у нее свой пирожок. – Ты-то как?

– Не возражаю, – махнула рукой Жанка. – Дай пирожок!

– Что, вообще не возражаешь? – Я так удивилась, что упустила последний шанс отвоевать уже изрядно помятый и утративший аппетитный вид пирожок: Жанка запихнула его в рот и лукаво подмигнула мне блестящим глазом.

– Плевала я на спектакль! – беззаботно заявила она. – У меня тут такое случилось! Представляешь, я запретила Васе называть меня своей девушкой, а он меня за это чуть не придушил! А потом на коленях просил прощения, но я не простила! И тогда он нырнул в озеро и нарвал мне кувшинок!

Вторая новость потрясла меня гораздо больше, чем первая:

– Как – нырнул? Там же пиявки!

– Ага, станет он тебе трястись из-за пиявок! – иронично покачала головой Жанка. – Передай-ка мне компот!

– А тина? – продолжала удивляться я. – Вася, наверное, весь испачкался в тине. Представляешь, что будет, когда воспитатели увидят его грязную одежду? Опять два ночных дежурства подряд?

– Отдежурит, не развалится, – пренебрежительно усмехнулась Жанка, – или сбегает сегодня ночью к ручью на постирушку. Делов-то!..

– Можно ему помочь: нам по расписанию сегодня посуду мыть, а на кухне всегда воды хватает! Нальем ее в тазик и потихоньку…

– Даже и не думай! – перебила меня Жанка. – Его шмотки – его проблемы.

И залпом осушила стакан с ароматным, но слишком жидким абрикосовым компотом (видно, опять его разбавили водой, чтобы на всех хватило). А я побежала к Петровне сообщить, что согласна подменить Жанку на сцене.

Ночью, когда мы с Жанкой уже улеглись рядом в спальных мешках, я поглядела на нее – такую красивую и бледную в лунном свете, тихо и безмятежно льющемся в окно, и неуверенно спросила:

– Как ты думаешь, я справлюсь с Джульеттой?

Жанка приподнялась на локте, свесив роскошные темные локоны, и хитро прищурилась.

– А зачем же ты, подруга, соглашаешься, если не уверена, что справишься?

– Тут такое дело… – Я замялась. – Там ведь – о любви, ну, в этой пьесе. Я понятия не имею, что это такое и как это играть. У меня ведь сроду не было никакой любви, ты же знаешь!

– Девочки, тише! Мешаете спать! – послышался раздраженный голос из ближайшего к нам спального мешка.

– Можно подумать, у меня была, – тихо хмыкнула Жанка.

– А как же Вася? – чуть ли не выкрикнула я.

– Да заткнетесь вы когда-нибудь или нет? Дайте поспать! – посыпались возмущенные восклицания со всех сторон.

И мы с Жанкой сразу зажмурились и притихли.

Через некоторое время я услышала, как Жанка мирно посапывает во сне, и безнадежно вздохнула. Жалко, что она так быстро вырубилась, ведь обсудить образ влюбленной девушки мне больше не с кем! Хотя что мне может посоветовать Жанка? Все ее приемчики я давным-давно разучила наизусть: крутись, вертись, в глаза заглядывай и чтоб улыбка не сходила с лица – вот и весь ее секрет. Петровна тоже пока ничего нового не озвучила: порхай, как голубка, блей, как овечка, и преданно служи, как собачка. Вот и вся любовь. Если вспомнить кино, то там любовь изображается через тягучие масленые взгляды и затяжные слюнявые поцелуи, а никаких особых образов и в помине нет…

В театр нашу группу водили всего два раза в жизни, и оба раза мы смотрели спектакли для самых маленьких, хотя могли бы показать нам «Сон в летнюю ночь» или «Маскарад», – никто из детей еще не умирал от намеков на взрослые отношения, зато научились бы хоть чему-то полезному. Вон Ромео с Джульеттой еще младше нас, а какая любовь у них была! А в нашей группе – один смех. Взять хотя бы комплименты. Ромео смотрел на свою возлюбленную как на святыню, превозносил ее выше солнца, желал быть перчаткой на ее руке, а наши мальчики выражают свои нежные чувства двумя незатейливыми словами: «Ты – нормальная». А потом бьют, чтобы никто не догадался, что у них к тебе симпатия… Думаю, до такого чувства, как любовь, нам всем еще расти и расти, но не телом, а как-то по-другому: сердцем, душой, мыслями… В общем, не знаю. Способен ли правдиво изобразить любовь человек, который никогда этой любви не испытывал?

Я взглянула в окно на залитое луной звездное небо, вновь тяжело вздохнула и заворочалась в своем тесном мешке. Одна надежда у меня – на Петровну. Она – взрослая, мудрая, многое пережила, и, сдается мне, в ее-то жизни уж точно была настоящая большая любовь, а может быть, и не одна. Если я попрошу, она мне обязательно поможет и объяснит, что к чему. И не даст в обиду Андрею. Жанка сказала, я с ним намучаюсь, судит по себе. А я считаю, что не стоит паниковать раньше времени. Я же не под венец с Андреем иду, а на репетиции работать. А работа есть работа, что игра на сцене, что мытье посуды или уборка территории. Уж где-где, а в работе всегда можно договориться и многое стерпеть ради результата. Я потерплю… А не получится – Петровна сама меня выгонит и, глядя на мой провал, скорее всего, смягчится и позовет Жанку обратно, так что еще лучше выйдет. Но как же хочется хорошо сыграть! Даже не хорошо, а блестяще! Чтобы весь зал вскочил и Петровна разрыдалась!

С этими сладкими мечтами я и уснула и видела во сне старика в ветхой шляпе, который бережно нес меня на плечах, но не по дождливой улице, как прежде, а по дощатой скрипучей сцене, ярко освещенной слепящими огнями, а из темного, полного любопытных глаз театрального зала доносилось горячее дыхание молчаливых зрителей, превращаясь в пар и окутывая сцену дымкой, словно набежавшей из другого мира.

А наутро Петровна привела меня на репетицию и торжественно выставила перед Андреем, будто призовую утку:

– Андрюша, знакомься со своей новой Джульеттой!

Андрей окинул меня безрадостным взглядом и очень тихо, с нехорошей ноткой в голосе переспросил:

– Вот это – Джульетта?

– Да, – заметно похолодевшим тоном отвечала Петровна. – Это наша Юленька, прошу любить и жаловать!

– Что-то раньше я нигде не видел эту бледную моль, – протянул Андрей. – Вы ее из какого шкафа вытряхнули?

– Тебя твоя мама не учила, что оскорблять девочек недопустимо? Или ты с ней тоже так беседуешь? – жестко поинтересовалась Петровна.

Андрей заметно побледнел и нахмурился.

– Моя мама умерла, – сдержанно ответил он, – поэтому я здесь. Странно, что вы не знаете.

– Я все знаю, – потрепала его по плечу Петровна. – Даже знаю, о чем ты сейчас думаешь. А за речью нужно следить!

– Каюсь, не сдержался. – Андрей успокоился, вновь принял высокомерно-насмешливый вид и даже отвесил мне ироничный поклон. – Но вы же сами понимаете: эту Юлю уже из второго ряда никто не разглядит! Для роли Джульетты нужна девочка поярче!

– С ролями я как-нибудь без тебя разберусь! – отрезала Петровна. – Мал еще, чтоб советы мне раздавать! А Юля – прекрасна! Ты, как сорока, замечаешь только яркое и блестящее, а я, как человек образованный и знающий толк в искусстве, вижу в ней девочку с самого известного полотна Веласкеса!

– Инфанту Маргариту? – с усмешкой уточнил Андрей (и откуда он столько всего знает?).

Петровна кивнула и поглядела на него с обожанием.

– Ну, допустим, – согласился Андрей, критически разглядывая меня с ног до головы. – Она и в самом деле чем-то похожа на бледненькую и больную наследницу из деградировавшей королевской династии (при этих его словах Петровна сурово нахмурилась), но как это поможет ей сыграть Джульетту? Не понимаю!

– А ты посмотри на ее осанку! На посадку головы! Обрати внимание на то, с каким достоинством она держится, даже когда сковородку чистит или двор метет! Благородство в каждом жесте! А ты: «Бледная моль, из второго ряда не видно!» Эх вы, юные ценители прекрасного!

– Светлана Петровна, хватит! – робко попросила я, густо краснея от чрезмерной похвалы. – Давайте уже репетировать!

– Здравое предложение! – согласилась Петровна и звонко хлопнула в ладоши. – Сцена на балконе! Погнали!

Я прижала к груди исписанный репликами Джульетты листочек и посмотрела на Андрея. Петровна еще до репетиции одним махом отмела все мои вопросы по поводу образа и совершенно четко поставила передо мной задачу: «Пока просто читай с выражением свой текст и не мешай Андрею, а дальше он сам тебе все объяснит и покажет». Поэтому первые минут десять я старательно делала вид, будто участвую в конкурсе чтецов, и почти не поднимала глаз на Андрея, который, почувствовав свою абсолютную независимость на сцене, наконец-то заиграл, и я поняла, что имела в виду Петровна, когда говорила о его тонкости, вдумчивости и большом актерском потенциале. Андрей играл влюбленного мальчика очень просто и естественно. Казалось, он не делал ничего особенного и не прилагал ни малейших усилий, а его интонации и паузы уж никак нельзя было назвать театральными, – но при этом эффект получался просто сногсшибательный, и, украдкой поглядывая на него, я даже пару раз чуть не запнулась в словах и, что называется, поплыла. «Как ему это удается? – безмолвно вопрошала я, неосознанно комкая листочек с текстом. – Ума не приложу! Как будто что-то витает в воздухе, а ведь он просто озвучивает чужие стихи! Никаких тебе страстных взглядов, повисаний на чужой шее, метаний из угла в угол, а влюбленность все равно чувствуется, и еще как!»

Все, кто присутствовал на репетиции, в конце дружно зааплодировали, а Андрей с самодовольным видом раскланялся и, обратившись к Петровне, заявил:

– Я вижу, ваша Юля играет так же, как выглядит! – а потом вполголоса пробормотал: – То есть никак!

Петровна шлепнула его по руке и возмущенно заявила:

– Я поставила Юле задачу, которую она выполнила выше всяческих похвал! Если тебе что-то не нравится, говори с ней, объясняй и ставь свои задачи, а уж за ней дело не станет!

– То есть вы хотите, чтобы я ей все разжевывал? – поморщился Андрей. – А сама она соображать не умеет?

– Она соображает не хуже тебя, – прошипела Петровна и еще сильнее шлепнула его по руке. – А у тебя, Андрюша, мышление не режиссерское! Актер, к твоему сведению, не сам придумывает, как ему играть, а выполняет установку режиссера! Чем внятнее ты ей объяснишь, что тебе от нее нужно, тем лучше она выполнит твои условия. И заруби себе на носу: ты – молодец, но ты не один на сцене! Нужно уметь работать в коллективе, особенно в паре, когда играешь любовь! Если ты такой умный и красивый – задавай тон, а уж Юлька-то под тебя всегда подстроится!

– Как скажете, – насмешливо проговорил Андрей и отошел в сторону.

Затем, проглядев еще раз свои листки, он приблизился ко мне и, поглядывая свысока, заявил:

– Мне нужно, чтобы ты внимательно слушала меня до конца моих реплик. Не отвлекайся от меня и не отдыхай, когда я говорю, а хотя бы делай вид, что тебе интересно меня слушать. Можешь иногда смотреть мне в глаза, но не нужно слишком пялиться – это меня сбивает. Пока всё. Потом посмотрим, что получится, может быть, еще что-нибудь добавим. – И, не дожидаясь моего ответа, Андрей повернулся к Петровне и спросил: – Прогоним еще разок?

Меня немного покоробило его пренебрежительное обращение, но уж очень хотелось научиться играть так же здорово, как Андрей, поэтому я постаралась забыть о самолюбии и послушно сделала все, как он велел. Тем не менее в середине сцены Андрей вдруг остановился и выдохнул:

– Нет, это все не то. Ваша Юля на меня смотрит пустыми глазами. Разве так нужно смотреть?

– А ты подскажи ей, как нужно! – встряла Петровна.

– Да что я ей подскажу? – раздраженно махнул рукой Андрей. – Все равно она ничего не поймет! Этого не объяснишь.

– Ну почему же «не объяснишь»? – усмехнулась Петровна. – Все можно объяснить при наличии ума и терпения. Юлёк, слушай меня внимательно: когда ты общаешься с Жанной, вы часто понимаете друг друга с полуслова, так?

Я кивнула, не догадываясь, куда она клонит.

– Иногда вы даже перебиваете друг друга и договариваете друг за другом фразы, верно?

– Бывает, – неуверенно ответила я.

– А в те моменты, когда ее нет рядом, ты все равно думаешь о ней: мысленно с ней беседуешь, шутишь или споришь. Правильно я говорю?

Я потрясенно закивала. Откуда Петровне это известно?

– Так вот, сейчас ты должна изобразить то же самое! – удовлетворенно заключила Петровна. – Представь, что ты заглянула в будущее и можешь недолго пообщаться с любовью всей своей жизни! Не будешь же ты равнодушно помалкивать, пока он говорит! Наоборот, будешь ловить каждое слово, мысленно тянуться к нему и цепляться за него взглядом!

– Но он просил, чтобы я не слишком пялилась на него, – улыбнулась я, указав на Андрея.

– А ты и не пялься! – пожала плечами Петровна. – Но не забывай мысленно с ним общаться и про себя отвечать ему на каждое его слово! Об этом приеме еще дедушка Станиславский говорил!

– Хорошо, я поняла, – с улыбкой ответила я и поглядела на Андрея. – Играем дальше?

Но в этот момент из-за огромной поваленной сосны, на которой сидели зрители нашей репетиции, показалась темно-каштановая голова Жанки и огненно-рыжая – Васи. Они пришли поддержать меня, кроме того, Вася должен был отрепетировать одну из ключевых сцен пьесы: дуэль Меркуцио и Тибальта, которого играл его хороший приятель. При виде них у Андрея явно и безнадежно испортилось настроение. Он не то чтобы совсем бросил играть, но от прежнего очарования его образа не осталось и следа. А ведь я так старалась ему подыграть! Слушала его, затаив дыхание, с радостным нетерпением подхватывала каждое его слово, поднимала на него полные невысказанных чувств глаза и, глядя на него, мысленно обращалась к неведомому, но неизменно светлому образу того человека, который когда-нибудь в ближайшем будущем заметит меня, узнает мое лицо в толпе чужих людей и полюбит меня всем сердцем, а потом заберет меня из интерната и увезет далеко-далеко! В какой-то момент эти мечты настолько меня закружили, что я позабыла и о Петровне, и о зрителях, да и об Андрее тоже и говорила уже как в волшебном сне. Проснулась только от громкого возгласа Петровны:

– Умница! Какая же ты умница, Юлька!

– А по-моему, она безбожно переигрывает, – пренебрежительно бросил Андрей. – Такая же унылая бездарность, как и ее подружка!

– На кого это ты намекаешь, Ромео недоделанный? – вскинулся Вася.

– Закрыли рот оба! – возвысила свой могучий вибрирующий голос Петровна, отчего задрожали иголки на сосновых ветках, а все присутствующие невольно пригнулись. – Василий, твоя репетиция еще не началась! Чего тебе здесь надо?

– Пришли посмотреть на нашу Юльку, – мрачно ответил Вася.

– Раз уж пришел – помалкивай! – распорядилась Петровна. – Или к поварам отправлю картошку чистить!

– Кстати, о еде, – спохватился Вася, принимая легкомысленный и лукавый вид. – Светлана Петровна, у меня к вам вопрос кулинарного характера: почему у вас при виде меня все время щи закипают, а? Того и гляди крышку сорвет!

Все дети так и ахнули, не осмеливаясь засмеяться. Петровна молчала с каким-то неопределенным выражением лица, как будто изо всех сил пыталась скрыть улыбку, и наконец ответила:

– Ты бы, Василий, лучше о своих щах беспокоился! Как бы их тебе не разбили ненароком!

На поляне грянул хохот. Сдержанно смеялась какая-то особенно красивая сегодня Жанка, смеялся, широко разинув рот, неунывающий Вася, покатывались со смеху зрители, широко улыбалась железная Петровна, а вот Андрей даже и бровью не повел, отошел в сторону и с отстраненным видом разглядывал листочки с текстом своей роли.

– Продолжим? – бесстрастно предложил он, когда все более-менее успокоились и притихли.

– Сначала объясни мне и Юльке, чем ты недоволен на этот раз, – придержала его Петровна.

– Разве вы не понимаете? – Андрей со злостью скомкал листок. – Или вы полагаете, что я должен скакать от радости при виде блеклой серой мыши, которая не умеет играть, не умеет думать, не умеет самостоятельно принимать решения и на все про все ждет от меня разъяснений и подсказок? Одно утешает, что эта Джульетта при всей ее убогости хотя бы спокойнее предыдущей и четко знает свое скромное место!

– Зато ты, Андрюша, берегов не видишь! – спокойно и иронично парировала Жанка, крепко удерживая Васю от очередного рывка. – Сходи к врачу, попей галоперидол! Говорят, всем помогает, даже гениальным актерам!

– Это что такое… – громогласно начала Петровна.

Но я неожиданно для себя самой вдруг выступила вперед и, с наигранным отчаянием указав дрожащим пальцем на Андрея, пафосно процитировала Джульетту:

– «Видал ли кто столь чудный переплет на книге с столь позорным содержаньем?»

Никто ничего не понял, кроме усмехнувшейся Жанки, с интересом наблюдающей за нами Петровны и растерявшегося Андрея. Между тем я медленно подошла к своему Ромео. Он смотрел на меня недоверчиво и с некоторым удивлением.

– Можно мне сказать тебе кое-что по секрету? На ушко? – мягко попросила я.

Андрей недоуменно приподнял бровь, но все же кивнул. Я шагнула прямо на него, так что мне пришлось ухватить его за плечи, чтобы не упасть ему на грудь, встала на цыпочки, потянулась и незаметно для всех больно укусила его за ухо. Я подсмотрела этот фокус у кошек, которые иногда прихватывают зубами заигравшихся и обнаглевших котят, чтобы привести их в чувство, но не была уверена, что с Андреем все выйдет как надо. Однако получилось: когда я отстранилась и с улыбкой заглянула ему в лицо, опешивший Андрей густо покраснел, невольно приоткрыл рот и уставился на меня такими ошеломленными глазами, что мне стало смешно.

– Закрой рот, – одними губами произнесла я и отступила.

Андрей закрыл рот и быстро покосился на Петровну (заметила или нет?), но Петровна, если и увидела что-то, благоразумно сделала вид, будто рассматривает собственные руки. А я повернулась к ней и в наступившей тишине громко и отчетливо произнесла:

– Светлана Петровна, отпустите меня, пожалуйста, с репетиции! Я подготовлюсь и завтра выступлю намного лучше!

– Да, конечно, иди, – очень мягко, почти нежно пропела Петровна, но, едва она от меня отвернулась, ее голос тут же посуровел: – А ты, Андрей, марш в летнюю кухню! Побеседуем с глазу на глаз, обсудим твои манеры!

После репетиции я убежала в лес – мне хотелось побыть в одиночестве – и долго бродила там среди длинных сосновых стволов, таких ярких и светлых, будто солнечные лучи, пропущенные сквозь частое сито пушистых, похожих на тени ветвей. Отколупнув от дерева кусочек прозрачной золотистой смолы, я немного полюбовалась им, а потом сунула в рот, разжевала до горечи и вдруг расплакалась. Не знаю, что вызвало эти слезы, но сердце у меня нестерпимо горело, а внутри как будто бы поднималась огромная, страшной силы волна и куда-то меня волокла с бешеной скоростью. И я, громко плача, понеслась на этой волне как сумасшедшая и летела сквозь лес, пока не наткнулась с разбегу на валежник и не упала плашмя на прогретую сухую землю, густо усыпанную жесткими пахучими иглами. Мне казалось, я лежала так целую вечность – даже солнце успело созреть и изменить свой цвет.

Вдруг неподалеку раздался шорох и хруст. Я испуганно вскочила на ноги и схватила первую попавшуюся ветку, но из леса мне навстречу вышел не дикий зверь, а Ромео, то есть, конечно, Андрей собственной персоной. На нем была новая темно-синяя футболка с рисунком белой лошади на груди.

– Где тебя носит? – спросил он. – Ты пропустила обед!

– А тебе-то что? – пожала плечами я и отвернулась.

– Мне – ничего, а тебе просили передать вот это. – И Андрей протянул мне маленькое сморщенное яблочко.

– Это яблоко выглядит так, будто сто лет пролежало в погребе, – засмеялась я.

И тут меня будто бы током ударило: что-то до ужаса знакомое, много раз повторявшееся почудилось мне в его руке, протягивающей красное яблоко, и в белой лошадиной морде, изображенной на его майке. Я потрясенно взяла яблоко, машинально откусила и поморщилась.

– Кислое? – поинтересовался Андрей.

– Немножко, – пробормотала я. – Но это ничего! А что сегодня было на обед?

– Тушеная фасоль, – скривившись, ответил Андрей. – Три недели без мяса – это улет!

– А ты разве не вегетарианец? – усмехнулась я.

– Ага, вынужденный, – мрачно подтвердил Андрей. – И все-таки почему ты объявила голодовку? На меня обиделась?

– Во-первых, никакой голодовки я не объявляла, – сухо ответила я, отмахнувшись сосновой веткой от слепня. – А во-вторых, обижаться мне не на что: меня предупреждали насчет твоего поведения, и я все равно согласилась играть, так что…

– Ах, предупреждали! – саркастически ухмыльнулся Андрей. – Ну-ну! Предупрежден – значит вооружен!

– А ты зачем сюда пришел? – накинулась я на него. – Тебя Петровна прислала?

– Нет. – Андрей медленно покачал головой. – Я решил, что ты смертельно обиделась и умчалась в лес оплакивать свою нелегкую судьбу. Судя по твоему лицу, я прав. Но не нужно смотреть на меня такими страшными глазами, а то я, пожалуй, испугаюсь и убегу! – Тут Андрей вновь ухмыльнулся. – Я всего лишь хотел извиниться. Каюсь: был невежлив, наговорил лишнего! Больше этого не повторится.

– Я так понимаю – Петровна надрала тебе уши и велела просить прощения, – весело заметила я.

– Еще не родился тот человек, который осмелился бы надрать мне уши! – высокопарно произнес Андрей с явной самоиронией в голосе. – А с Петровной у нас состоялся крайне любопытный разговор. Она мне очень многое разъяснила.

– По поводу твоей роли? – поинтересовалась я.

– Нет. По поводу тебя, – многозначительно ответил Андрей.

– А-а, вон оно что, – застенчиво пробормотала я. – Понятно.

– Что тебе понятно? – ехидно улыбнулся Андрей.

– Честно говоря, ничего! – выпалила я и будто с горки покатилась. – Вот ты спрашиваешь, обиделась я или нет. А я не то чтобы обиделась – просто я тебя не понимаю! А с непонятным всегда труднее! Я рада, что Петровна тебе что-то там про меня объяснила. Но мне тоже нужно многое объяснять! А Петровна говорит – ты сам мне все скажешь! Но ты помалкиваешь, никак мне не помогаешь, да еще и возмущаешься, как будто я специально хочу все испортить! Знаешь, как тяжело ходить вслепую? И вообще, влюбленных нельзя играть каждому по отдельности, тут ведь совместная работа, верно?

– Допустим. – Андрей глядел на меня как-то странно. – И что же я должен тебе объяснить?

– Давай обсудим это на репетиции вместе с Петровной, а то ты опять разозлишься! – И я безнадежно махнула веточкой.

– Если уж завела об этом речь, договаривай до конца, – пожал плечами Андрей.

Я нерешительно подняла на него глаза: он не смеялся и не злился, а смотрел спокойно и даже с некоторым любопытством.

– Ну ладно… – Я вздохнула. – В первую очередь меня интересует, почему ты постоянно всех оскорбляешь? Ведешь себя так, будто ты один – человек, а остальные – пыль под ногами! Когда ты к нам пришел, ты был совсем другим! Ты за каждого заступался, каждому помогал, уговаривал нас держаться вместе, словно мы – одна семья! И мы тебе поверили! Мы хотели стать как ты! А ты, выходит, обманул нас! Обманул своих друзей! Что мы такого сделали, что теперь ты даже не хочешь говорить с нами по-человечески?

Андрей попробовал усмехнуться, но губы его не слушались. Он неожиданно побледнел и, похоже, разволновался.

– Ладно, не отвечай, – примирительно улыбнулась я. – Просто будь к нам добрее.

– Ненавижу добреньких, – скривился Андрей, – и не желаю потакать дуракам и раздолбаям! А друзей мне и даром не надо, особенно таких, как вы! Мне вообще одному глубже дышится, когда никто не воспитывает, не ноет и не лезет в душу! И думается легче в одиночестве! А если вас это не устраивает, то это ваши проблемы, а не мои!

– А раньше ты вел себя иначе! – напомнила я.

– Что ты пристала: «раньше, раньше»! Когда меня к вам привезли, я думал, это ненадолго. Я так рассуждал: «Все рано или поздно уладится, и меня заберут домой». А интернат – это как приключение с переодеванием, понимаешь? Ты наряжаешься героем, выходишь на сцену и развлекаешься, а в конце спектакля кланяешься и уезжаешь домой! А какое-то время спустя до меня дошло, что никакого дома больше нет и не будет, что отныне мне придется жить здесь с вами, и тут-то вы мне все и опротивели! Что ты на меня так уставилась? Любому герою лучше умереть или исчезнуть сразу после совершения своих геройств, иначе он долго не протянет! Иногда хочется спрятаться, никого не видеть и не слышать, а вы липнете ко мне, будто я вам чем-то обязан! Стоит один раз кому-нибудь помочь, и все вокруг начинают требовать помощи и норовят влезть на шею! Не успеешь оглянуться, а ты уже за всех и вся отвечаешь, как будто мне только этого и не хватало! И уйти больше некуда! И убежать нельзя – никакой свободы ни днем ни ночью! И вообще, ты хоть представляешь, из какой я семьи и как я жил раньше? Думаешь, мне интересно общаться с отбросами? Разве ты сама на моем месте не возмутилась бы и не послала бы всех куда подальше?

– Я тебя поняла! – взволнованно воскликнула я. – Я с тобой не согласна, но я тебя поняла!

– Тише ты, – слегка улыбнулся Андрей. – Не кричи на весь лес. Тебе этого не понять, потому что ты не знаешь лучшего! А я… Представь, у меня была своя часть дома с библиотекой и мансардой! И сколько угодно свободного времени! Я сам выбирал себе занятия: писал стихи, вел дневник, учился играть на виолончели, катался на коньках на пруду за домом… И ни одна душа ко мне не приставала и не мешала мне жить! И тут – раз, и ничего нет! Мама умерла, а отец…

Андрей запнулся и надолго замолчал. Я его не тревожила, даже старалась не смотреть на него, чтобы не смущать, а просто стояла рядом и механически обмахивалась веточкой от слепней. Наконец Андрей вновь заговорил:

– Это все, что ты хотела спросить?

– Не совсем, – робко прошептала я. – Но все сразу и не нужно! Пока мне достаточно того, что ты рассказал: теперь я могу тебе сопереживать.

– Вот только не надо жалости! – Андрей явно разозлился на меня за то, что позволил себе откровенничать в моем присутствии. – У меня гораздо больше шансов в жизни, чем у любого из вас! Мне, конечно, придется как-то существовать в этом вашем интернате до восемнадцати лет, зато потом…

Он вновь замолчал. Я мельком увидела, как он закусил губу и нахмурился.

– Я тут подумала, – неожиданно вырвалось у меня, – и решила: если тебе так тяжело со мной играть, я попробую упросить Жанку вернуться! И с Петровной поговорю! Жанка очень хорошая! Тебе не придется с ней возиться на сцене, как со мной, потому что она умеет играть без подсказок!

– Ну уж нет! – презрительно сощурился Андрей. – Предпочитаю, как ты выразилась, «возиться» с тобой, чем терпеть эту стерву! Или ты настолько обидчива? Я ведь, кажется, извинился и пообещал…

– Ну хорошо, хорошо! – Я нетерпеливо махнула веточкой. – Я не обижаюсь, только зря ты Жанку ненавидишь!

– Разве я ее ненавижу? – удивился Андрей. – Она мне противна – вот и всё. И нечего ее защищать и врать, какая она замечательная актриса и человек! Сам все видел и знаю! Играть не умеет, только заигрывать, как гулящая девица! С первых же дней повисла у меня на шее! А когда я ей четко объяснил, что она не в моем вкусе, начала распускать слух, будто бы я псих! Железная логика: если не влюблен в нее, значит, псих!

– Ты ее не понял, – жалобно проговорила я. – Она вовсе не вешалась тебе на шею, просто у нее с детства манера такая! Ты ее обидел, вот она и завелась! А на самом деле она гораздо лучше, чем ты о ней думаешь!

– Я о ней вообще не думаю! – усмехнулся Андрей. – Много чести! А ты запомни: все, что я тебе тут наговорил, должно остаться между нами, поняла? Не вздумай никому болтать, особенно этой своей Жанне!

– Обещаю, что никому ничего не расскажу, – твердо ответила я и решительно постучала веточкой по бедру.

– Кстати, раз такое дело, я тоже хочу задать тебе один вопрос, – вдруг оживился Андрей.

– Пожалуйста, спрашивай, – улыбнулась я.

– Что это такое ты сделала со мной на репетиции? – Андрей смотрел на меня в упор, но, когда я уставилась на него в ответ, сразу отвел глаза и покраснел.

– А что такого я сделала? – попробовала я прикинуться овечкой.

– Не придуривайся! Ты знаешь, о чем я говорю!

Андрею явно не хотелось как-то называть мой поступок, или он просто не находил подходящих слов от неловкости и стыда. Но при этом его лицо выражало настолько жгучее любопытство, что я невольно стушевалась и отвернулась.

– Не хочу это обсуждать, – пролепетала я неожиданно слабым голосом.

– Повернись и отвечай! Я же тебе ответил! – настаивал Андрей. – Я сказал, повернись!

– Не хочу, отстань! – отворачивалась я, закрывая лицо свободной рукой.

Андрей с силой схватил меня за эту руку и жестко вывернул ее. Раздался резкий хруст. Мы оба замерли.

– Это что такое хрустнуло? – испуганно пробормотал Андрей. – Твоя кисть? Чего молчишь? Тебе больно?

Я медленно подняла другую руку, показала ему сломавшуюся в пылу борьбы веточку и покатилась со смеху. Андрей ошарашенно поглядел и тоже расхохотался. Мы смеялись несколько минут, согнувшись пополам и хватаясь друг за друга, а когда успокоились, то, не сговариваясь, молча побрели в сторону лагеря и время от времени продолжали посмеиваться, искоса поглядывая друг на друга. Перед выходом из леса на поляну я повернулась к Андрею и, взглянув на его футболку, вспомнила о белой лошади, которая так меня поразила.

– Откуда у тебя эта футболка? – как будто бы ненароком спросила я. – Ты ее раньше не надевал.

– От верблюда! – усмехнулся Андрей.

– От верблюда или от знакомой лошадки? – неуверенно пошутила я.

Андрей снисходительно улыбнулся.

– Болеешь за ЦСКА? – продолжала приставать я.

– Разве я похож на футбольного болельщика? – иронично поинтересовался Андрей. – Плохо же ты обо мне думаешь!

– Я очень люблю лошадей, – задумчиво проговорила я и, протянув руку, кончиками пальцев коснулась грустной лошадиной морды, изображенной у него на груди.

И тут Андрей повел себя очень странно: он вдруг схватил мою ладонь и с силой прижал ее к своей груди, так что я даже почувствовала, как гулко бьется его сердце, и страшно смутилась.

– Пусти! – взволнованно прошептала я, неловко пытаясь высвободить ладонь.

Андрей не отпускал, а потом вдруг с какой-то злостью оттолкнул мою руку и резким хриплым голосом произнес:

– И все-таки ты полная дура!

– А ты хам и эгоист! – выпалила я и, не оборачиваясь, помчалась вприпрыжку в сторону лагеря.

Андрей не побежал догонять и вернулся в лагерь намного позже меня.

А ночью нас с Жанкой, Васей и его приятелем назначили дежурить на территории, и мы покорно поплелись служить, одевшись в дождевики и вооружившись фонариками. Ночь выдалась теплая и прекрасная, с россыпями разноцветных звезд и искристыми хвостами комет, растворяющихся на лету в темной таинственной глубине бездонного неба. Тишина стояла такая, что было слышно, как по озерной глади скользят водомерки. Вася пребывал в прекрасном расположении духа: одной рукой он по-хозяйски обнимал Жанку за талию, другой вдохновенно жестикулировал, рассказывая какую-то очередную невероятную историю. Но Жанка оборвала его на полуслове и, нетерпеливо крутнувшись, сбросила его руку.

– Мальчики – налево, девочки – направо! – деловито и безапелляционно заявила она.

– Чего это? – растерялся Вася.

– Нам с Юлькой есть что обсудить! А вы, ребята, покурите где-нибудь! – небрежно отмахнулась Жанка.

– Мы не курим! – гордо объявил Вася. – И предпочитаем женское общество!

– Иди уже! – со смехом подтолкнула его Жанка.

И мальчишки, перебрасываясь шуточками, медленно зашагали прочь.

Жанка подхватила меня под руку и склонилась к моему лицу, мягко щекоча мне шею своими кудрями. Ее зеленые глаза сияли во тьме, будто у кошки.

– Хочешь, расскажу тебе, что было, что будет и чем сердце успокоится? – горячо зашептала она, весело блеснув улыбкой.

– Давай, – охотно согласилась я. – С удовольствием съем твою лапшу, а то скоро ноги протяну на местной пище!

– Тогда слушай внимательно. Нас, конечно, плохо кормят, но это не повод, чтобы за столом поедать Андрюшу глазами! Да-да, не удивляйся! От меня ничего не утаишь! И учти: твой Ромео не так прост, как тебе кажется! Он у нас любит людей за ниточки дергать. Только мы-то давно его раскусили, а тут на сцене появляешься ты – скромненькая, негордая и чересчур жалостливая! Пожалела Андрюшу, да? На то и расчет! А он почуял, в чем дело, и вцепился в тебя мертвой хваткой! Погоди, еще немного – и побежишь за ним, как собачка, а потом будешь слезы лить ему на радость!

– Что-то я тебя не пойму, – напряглась я. – Какие ниточки? Какие слезы? Ты мелодрам насмотрелась? Или новый роман прочитала?

– Все ты поняла, не прикидывайся! – уверенно отчеканила Жанка. – Не пытайся меня сбить этим своим взглядом обиженной козы! Не ожидала, что ты настолько глупа, чтобы втрескаться по уши в Андрюшу!

– С какой стати ты меня обвиняешь? – вспыхнула я. – Кто втрескался-то? Я еще даже не успела разобраться, что он за человек! Андрей – это сплошная головоломка! Он говорит одно, думает другое, а делает третье! И ненавидит подчиняться! А тебе не нравится, что он тебя не слушается, вот ты и сочиняешь небылицы!

– Это я-то сочиняю? – возмущенно воскликнула Жанка.

– Да! – выкрикнула я. – Тебе кажется, что Андрей – мерзкий тип и любит издеваться над людьми, но это неправда! Я подозреваю, что он попросту слишком гордый и мнительный! И никакой он не псих! У него свои причины злиться. Заметь, Петровна к нему хорошо относится, с уважением! А ведь это о многом говорит!

– Петровна по жизни обожает плохих мальчиков! – цинично, по-взрослому усмехнулась Жанка. – Поэтому и разводилась два раза!

– Что ты врешь? – рассмеялась я. – Откуда тебе знать, сколько раз она разводилась? Скажи еще, что ты лично видела ее паспорт!

– Я же говорю, мышка прибежала… – завела свою песню Жанка.

– Не верю я твоим мышкам! – обрубила я. – И не надо мне на Петровну наговаривать! Вы с Андреем очень похожи, вот и отталкиваетесь друг от друга, как одноименные заряды! Ты подозреваешь его, он подозревает тебя! А жизнь намного проще! Вы не хотите друг другу уступать – вот и всё!

– Давай, поучи меня жизни, – иронично протянула Жанка, – и физике поучи! Интересно излагаешь про одноименные заряды! Только вот ты не все знаешь! Открою тебе «страшную правду»: Андрюша давно ко мне подкатывал, а я выбрала Васю, вот он и бесится! А все остальное – сказочки для наивных простушек вроде тебя!

Я вспомнила слова Андрея о том, что Жанка якобы вешалась ему на шею, и улыбнулась: они даже обвиняют друг друга в одном и том же, а всё из-за желания унизить соперника. Правильно Петровна говорила: две примадонны на одной сцене, готовые распотрошить пальму первенства, лишь бы она никому не досталась! Еще и меня приплели.

– Чего ты улыбаешься? – настороженно поинтересовалась Жанка. – Не вижу тут ничего смешного! Этот псих морочит тебе голову, а я должна уступать и ждать, пока он настроит тебя против меня?

Я удивленно взглянула на Жанку, и вдруг меня осенило. Господи, да она же ревнует! Боится, что я перейду на сторону Андрея и сделаюсь ее врагом! А она не раз твердила, что самый опасный враг – тот, кто прежде ходил в лучших друзьях, вот и беспокоится. Дурочка несчастная!

– Жанна, я тебя очень люблю и не перестану быть твоей подругой, что бы ни случилось! – очень серьезно ответила я. – Ты всегда мне будешь как сестра. Веришь?

– Верю, – вполголоса ответила Жанка. – Нравится тебе Андрей – ну и пресмыкайся перед ним, я больше ни слова не скажу! Только потом не плачь, когда он тебя обидит! Я смотрю, он уже поливает тебя помоями на репетициях, а ты и возразить как следует не можешь! Пытаешься отшутиться, а тут не смеяться надо, а давать отпор! А то на шею сядет и ножки свесит!

– За меня не волнуйся! – захихикала я, вспомнив лицо Андрея после моего укуса. – Как-нибудь справлюсь!

А на следующий день Петровна отловила меня перед репетицией и, пытливо заглянув в глаза, спросила:

– Андрей перед тобой извинился?

– Да, – слегка улыбнувшись, ответила я.

– Вы всё между собой выяснили?

– Да, – еще раз подтвердила я.

– Вот и прекрасно! Тогда за работу! – просияв, приобняла меня Петровна.

Но работа по-прежнему не клеилась. Андрей явился на репетицию позже остальных с холодным и отстраненным видом. Он едва кивнул в ответ на мое вежливое: «Привет!» – зато с Петровной раскланялся по всем правилам этикета. Играл он в целом неплохо, но заметно слабее, чем накануне: в его манере держаться не хватало вчерашней искренности и теплоты, отчего его реплики звучали несколько заученно и местами пафосно.

– Андрей, соберись! – с унылым видом взывала к нему Петровна. – Вернись на землю и посмотри на свою Джульетту!

– А там есть на что посмотреть? – начал раздражаться Андрей, но тут же взял себя в руки, осекся и замолчал.

– Вчера ты обещал рассказать Юле, какую Джульетту ты хочешь видеть рядом с собой на сцене, – напомнила ему Петровна.

– Я вообще не хочу никого видеть, в особенности рядом с собой! – ледяным тоном заявил Андрей, глядя на меня в упор.

– Придется потерпеть, – спокойно ответила я. – Не могу же я стать невидимкой по твоему хотению! Я вообще не понимаю, какие ко мне претензии? Я тут второй день с твоей же подачи играю не Джульетту, а козла отпущения! А блистать в этой роли трудновато!

Петровна прыснула. Андрей закусил губу, скрывая невольную улыбку, и отвернулся. Затем, бегло просмотрев несколько листков с текстом, он заговорил вдумчиво и серьезно, ни к кому из нас конкретно не обращаясь:

– Джульетту, в моем понимании, нужно изображать очень скромной и сдержанной девушкой. Из первых ее реплик видно, что она послушна, набожна и немногословна. Чувство к Ромео делает ее более красноречивой и храброй, но изначально она, на мой взгляд, существо робкое, покорное и безответное. Ромео несколько раз обращается к ней, как к святой, а себя называет пилигримом. То есть Джульетта чем-то похожа на святую: тихая, смиренная, одухотворенная. Поэтому я считаю, что, играя эту роль, недопустимо ломаться, закатывать глазки, усиленно «хлопотать лицом» и завывать, будто заслуженная артистка больших и малых сцен!

– Ты о заслуженных помалкивай! – загрохотала Петровна. – Сам хоть что-нибудь заслужи, а уж потом суди!

– Но при этом, – будто не замечая ее возмущения, продолжал Андрей, – Ромео влюбился в Джульетту с первого взгляда. Значит, она должна быть очень красивой и яркой. Я верю, что Юля может изобразить «святую», тем более что она сама – человек скромный, с мягким характером, но чисто внешне она не подходит на эту роль.

– А вот и ошибаешься! – с торжествующим видом пропела Петровна. – Я еще вчера обратила твое внимание на то, что Юленька внешне напоминает мне благородных дам с полотен старых мастеров. У нее – природная грация и изящество жеста, какие современным красоткам и не снились! Просто у тебя, Андрюша, глаз замылен: ты ее встречаешь по сто раз на дню в грязном сарафане и с разбитыми коленками или на кухне с тряпкой, вот и не замечаешь ничего особенного! А если бы ты ее увидел в музее на портрете, ты первый бы восхитился и рассыпался в комплиментах!

– Не исключено! – согласился Андрей, насмешливо поглядывая на Петровну. – Искусство облагораживает и позволяет разглядеть в человеке нечто большее, чем он есть на самом деле. Убежден, что, увидев и вас на картине маслом, наверняка утратил бы покой и сон! Но Юля не картина, и внешность у нее вполне заурядная.

– Я вижу, ты так ничего и не понял, – глубоко вздохнула Петровна, – или намеренно хочешь задеть Юлю. А между прочим, это отчасти и от тебя зависит, как она будет выглядеть на сцене! Талантливому актеру и настоящему партнеру не составит труда убедить зал, что его дама самая прекрасная, а если ты на это не способен, нечего жаловаться на Юлю! У тебя и с самой красивой Джульеттой ничего не вышло, забыл?

Андрей слегка побледнел и насупился, но не вымолвил ни слова. Петровна снисходительно, не без материнской нежности похлопала его по плечу:

– В остальном по образу Джульетты я с тобой полностью согласна! Ты – молодец, отлично все изложил и растолковал! Теперь дело за Юлей. – Петровна повернулась ко мне, колыхнув безразмерным бюстом. – Юлёк, я надеюсь, тебе все понятно?

– Да, – неуверенно ответила я. – Но сразу такое не сыграешь! Мне нужно немножко подумать и порепетировать отдельно ото всех.

– Хорошо, – легко согласилась Петровна. – Даю тебе час, а мы с ребятами пока разыграем другие сцены.

– Через час не могу, – покачала головой я, – дежурю на кухне.

– Тогда приходите после обеда, – махнула рукой Петровна.

– После обеда меня отправят на уборку территории, – усмехнулся Андрей. – Давайте перенесем репетицию на завтра!

– Времени у нас мало, некуда переносить! – вновь возвысила голос Петровна. – Договаривайтесь между собой и как-нибудь отрепетируйте сегодня совместные сцены! А завтра мне быстренько покажете, что вы там вдвоем наворотили!

Мы с Андреем растерянно поглядели друг на друга. Репетировать вдвоем? Без руководства всемогущей и справедливой Петровны? А кто будет нас мирить, улещивать и заливать потоком сладких речей то и дело вспыхивающие между нами разногласия?

Наконец Андрей вопросительно посмотрел мне в глаза и предложил:

– Встретимся сегодня вечером после ужина на берегу озера с той стороны, где мостки?

Я испуганно кивнула.

– Вот и славно! – обрадованно улыбнулась Петровна. – Поработайте там как следует! Мой вам совет: если уж не собираетесь «хлопотать лицом», сделайте упор на жесты. В те времена, когда Шекспир создавал эту трагедию, жесты имели огромное значение, значительно большее, чем в наши дни! Жест в некоторых ситуациях был равнозначен подписи в договоре! Подумайте об этом и не допускайте никакой небрежности и расхлябанности в движениях! Каждый жест должен быть осмысленным! Также не забывайте, что профессиональные актеры не просто слоняются по сцене, как им вздумается, а соблюдают определенный рисунок передвижений, как в танце. В общем, пробуйте! Удачи вам!

Весь остаток дня я только и делала, что обдумывала, как сыграть «святую». Я думала об этом и когда чистила лук на кухне, заливаясь горючими слезами, и когда помогала поварихе накрывать на стол, и во время мытья посуды после обеда. Мне в голову не пришла ни одна до конца оформленная мысль, зато целой стаей порхали какие-то случайные обрывки идей и задумок, будто мусор, подхваченный ветром: «Молитвенно сложенные руки… Умоляющий взгляд… При этом не смеет лишний раз поднять глаз, но зато когда смотрит… Нужно, чтобы каждое ее движение выглядело искренне, просто и непроизвольно… И постоянно тянуться к Ромео: чуть-чуть податься вперед, когда он говорит, слегка приподнять руку навстречу его руке… И не забывать тянуться мысленно… Постоянно слушать его и сочувствовать каждому слову…» Рисуя в воображении образ Джульетты, я невольно повторяла ее жесты наяву и чуть не разбила тарелку.

– Что ты там громыхаешь? – прикрикнула на меня наша повариха. – Сейчас всю посуду мне переколотишь! Помощница, называется! Не выспалась, что ли?

– У меня сложное задание, – откликнулась я, будто бы очнувшись ото сна. – Нужно в спектакле сыграть девушку, похожую на святую. А я за всю жизнь не видела ни одной святой, вот и думаю…

Повариха пристально взглянула мне в глаза, неожиданно отставила немытую кастрюлю в сторону, обтерла руки о фартук и извлекла откуда-то из-за пазухи простой медальон на шнурке.

– Подойди-ка, – позвала она меня.

Я подошла и, заглянув в открытый медальон, увидела крохотную иконку Богородицы.

– Казанская Божья Матерь, – тихо и благоговейно произнесла повариха.

Я осторожно взяла медальон у нее из рук и поднесла к глазам, чтобы лучше рассмотреть иконку. Обращенный ко мне лик был строг, а взгляд Богородицы взыскующ, но при этом весь образ казался светлым, чистым и исполненным любви и сопереживания. В этот момент я поняла, чего не хватало моей Джульетте: этой трагичности и требовательности во взгляде. Она с самого начала знала, что ничего хорошего у них с Ромео не выйдет, ведь их семьи жестоко враждуют, но все же осмелилась потребовать для себя любви и счастья и пожертвовала собственной жизнью, чтобы переломить многолетнюю вражду…

– Спасибо! – горячо поблагодарила я повариху, возвращая ей медальон. – Не знаю, получится ли у меня повторить это выражение лица, но я попробую!

– Ты сначала с посудой разберись, а потом пробуй! – посоветовала повариха, пряча медальон за пазуху.

Ближе к вечеру я выпросила у Жанки ее маленькое карманное зеркальце и задумчиво разглядывала в него свои глаза, примеряя то один, то другой взгляд.

– Готовишься к свиданию с Андрюшей? – широко улыбаясь, спросила Жанка.

– К какому еще свиданию? – рассердилась я. – Мы всего лишь договорились встретиться, чтобы порепетировать совместные сцены! Кстати, откуда ты об этом знаешь? Опять мышка прибегала?

– Ты злишься – выходит, я угадала! – таинственно усмехнулась Жанка. – Влюбилась в Андрюшу и уже готова бежать к нему по свистку! И не смотри на меня обиженной козой! Не разжалобишь! А где вы договорились встретиться? Вам, случайно, помощь не нужна? А то мы с Васей, если что…

– Даже не вздумай! – разволновалась я. – Хочешь все испортить?

– Ладно, ладно! Я пошутила! – расхохоталась чрезвычайно довольная собой Жанка. – Не собираюсь я мешать вашему первому свиданию! Только не забудь потом мне все подробно рассказать, договорились?

– Жанна, мы собрались репетировать!.. – устало вздохнула я. – Ни о чем другом и речи не шло! Да ты сама слышала, как Андрей называл меня бледной молью! С тех пор его мнение обо мне не изменилось. Да и мое о нем – тоже.

– Знаю-знаю! – продолжала куражиться Жанка. – Твое мнение о нем теперь не изменится вовеки, ты ведь у нас однолюб!

Я молча, с укором поглядела на нее и отвернулась к зеркальцу, продолжая работать над взглядом. Жанка еще немного покрутилась поблизости, отвлекая меня своими дурацкими намеками, но вскоре явился Вася. Он принес горсть черники, и Жанка утащила его куда-то в укромный уголок благодарить за подарок, а я наконец-то осталась одна и начала повторять свои реплики с жестами и шагами. Что там Петровна говорила про рисунок шагов на сцене? Впрочем, без Андрея что-то придумывать бессмысленно: он наверняка все забракует и переделает по-своему.

Вечером я прибежала к назначенному месту раньше Андрея, но меня это ничуть не смутило и не потревожило. Я спокойно разложила листочки с текстом прямо на мостках у озера и решила еще раз повторить все сцены, прежде чем явится мой Ромео.

Синие холодноватые сумерки и первые загоревшиеся звезды, печально поблескивающие высоко над соснами и ярко отражающиеся в зеркальном неподвижном озере, навевали подходящее образу настроение: тихую грусть о том, что жизнь, конечно, прекрасна, но счастье в ней случается лишь мгновениями, как эти звезды на небе, а все остальное – глубокая тьма безмолвных и безответных страданий.

С чувством произнося слова Джульетты, я слышала, как мой голос дрожал и прерывался, а сердце колотилось как сумасшедшее, и к горлу подкатывал ком. Когда я дошла до строчек, где Джульетта плачет о том, что Ромео изгнан и больше к ней не вернется, я сама едва удерживалась от слёз. В какое-то мгновение я не выдержала и закрыла лицо руками. Неожиданно где-то рядом раздались резкие размеренные хлопки, прозвучавшие в моих ушах издевательскими аплодисментами, и на мостки из темноты вышел Андрей с кривой усмешкой на губах.

– Не люблю, когда подкрадываются и подслушивают в кустах, – все еще дрожа, прошептала я.

– Я решил посмотреть, как ты будешь играть, не зная, что я стою тут поблизости, – не обратив внимания на мои слова, отвечал Андрей. – И мне, как ни странно, понравилось!

– Подслушивать? – поинтересовалась я.

Андрей слегка улыбнулся:

– Нет, мне понравилась твоя игра! Но слёз лучше не лить: зареванная, ты будешь выглядеть еще хуже, чем есть.

– Моя внешность все же лучше, чем твое воспитание, – тихо парировала я.

Андрей вновь улыбнулся.

– Не будем тратить время на болтовню! Помнишь, что Петровна говорила про шаги на сцене? Так вот, я тут расписал все шаги и жесты к каждой реплике, посмотри! – И он протянул мне целую кипу мелко исписанных листочков.

– Когда ты успел? – воскликнула я, мысленно поздравив себя с тем, что не стала ничего придумывать в одиночку. – Ты же убирал территорию!

– На самом деле нет, – странно усмехнувшись, ответил Андрей. – Я сказал про дежурство специально, чтобы не репетировать.

– Не хотел со мной репетировать? – уныло пробормотала я.

– Я не хотел репетировать при посторонних, – уточнил Андрей, а затем с ноткой раздражения в голосе добавил: – Так и будешь на меня пялиться или все же заглянешь в листочки? Я думаю, тебе лучше присесть, потому что читать придется долго.

И он указал мне на перевернутый ялик с веслами, мирно сохший на берегу озера. Я послушно отошла к ялику и присела на его ребристый жесткий бок, упершись ногами в весла, чтобы не запачкаться в грязи. Андрей так и остался стоять на мостках, задумчиво глядя на воду. Читать в сумерках было нелегко, и совсем скоро у меня закололо и зарябило в глазах, будто налетела стая болотных мошек.

– Подойди, пожалуйста! – окликнула я Андрея. – Мне трудно разбирать в темноте твой почерк!

Андрей легко спрыгнул с мостков и приблизился.

– Нужно было захватить фонарик, – огорченно посетовала я, – а то ничего не видно!

– В принципе там нет ничего сложного! – махнул рукой Андрей. – Можем начать репетировать прямо сейчас. Все, что тебе нужно, это повторять за мной каждый шаг, будто ты – мое зеркало. Никогда не замечала, что влюбленные люди часто повторяют жесты друг друга? Мне приходилось видеть один немой спектакль, где влюбленных обыграли таким образом. Главное, запомни: я делаю шаг к тебе навстречу – ты тоже шагаешь ко мне, я отступаю – ты отступаешь, я подношу руку к лицу – ты делаешь то же самое, и так далее. Поняла? А что касается рисунка передвижений по сцене, то тут еще проще: представь, что мы с тобой выходим из разных кулис и встаем в противоположных углах равнобедренного треугольника, вписанного в полукруг сцены. Мы должны двигаться навстречу друг другу или отступать друг от друга либо по равным сторонам этого треугольника, либо по линии полукруга. Возможны небольшие отклонения, но лучше делать так, как я сказал. Когда отработаем все до автоматизма, должно получиться очень красиво, как в классическом танце!

– Давай попробуем, – неуверенно согласилась я.

С одной стороны, мне очень понравилась его идея, но с другой – немного смущал этот предельно точный математический расчет всего и вся. Мне хотелось возразить, что мы не спортивную программу исполняем и даже не балетный номер, а играем в настоящую жизнь, поэтому наши движения должны быть более непосредственными и естественными, но я опасалась испортить Андрею его непривычно хорошее настроение и отчаянно не желала ссориться, поэтому до поры удержала свои возражения при себе.

Однако поссориться нам все же пришлось. В какой-то момент я не выдержала и воскликнула:

– Андрей, я не успеваю играть!

– Что это значит? – холодно поинтересовался Андрей, опустив руку с листками.

– Я ни о чем не успеваю думать, кроме этих шагов и жестов! – пожаловалась я. – Их слишком много! Давай уберем хотя бы половину!

– Я так и знал, что ты не справишься! – раздраженно воскликнул Андрей и нервно заходил из стороны в сторону, будто запертый в клетке зверь.

– А если знал, зачем напридумывал столько движений? – упрекнула я. – Ни к чему нам по сто раз протягивать друг к другу руки или ходить взад-вперед! Петровна говорила, что каждый жест должен быть осмысленным, а тут какое-то бездумное мельтешение!

– Это только для тебя оно бездумное! – жестко и зло произнес Андрей. – А знаешь почему? Потому что у тебя в голове пусто, как в гнилом арбузе! Ты же сама никогда ни о чем не задумываешься, только выполняешь, что тебе умные люди скажут! Я взял на себя труд думать за двоих, а твое дело – тупо повторять, но, оказывается, ты и на это не способна! В таком случае что ты вообще делаешь на сцене? Вон из спектакля!

– Да кто ты такой, чтобы меня гнать? – возмутилась я. – Кем ты себя вообразил? Мейерхольдом?

– Вот уж не ожидал, что в твоей пустой голове уместится настолько длинная фамилия! – Андрей пытался иронизировать, но не мог скрыть своего удивления. Он явно не ожидал от меня подобных проявлений эрудиции.

– Петровна рассказывала нам о Мейерхольде в прошлом году, – дрожащим голосом ответила я. – Он, как и ты, считал, что главное – правильно двигаться на сцене, а уж чувства нахлынут сами. Я с этим не спорю, но, когда движений слишком много, лично я играть не успеваю! А если ты еще хоть раз назовешь меня тупой, то я…

– Вижу, занятия с Петровной не проходят для тебя даром, – перебил меня Андрей, странно сощурившись. – А кусаться тебя тоже Петровна научила?

– Кусаться меня научили такие уроды, как ты! – не выдержала я.

Не успела я договорить этих слов, как Андрей с размаху хлопнул меня по лицу стопкой свернутых листков с текстом. Секунду мы оба, опешив, глядели друг на друга. Затем я нагнулась, подхватила лежащее на песке весло от ялика и, почти не замахиваясь, ударила им Андрея по плечу. Удар вышел довольно слабым, но сильнее у меня и не получилось бы, с моими-то хрупкими и тонкими, как былинки, руками. Однако Андрей рухнул в грязь, скорее от удивления и неожиданности, чем от боли, и поднял на меня совершенно ошалевшие глаза.

– Ты ненормальная! – потрясенно воскликнул он. – Ты могла сломать мне плечо!

– Подумаешь, плечо! – храбрясь из последних сил, отвечала я и с трудом улыбнулась, хотя мне ужасно хотелось плакать.

Андрей с минуту вглядывался в мое лицо, сидя на песке, смешанном с грязью, а затем, покачав головой, относительно спокойно, даже насмешливо произнес:

– Прямо какой-то эффект бабочки: прихлопнув моль бумажкой, вы рискуете впоследствии погибнуть от удара веслом!

– Очень смешная шутка, – без тени улыбки ответила я, – ха-ха-ха!

И, развернувшись, побрела в сторону лагеря.

– Юля, подожди! – позвал Андрей.

Я не откликалась. Тогда он вскочил, в три прыжка обогнал меня и уперся грязными руками мне в плечи.

– Я забыл кое-что тебе отдать!

– Что еще? – оттолкнув его, глухо спросила я.

– Вот! – И Андрей торжественно протянул мне плитку шоколада.

– Это что? – ослабевшим голосом пролепетала я. – Это – шоколад? Настоящий шоколад, без шуток?

– Настоящий! – засмеялся Андрей. – Кушай, не обляпайся!

– А где же ты его достал? – изумленно прошептала я. – Ближайший магазин – в пятнадцати километрах! Да и откуда у тебя деньги? Ты его украл, да?

– Нет. – Андрей, улыбаясь, покачал головой. – Я еще с утра договорился с шофером, который возит нам продукты, – отдал ему кое-что из своих личных вещей в обмен на эту плитку. Шоферюга привез шоколад твоей Жанке, но передумал, когда сообразил, что продукт можно выгодно обменять!

– Ой, Андрей! – Я даже руками всплеснула. – А что же ты ему отдал?

– Да какая тебе разница! Избавился от ненужной мне вещи, вот и всё!

– Но зачем? – шепотом вскрикнула я. – Просто так? Мне?

– Никаких «просто так»! – строго заявил Андрей, глядя на меня смеющимися глазами. – У меня своя выгода! Не могу я, знаешь ли, играть рядом с такой бледной и чахоточной Джульеттой, которая с самого начала пьесы на ладан дышит! Тебя же с первого взгляда хочется покормить! А тут еще наша незабвенная Петровна заявляет, что от меня, видишь ли, зависит, как ты будешь выглядеть на сцене! Вот я и кручусь по мере сил – добываю тебе пропитание! А ты меня – веслом! Эй, ты чего? Плачешь, что ли? Ну, всё, всё, хватит! Перестань реветь!

– Можно, я тебя обниму? – спросила я сквозь слезы и, не дожидаясь ответа, обхватила его за плечи.

– Полегче! – усмехнулся Андрей. – Я пока что не обещал на тебе жениться! – Его, очевидно, смущали все эти бурные проявления чувств: рыдания, объятия, как в плохом кино. Он потихоньку начинал нервничать. – Ты меня всего залила слезами! Теперь придется мне мерзнуть в мокрой футболке! И было бы из-за чего реветь, а то какая-то несчастная шоколадка!

– Что ж, мне и поплакать нельзя? – успокаиваясь, вымолвила я и отстранилась. – Сейчас я высморкаюсь, и продолжим репетировать.

– А пока ты приводишь себя в порядок, – деликатно произнес Андрей, – я вычеркну лишние шаги.

Следующим камнем преткновения для нас обоих оказались поцелуи Ромео и Джульетты.

– Необязательно целоваться по-настоящему, – робко предположила я. – Это же спектакль! Тут можно просто символически обозначить какие-то моменты…

– И выходить на сцену необязательно! – саркастически добавил Андрей. – Можно просто символически зачитать текст из-за кулис!

– А что ты предлагаешь? – пожала плечами я.

– Если уж мы взялись за дело всерьез, то нужно выкладываться на сто процентов, а не ходить вокруг да около, – уверенно ответил Андрей.

– Предлагаю во время поцелуев отвернуться от сцены… – начала я.

– И накрыться одеялом! – закончил мои слова Андрей.

Мы оба расхохотались.

– У меня возникло подозрение, – хитро прищурившись, заговорил Андрей, – что ты не умеешь целоваться, вот и увиливаешь!

– Еще как умею! – покраснев, гордо заявила я и внутренне порадовалась, что в темноте ему почти не видно моего лица.

– Да неужели? – усмехнулся Андрей. – Ну-ка продемонстрируй!

– С какой стати? – вспыхнула я. – Не собираюсь я тебе ничего доказывать! Не веришь – дело твое!

– Ломаться будешь на свидании, – ледяным тоном осадил меня Андрей, – а у нас – репетиция. Я не виноват, что в спектакле прописаны эти сцены, и нормальных актеров это не должно смущать.

«Конечно, не должно, – подумала я, – но меня почему-то смущает». Тем не менее я собралась, глубоко вздохнула, повернулась к Андрею и сказала:

– Хорошо, давай попробуем.

Разумеется, я никогда и ни с кем прежде не целовалась и вообще плохо представляла, как это делается. В мыслях крутилось смехотворное Жанкино сравнение: «Целоваться – это как помидор кушать». К тому же Андрей меня жутко раздражал своим насмешливым видом – вместо поцелуя я с удовольствием огрела бы его еще разок веслом. Но ничего не поделаешь: работа есть работа. Встав на цыпочки и схватив Андрея за плечи, чтобы не упасть, я поцеловала его, как смогла, и, с облегчением отступив, с любопытством поинтересовалась:

– Ну как?

Андрей как-то странно смотрел на меня с высоты своего роста.

– Такое чувство… – медленно начал он и умолк. Внезапно его глаза ехидно блеснули. – Такое чувство, будто меня обслюнявил щенок.

– Какая разница, что ты чувствуешь? – не поддалась на издевку я. – Главное, чтобы зрителю понравилось!

– Зрителю это не понравится, – безапелляционно заявил Андрей, – потому что это смотрится неэстетично. Придется показать тебе, как надо!

И не успела я сообразить, что к чему, как Андрей обхватил мое лицо руками и поцеловал меня по-киношному, далеко запрокинув мне голову, отчего у меня сразу нестерпимо заломило шею. Когда он наконец-то меня отпустил, я невольно покачнулась и чуть не упала.

– Что, впечатляет? – самодовольно спросил Андрей.

– Впечатляет, – пробормотала я, – но не поцелуй, а твое самомнение! Ты мне чуть шею не свернул!

– Какое дело зрителю до твоей шеи! – подколол меня Андрей. – Главное – эстетика жеста!

– Если ты еще хоть раз тронешь мою шею, я тебя снова укушу, – заранее предупредила я.

– Если ты меня укусишь, то останешься вообще без головы! – парировал Андрей, но тут же смягчился: – Не сверкай на меня глазами, я все понял! Давай попробуем еще раз.

Но во время третьего поцелуя нашу репетицию прервал выскочивший откуда-то из темноты, будто черт из табакерки, ночной дежурный с фонариком. Он буквально ослепил нас, намеренно направив фонарик нам в лицо, и мы испуганно шарахнулись друг от друга в разные стороны.

– Чем вы тут занимаетесь? – с жадным любопытством спросил дежурный, чуть ли не подпрыгивая от злорадства. – Отбой объявили два часа назад! Знаете, что будет, если вас застукают взрослые?

– Мы репетируем, – коротко отчеканил Андрей. – Все вопросы – к Петровне, это ее приказ. А теперь вали отсюда, ты мешаешь!

Маленький и хлипкий дежурный решил не связываться с высоченным и злющим Андреем и, будто привидение, мгновенно растворился во тьме, с перепугу выключив свой фонарик.

– Завтра о нашей репетиции будет трепаться весь лагерь, – раздраженно проговорил Андрей, собирая разбросанные по песку листки, – и мне, чего доброго, придется публично объясняться.

– Не только тебе, – беспокойно вздохнула я, – с меня тоже спросят. Но ты не волнуйся, я надеюсь, Петровна нас прикроет!

– В любом случае твоя репутация погибла! – с опереточным трагизмом в голосе прошептал Андрей.

И мы затряслись от хохота.

Когда я на цыпочках вернулась в свой домик и, крадучись, подобралась к спальному мешку, на меня с пола уставилась горящими от нетерпения зелеными глазами Жанка. Она выпростала руку из своего спального мешка, с силой схватила меня за локоть и притянула к себе.

– Рассказывай, как все прошло! – жарко зашептала она. – Я тут вся извелась, тебя ожидаючи! Дежурные болтают, что вы целовались! Это правда?

– Быстро работает сарафанное радио! – вполголоса усмехнулась я и протянула Жанке подаренную Андреем шоколадку. – Угощайся!

– Это – шоколад? – не веря своим глазам, шепнула Жанка.

– Да, – улыбнулась я, забираясь в спальный мешок. – А еще это доказательство того, что Андрей все-таки неплохой человек!

– Ничего себе! – тихо присвистнула Жанка. – Он уже шоколад тебе дарит! Значит, готовит серьезную подставу! Чем больше подарков он выдает тебе сейчас, тем хлеще отыграется потом, вот увидишь! Андрюша просто так ничего не делает! А любить он способен только самого себя, поэтому не обольщайся!

Я схватила ее за пушистый локон и слегка подергала:

– Жанка, перестань! Не нужно бояться Андрея, он не крокодил, а вполне нормальный парень! Ну да, характер у него не самый легкий! Но не надо приписывать ему хитрость и коварство! И меня обижать не надо!

– И чем же я тебя обидела? – недоверчиво пробормотала Жанка.

– Ты почему-то считаешь, что мне нельзя просто так, без задней мысли подарить шоколадку, как будто я не достойна ни симпатии, ни внимания! – с досадой отвечала я. – Не очень-то приятно это слышать!

– А думаешь, мне легко? – возмутилась Жанка, повысив голос. Я торопливо зажала ей рот, но она оттолкнула мою руку и громким шепотом продолжала: – Меня выдавили из спектакля, потому что Петровне, видишь ли, надоели мои капризы! Раньше все устраивало, а теперь придралась к мелочи и выгнала меня! А все почему? Да потому что появился новый любимчик – Андрюша! Он, оказывается, и классный актер, и красавчик, и лично Петровне очень нравится! Лучшие девочки с ним играть не хотят, так она тебя из кладовки вытащила и пыль с тебя смахнула специально для Андрюши! Что же она раньше не замечала твоих талантов? А теперь вдруг прозрела! А ты ведешь себя как последняя дура: кланяешься, угождаешь, в глаза заглядываешь, – а они все об тебя ноги вытирают! А потом найдут девочку покладистее и симпатичнее, чем ты, и вышвырнут тебя так же, как и меня, попомни мои слова!

– Жанна, они тебя не выгоняли, – очень спокойно заметила я, – ты сама ушла. А я никогда в жизни не согласилась бы на эту роль, если бы ты мне не разрешила. Но ты сказала, что если дают роль, то ее надо брать, вот я и взяла.

– Разрешила, а теперь жалею! – воскликнула Жанна. – Потому что ты наивная и глупая, а они этим пользуются на всю катушку! Завтра же скажи Петровне, что уходишь из спектакля!

– Нет. – Я решительно покачала головой. – Уже поздно. Премьера – в конце недели. А бросать все сейчас – подло по отношению к Петровне и к остальным.

– Тогда ты мне не подруга! – прошипела Жанка и отвернулась.

Я погладила ее по голове, но она в бешенстве оттолкнула мою руку.

– Жанна! – тихонько позвала я. – Жанна, так нельзя! Мы ведь договаривались никогда не ссориться, что бы ни случилось!

Жанна молчала, отвернувшись.

– Если ты сейчас меня бросишь, я, конечно, не умру, но буду очень скучать и вообще…

Я протянула к ней руку, но она вновь оттолкнула меня с раздражением и злостью. Я отступила, но немного погодя вцепилась в нее и отчаянно зашептала:

– Ответь мне! Чего ты молчишь? Чего толкаешься? Не можешь ты со мной так поступать, потому что, кроме тебя, у меня никого на свете нет!

Мой голос предательски задрожал, я уткнулась в спальный мешок и беззвучно заплакала. Жанка сразу повернулась ко мне и крепко меня обняла. Через несколько минут мы уже мирно шептались и вовсю уплетали подаренный мне шоколад.

С того памятного вечера моя лагерная жизнь изменилась к лучшему, как будто из-за клубящихся грозовых облаков наконец-то проглянуло ослепительное летнее солнце. Жанна почти смирилась с нынешним положением дел, по крайней мере она прекратила злословить, смягчилась по отношению к Андрею и даже умудрилась настроить Васю на мирный лад, в результате чего ее кавалер перестал тяжело дышать в присутствии соперника и не бросался на Андрея по ничтожнейшему поводу. На сцене Андрею и Васе приходилось изображать друзей – Ромео и Меркуцио, – и на всякий случай мы с Жанкой дежурили на каждой их совместной репетиции, будто стража, готовая в любую минуту броситься на помощь и растащить дерущихся, но мальчики с достоинством перенесли это испытание. А у нас с Андреем сложились чрезвычайно удобные для работы шутливые приятельские отношения. Правда, все вокруг болтали о нас всякие глупости и считали нас влюбленными, но, к счастью, Андрея это не раздражало и не сбивало с толку, а уж меня тем более. Петровна оценила наш совместный труд: что-то похвалила, где-то поправила, объяснила, как лучше воплотить задуманное.

И вот наступил долгожданный день премьеры. Еще с утра на генеральной репетиции я почувствовала, как меня захлестывает волнение. Накануне ночью я долго не могла уснуть и промаялась чуть ли не до рассвета, переживая предстоящее выступление и свой первый в жизни выход на сцену в главной роли. Удастся ли мне вдохнуть душу в сложную, продуманную нами конструкцию под названием «Джульетта»? А вдруг зрители ничего не поймут и не оценят? Я ведь и в самом деле такая серенькая и неприметная! Прав Андрей: меня из второго ряда не видно! Придется наизнанку вывернуться, чтобы заметили! В результате на заключительную репетицию я примчалась, охваченная паникой, и, что называется, пошла вразнос: я переигрывала, забывала шагать навстречу Андрею, зеркалить его жесты, а в конце даже умудрилась запнуться в словах!

– Юля! – громко восклицала Петровна, воздевая руки к небу. – Ю-лень-ка! Ты что творишь-то? Успокойся, родная, не гони коней! Ты ж нам весь спектакль угробишь своими «страстями»!

– Я с самого начала это предвидел, – угрюмо прокомментировал мое выступление Андрей. – Она безнадежна: и своего ума нет, и дрессировке не поддается! И зачем я на нее столько времени убил! Ведь каждый вздох ей расписал! Каждое слово обсудили! А она опять за свое!

– А ты помалкивай! – прикрикнула на него Петровна. – Надо бы успокоить девчонку, а он еще и нагнетает! Юлёк, иди погуляй пока! Расслабься, подумай о чем-нибудь приятном! А вечером чтоб без нервов, поняла?

Я кивнула и, умирая от стыда и тоски, убежала к озеру. Поплакав там недолго в полном одиночестве, я постепенно успокоилась, опомнилась и, внимательно рассмотрев свое отражение в озерной глади, тихо и жестко сказала себе, что я не красавица и не «звезда», чтобы с первого взгляда покорять залы; что в спектакль меня изначально брали поддержать Андрея – только и всего; что моя задача – четко и внятно исполнить то, чему меня научили, а уж как на это отреагируют зрители – меня не касается. Пусть Петровна беспокоится о произведенном впечатлении, а я – исполнитель чужой воли, не больше и не меньше, и должна просто выйти и отработать как следует, ни на что не отвлекаясь и не выпрыгивая из платья от излишнего усердия.

Теперь, когда буря внутри меня улеглась, я почувствовала какую-то уверенность, как будто я тонула в бушующем море и вдруг ощутила твердую почву под ногами. У меня даже появились посторонние, не относящиеся к премьере мысли, например о том, что спинка жука-солдатика, бегающего по моему рукаву, похожа на африканскую маску и что неплохо было бы сейчас попить холодного молока.

Вечером я вышла на сцену как ни в чем не бывало, с первого же вдоха вошла в образ и ни разу не отвлеклась, прислушиваясь к внутреннему ритму действия, задаваемому Андреем. Андрей играл потрясающе – гораздо лучше, чем на репетициях, – но меня это ничуть не смущало и не напрягало: я запретила себе гнаться за ним в попытке блеснуть и отвоевать симпатии зрителей. Вместо этого я продолжала послушно изображать покорную и безропотную Джульетту, постепенно набирая обороты и в каждой следующей сцене прибавляя по чуть-чуть.

Поначалу внимание зрителей целиком и полностью принадлежало Андрею и, пожалуй, Васе, который непринужденно болтал, искрометно шутил, вызывая дружный хохот детей, и устроил из своей небольшой роли такое шоу, что зал заходился восторженным визгом при каждом его появлении на сцене.

В отличие от своего соперника, Андрей играл совершенно по-другому, как настоящий взрослый актер, и произвел гораздо более глубокое впечатление, чем яркий и шумный Вася. Конечно, никто не смеялся, не хлопал и не визжал при виде Андрея, но за его игрой следили затаив дыхание, а к его репликам прислушивались, не желая пропустить ни единого слова.

Ближе к середине спектакля заметили и меня, а затем все сцены с моим участием также полетели на одном дыхании и в настолько напряженной и звенящей тишине, что, казалось, вот-вот грянет гром и разразится невиданная буря. Особенно мощной получилась заключительная сцена, в которой Джульетта целует мертвого Ромео, а затем убивает себя: в этой сцене я заплакала неподдельными слезами. Но при этом я постоянно следила за тем, чтобы меня не захлестнули чересчур сильные эмоции. Чтобы вызвать слезы, я нарочно вспомнила один тяжелый и незабываемый случай из детства, но в тот момент, когда я целовала неподвижно лежащего передо мной Ромео, плакать мне уже не хотелось.

Вообще удивительно, что, только будучи хладнокровной, сдержанной и предельно собранной, я смогла передать трагизм своего образа. Представляю, что получилось бы, не возьми я себя в руки: цирк и клоунада вместо серьезного представления! Зрители, возможно, поулыбались бы над моими попытками «задать жару», но история Ромео и Джульетты не захватила бы их сердца и не заставила бы задуматься ни о чем великом и вечном. А после нашего выступления дети в зрительном зале сидели притихшие, ошеломленные и строгие, а у взрослых в первом ряду в глазах стояли слезы. Нас трижды вызывали на бис, а потом Петровна примчалась за кулисы и бросилась меня обнимать, приговаривая:

– Юлька, вот это ты сегодня выдала! Особенно в последней сцене! Всю душу вынула! Как у тебя получилось – не представляю!

Вслед за Петровной с поздравлениями налетели Жанка и Вася. Они обнимали меня, тормошили, смеялись, говорили какие-то восторженные слова, а я искала глазами Андрея, но не находила: он незаметно исчез сразу после того, как мы в третий раз вышли на бис…

Ужин с элементами торжества в виде сладких пирожков с черникой состоялся гораздо раньше обычного: наутро планировался наш массовый отъезд из лагеря, и администрация таким образом давала нам время выспаться и собрать вещи. Но никто и не собирался ложиться спать: все были слишком взбудоражены удачным спектаклем и вкусным ужином, и душа требовала продолжения праздника.

Избранные мальчишки во главе с Васей тайком собрались в сумерках у озера, позвав с собой и дежурных, чтобы не выдали. Вскоре со стороны озера потянуло костром и послышалось неуверенное треньканье гитары. А подружки этих мальчиков потихоньку натаскали с кухни хлеба, картошки, фасоли и кое-чего по мелочи, уложили все это добро в рюкзаки и отправились вслед за своими поклонниками к месту встречи.

Жанка силой потащила меня с собой:

– Разве ты не хочешь отметить с нами свой последний вечер в лагере?

На самом деле мне хотелось отыскать Андрея и поблагодарить его за помощь, ведь без него никакого успеха не получилось бы. Именно Андрей рассчитал все до мелочей, продумал образы главных персонажей, начертил рисунок передвижений по сцене, с дотошностью все это отрепетировал со мной в паре, а в день премьеры сыграл как никогда и, я подозреваю, выступил лучше всех, включая и меня, несмотря на очень лестную похвалу Петровны. Но Андрея будто бы и след простыл! Он даже на ужин не явился! Поэтому, отчаявшись его найти, я с неохотой поплелась к озеру вслед за Жанкой, уныло вздыхая и спотыкаясь в темноте. Там, недалеко от воды, где в сырости и прохладе водятся огромные жабы, ребята дружно грелись у маленького, плюющегося искрами и громко трещавшего костра и передавали друг другу бутылку с чем-то темным.

– Что это такое? – с сомнением поинтересовалась я, когда бутылка попала мне в руки.

– Ром домашнего изготовления, – подмигнув, ответил Вася.

Вокруг раздались смешки.

– Спасибо, я не буду, – вежливо отказалась я, передавая бутылку дальше по кругу.

– Давай один глоточек! За премьеру! – не терпящим возражений тоном заявил Вася и, отобрав у кого-то бутылку, вновь протянул ее мне.

Я глотнула и закашлялась. Из глаз градом покатились крупные слезы.

– На, закуси! – Жанка торопливо сунула мне в рот кусочек черного хлеба.

Я закусила, но легче мне не стало.

– Тошнит? – с беспокойством спросила Жанка и накинулась на Васю: – Чего ты к ней пристал со своим ромом? Не хочет – и не надо! Зачем насильно вливать?

Вася пожал плечами.

– Да ничего страшного! – поспешно замахала руками я. – Просто дух захватило!

Ребята одновременно усмехнулись. Бутылка вновь пошла по кругу. А я почувствовала, что у меня кружится голова. Вряд ли это ром. Скорее всего, разбавленный медицинский спирт. Но я ведь выпила всего один глоток! Почему же мне так нехорошо?

– Жанна, я, наверное, пойду спать, – неуверенно проговорила я, потянув Жанку за локон.

– Какая ты бледная! – воскликнула Жанка, оборачиваясь. – Я тебя провожу!

– Не надо, – через силу улыбнулась я. – Тут идти-то всего ничего…

Тем не менее, как только я отошла от костра и вступила в ночную тьму, у меня перед глазами все слилось и смешалось, и я почувствовала, что теряюсь в бескрайнем, будто океан, сосновом лесу, а сил добраться до лагеря у меня не хватит. Я немного побродила туда-сюда, натыкаясь на стволы деревьев, и беспомощно села на землю, а потом и улеглась, свернувшись в клубочек. Сосновые иголки больно кололи мне щеку, но я не смогла приподнять внезапно отяжелевшую руку и смахнуть их.

«Меня отравили, – отстраненно подумала я, – подмешали мне яд, и сейчас я умру, прощайте». Бросало то в жар, то в холод, а сосны кружились надо мной, будто в калейдоскопе. И вдруг из ночного сумрака вышла белая лошадь, поблескивая печальными круглыми глазами. Та самая лошадь, которая столько раз снилась мне в детстве!

– Что случилось? – заговорила со мной лошадь голосом Андрея. – Почему ты лежишь на земле?

– Устала, – еле вымолвила я, не сводя изумленного взгляда с лошади. – Просто устала и прилегла отдохнуть.

– А почему ты такая бледная? И почему от тебя несет спиртом? – настаивала лошадь.

– Тебе показалось, – медленно проговорила я. – Спать хочу – умираю!

– Вставай! – Лошадь приблизилась вплотную к моему лицу, а потом чьи-то руки крепко подхватили меня и поставили на ноги. – Ну-ка взгляни на меня!

– Я и так на тебя смотрю, – уставившись на лошадь, неуверенно пробормотала я.

Лошадь усмехнулась, а незнакомые руки аккуратно взяли меня за голову и отклонили ее далеко назад.

Неожиданно я увидела вверху над собой насмешливое лицо Андрея.

– А-а-а, вон ты где! – обрадованно воскликнула я. – Высоко забрался! А я тебя везде искала! Почему ты не остался праздновать с нами?

– А нам с вами есть что праздновать? – иронично поинтересовался Андрей.

– Ой, вот только не начинай эти свои… – Я нахмурилась, безуспешно пытаясь подобрать подходящее слово, но в голове у меня звенели, сталкиваясь, звезды и протяжно гудел ветер, поэтому фраза так и повисла неоконченной, а сама я, сдавшись и обессилев, безвольно поникла и покачнулась.

– Стоять! – спокойно скомандовал Андрей и уверенно подхватил меня за плечи. – Видела бы твоя Петровна, на кого ты сейчас похожа!

– Я похожа на девочку с картины Веласкеса, – глупо захихикав, ответила я. – Петровна не даст соврать! А ты – вреднючий тип! Но все-таки спасибо тебе большое!

– За что же это? – трясясь от смеха, спросил Андрей.

– За науку! – с важностью выставив вверх указательный палец, еле выговорила я и вновь сильно покачнулась, заваливаясь вперед носом так, что Андрей едва успел меня удержать. – Ты меня очень многому научил! Без тебя я в жизни не сыграла бы так хорошо, как сегодня вечером!

– Благодарю, весьма польщен, – продолжал иронизировать Андрей. – Я ценю твой порыв бухнуться передо мной на колени, но это уже лишнее. Пойдем-ка!

– Никуда я с тобой не пойду! – вяло запротестовала я. – Положи меня обратно, откуда взял!

– Ну уж нет! – со смехом ответил Андрей. – Замерзнешь ведь лежать на голой земле! Пойдем, я положу тебя хотя бы на ветки!

– Никаких веток! – невнятно бормотала я. – Отведи меня в лагерь!

– В лагерь тебе в таком виде нельзя! – тихо увещевал Андрей. – Не спорь со мной, пойдем! Проспишься немного, а утром вернемся, никто и не заметит!

– На рассвете я должна быть в лагере! – строго заявила я, прежде чем рухнуть Андрею на руки и надолго отключиться.

Очнулась я оттого, что страшно хотелось пить. В горле пересохло, перед глазами полыхало красное марево, и казалось, будто я лежу в пустыне на раскаленном песке, а где-то поблизости медленно проплывает украшенный с восточной роскошью караван верблюдов, похожий на фантастический мираж. Немного опомнившись и придя в себя, я поняла, что полулежу на руках у сидящего Андрея, прижавшись к его груди, а он осторожно гладит меня по голове и вполголоса насвистывает «Болеро» Равеля.

– Когда я слышу эту музыку, мне всегда представляются верблюды в пустыне, – прошептала я.

– Очухалась? – не очень-то любезно отозвался Андрей, резко оттолкнув меня на сваленные в кучу сосновые ветки. – О какой музыке ты говоришь?

– «Болеро», – невольно поморщившись на его внезапную грубость, тихо промолвила я.

– Интересная ассоциация, – смягчая свою выходку вежливым тоном, ответил Андрей. – Вообще-то эта музыка – на испанскую тему. Ее написали для одной известной балерины, которая танцевала под нее в образе цыганки.

– Откуда ты все знаешь? – восхищенно и застенчиво спросила я.

– От верблюда, – привычно среагировал Андрей.

– От верблюда из моего каравана? – подхватила я.

– Мне это напоминает наш с тобой первый разговор наедине, – неожиданно сказал Андрей. – Тогда мы тоже были в лесу, и ты почти так же пошутила насчет верблюда!

– А ты чуть не сломал мне руку! – вспомнила я.

– Это потому, что ты не ответила на мой вопрос! – тут же оживился Андрей. – Помнишь, о чем мы говорили?

– Не очень, – пробормотала я, краснея.

– Все ты помнишь! – с хищным воодушевлением воскликнул Андрей. – Ты мне задолжала одно признание! Откровенность за откровенность!

– И в чем же я должна признаться? – замирая, шепнула я.

– Как ты ко мне относишься? – с нескрываемым любопытством задал вопрос Андрей. – Только отвечай как следует, без шуток и кривляний!

– Я отвечу, – робко ответила я. – Но ты не обижайся, обещаешь?

Андрей кивнул, нахмурившись и закусив губу.

– Мне тебя очень жалко, – с приостановившимся сердцем выдохнула я. – Нет, нет! Ничего не говори! И не надо так на меня смотреть! Я сейчас все объясню! Когда меня отдали в интернат, мне тоже было как-то не по себе. Да чего уж там, плохо мне было! Я, как и ты, ждала, что за мной придут и заберут меня отсюда, каждый день ждала! С утра и до поздней ночи! Но никто не приходил, и я начала тосковать… Какая-то обида копилась, и было очень больно от того, что я, оказывается, никому не нужна. А потом появилась Жанка, и мы с ней совершенно случайно подружились! Ты не представляешь, как сильно я ее полюбила! И тут началась совсем другая жизнь: у меня как будто бы глаза поновому открылись, и все стало нипочем! Понимаешь?

– Я вижу, куда ты клонишь, – мрачно произнес Андрей. – Но со мной этот номер не пройдет. Я вовсе не страдаю от какой-то там ненужности, наоборот, хочу, чтобы меня раз и навсегда оставили в покое!

– Не обижайся, – мягко попросила я. – Просто ты еще не встретил своего человека. А может быть, я и в самом деле неправильно тебя поняла.

– Это все? – сухо спросил Андрей.

– Нет. – Я перевела дух, с трудом сглотнула и продолжала: – Мне кажется, иногда ты слишком многого требуешь от людей! Но идеальных характеров не бывает! И идеальных умов тоже!

– А что ты предлагаешь? – неприязненно прищурился Андрей. – Нянчиться с идиотами и негодяями?

– Я предлагаю не записывать в идиоты и негодяи всех подряд… – устало вздохнула я.

– А я и не записываю всех подряд! – огрызнулся Андрей. – И не надо тут строить из себя добренькую и защищать подонков! Из-за таких пафосных лицемерок, как ты, каждое ничтожество мнит себя центром вселенной!

– Не будем спорить! – взмолилась я. – Лучше скажи, а что ты обо мне думаешь? Откровенность за откровенность!

– Я думаю, – протянул Андрей, очень внимательно глядя мне в глаза, – что ты не такая уж простушка, какой притворяешься. Ты, скорее, себе на уме.

Я улыбнулась, а Андрей с интересом добавил:

– Я все жду, когда же ты по-настоящему разозлишься! Любопытно было бы взглянуть!

– Не дождешься! – со смехом ответила я.

И тут Андрей неожиданно подскочил ко мне, ухватил меня за короткую и жиденькую светлую косицу и с силой запрокинул мне голову, а другой рукой крепко сжал мои запястья, чтобы пресечь любые атаки с моей стороны.

– Ты что творишь? – ахнула я. – Больно же! Ты мне косу оторвешь! Она и так на голове еле держится!

Андрей рассмеялся и тут же отпустил меня, но я, растерявшись, продолжала смотреть на него снизу вверх с запрокинутым лицом.

– Чего ты ждешь? – усмехнулся Андрей. – Я не Ромео и не собираюсь тебя целовать!

– Верно, ты не Ромео, – с досадой ответила я. – Ты павлин с раздутым самомнением!

– Идеальных характеров не бывает! – вкрадчиво произнес Андрей. – И идеальных умов тоже! Тебе не кажется, что ты требуешь от меня слишком многого?

– Нет! – отрезала я, но не выдержала и улыбнулась тому, как ловко он подловил меня на слове.

А потом мы потянулись друг к другу, легко, будто бы на сцене, обнялись и, продолжая улыбаться, неожиданно поцеловались с осторожностью и какой-то неловкой нежностью.

– Только не воображай, что теперь ты можешь мной командовать! – заявил Андрей, отступая от меня с серьезным видом. – Не хватало еще, чтобы ты села мне на шею!

– Не беспокойся, я найду себе шею поудобнее твоей! – беззаботно улыбнулась я.

– Ты такая же стерва, как твоя Жанна! – убежденно произнес Андрей и, оглядевшись, добавил: – Уже светает, нам пора в лагерь!

Здесь мое сердце умолкает, и я мысленно ставлю многоточие… В юном возрасте я довольно часто страдала от того, что некоторые сюжеты в нашей жизни обрываются не развязываясь…

Едва мы вернулись из лагеря в город, как за Андреем приехала целая свита из его высокопоставленных родственников и увезла его обратно в благополучную и удобно устроенную жизнь, а я осталась в интернате и больше никогда не вспоминала (по крайней мере, вслух) об этом странном, но, безусловно, одаренном и глубоко впечатлившем меня мальчике.

Но не нужно спешить утопить несбывшиеся надежды в бездонном черном колодце памяти, потому что иногда нити оборванного сюжета тянутся за нами всю жизнь… Много лет спустя, когда я сделалась уже довольно известной театральной актрисой, мне в гримерную принесли целую охапку белых роз с крохотным конвертиком без единой подписи. Открыв конвертик, я обнаружила в нем визитку, с которой на меня насмешливо поглядывал нарисованный верблюд с табличкой «Ромео» на шее. В первую минуту я ничего не поняла, но, поразмыслив, широко улыбнулась…

Однако это уже совсем другая история, а нынешняя завершилась хрустально-тихим и сияющим летним утром в сосновом лесу, напоминающем безбрежное зеленое море, пронизанное до самого дна лучами беззаботного солнца.

Глава третья. Вечер и ночь

Меня часто спрашивают, откуда взялось мое нынешнее прозвище – Снежная Королева. До меня доходило немало бредовых и бесконечно далеких от истины измышлений посторонних людей на эту тему. На самом деле прозвище прилипло ко мне очень давно, когда мне было всего-то навсего восемнадцать лет и я училась на втором курсе театрального училища, куда мы с Жанкой благополучно поступили не без помощи нашей прекрасной, самой лучшей на свете Петровны.

К тому времени моя Жанна по-настоящему расцвела, а ее красота словно достигла пика и стала настолько ошеломляющей, что при каждом появлении Жанны на сцене зрители совершенно забывали спектакль и завороженно любовались ею, приоткрыв рты и думая каждый о своем: одни – о роскошном черном лебеде на зеркальном пруду, другие – о кремовой розе на верхушке шоколадного торта, третьи – о темной как ночь пантере, замершей перед прыжком через полыхающий во мраке костер. А мне, девочке, которую Петровна приучила сравнивать людей с картинами, Жанна больше всего напоминала Царевну-Лебедь с магического, завораживающего полотна Врубеля. Несмотря на то что я имела возможность наблюдать эту красоту ежедневно, проживая с Жанкой в одной комнатке в общежитии, сидя рядом с ней на лекциях или стоя поблизости от нее в танцклассе, она никогда не переставала восхищать меня и трогать самые затаенные струны моего сердца, а легкомысленное и губительное обращение Жанны со своей красотой, как, впрочем, и с жизнью, буквально разрывало мне душу.

Она в полной мере понимала и ощущала всю силу своего дарования, но не умела этой силой управлять, и ее несло неизвестно куда, будто бы на волнах ураганного ветра, а она только и могла, что притворяться свободно парящей птицей или кричать от страха. «Остановись!» – хотелось воскликнуть мне и встряхнуть ее хорошенько, когда она под утро тихонько скреблась в окно нашей комнаты в грязной прокуренной общаге, забравшись на четвертый этаж по пожарной лестнице, и улыбалась мне через стекло бессмысленной пьяной улыбкой. Иногда ее, одурманенную, ничего не понимающую, с остановившимся стеклянным взглядом, подвозили на шикарных автомобилях молодые люди, которые отличались друг от друга лишь чертами лица, но всегда были одинаково хамоватыми, развязными, с дерзкими повадками, наглыми глазами и глумливым хохотом. Жанка знакомилась с ними в ночных клубах, где она развлекалась ночи напролет, швыряя направо и налево чужие деньги.

Вообще, в последнее время она предпочитала разговаривать исключительно о деньгах, как будто все остальное было уже исследовано, испробовано и отброшено за ненадобностью.

– Ты пойми, – раздраженно и нервно восклицала она наутро, сидя передо мной, неумытая, нечесаная и в засаленном халате, с больным потухшим взглядом, с тонкой сигаретой в худенькой руке и таким выражением лица, будто ее нестерпимо тошнит, но все равно ослепительно прекрасная даже в подобные минуты, – не могу я больше терпеть нищету! Сначала – интернат, похожий на казарму, потом – общага эта убогая! А дальше что? Рассказать тебе? Нет, ты послушай! Окончишь училище, из общаги выпрут, а жить негде, мамы-папы нет, а других бескорыстных спонсоров не бывает, вот и переедешь ты, подруга, в коммуналку у черта на рогах! Ох и весело будет: в соседях – ворчливые старики, неустроенные психи и отмороженные наркоманы, на общей кухне – чужие вонючие кастрюли, из еды – картошка и макароны, а по праздникам – то же самое, но с маргарином! Душ вечно сломан, в туалет – очередь, а с потолка капает ржавая вода, каждый день чуть свет будешь ездить на трамвае в свой вшивый провинциальный театрик и пахать за три копейки, а тебя годами будут задвигать на вторые роли всякие молодящиеся дивы, а летом отправишься не в отпуск, а на гастроли в тундру, где вся труппа месяцами не выходит из запоя, а осенью дружно бегает к наркологу «белочек ловить»! И так – до самой смерти! Конечно, все может повернуться подругому… Например, ты купишь лотерейный билет и выиграешь миллион (ха-ха!), но надо быть круглым идиотом, чтобы надеяться на счастливый случай и ждать чуда или очереди! Плевать мне на будущее! Мне сегодня жить хочется, понимаешь?

– То есть, по-твоему, жить – это ежедневно гулять по кабакам и напиваться в стельку? Выбросить себя на помойку в восемнадцать лет? – сердито вопрошала я, страдая за нее и злясь на собственную беспомощность.

– А ты всерьез веришь, что в жизни можно избежать помойки? – Жанка с интересом взглянула на меня огромными зелеными глазами и горько усмехнулась. – Да ты романтик! Но без помойки не обойтись, как ни крути: оттуда мы пришли, туда и вернемся. Поэтому не надо брезгливо морщиться и воротить нос, как распоследняя ханжа! Ненавижу лицемеров с постными рожами!

– Я не понимаю, чего ты добиваешься своими выходками, – допытывалась я. – На что ты рассчитываешь, вытворяя эти фокусы? И что-то я не вижу особой радости у тебя в глазах!

– Чего я добиваюсь? – Жанка сосредоточенно глядела на бледную струйку дыма, медленно поднимающегося от ее окурка, небрежно брошенного прямо на чайное блюдце. – Да ничего! Ты, Юлька, наивная до невозможности: думаешь, что если будешь хорошей девочкой, то рано или поздно получишь свою порцию пряников. Но так бывает только в сказках, а в жизни нет ни логики, ни справедливости, ни смысла. И счастья тоже нет. К чему соблюдать дурацкие правила, установленные для удобства других людей? Делай что хочешь! Живи на всю катушку и плюй в лицо каждому, кто лезет к тебе с советами! А если тебе суждено умереть в восемнадцать лет, то абсолютно неважно, чем ты занимаешься и какой ты человек. Вот упадет тебе завтра на голову кирпич – и привет! И не вздыхай мне тут! Не нужно хоронить меня раньше времени, потому что на тот свет я пока не собираюсь!

Разумеется, Жанкины рассуждения не оставались без пылких ответов с моей стороны. Но ни один из моих доводов и опровержений не помог проломить брешь в твердой стене ее убеждений. В очередной раз я поражалась странной способности Жанки видеть мир будто бы в кривом зеркале, обезображивающем до неузнаваемости даже самые прекрасные и светлые образы. Подумать только, какой невыносимо мерзкой и душераздирающей казалась ей обычная жизнь, в которой, по сути, не было ничего плохого или страшного! Что такое бедность по сравнению с возможностью учиться, встречать необыкновенных людей и открывать новое не только вокруг себя, но и в глубине собственной души? Именно в тот период я познакомилась с самым важным человеком, оказавшим на меня огромное влияние, – моим учителем, благодаря которому я окончательно оформилась как актриса и как личность.

Учителя звали Евгений Александрович, и преподавал он актерское мастерство. Этого низенького, плешивого, похожего на гриб сморчок дедушку восьмидесяти с лишним лет поначалу никто из нашей группы не воспринимал всерьез, несмотря на его высокое звание заслуженного артиста страны. Ребята потешались над его забавной манерой подрыгивать ножкой в такт любой мелодии, украдкой улыбались, глядя на его прическу (несколько длинных седых прядей, аккуратно зачесанных на обширную желтую лысину), пародировали его комичную суетливость, излишнюю пылкость и вечную беготню по аудитории. А он как будто и не замечал насмешек, любил нас такими, какие мы есть, и помогал нам раскрыться в полном смысле этого слова. Я всегда с благодарностью и отчаянной нежностью вспоминаю наши с ним беседы.

– Я, кажется, понял, в чем твоя проблема, – как-то заявил мне Евгений Александрович. – Ты боишься явить миру свое истинное лицо!

– А какое оно – мое истинное лицо? – немного насмешливо поинтересовалась я, пытаясь шутливым тоном прикрыть некоторое смущение.

– Ты – девочка разумная, но запуганная и обиженная, с раненой гордостью и задетым самолюбием. Втайне мечтаешь руководить и властвовать, желаешь нравиться молодым людям, причем не кому-то конкретно, а всем без исключения…

– С чего вы взяли? – вспыхнула я.

– Позволь мне договорить! – строго нахмурился Евгений Александрович и взволнованно забегал по пустой аудитории из угла в угол. – Ты хочешь быть королевой, разумеется доброй и справедливой, но все-таки королевой, а не матерью Терезой или кем-нибудь еще. Но при этом ты почему-то вбила себе в голову (или тебе кто-то внушил), что ты не имеешь права носить корону! Ты с какой-то стати считаешь, что быть гордой, величественной и властной – плохо, что добиваться особого внимания и симпатии окружающих – мелко и недостойно. И вот ты нацепляешь на себя маску серенькой отшельницы и ничего не требуешь: мол, сами предложат и сами всё дадут. Как у Булгакова, помнишь?

Я нервно кивнула.

– Так вот, заруби себе на носу: никто тебе ничего не предложит и не даст! Потому что никто тебе ничем не обязан, поняла? Всего нужно добиваться самостоятельно! А напускная скромность выглядит гораздо хуже, чем прирожденное властолюбие!

– Вы считаете меня лицемеркой? – опустив голову, тихо спросила я.

– Нет, нет! Что ты! – Евгений Александрович подбежал ко мне, мимолетно коснулся ладонями моего лица и вновь убежал в другой конец аудитории. – Я всего лишь пытаюсь объяснить тебе, что не нужно стесняться собственной сущности и пытаться ее глубоко запрятать! Всю жизнь сдерживать себя не получится: заработаешь невроз, а то и кое-что похуже! Ты расслабься и позволь себе быть такой, какой хочется! Хочешь быть королевой – будь ею! У тебя это на лбу написано крупными буквами, а я еще читать не разучился!

– По-вашему, все так просто? – усмехнулась я. – Стоит только захотеть – и вот оно, да? А я-то думала, что когда человек мнит о себе невесть что без особых на то оснований, он всегда становится посмешищем!

– О каких основаниях ты говоришь? – удивился Евгений Александрович. – Ты умная и сильная девочка, и тебе это известно! Подобных качеств вполне достаточно для того, чтобы громко заявить о себе!

– А знаете, как меня называли в детстве? – вдруг вспомнила я. – Бледной молью!

– Ах вот оно что! – рассмеялся Евгений Александрович. – Вот где, оказывается, собака зарыта! Выходит, ты считаешь себя некрасивой?

– Не нужно меня разубеждать, – тихо ответила я. – У меня дома висит зеркало, и я прекрасно все вижу сама.

– А что такое, по-твоему, красота? – подбежав и остановившись передо мной, с любопытством спросил Евгений Александрович. Он склонил голову набок и теперь был похож на птичку, выпрашивающую корм.

– Давайте не будем это обсуждать! – безнадежно махнула рукой я. – Вы сейчас мне расскажете о харизме, о духовности, о внутреннем огне… Сто раз это слышала, а красивее не стала!

– Как все запущено! – воскликнул Евгений Александрович, отбегая. – Студентка учится у меня на втором курсе и до сих пор не знает, что красавицей девушку делают не черты лица, не фигура и даже не душевные качества! К твоему сведению, «красавица» – это, прежде всего, модель поведения, тип самоподачи! И освоить этот тип может каждый! Этому успешно обучают многих актеров по всему миру! Как ты себя подашь, так тебя и воспримут, только и всего! Я ведь неоднократно об этом говорил, причем не только в вашей группе! Ай-ай-ай! Чем же ты занимаешься на моих лекциях? Спишь, что ли?

– Но вы не будете отрицать, что по сравнению с Жанной я…

– Жанну нельзя сравнивать с обычными людьми! – внезапно выдал Евгений Александрович. – Она – чудесное исключение, которое только подтверждает правило, общее для простых смертных!

Я с удивлением воззрилась на него, а Евгений Александрович мечтательно вздохнул, пригладил три волосинки, прикрывающие его просторную лысину, и вновь принялся бегать.

– Ты должна простить мне этот порыв! – крикнул он из дальнего угла аудитории. – Я стар и сентиментален, да еще и артист! В общем, безнадежный случай! Но Жанна самое прекрасное существо, которое мне приходилось видеть в жизни! Смотришь на нее – и сердце радуется! Это больше чем красота! Это настоящее чудо! Жаль, что она так легкомысленно растрачивает то, что ей щедро подарила природа!

– А вы не могли бы ей как-нибудь помочь? – робко попросила я.

– Мы с ней беседовали, и неоднократно! – живо откликнулся Евгений Александрович. – Жанна слишком самоуверенна, чтобы прислушиваться к кому бы то ни было. Она не готова перестраиваться на другой лад и не желает идти к цели мелкими шажками. Ей проще взлететь в одном прыжке и либо сразу взять высоту, либо сломать себе шею. Судя по тому, что я наблюдаю, первый ее прыжок сорвался и теперь она стремительно падает вниз… Кто ей поможет, кроме нее самой?

– Я не знаю, на что вы намекаете, но очень за нее волнуюсь! – с тревогой добавила я.

– Я намекаю на ее неудавшийся роман с одним чрезвычайно влиятельным в наших краях человеком. – Эти слова Евгений Александрович проговорил жестким и неприязненным тоном. – Что ж, будем надеяться, что она упадет и вновь поднимется! – Мой учитель тяжело вздохнул на бегу и резко остановился. – А ты, Юлия, запомни мой совет! Сможешь им воспользоваться – и все у тебя наладится! И на сцене, и в жизни!

Слова Евгения Александровича поразили меня и заставили о многом задуматься, но у меня далеко не сразу получилось применить его совет и круто повернуть свою судьбу в нужное мне русло. Началось все с участия в благотворительном рождественском спектакле для детей по мотивам сказки «Снежная королева». Неожиданно для всех я отказалась от роли Герды, которую мне изначально предлагали, и попросила попробовать меня на роль Снежной королевы.

Узнав об этом, моя Жанка цинично усмехнулась и спросила:

– Я так понимаю, наш плешивый дедушка затеял всеми правдами и неправдами вытащить из тебя женщину-вамп?

Но я не обращала ни малейшего внимания на ее насмешки: меня не оставляла уверенность, что мое будущее счастье целиком и полностью зависит от того, сумею ли я перебороть свой страх и разрушить собственный ложный образ, который создавался годами. Когда меня утвердили на роль Снежной королевы, я от радости ходила колесом по нашей комнатке в общаге. Я восприняла этот маленький успех как счастливый знак и невероятный шанс раскрыться, хотя речь шла всего лишь о небольшом представлении для группки несчастных больных детей.

Готовясь предстать в новом амплуа, я немного волновалась, потому что, по сути, собиралась впервые показать публике не выдуманный образ, а саму себя такой, какая я есть на самом деле. Евгений Александрович учил нас не злоупотреблять гримом, маскировкой и разной бутафорией и требовал создавать образ минимальными вспомогательными средствами. «Чтобы изобразить на сцене кошку, необязательно наряжаться в меховой костюм и накладывать сложный грим, – часто говаривал он. – Основное внимание нужно уделять мимике, интонациям и пластике тела, а уж воображение зрителя самостоятельно дорисует и усы, и хвост».

Я хорошо усвоила этот урок и отказалась от длиннющих накладных ресниц, парика и кринолина, оставив за собой право лишь на украшенную стеклярусом корону. Образ холодной и величественной дамы сложился у меня за счет выражения лица: гордо приподнятого подбородка, задумчивого взгляда из-под полуприкрытых век сверху вниз на собеседника, загадочной и сдержанной улыбки Моны Лизы с едва заметными ямочками на щеках, выразительного излома высокомерно взлетающей брови, – а также за счет важной неторопливости походки, плавной и изящной сдержанности движений и абсолютного ледяного спокойствия в интонациях и взглядах. Словами не передать, насколько уютно я ощущала себя в этом образе! Именно такой я всегда и мечтала стать, но боялась показаться заносчивой и смешной! Зато теперь, репетируя часами у зеркала, я все больше и больше входила во вкус и осваивалась в желанном образе.

Остается только добавить, что спектакль «Снежная королева» прошел на ура, а когда все закончилось и мы фотографировались с детьми на память, одна девочка отодвинулась от меня и заявила: «Ты – самая красивая, но я тебя боюсь!» Никогда еще мне не доводилось слышать комплимента приятнее, чем этот! С тех пор я не изменяла себе и постепенно добилась всего, чего хотела, а прозвище Снежная Королева приклеилось ко мне намертво.

– Я всегда знала, что тебе рано или поздно надоест притворяться скромницей, – подмигивала мне Жанка. – Еще с тех пор, как ты в интернате связалась с Андреем! Уже тогда в тебе проглядывала хитрющая роковуха, несмотря на бледный вид!

Справедливости ради нужно отметить, что внешне я ничуть не похорошела со времен интерната и попрежнему оставалась маленькой и невзрачной блондинкой с бесцветными бровями и ресницами. Однако Евгений Александрович оказался прав: стоило мне изменить поведение и тип самоподачи, как меня быстро записали чуть ли не в первые красавицы, и я с некоторым удивлением обнаружила, что на меня заглядываются сокурсники, а на улице незнакомцы то и дело оборачиваются мне вслед…

А теперь я приближаюсь к самому трагичному моменту своей жизни, когда нужно понизить голос до шепота, погасить свет, закрыть ненадолго глаза и немного поплакать о том, что погибло, пропало навеки и уже не вернется. Мне трудно подобрать слова, чтобы рассказать о случившемся, поэтому воспользуюсь газетной вырезкой, которую я сохранила в память о тех горьких днях.

В ночь со вторника на среду на объездной дороге в шестнадцати километрах от города водитель иномарки не справился с управлением, в результате чего автомобиль слетел с проезжей части дороги и врезался в рекламный щит. Водитель погиб на месте, а пассажирка иномарки вылетела через разбитое лобовое стекло и госпитализирована с тяжелыми травмами.

Ни читатели газеты, ни я сама так и не узнали, куда ехала Жанка и кто сидел рядом с ней в том злополучном автомобиле. Меня не пускали к ней в реанимацию, где она тихо умирала после тяжелейшей многочасовой операции, в ходе которой врачи самоотверженно и безуспешно пытались спасти ей жизнь. Но я не сдавалась и всю ночь напролет без устали отмеряла шаги в бесконечно длинном и унылом больничном коридоре, беззвучно повторяя только одно беспомощное слово «пожалуйста», и, словно ребенок, вымаливала у небес невозможное, готовая в своем упрямстве поверить, что если повторить волшебное слово миллион раз, то чудо непременно произойдет.

А наутро мне разрешили с ней попрощаться, и я встряхнулась, смахнула слезы и, широко улыбаясь, вошла в ярко освещенную безликую и безжизненную палату, где на ослепительно-белой койке, вся в иголках и трубках, лежала она, моя любимая, родная и единственная Жанка, и смотрела на меня огромными глазами, потемневшими, будто озера в предгрозовых сумерках.

– Юля… – жалобно прошептала она, когда я подошла к ней на негнущихся ногах. – Юля, это ты?

Я кивнула и взглянула на нее как можно веселее, пряча за спину задрожавшие руки.

– Не уходи от меня! – чуть слышно произнесла Жанка, с трудом шевеля запекшимися губами. – Пусть все уйдут, а ты не уходи!

– Я не уйду, – твердо пообещала я, наклоняясь и осторожно целуя ее в щеку. – Не волнуйся!

Она еле заметно кивнула, чуть улыбнулась, но тут же поморщилась и прикрыла глаза. А я продолжала стоять перед ней, вытянувшись в струнку и дрожа от сильнейшего напряжения, пока не сообразила, что она только что умерла. Выйдя из палаты, я столкнулась с Евгением Александровичем. Он выглядел невыспавшимся, измученным и сильно постаревшим. Я заметила, что впопыхах он неправильно застегнул свой старенький, поношенный пиджак. В одной руке Евгений Александрович держал скромный газетный сверток, из-за краев которого виднелись бархатные головки белых гвоздик, а в другой – ветхую ворсистую шляпу.

– Она умерла? – поспешно спросил он надтреснутым старческим голосом, будто каркнул.

– Да, – просто ответила я и зашагала прочь.

Он не стал меня догонять.

Не помню, где меня носило в тот день. Кажется, я забрела в какой-то храм и сразу потерялась в его полумраке среди суровых ликов темных икон и яростно пылающих, тревожно потрескивающих и роняющих горячие восковые слезы свечей. Молиться у меня не получалось, я задыхалась и поспешно выскочила на улицу, а потом ехала через весь город в медленно ползущем, будто улитка, троллейбусе и бессмысленно глядела в окошко на хлюпающую под колесами грязь. Под вечер я забрела в какую-то чайную или кафе и долго сидела там за столом, покрытым поцарапанной и закапанной соусом клетчатой скатертью, прихлебывая холодный чай, пока не подошел официант и не сообщил, что «заведение закрывается». Я выслушала его как во сне, послушно кивнула и молча вышла на улицу, где повсюду – во дворах, парках и вдоль тротуаров – уже зажглись вечерние фонари.

Всю дорогу до общежития я представляла себе огромного белого голубя, который уносил в клюве маленькую девочку с зелеными глазами и роскошными локонами, а где-то в тридевятом царстве король и королева ждали ее на балконе дворца и простирали к ней руки, и все королевство праздновало счастливое возвращение принцессы в родные края после долгих лет мучительных скитаний. В небе взрывались сказочной красоты фейерверки, и грохот их доносился до моих ушей. Но я не торжествовала, а просто одиноко шагала в ночи, и под ногами хрустели осколки моего разбитого вдребезги сердца.

Content

Инна Манахова
Театр теней

Глава первая. Утро

Глава вторая. День

Глава третья. Вечер и ночь