Генрих Книжник

Мы с братом и Рыжая

© Книжник Г. С., 2021

© Курбанова Н. М., иллюстрации, 2021

© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2021

* * *

Мы с братом получили в наследство дачу от папиной тётки, старой коммунистки. Они с нашим папой всегда ужасно ругались из-за политики, когда встречались на семейных праздниках.

Тётка при встрече сразу заявляла, что демократы продали Россию Америке, а что осталось – растащили. Папа молчал, только наливался кровью, а потом взрывался и кричал, что растащили не демократы, а её драгоценные коммунисты, после перестройки сразу же ставшие демократами. Для того и перестройку устраивали. Тётка синела и кричала папе, что такие, как он, – предатели, Сталина на них нет, но партия им ещё покажет! А папа кричал, что её партия никогда и никуда не вернётся и что она может забыть о своих партийных пайка́х, спецбуфетах и закрытых санаториях. Такой крик стоял каждый раз – ужас. Оттого тётка и перестала ходить к нам, а мы к ней. С ней только наша мама общалась, она у нас всех прощает. Нас с Ильюшкой прощала бы почаще… И ещё заставляла нас с братом звонить тётке, спрашивать, как она себя чувствует, поздравлять с днём рождения, Новым годом и всеми бывшими праздниками. А нам что, нам не жалко, тётка она вообще-то хорошая и рассказывает про свою молодость интересно. А потом она умерла, и мама плакала, а папа долго ходил мрачный.

А через месяц нам пришло письмо, что я и брат получили в наследство от папиной тёти её дачу и можем в ней жить сколько хотим, но продать или подарить не можем, пока мы не женимся и у нас не появятся свои дети. А сейчас мы должны прийти куда-то с родителями и «заявить о своих правах на наследование».

Когда почтальон принёс нам это письмо, мы были дома одни, а впускать в дом всяких водопроводчиков, электриков и прочих незнакомых нам было строго-настрого запрещено. Но почтальон сказал, что письмо адресовано Алексею и Илье Дубровиным и мы должны расписаться в его получении. Мы с братом никогда ещё не получали писем, за которые надо было расписываться, а если честно, то и вообще никогда не получали, одни только записочки в классе. И мы решили приоткрыть дверь на цепочке, взять письмо и бумажку, на которой надо расписаться, а потом так же в щёлку отдать.

Почтальон ушёл, а мы с Ильюшкой смотрим на письмо в толстом коричневом конверте, помираем от любопытства и боимся открыть. А вдруг в нём споры страшной бактерии – сибирской язвы?! Вон в Америке сколько людей поумирало от таких писем! Видели мы это в новостях на днях. Я предложил подогреть письмо на сковородке или в микроволновке, чтобы убить в нём всех микробов, но Ильюшка не согласился: вдруг это такое письмо, что его после нагрева нельзя будет прочитать! Тогда я умру от любопытства, а он, Илья, будет очень из-за этого страдать. Ага, страдать. Это он умрёт от любопытства, а я буду страдать. И мы решили позвонить папе и спросить у него. Ильюшка набрал номер папы на работу, сказал про письмо, потом недолго слушал, вздохнул и положил трубку.

– Папа сказал, что травить нас, дурачков, никому не нужно, а если боимся, то можем дождаться его или маму. С письмом, если его положить на стол и не трогать, ничего за это время не случится, а нам полезно посидеть и потерпеть. Давай открывай!

Когда мы прочитали письмо, то совсем обалдели. Мы – и вдруг хозяева целого дома и участка в десять тысяч квадратных метров! А папа с мамой – нет! Они пока только опекуны-управляющие. Вот это да!..

Мы про эту дачу знали, но не были там ни разу: папу тётка не приглашала, мама одна к ней ездила, а я с младшим братом поехать, конечно, не могли. Кто бы нас отпустил одних? Да и не очень интересно: ну, дача, ну, участок, что мы, дач не видели, что ли? У Витьки Гольдштейна были и у Наташки Седовой. Дом как дом, как квартира в Москве, только больше и с маленьким участком, как скверик. Но сейчас, когда дача наша собственная!.. Ух!

Мы тут же позвонили папе и маме и сказали, что письмо оказалось очень важным и нужно, чтобы они сейчас же ехали домой. Они потребовали, чтобы мы прочитали им письмо по телефону, но мы отказались. Пусть помучаются. Папа заявил, что наши штучки он знает и задаст нам, когда придёт домой, а мама пришла сразу и, прочитав письмо, села. Посидела, глядя на нас с Ильёй, – мы даже заволновались, – и позвонила папе. Тут и он прибежал, прочитал письмо, тоже долго молчал, потом вздохнул и сказал:

– Дожил. Я уже управляющий при имении своих сыновей.

И мама тоже вздохнула.

Тут мы с Ильюшкой стали кричать, что надо срочно ехать смотреть наши владения, а то там кто-нибудь поселится, бомжи какие-нибудь, или соседи переставят забор и отхватят у нас пол-участка! Сколько раз по телику рассказывали про такое! У них потом сто лет обратно своё не отнимешь! Надо ехать сейчас же или, в крайнем случае, завтра с утра! Но папа сказал, что эта неделя у него очень загружена, что он и так потерял полдня по нашей милости, поэтому мы поедем на дачу только в пятницу после работы. И чтобы мы с братом не вздумали поехать туда одни. Тогда нам лучше будет домой не возвращаться, а остаться там жить и самим зарабатывать себе на жизнь здоровым трудом на свежем воздухе.

Мы с Ильюшкой чуть не свихнулись до пятницы, а когда она наступила, папа всё никак не приходил с работы. Мы звонили ему, говорили, что он это делает нарочно, – ничего не помогало.

Наконец он пришёл, сказал, что очень устал и что давайте лучше поедем на дачу завтра. Утром, рано-рано, по холодку и по свободным дорогам. Но тут мы встали стеной! Знаем мы это «рано-рано»! Проспит до одиннадцати, до часу провозится, выедем не раньше трёх. Нет уж, обещал – делай, сам нас учил! Выспаться можно и на даче. А мы обещаем, что будить его не станем, пусть спит хоть до вечера. Мы в это время будем осматривать своё владение. Папа собрался было рассердиться, но мама поглядела на него, и он сдался. И мы стали собирать вещи.

Мы выехали, когда солнце уже садилось. Долго ехали, потом долго искали нужную улицу, так что, когда добрались до дачи, было уже темно. Мы с братом заснули в машине, мама нас с трудом растолкала, быстро постелила нам на каких-то топчанах, и мы отключились.

Утром мы, конечно, проснулись первыми, выскочили из комнаты и чуть не ослепли! Солнце было яркое-яркое, небо – синее-синее и совсем близко, не то что в Москве, а на нём два маленьких облачка, как ватки. А вокруг – ну просто джунгли: большущие деревья, кусты, цветы. И всюду трава, местами выше нас с Ильёй. Дорожки и те сквозь трещины в плитках заросли травой. Наша «девятка» стояла по окна в траве.

И тут я на одном дереве увидел маленькие-маленькие, совсем зелёные яблочки. Наши яблоки! На нашем дереве! Захочу и сорву, ни у кого не спрашивая. И я сорвал одно, куснул и аж передёрнулся – такое оно было кислое. Ильюшка, конечно, захохотал, а ведь если бы он увидел их первым, схватил бы и сразу сунул в рот, я его знаю.

Мы быстро обежали весь участок. В дальнем углу, у самого забора, была уборная: деревянная будка, старая, даже покосилась чуть-чуть, а в дверях окошечко сердечком. Хи-хи, сердечком! А внутри было пыльно, тепло и очень уютно, висели пучки какой-то травы, наверное, чтобы хорошо пахло, совсем высохшие и не пахучие, но всё равно внутри не пахло ничем, не то что в нашей школьной уборной. А в другом углу участка был бак на четырёх столбиках с душем и дырками в полу. А к баку вела лесенка, наверное, чтобы наливать в него воду вёдрами. Ух ты, как в древности! Вокруг душа были густые высокие кусты, но всё равно надо будет велеть папе, чтобы сделал стенки, хоть по шейку высотой. Ну, ладно, не велеть, а попросить.

А ещё была беседка, очень красивая, с шестиугольной крышей на шести столбах, с полом, низенькими стенками и скамейками вдоль них, тоже старая, а в ней рассохшийся стол. И был настоящий колодец – бетонное кольцо с во́ротом над ним и ведром на тонком тросе, а закрывала колодец крышка на новеньком замке. Это уж родители постарались, чтобы мы туда не свалились, если встанем раньше них. Когда успели? Они нас всё ещё считают несмышлёнышами, особенно мама. Ха! Если нам очень понадобится, вывинтим винты на петлях и откроем крышку, а замок как был, так и останется. Только зачем он нам, этот колодец, если на участке есть водопровод? Вон, труба с краном торчит из земли. А ведь из этой трубы можно протащить шланг к баку в душе, и не надо будет таскать по лесенке вёдра! Хорошо я придумал! А вокруг всего участка деревянный забор, хоть тоже старый, но высокий и плотный, без щелей, и от этого на участке очень уютно: никто не глазеет – ходи в чём хочешь, делай что хочешь.

Мы вернулись к дому и стали его разглядывать. Он был бревенчатый, с высокой серой крышей, а из крыши торчала труба, значит, есть печка, это хорошо. Зимними вечерами будем сидеть у печи, подкладывать поленья, смотреть в огонь и думать о чём-нибудь. А у ног будет лежать большой мохнатый пёс и тоже думать о чём-то своём. А на улице будет мороз, и снег, и круглая большая луна. Здо́рово! Собаку надо будет завести обязательно. И что это тётя выдумала: продать дом, когда мы женимся! Никогда мы его не продадим!

А ещё у дома была большая закрытая терраса с мутными стёклами, крыльцо с перилами и окошко под крышей. Внутри – две комнаты, кухня и лестница наверх, а там ещё две комнаты: одна маленькая, другая – побольше, только недостроенная, в ней лежали какие-то доски, листы фанеры, гвозди и ещё много всякого. И почему-то два здоровых красных огнетушителя. Почему здесь, а не в сарае? А-а, всё равно. Решено: второй этаж будет нашим личным пространством.

Мы спустились вниз. Мама с папой ещё спали. Ильюшка сказал, что хочет есть, и я вдруг почувствовал, что тоже просто умираю от голода. Будить родителей было нельзя: обещали дать им спать, сколько захотят. И мы ещё не умывались…

Мы пошли на кухню: вдруг там есть кран, но его не было. Зато на полу было ведро с ковшиком, а на табуретке таз и мыльница с новым куском мыла. И два полотенца на спинке стула. Это мама, конечно: она про мытьё сыновей никогда не забудет. Ильюшка заныл, что холодной водой мыться отказывается, – дома он моется только тёплой, как девчонка, – но я пожал плечами и сказал, что если хочет, пусть ходит грязный, как бомж, а я обязательно умоюсь целебной колодезной водой. А брат пусть польёт мне из ковшика.

Вода была жуть какая холодная, но я знал, что потом станет очень хорошо, и сказал брату, что он трус и ему должно быть стыдно. Я даже попросил, чтобы он осторожно полил мне на спину. Он так и сделал, а потом вдруг перевернул ковшик, и вода хлынула и на спину, и на пол, и сзади в трусы. У меня аж дух захватило, а Илья сразу заверещал, что он не нарочно, и кинулся бежать. Но я-то его знаю с рождения и зачерпнул ковшом из ведра, рванулся за ним и воткнулся головой в папин живот, а вода из ковшика, конечно, выплеснулась папе на тапки. Папа крякнул, ухватил меня за ухо и стал неторопливо разглядывать лужу на полу, мои мокрые трусы и свои тапки. Я закрыл глаза. Папа посопел некоторое время надо мной, отпустил ухо и велел вытереть лужу, подобрать мыло и отнести таз с водой в душевую. Я было заикнулся, что это всё Ильюшкины дела, но папа опять засопел, и я взялся за тряпку. А Илья, как всегда, увернулся. Умеет, гад. Ничего, придёт и моё время…

Я дотёр пол, вымыл руки, достал из нашего чемодана чистые трусы брата, а свои, мокрые, кинул ему на подушку, нашёл папу, сказал ему, что хочу есть и нечего морить родных детей голодом, и пошёл искать Илью. Как я и ожидал, возле дома его не было. Ясно, прячется. Ещё лучше, найду где-нибудь на участке подальше от дома и там объясню ему, насколько он был не прав. Я обежал весь участок – нигде.

Ага, калитка приоткрыта: спасается на улице. Поймаю сразу – получит, убежал далеко – закрою калитку на засов. Начнёт стучаться – открою и встречу. Никуда не денется. Я вылетел за калитку – и обалдел! Прямо напротив нашего участка, просто улицу перейти, стоял настоящий за́мок. Высоченная длиннющая стена с воротами и по углам настоящие башни с узкими окнами. Ворота огромные, а в них ещё дверь с окошком. А над воротами – башенка с золотым куполом, крестом и иконой. Ну прямо как рыцарский замок, только всё было не грубое, каменное, серое, как в кино про рыцарскую старину, а белое, гладкое, под яркими зелёными крышами, очень красивое и чистое. И всюду по верхнему краю торчали кронштейны с фонарями и видеокамерами.

Я увидел Ильюшку – он стоял с распахнутым ртом, и я понял, что у меня тоже отвисла челюсть. Я захлопнул рот и ткнул брата в бок. Он очнулся, повернулся ко мне и спросил:

– Это что, музей?

– Вряд ли, – ответил я. – Музей был бы старый и облезлый, и у входа висела бы доска с названием и расписанием работы, а возле неё было бы окошко кассы. И это точно не крутая фирма – там тоже висело бы что-нибудь у входа, и была бы автостоянка для сотрудников с будкой и здоровенной мордой в ней. Может быть, это дача какого-нибудь нефтяного барона или штаб-квартира какой-нибудь политической партии? Например, тёткиных коммунистов: дачный посёлок-то был их. А-а… может быть, это дом какой-нибудь мафии.

Илья помотал головой.

– Ничего себе соседи… – удивлённо протянул он, и я с ним согласился.

– Эй, голодные дети, где вы?! – раздался мамин голос, и мы пошли есть.

За завтраком мы спросили у папы, что это за за́мок такой, но он пожал плечами и сказал, что, скорее всего, это загородная резиденция какого-нибудь «нового русского», которому некуда девать деньги, но вообще это не очень интересно. Ладно, ему неинтересно, а нам интересно, разберёмся позднее, а пока и дома дел хватает.

После завтрака папа с мамой стали осматриваться и составлять список неотложных дел, а мы полезли на дерево возле самого забора, чтобы поглядеть на замок, потому что даже с крыши нашего дома нельзя было заглянуть за высоченную стену этого замка. К тому же на крыше мы были бы видны и прохожим, и из замка, и папе с мамой, а на дереве из-за густой листвы нас никто не увидит. Точно.

Дерево было большое, развесистое и очень удобное: нашёлся ящик, с которого легко было достать до первой ветки, а дальше наверх – как по лестнице. Чтобы заглянуть за стену, пришлось лезть довольно высоко, было даже страшновато, но зато устроились мы отлично. Я – на большой ветке, плечом к стволу, а за спиной – другая ветка. И ветка под ногами. Как в кресле. А Ильюшка – чуть пониже, верхом, ствол за спиной, а ноги упираются в две другие ветки. И захочешь – не упадёшь. Но всё равно, надо будет захватить с собой сюда верёвку и привязываться каждый раз обязательно. Всякое может случиться, вдруг рванёт внезапный шквал и сдует нас…

Когда мы наконец устроились и раздвинули листья, то ахнули. У нас участок большой, а у этих – ещё раза в четыре больше. Посредине стоял домище, нет, дворец с высокими окнами, башенками, широким крыльцом с фонарями и тоже белый с зелёной крышей, а перед ним был ровный-ровный газон и мраморный фонтан с какой-то фигурой в центре, только вода из него не текла. И дорожки, выложенные жёлтым кирпичом и обставленные фонарями, не то что наши протоптанные в траве тропинки. А в правом углу была беседка, но не как наша – пол, столбы и крыша, – а восьмиугольный домик с маленьким мраморным крылечком и стеклянными стенами, а внутри был виден стол с креслами, диванчики и шкаф, тоже стеклянный. Да-а, как в кино. Наверное, они здесь ведут важные переговоры. Может быть, политические, а может быть, про то, как кого-нибудь убить.

За главным домом виднелись ещё какие-то постройки, теннисный корт и что-то стеклянное. Ильюшка предположил, что это бассейн, а я – что это оранжерея или зимний сад, потому что бассейн должен примыкать к дому, чтобы не ходить от него до дома по улице, особенно в плохую погоду. Но брат сказал, что для этого у них наверняка есть подземный ход с лифтами.

Ни во дворе, ни в беседке не было видно ни одного человека. Папа позвал нас, и мы уже собрались слезать, как вдруг из-за дома вышла настоящая лошадь. Её вёл за уздечку мужик в сапогах и белой рубахе, а на лошади сидела девчонка. Она была одета как наездница на скачках: короткая чёрная курточка, белые рейтузы, чёрные сапожки с блестящими шпорами, на голове чёрная шапочка с длинным козырьком, а из-под шапочки – рыжие волосы. Я посмотрел на младшего, а он уставился на эту девчонку и не дышит.

Мужик что-то негромко скомандовал, и лошадь пошла по круглой дорожке на длинной верёвке. Мужик стоял посредине, держал верёвку за свободный конец и только поворачивался вслед за лошадью. Ой, как всё это было красиво! Тёмно-рыжая лошадь, а грива и хвост – светло-рыжие. На ногах у неё белые бинты, а на лбу белый фонтанчик из перьев, блестящие бляшки на всяких лошадиных ремнях, блестящие стремена, красное с жёлтым седло и рыжая девчонка… Здо́рово!

Мужик что-то опять скомандовал, и лошадь побежала. Девчонка подскакивала в седле, мужик хмурился и покрикивал:

– Сядь ровно! Подбери поводья… Спину держи, сколько можно говорить!

Лошадь побежала ещё немного быстрее, девчонка бросила поводья, повалилась вперёд и обхватила лошадь за шею.

– Опять! – крикнул мужик. – Стой!

Девчонка выпрямилась, закусила губу и потянула поводья. Лошадь остановилась.

– Алексей, Илья, где вы? – раздалось с участка. – Сколько можно вас звать? Сюда сию же минуту!

– Ильюшка, родитель явно в гневе, – сказал я. – Надо слезать, и поскорее, а то начнутся репрессии.

Брат даже не пошевелился. Похоже, он не слышал и не видел ничего, кроме этой рыжей девчонки на лошади. Папа уже гремел, и лучше было мчаться со всех ног. Я ткнул Илью пяткой, он вздрогнул и опомнился.

– Идём! – закричал он. – Что, уж и в уборную нельзя?!

– Зачем звали? – спросил я, когда мы добежали до папы.

– Вот что, землевладельцы наглые! – пророкотал папа. – Не думаете ли вы, что мы с мамой ваши наёмные работники? Как насчёт того, чтобы и вам потрудиться в вашем поместье? За мной!

Деваться было некуда – умеют родители сказать так, что и возразить нечего. Пришлось приниматься за работу.

Мы возились в доме до самого обеда и лишь слегка привели его в порядок, чтобы в нём можно было жить. После обеда мама стала всё в доме мыть: столы, стулья, стены, пол, потолок. А мы с Ильёй только успевали подтаскивать вёдра с чистой водой и утаскивать с грязной. Ну, пол, может быть, и надо помыть, ну, столы со стульями, но стены и потолок-то зачем?! С них же грязь сама падает! Но маме объяснять это бесполезно, она в таких случаях неумолима.

Потом мама стала готовить ужин, а мы отправились к папе, помогать ему разбирать барахло в сарае. Когда мы туда вошли, то просто ахнули, столько там было разных интересных вещей. Две косы, серп, топоры, пилы, всякие инструменты, висевшие на вбитых в стену гвоздях. Толстые и тонкие шланги, рулоны полиэтиленовой плёнки, чёрной и белой, листы фанеры, старые стулья, куча самых разных деревяшек, длинная лестница – лазить на крышу – и лестница-стремянка поменьше. Ящики с гвоздями и непонятными металлическими деталями, вёдра, старинное мятое корыто и ещё много-много всяких непонятных вещей.

А ещё в углу мы нашли лист фанеры, а когда его приподняли, под ним оказалась дыра в полу. Люк! Мы переглянулись и положили фанеру на место. В общем, этот сарай – просто дар для нас с Ильюшкой: с такими материалами и инструментами можно соорудить всё, что хочешь, хоть космический корабль. И залезть в сарай можно будет через эту дыру, даже когда будет висеть замок.

Мы стали папе помогать, но он нас быстро отправил обратно к маме, потому что нам всё время было нужно, чтобы он посмотрел, что мы ещё нашли, требовали, чтобы он объяснил нам, для чего каждая вещь, спорили, что где должно лежать, и поднимали страшную пыль.

До мамы мы с Ильёй, конечно, не дошли, а снова полезли на дерево, но на этот раз захватили с собой большой бинокль, который нашёлся в ящике буфета в доме. Но девчонки во дворе уже не было, а у дома стоял здоровенный «джип», громадный, как танк, и навороченный, как новогодняя ёлка. Брат посмотрел на нашу «девятку» и скривился. Мне стало обидно за неё, но я промолчал. Что я мог ему сказать? Что наша машина лучше?

Тут из-за дома появились широченные мужики, все в чёрных костюмах и белых рубашках с галстуками. Четверо. Двое встали у дверей дома, а двое пошли к воротам. Мы замерли, интересно ведь, прямо как в бандитских сериалах. Из дома вышел ещё один мужик, потоньше и поменьше этих, нырнул в «джип», те двое быстро сели с ним, ворота разъехались в стороны, и «джип» двинулся. Сразу же из-за дома выехал второй точно такой же, притормозил у ворот, другие два «шкафа» впрыгнули в него, и он уехал вслед за первым. Ворота закрылись, и всё опять стало пусто, только окна дома ярко блестели.

Мы с Ильюшкой посмотрели друг на друга.

– Что делать будем? – спросил он.

– А ничего, – ответил я. – Так и быть, пусть живут. Пошли лучше искать, где бы нам устроить укрытие.

Какое-нибудь укрытие нужно иметь обязательно. Когда родители сердятся, лучше на время исчезнуть: пока будут искать, пусть остынут. А там уж можно каяться или стараться рассмешить, смотря по обстоятельствам. Я уже приглядел здесь несколько подходящих мест: одно между скатом крыши и стенкой комнаты на втором этаже дома, туда дверца ведёт, папе туда ни за что не пролезть, второе – в лопухах в дальнем углу участка, третье – в щели между задней стенкой сарая и соседским забором. Под скатом, конечно, хорошее место, даже если найдут, не достанут, но очень уж там пыльно и душно, долго не высидишь. В лопухах легко отыскать, да и крапива там. В щели за сараем тоже легко найти, но если папа заглянет с одной стороны, можно спастись в другую. А ещё под всем соседским забором идёт канава, и через неё можно пролезть на соседский участок, а там нас уж точно не найти. Мама говорила, что сейчас там никто не живёт.

Мы уже собрались слезать, но тут из-за дворца опять явилась эта рыжая девчонка, с теннисной ракеткой, в короткой белой юбке и шапочке с козырьком, в какой каталась на лошади, только в белой. Я поскорее схватил бинокль, и она оказалась ну просто совсем рядом. Потная, усталая. Вот она стащила свою шапочку и помотала головой, и её рыжие волосы заплескались во все стороны и аж засверкали на солнце. Ух ты! А лицо – совсем белое, у рыжих так часто бывает: к ним загар не пристаёт. Я где-то об этом читал. У них только веснушки вылезают… Точно, и у этой веснушки – на носу и на щеках. Пятнистая! Хи-хи! А ноги у неё – что надо! И вообще – красивая.

Ильюшка уже давно дёргал меня за ногу и шипел, чтобы я отдал ему бинокль, а когда поглядел в него, то аж побледнел. Всё. Влюбился. Ну бедняга!.. Это только в сказках всякие там пастухи знакомились с принцессами, а в наше время и увидеть-то такую принцессу можно, только если дерево на твоём участке удачно стоит. Учатся такие барышни в Англии, а когда приезжают на каникулы, то живут в замках и ездят на «джипах» с охраной. Ильюшку и к воротам-то не подпустят, а уж познакомиться с ней… «Ах, я хороший мальчик, почти отличник, хочу познакомиться с вашей хорошей девочкой!» Так, что ли? То-то охранники повеселятся.

Девчонка пересекла двор и скрылась за башней. Брат опустил бинокль и так и остался сидеть с биноклем на коленях. Наверное, подумал то же, что и я. Мне вдруг стало так его жалко – брат ведь, – что даже в носу защипало, и я зашептал:

– Ничего, Ильюха, мы с тобой обязательно что-нибудь придумаем. Не может быть, чтобы не придумали. Крепись!

Ильюшка повернулся ко мне, и я понял, что в нём пробудилась надежда. Тут мы наконец услышали мамин голос. Она кричала, что, если мы сейчас же не придём ужинать, она всю еду спрячет в холодильник и мы будем голодать до утра. Мы с младшим медленно слезли и пошли к дому. Он шёл, как автомат, и молчал. Кошмар! Я сколько раз влюблялся: в Вальку Самсонову, дуру белую, в четвёртом классе, в Зинку Чухлину из пятого «В», в эту, с розовыми бантами, с балкона напротив… Но ничего подобного не было. И проходило быстро. Может, и у него пройдёт. Послезавтра с дачи на неделю уедем – и пройдёт.

Всё воскресенье папа пахал, как бульдозер, стараясь успеть побольше до отъезда в Москву. И мама тоже. Мы с Ильюшкой помогали им изо всех сил: во-первых, совесть надо иметь, а во-вторых, тяжёлая работа – лекарство от любви. Так что за весь день нам только один раз удалось залезть на дерево. Но без толку: девчонки не было.

К ужину мы так умотались, что чуть не заснули прямо за столом. А утром нас разбудили рано-рано, сонных погрузили в машину и повезли. Ой, как не хотелось уезжать! Я даже просил, чтобы родители оставили нас на даче, а сами приезжали по вечерам и утром уезжали, а мы здесь прекрасно справимся сами и даже будем разогревать к их приезду ужин, хотя прекрасно понимал, что родители на это ни за что не пойдут. Единственное, чего я добился, – мама сказала, что она попробует со следующей недели взять отпуск, и тогда мы станем жить на даче постоянно. А потом отпуск возьмёт папа. А дальше – видно будет.

Неделя тянулась, как жвачка, да ещё Ильюшка всё время требовал, чтобы я говорил с ним об этой девчонке, восхищался, какая она красивая и замечательная. Насчёт «красивой» я соглашался, а насчёт всего остального отвечал, что это ещё неизвестно. Может быть, она такая же дура непробойная, как Валька Самсонова, и разговаривать может только о своих нарядах и о своём замке. Или вредина, как Нелька Чистова, сделает какую-нибудь гадость и хихикает: шутки у неё, видите ли, такие, и мы должны понимать, а если не понимаем, у нас нет чувства юмора.

Ильюшка обижался, начинал орать, что эту девочку даже сравнивать нельзя с Валькой и Нелькой и только такой дурак, как я, может этого не видеть. Недаром я влюбился когда-то в Вальку. Я тоже начинал злиться и грозил, что, если он сейчас же не прекратит, я не стану ему помогать, пусть разбирается со своей Рыжей сам. Илья на время притихал и начинал выдумывать способы, как с ней познакомиться, и сообщать их мне. Все они были глупые: сделать рупор и кричать в него, когда она будет во дворе, привязать записку к стреле и пустить её через забор или завернуть в записку камень и выстрелить из рогатки. Даже порывался сейчас же делать рогатку. На это я ему сказал, что его послание, скорее всего, подберёт её тренер или кто-нибудь ещё и прочитает. И если даже передаст ей, она только фыркнет. Девчонки – они такие.

– Помнишь, Вовка Петрухин написал записку Дашке, а записка попала в руки Галине Михайловне. Галина её прочитала, ничего не сказала и отдала Дашке. А та после этого даже разворачивать её не стала, порвала и пустила обратно Вовке. И неделю с ним не разговаривала… А если твоя стрела или камень попадут в девчонку? И вообще, почему ты думаешь, что если даже эта рыжая принцесса сама подберёт записку и прочитает её, то она сразу захочет с тобой знакомиться? Она же тебя не видела и не слышала. А может, у неё есть уже любовь, такая же богатенькая, как она сама?

Лучше сделать так: Ильюшка с чисто вымытой шеей и загадочным лицом, держа в руке букетик цветов, каждый день с двух до четырёх будет прохаживаться по улице вдоль стены её замка, туда и обратно, и девчонка его увидит и обязательно влюбится. Когда он будет уставать или ему понадобится отлучиться в уборную, я буду его заменять. Ведь мы очень похожи. И если она обратит внимание на меня, я не скажу, что я – это не он, потому что я любящий брат и благородный человек и никогда не выливаю ему ковшик с холодной водой в трусы и не убегаю после этого. Тут Илья покраснел, как свёкла, и кинулся на меня, но я ждал этого и спрятался в ванной и хихикал оттуда, пока он бушевал за дверью.

Сидеть в ванной было скучно, и я тоже стал думать, как нам познакомиться с этой Рыжей, и придумал: пустить с нашего дерева солнечный зайчик ей в лицо, когда она будет во дворе одна. А потом высунуться из листьев обоим сразу. Она как увидит двоих таких одинаковых, тут же заинтересуется и захочет познакомиться. Близнецы всегда вызывают интерес. А дальше – как получится.

Илья устал ломиться и злобно сопел под дверью, пытаясь кухонным ножом повернуть защёлку. Смешно, я же её одним пальцем удерживаю. Но мне уже совсем надоело, и я сказал через дверь:

– Солнечный зайчик с дерева!

Нож сразу перестал скрежетать, и сопение стихло. Я ещё немного подождал, и из-за двери донеслось:

– Ну и что? А знакомиться как? Азбукой Морзе, что ли?

Всё. Успокоился. Я вышел из ванной и сказал:

– Ага, она же её с рождения учила, всё ждала, не пригодится ли с Ильюшечкой познакомиться. Ты сам-то эту азбуку хоть раз видел? Напишем большими буквами: «Привет, соседка! Давай знакомиться!» – и покажем, когда она глянет, откуда ей светят в лицо. Понял?

У брата сделались круглые глаза, он замер, потом опомнился и сказал:

– Ты что, разве можно сразу: «Давай познакомимся!» Это грубо. Нужно постепенно. Например, написать, что мы новые хозяева этой дачи, сказать, что нам её завещали, сообщить, как нас зовут, и только потом спросить, как зовут её, где она учится, и так, слово за слово…

– Ну вот, ты и придумай заранее, что и как написать. Приступай к работе.

До конца недели Ильюшка составлял послания и читал их мне. Я на всё соглашался. Он перечитывал, рвал и начинал составлять новое. Наконец он написал: «Здравствуйте. Мы ваши новые соседи. Меня зовут Илья. Я буду очень рад, если ты скажешь, как тебя зовут». Я поскорее согласился, что это самый удачный вариант, и он стал выводить его большими буквами на картонке.

В пятницу мы опять поехали на дачу, на этот раз до конца лета. И опять пошла каторга. Папа, чтобы маме было легче, всю субботу и воскресенье работал без отдыха и нас заставлял и, если мы пробовали отвалить, чтобы залезть на дерево, звал нас таким голосом, что ноги сами бежали обратно. Наконец он пригрозил, что спилит это проклятое дерево, если хоть раз ещё увидит нас на нём, и мы испугались. А что, он может, он такой. У Ильюшки даже руки-ноги затряслись. Ещё бы, тогда всем его надеждам конец.

Но вот и понедельник. Брат проснулся первый и стал меня будить. Я сказал, что хочу спать и чтобы он от меня сейчас же отстал. Я ожидал, что он начнёт расталкивать меня и ругаться, но он молчал. Я открыл глаза и увидел в окне такое ярко-синее небо с облачком и веткой дерева, на которой сидела птичка с желтыми щёчками и глядела на меня, что сразу расхотел спать.

Я встал, Ильюшка уже подскакивал на месте со своим плакатом в руке и биноклем на шее, и мы помчались. Ой! Ноги сразу обожгло холодом, кроссовки намокли: роса. Надо же. Я много раз слышал от мамы и папы про их школьные турпоходы, про палатки, утреннюю росу, туман над рекой, про то, как это всё здо́рово. Может, и здо́рово, но не в мокрых кроссовках. Я оглянулся и ахнул: в тени трава была как напудренная, столько на ней было капелек, а на свету сверкала яркими острыми разноцветными огоньками. Действительно здо́рово. В Москве такого не увидишь.

Ильюшка уже лез на дерево. Ну ничего не видит вокруг, весь свет ему заслонила его Рыжая. Я хотел на него разозлиться, но не получилось: очень уж красиво было вокруг. Я вздохнул и пошёл к дереву.

Двор замка был пустой. Кто из нормальных людей встаёт в такую рань? Смотреть было не на что, и я стал толкать брата ногой, чтобы идти умываться и завтракать, но он только шипел:

– Сейчас, сейчас! – и не отрывался от бинокля.

Я вздохнул и слез, пусть его оттуда мама достаёт.

Мама тоже встала и готовила завтрак. Пахло обалденно. Почему-то здесь всё было вкусно, продукты свежие, что ли? Нет, мы их вроде бы привезли из Москвы. Да ладно, вкусно – и хорошо. Я уже сидел за столом, когда появился Илья. Я поглядел на него вопросительно, но он помотал головой. И так было ясно, что Рыжая не появилась, а то он сидел бы сейчас на дереве, как приклеенный, и глазел бы на неё.

Ильюшка быстренько поплескал на щёки водички, потёр мокрой ладонью нос, приложил к лицу полотенце и плюхнулся на скамейку рядом со мной. Я покосился на него, так и есть: уши серые, шея в разводах. Я как-то назвал его «Серая Шейка» после того, как мама прочитала нам сказку про раненую уточку, которую так звали, так он просто взбесился. Ну, я и не стал его больше так называть: зачем мне драться с братом по пустякам. Хочет – пусть ходит грязный. Интересно только, что подумает Рыжая, когда увидит его такого, недомытого.

– Послушайте, – сказала мама, – что вы делаете на этом дереве, да ещё с биноклем? Пялитесь на чужой участок? Это нехорошо. Представьте, что кто-то сейчас разглядывает в бинокль вас. Вам бы это понравилось?

Тут я не удержался и, когда мама ушла за чем-то в дом, шепнул брату:

– А если у этой Рыжей тоже есть бинокль, а?

– Хорошо бы, тогда и она нас сможет ясно разглядеть.

– Особенно твою серую шейку.

Илья стал багроветь и вскочил на ноги. Я тоже встал, готовясь к драке, но он вдруг повернулся и побежал к забору, где возле канавы папа оборудовал умывальное место: вкопал столб, подвёл к нему от водопровода шланг с краном, положил на землю деревянную решётку, чтобы не стоять на мокрой земле и чтобы вода стекала в канаву. Удобно, конечно, но не наша московская ванная. В замке, наверное, ванная не такая: мраморная, с горячей водой и подогретым полом. Ничего, папа обещал пристроить к дому ванную и уборную, когда пойдёт в отпуск.

– Алексей, куда это Илья побежал? Что ты ему сказал? – Мама подозрительно смотрела на меня.

– Он бинокль забыл у калитки, – ответил я. – А вдруг она не заперта? Могут украсть.

– Врёшь. Ну да ладно, разбирайтесь в своих делах сами. Но вообще хватит сидеть на дереве, как вороны. Учтите, если свалитесь, мы сейчас же уедем с дачи.

Я поглядел на маму и понял: уедем. Да, сегодня же надо будет захватить наверх верёвку и привязываться там для безопасности, не жалея на это сил и времени.

Ильюшка вернулся минут через десять, злой, как змей, с такими чистыми ушами и шеей, как будто его час тёрли мочалкой в бане, молча уселся за стол и стал мрачно жевать. «Ну дела-а… – подумал я. – Бедный!»

После завтрака мама сказала, что ей нужно обязательно съездить в Москву. Вернётся она к обеду, а если не успеет, то чтобы мы пообедали сами, посуду за собой вымыли, на дерево – ни-ни, потому что они с папой будут вынуждены ради нашей безопасности вернуть нас в Москву, ну и всё такое, и ушла.

За завтраком мы так наелись, что и думать было нечего лезть на дерево. Да и слово дали. Мы пошли за сарай, уселись там в щели, упёршись спинами в тёплую стенку, ногами в забор, и замерли. Сидеть было очень хорошо: тихо, скрытно, уютно, вдоль щели тянул лёгкий ветерок.

Земля от стенки сарая до канавы под забором была покрыта какими-то шершавыми серыми плитами, папа нам уже объяснил, что это сделано для того, чтобы вода при дожде стекала в канаву, а не утекала под сарай, а то пол и стены станут гнить и сарай развалится. А так он будет всё время сухой и крепкий. Что ж, правильно придумано, молодец тётка.

Конечно, если бы закрыться справа и слева, было бы совсем хорошо: сделать из досок стенки, к ним прикрутить дверные петли, чтобы открывались, как двери, повесить замок, ключ прятать в тайное место, и никто, кроме нас, туда входить не сможет. Здо́рово! И дождь будет не страшен: крыша нависает. Только папа не разрешит – скажет, что нечего ковырять стенки сарая и переводить доски. Обойдётесь своим вторым этажом, зря, что ли, вы его у нас с мамой выпросили.

А что, если… Я даже задохнулся от такой замечательной мысли: поднять одну из этих серых плит, прокопать подземный ход под сарай, плиту положить на место – и всё! Никто не догадается про подземный ход, а у нас будет великолепное тайное место. А если проползти до той дыры, что в полу, то можно будет залезать в сарай! Приподнял снизу фанеру на полу – и внутри. А на дверях сарая – замок, и никому в голову не придёт, что мы в сарае. Папа ведь не знает, что под фанерой в полу дыра! А если папа с мамой будут требовать, чтобы мы признались, где прячемся, можно будет сказать, что пролезаем под забором на соседний участок.

Когда я сказал об этом Ильюшке, он аж зажмурился от восхищения, и мы решили сейчас же приступить к работе. Прежде всего мы попробовали поднять плиту. Тяжёлая, но за край, если поднатужиться, поднять можно даже одному. А уж вдвоём – совсем просто. Мы прислонили плиту к забору и стали копать. Земля была мягкая, в ней даже корней не было, потому что под плитой ничего не росло, и мы быстро подкопались под сарай.

Под сараем вполне можно было двигаться на четвереньках. Было темновато: свет проходил только в узкие щели между бетонными блоками, на которых сарай стоял. Валялись какие-то тряпки, доски, куски фанеры, старые кирпичи. На тот случай, если надо будет прятаться, когда сарай открыт, мы соорудили из этого барахла какие-то стенки и пол, и получилось очень уютное гнездо, даже уходить не хотелось. Теперь нас никто не найдёт, даже если будет заглядывать под сарай в отдушины с фонариком. Потом, когда высохнет трава, которую скосил папа, надо будет натаскать сюда сена, покрыть какой-нибудь тряпкой, чтоб не кололось, и настанет полный кайф. Ещё нужно было всё устроить так, чтобы не осталось никаких следов нашего копания. Землю мы утащили под сарай и там разбросали, плиту уложили на старое место, замели всё веником, и теперь даже мы не сразу находили ту плиту, под которой был наш подземный ход.

Мамы всё не было. Мы вымылись, чтобы она не заинтересовалась, почему мы такие грязные, и пошли обедать. За обедом мы договорились без особой нужды в наш тайник не лазить, чтобы случайно его не выдать. А как возникнет конфликтная ситуация, мы туда – и нет нас. И с собакой не найти, ведь собаки-то нет!

После обеда Ильюшка не выдержал, и мы всё-таки полезли на дерево, посмотреть, нету ли во дворе Рыжей. Ага, вон она. Опять на лошади в своей кавалерийской одежде, но насколько она стала лучше ездить! Сидит прямо, за гриву не цепляется, глядит не вниз, а вперёд. Красивая – жуть. Бедный Ильюшка.

Мужик, который учил её ездить, теперь не держал лошадь за верёвку, а стоял на одном месте и только следил за девчонкой, а она что-то такое делала, отчего лошадь то шла, то бежала, то направо, то налево. Потом мужик похлопал девчонку по коленке и ушёл, а она оглянулась на него и, когда он скрылся за углом, стукнула лошадь пятками по бокам, и та побежала. Девчонка вся подобралась, напряглась, губы сжались, но всё равно сидела прямо, чуть-чуть откинувшись назад. Илья глядел на неё открыв рот. Я толкнул его пяткой и прошептал:

– Скорей, пока она одна!

Он опомнился, часто закивал, отдал мне бинокль и вытащил из рюкзака за спиной мамино зеркало. Солнце светило ярко, и зайчик был большой и сильный. Брат дождался, когда девчонка повернёт в нашу сторону, и навёл зайчик ей на лицо. Ой! Зайчик будто ударил девчонку по глазам. Она зажмурилась, невольно дёрнула повод, лошадь скакнула в сторону, девчонка покосилась, поехала с лошади и хлопнулась на землю. Лошадь ещё немножко пробежала и встала.

Я охнул, а Ильюшка, дурак запрограммированный, вытащил свой плакат с посланием и выставил из листвы. Девчонка встала, закусив губу и держась за бок. Вид у неё был не очень: рейтузы испачканы, курточка в песке, шапка свалилась и волосы разлохматились. На левой коленке – дыра, сама коленка ободрана… Кошмар! В бинокль всё хорошо было видно. Я тут же убрался поглубже в листья и зашипел, чтобы Илья тоже спрятался, а он высунул голову из листвы, улыбается, как дурак, и тычет пальцем в своё послание.

Девчонка поглядела на свою коленку и аж топнула ногой. Бедная. Я знаю, девчонки ужас как переживают, если что-то портится в их внешности. Брат опять посветил на неё зеркалом, чтобы она обратила на него внимание, и тут она подняла голову и увидела его. Она выпрямилась, нахмурила брови, какое-то время смотрела на Ильюшкин плакат и вдруг скривилась, плюнула в нашу сторону, повернулась и пошла к дому, прихрамывая на левую ногу. Лошадь подумала и тихонько потопала за ней. Всё. Познакомились.

У Ильюшки задрожали руки, он уронил свою картонку и повернулся ко мне. Лицо у него было такое растерянное и несчастное, что все слова, которые я хотел ему, дураку, высказать, пропали, и вместо него я обозлился на Рыжую. Вот ведь дура какая! Подумаешь, упала она! Сама виновата! Сидела бы на своей лошади получше, не свалилась бы из-за какого-то солнечного зайчика.

– Всё пропало, – тихо сказал Ильюшка.

И я чуть не заплакал от жалости.

– Ну и чёрт с ней, – сказал я. – Плюнь. Нечего на неё время тратить. Пошли в дом, а то мама вернётся, а мы на дереве. Попадёт. Ещё и вправду в Москву увезут или дерево спилят.

Мы слезли с дерева. Брат шёл, глядя в землю. И тогда я сказал:

– А может быть, это из-за того, что ты ей понравился? Думаешь, приятно хлопаться с лошади, когда на тебя смотрит интересный тебе мальчик? Помнишь, как я на свою Нинку наорал, когда меня при ней Жорка Пухов колотил, а она, насмотревшись, взялась мне битый нос платочком утирать?

Илья поднял голову, посмотрел на меня, подумал и сказал со вздохом:

– Может, это и правильно, но не с этой. Взбесилась она из-за ободранной коленки и из-за того, что на лошади не удержалась. А уж потом, когда меня увидела, плюнула от злости. А на Нинку ты тогда орал не за то, что она тебе нос утирала, а за то, что торчала столбом и смотрела, как тебя Жорка уродует, вместо того чтобы бежать за мной и всеми нашими. Там Нинка была виновата, а здесь – мы.

Виноваты были не мы, а только он. Если бы он не стал второй раз светить ей в лицо и показывать свою картонку, она бы даже не догадалась, отчего упала. Совсем соображение потерял, лопух. Но вслух я этого говорить не стал, а предложил написать другой плакат: «Прости меня, я не нарочно», показать Рыжей и посмотреть, что она будет делать.

Ильюшка опять подумал и сказал:

– А если она снова плюнет? Нет, не стану я унижаться перед этой психопаткой. Пусть сидит в своём замке и дружит со всякими своими жирненькими богатенькими Буратинами.

Я подумал, что эти Буратины совсем не обязательно жирные, сама Рыжая очень даже не жирная, а брату сказал, что уважаю его решение и он – молодец.

Мама приехала только вечером, уставшая, привезла много вкусных вещей, похвалила за вымытую посуду и накрытый к ужину стол. После ужина нас сразу отправили спать.

Наутро мама затеяла огородные работы, и нам пришлось помогать. Ну зачем нам все эти огурцы-помидоры-укропы-салаты? Мы что, на рынке собираемся торговать? Ага, особенно наша мама! И вырастет всё это неизвестно когда. Если вообще вырастет. Всё равно будем покупать, а отдыха не будет. Мы так маме и сказали, но она ответила, что давно мечтала иметь свой огородик, выращивать свои овощи и кормить ими, экологически чистыми, своих детей. Всё, конец. Если мамой овладела идея, её с пути не свернуть.

К счастью, Ильюшка сообразил заявить, что ему хочется к борщу сметанки, а я тут же подхватил, что очень хочу кока-колы, но мама не попалась: отправила на станцию в магазин за кокой и сметаной его одного. И ещё велела купить овсянки и хлеба. Мы взвыли в один голос, что одному не дотащить, что мы друг без друга не можем, но мама сказала, что ей нужна помощь, что вдвоём мы пропадём на целый день, а один вернётся быстро. Тогда я сказал, что нужно кинуть монетку, но Илья хихикнул, схватил сумку и убежал. Я вздохнул, мысленно добавил к списку его грехов ещё один и продолжил выдирать из маминых грядок корни одуванчиков.

Ильюшка действительно вернулся быстро, – слышно было, как хлопнула калитка, – и я пошёл в дом попить колы и посмотреть, что он ещё купил. На террасе его не было, в кухне тоже… Он нашёлся в нашей комнате, стоял на коленях и рылся в чемодане с нашими вещами, но в каком виде! Волосы, шорты, майка мокрые, в жёлтых разводах, жёлтые капли на лице, шее, руках. А вокруг вьются мухи и даже две пчелы. Я тронул пальцем одну каплю, понюхал, лизнул – что-то сладкое. Кока-кола! Вот это да! Как это он ухитрился так облиться?!

– Поделом тебе. В следующий раз принесёшь домой, а не будешь колу лакать по дороге. Сам хотел всю выпить? То-то ты рванул в магазин, как на соревнованиях!

Илья подскочил как ужаленный:

– Я?! В одиночку?! Без тебя? Да ты, да как ты!.. Вот. Смотри. Бутылка нетронутая! Это меня Рыжая из окна облила! Я иду себе, и вдруг сверху… Я ошалел, ничего не понимаю, гляжу наверх, а в окне башни – она, с пустым ковшом, хохочет, рожи корчит и язык показывает.

– А ты?!

– А что я? Мокро, противно, липко… Мухи налетели. Кулак показал и убежал. Что теперь маме сказать? Что меня соседка облила? А если она обидится за сына и пойдёт разбираться с ними? Или, ещё хуже, расскажет папе?

– М-да… Придётся сказать, что ты купил колу, хотел выпить сам и случайно облился.

– Из бутылки так облиться невозможно. Скажу, что кола была нагретая и выстрелила фонтаном. Открой бутылку и отпей побольше. А я пойду помоюсь, не влезать же такому в чистое. Надо же, второй раз за день мыться!

Меня трясло от злости. Ух ты, поганка какая! Она что, следит за нами? Увидела, что Ильюшка пошёл с сумкой, приготовила колу, бутыль – не меньше, и сидела с ковшом, ждала, пока он пойдёт обратно. Ну паучиха! Из какого окна она его облила? Из того, что в башне, напротив нашего дерева, или которая на углу? Если напротив, то я ей напишу, что о ней думаю, и выставлю. Пусть почитает. А что написать, чтобы проняло? А то этим сытым плевать, что о них думают. Только порадуется, если покажу, что разозлился.

Я схватил листок картона, быстро написал чёрным фломастером: «Рыжая-бесстыжая! Кола-то пролитая, и ты теперь немытая! Кока-кола истраченная – волосы будут некрашеные!» Вообще-то глупо написал, ну и ладно, умных стихов она не стоит. Я взял картонку и полез на дерево.

Окно башни было прямо напротив моего гнезда. Раньше мы в него не заглядывали, смотрели на двор, а сейчас я из глубины листвы стал глядеть на него в бинокль. Сквозь занавеску комнату было не разглядеть, но кто-то в ней был: занавеска иногда колыхалась, будто её касались изнутри. Я ждал. Вдруг занавеска сдвинулась в сторону, и появилась Рыжая, собственной персоной, глянула вниз, на пустую улицу, полюбовалась мокрым пятном, посмотрела на наш забор, усмехнулась и исчезла.

Так. Ясно. Это её комната. В бинокль были хорошо видны кровать с набросанной на ней одеждой, всякие картинки на стенах, кресло с большим плюшевым леопардом, стол с компьютером – в общем, всё, что полагается в девчоночьих комнатах. А на подоконнике – ковш. Это что же, она думает, что Илья снова выйдет и она его опять обольёт?

Я выставил свой плакат в просвет листвы, укрепил и стал ждать. Выглянет, не удержится, вдруг Ильюшка опять появится. Так и есть, вот она. Посмотрела вниз, подняла глаза, увидела плакат, прочитала, глаза выкатила, рот открыла, а высказаться-то некому, меня-то не видно. Аж перекосилась от злости и кулаками застучала по подоконнику… Пора.

Я раздвинул ветки, чтобы она могла меня увидеть, улыбнулся ей пошире и помахал рукой: привет! Она как меня увидела, схватила свой ковш и плеснула в мою сторону. Ха-ха, и до середины улицы не долетело! Ну ладно, хорошенького понемножку, я засмеялся, отпустил ветки и спрятался. А плакат оставил, пусть любуется. Хорошо получилось.

Когда я слезал, под деревом появился Ильюшка. Чистый, в свежей одежде.

– А мокрая где? – спросил я.

– В таз сложил. Мама велела постирать, чтобы в следующий раз не обливался. И не виноват, а ничего не скажешь. Обидно. А ты что на дереве делал?

– За тебя мстил. Написал Рыжей, что она – бесстыжая и что волосы у неё крашенные кока-колой. Здорово придумал, правда?

Брат побледнел.

– А она что? – спросил он охрипшим голосом.

– Аж кулаками застучала и плеснула в меня колой из ковша. Не доплеснула, конечно. Представляешь, приготовила колу и сидела, ждала, чтобы опять тебя облить, если ты снова выйдешь. А вместо этого – плакат на дереве, всё время перед глазами, и не достать его. Отлично получилось. Ты-то что молчишь? Почему не радуешься?

– А чего радоваться? Теперь с ней уж точно не помиришься.

– Ты же с ней – всё! Сам сказал.

Ильюшка ничего не ответил, понурился и пошёл к дому. «Да-а… – подумал я. – Кажется, перестарался. Кто ж его знал, что у него это настолько серьёзно. Придётся снимать свой плакат, и поскорее. И как потом с ней мириться?» И я снова полез на дерево.

Занавеска в комнате Рыжей была отодвинута, но её видно не было. Я стал отцеплять плакат, а он не отцеплялся, и вдруг рядом по листве что-то ширкнуло и глухо стукнуло в ствол. Я раздвинул листву и увидел Рыжую: она стояла в окне с разинутым ртом и вытаращенными глазами, а в руках у неё был спортивный лук, только маленький, детский.

В первый момент я аж озверел от злости, был бы у меня лук – выстрелил бы в неё, хоть она и девчонка. Но тут меня осенило: изобразить раненого! Какая она ни есть, а того, что серьёзно меня покалечила, должна испугаться. Я громко застонал и стал спускаться. Спустившись, я пошарил под деревом и нашёл стрелу, правда тупую. Всё равно могла покалечить. А если бы в глаз! Откуда у неё лук? И лошадь, и теннис, и лук. Спортивная девочка. Да, здорово я её разозлил. Я спрятал стрелу и пошёл разыскивать Ильюшку.

Я нашёл брата возле умывальника, над тазиком с одёжкой. Он исполнял наказание – тёр свои вещи в мыльной воде, а мама стояла рядом и объясняла ему, что он сам виноват. Нечего было пить коку по дороге, дома попил бы из стакана, как все воспитанные дети, что стирать нужно аккуратно, не брызгать грязной мыльной водой на чистую одежду, а то придётся стирать и её, и так далее. Илья уже был красным от злости, но выхода у него не было. На меня не свалишь. Мне ужасно хотелось сказать, что это ему за все его грехи передо мной, но я сдержался. Вместо этого я наклонился к его уху и тихо сказал:

– Заканчивай скорей, есть новости.

Он внимательно на меня посмотрел и задвигал руками быстрее. Мама тоже покосилась на меня, но промолчала.

Ильюшка сначала слушал мрачно, но, когда я изложил ему свою идею, у него аж глаза засветились.

– Думаешь, получится? – спросил он с надеждой. – А если опять обольёт? Или опять выстрелит?

– Не выстрелит, это точно. Когда я застонал, знаешь, как она испугалась? Она побледнела, и глаза сделались круглые, как у кошки. А если плеснёт – увернёшься, ты же будешь на неё смотреть и заранее увидишь. Только я думаю, что и плескать она не станет. Представляешь, бинт на голове, на нём красное пятно – накрасим фломастером – и ещё под ним на щеке будто струйка крови, тоже фломастером. И укоризненный взгляд печальных синих глаз. Ну-ну, не надувайся, пожалуйста. Главное, чтобы ты не стал улыбаться как дурак, когда её увидишь. Понял?

Фломастеры и бинт мы заранее перетащили за сарай, и, когда мама ушла на кухню готовить обед, я стал делать из брата «раненого». Забинтовал голову, накрасил на бинте как раз над глазом красное пятно, густое посредине, послабее к краям, нарисовал свежую кровь на щеке и полез на дерево, поглядеть, на месте ли Рыжая. Так и есть, мелькает в своей комнате, время от времени выглядывает в окно.

Я махнул Ильюшке рукой, и он схватил сумку, будто опять в магазин, и медленно пошёл-потащился вдоль нашего забора, глядя на её окно. Я с биноклем замер на своей ветке. Вид у него был – хоть «скорую помощь» вызывай.

Рыжая выглянула из окна, увидела Илью и замерла. Глаза у неё расширились, руки поднялись к щекам. «Ужас!» – шёпотом сказала она, я не услышал, но понял это слово по губам. Потом она перегнулась через подоконник и крикнула вниз:

– Мальчик, это из-за меня?!

Ильюшка медленно и скорбно покивал ей.

– Подожди! – крикнула она, отскочила от окна и заметалась по комнате.

Мне не всё было видно, но вот она снова подскочила к окну – в руках у неё был свёрнутый в трубку конверт, перехваченный резинкой, крикнула:

– Это тебе! – и кинула его вниз.

Конверт был лёгкий, его отнесло к самой их калитке в воротах. Записку она ему написала, что ли, с извинениями? Вот брат будет счастлив! Мне ужасно захотелось крикнуть ему, чтобы он гордо отвернулся и ушёл, пусть она помучается подольше, но нельзя, я бы всё испортил. Конечно, Ильюшка не удержался, хорошо хоть не кинулся бегом, а медленно подошёл, нагнулся, держась за раненую голову, подобрал конверт, вскрыл его, достал бумажку…

Мамочки мои, доллары! Президентская морда на бумажке, в бинокль – как на столе! Это что же, она от нас откупается?! Ах ты, дрянь богатенькая! Я едва не задохнулся от злости. Ильюшка покраснел, сунул доллары в конверт, достал какую-то бумажку… Записка… Читает… И вдруг расплылся в такой улыбке, что стало ясно: сейчас всё испортит.

– Эй, пацан, – раздалось вдруг, и я увидел у калитки здоровенного мужика в камуфле и коротких сапогах. – Иди-ка сюда. Что ты там подобрал? Это из нашего окна упало. Ну-ка сюда, быстро!

Ильюшка замер, потом попятился и спрятал конверт за спину.

– Это моё, – сказал он. – Это мне подарили.

– Чего тебе там подарили? Разберёмся. Давай сюда, я сказал.

Ильюшка дёрнулся бежать, но мужик мгновенным рывком схватил его за руку и выхватил конверт. Брат взвыл, как сирена. Я в растерянности глянул на Рыжую: она окаменела в своём окне.

«Почему она молчит?! – пронеслось у меня в голове. – Неужели она нарочно это подстроила? Ну, совсем подлая!» И в этот момент сверху понёсся крик:

– Отпусти! Это его! Это я ему кинула!

Этот поганый «шкаф» задрал голову, и Ильюшка извернулся и укусил его за руку.

– Ах ты, сопля драная! – взревел «шкаф», перехватил Ильюшку другой рукой за ухо и потащил к калитке.

Илья, конечно, орал, извивался, но где ему было вырваться у такого.

«Ну, всё, – подумал я. – А если его там убьют? Что тогда с мамой и папой будет? И как же тогда я?»

И в этот момент из открытой калитки вылетела Рыжая, вопя во весь голос:

– Пусти его, гад! Не смей его трогать! Отцу скажу! – накинулась на «шкафа» и стала стучать по нему кулаками.

У «шкафа» вытаращились глаза, он мгновенно отпустил Илью, бросил конверт, схватил Рыжую в охапку и понёс к калитке.

– Что ты, что ты, Леночка! Нельзя на улицу, Пал Сергеич не разрешает. Домой, скорее домой…

Девчонка визжала и вырывалась, стараясь заехать кулаком ему по морде, но он унёс её обратно и захлопнул за собой дверь. Над воротами мигнули красные лампочки, и всё стихло. Я на дереве, Ильюшка внизу, совершенно потрясённые, тупо смотрели на это.

Мы сидели за сараем и приходили в себя и даже ничего не обсуждали, потому что в голове была полная неразбериха. Похоже, что эта рыжая Леночка не устраивала этой подлости с деньгами, просто охранник увидел, что сверху что-то упало, и побежал спасать хозяйское добро. А она раскаялась, что влепила в Ильюшку стрелу, и захотела загладить свою вину. А как? Одичала в своём замке среди обслуги и долларов, без нормальных людей, вот и заглаживает, как умеет.

Ну и порядки у них в замке: взрослого мужика колотит, а он только морду отворачивает да уговаривает. Как принцесса со слугой. Хоть и гад этот «шкаф», но всё равно, со взрослым так… Нам не понять. Но вообще, не такая уж она дрянь, просто испорченная воспитанием. А почему ей выходить из замка нельзя? Наверное, чтобы не украли и выкуп не потребовали. Это что же, если захочется выйти куда-нибудь, то только под охраной и на «джипе»? А общаться только с такими же, как она?

Да-а, дела! Бедная. Понятно, почему она человеческих отношений не понимает и деньгами откупается. Кстати, интересно, сколько она нам заплатила?

Я покосился на Ильюшку – он сидел, опустив голову, всё ещё в своей повязке. Ухо было малиновым и раздулось чуть ли не вдвое. Страдалец. Опасное дело – любовь. Помню, как меня из-за Зинки Чухлиной из пятого «В» Федька-переросток из её класса с дружками у школы ждал, хорошо, что она через подругу предупредила, мы с Ильюшкой тогда через окно в туалете спаслись. Нам с ним всегда приходится спасаться обоим, если один что-то натворил: мы же совсем одинаковые. Попробуй объясни, что ты – не он, не поверят, сначала побьют, а потом пойдут искать второго. Но это пустяки, это не «шкаф»-охранник.

– Что она в записке написала? – спросил я.

Ильюшка расплылся в улыбке:

– Что она не нарочно, что извиняется и просит принять пятьдесят долларов на лечение, потому что мы бедные и денег у нас мало.

– Так. Не нарочно, значит, из лука целилась, а сейчас подаёт нам милостыню. И что, ты после этого продолжаешь её любить?! Выкинуть надо эти деньги ей под окно и написать, что́ мы о ней думаем.

– Не смей! Как она кинулась меня спасать! Она хорошая, только неправильно воспитанная окружающей средой. Её просто надо перевоспитать. А насчёт лука, это она, наверное, хотела сбить твой плакат, вдруг кто-нибудь к ней зайдёт, увидит из окна и прочитает. Как она это сможет объяснить? И деньги не милостыня, а помощь на лечение. Вдруг у нас временные трудности.

– Тебе лечиться если и надо, то только от дурости, тут деньгами не поможешь. Снаружи у тебя голова здоровая, вот только ухо… Деньги вернуть! Это и будет для неё перевоспитание. А если ты их себе оставишь, я ей напишу, что ты нарисовал на конверте с долларами сердечко и весь день носишь его на груди, а на ночь кладёшь под подушку. Не надувайся, а то второе ухо попорчу! Снимай бинт и отмывай «кровь», мама зовёт обедать. Надо же, опять тебе мыться. Бедный! А про ухо скажем, что пчела ужалила.

Когда на следующий день я проснулся, Ильюшка, уже чисто умытый, сидел и писал красным фломастером плакат с очередным посланием своей Рыжей. Я заглянул через его плечо.

«Спасибо тебе за твой добрый поступок, – было написано крупными буквами на картонке. – Деньги я тебе верну, а моя рана и так быстро заживёт. Я рад, что ты попала в меня из лука, потому что узнал, что у тебя доброе сердце. Меня зовут Илья Дубровин, а как зовут тебя, я уже знаю. Имя Лена мне очень нравится. Напиши мне, пожалуйста, ответ».

Мне ужасно хотелось высказаться насчёт «доброго сердца», но я сдержался. Вдруг ей это понравится. А если нет, то ещё лучше. И я сказал:

– Здо́рово написано. Припиши ещё, что ты сначала очень обиделся из-за денег, но простил, когда она выскочила тебя защищать. И ещё спроси, как отдать ей деньги. Может, сунуть в почтовый ящик или подкинуть к калитке, позвонить и убежать? И не забудь надеть на голову бинт с красным пятном, когда полезешь показывать своё послание. Ты ещё не оправился от тяжёлой раны.

– Не забуду, – сказал Ильюшка. – А ты кончай выпендриваться. Когда ты на балконе всякие геройские позы изображал и скакал как козёл перед этой, с розовыми бантами, я тебе хоть слово сказал? За советы – спасибо. Но не приставай, старший брат, если мне они не понравятся.

Я как услышал такое, просто онемел! Я?! Геройские позы?! Да я ему сейчас… И вдруг до меня дошло: а ведь он прав. И правда изображал: и мудрую задумчивость на лице, и мускулы напрягал, и ногами, как в карате, дрыгал… Наверное, совсем дураком выглядел, а Ильюшка не издевался, даже не хихикнул ни разу. И мне стало стыдно.

– Ты перепиши чёрным цветом или синим. Лучше будет видно издалека, – сказал я и пошёл умываться.

В следующий раз нам удалось залезть на дерево только после обеда, когда мама прилегла отдохнуть и заснула. Окно в комнате рыжей Ленки было открыто, но её видно не было. Мы уселись поудобнее и стали ждать. Через некоторое время к замку подкатили два здоровенных «джипа», ворота распахнулись, и «джипы» вкатились во двор. Из них выскочили охранники, один из них открыл заднюю дверь, и из неё вышел мужик, тот, что помельче.

– Хозяин, – шепнул я брату, и он кивнул.

От ворот к «джипу» побежал охранник в камуфле, который драл Ильюшку за ухо.

– Пал Сергеич, тут происшествие такое случилось! Леночка на улицу выскочила! – крикнул он. – Только я её сразу поймал и отнёс домой.

Этот Пал Сергеич дёрнулся, будто его укололи.

– Как это?! А вы все куда смотрели?! Давай за мной! – скомандовал он, и они вошли в дом.

Мы с Ильёй долгим взглядом посмотрели друг на друга.

– Ничего себе, – наконец выдохнул я. – Ну и жизнь. Прямо тебе домашний арест. На неё охота идёт, что ли?

Ильюшка побледнел.

– Что ей теперь будет за то, что она выскочила на улицу? И деньги мне выбросила? А если её отошлют куда-нибудь в другое место, в Англию например, и она уедет отсюда? Эти всегда отправляют своих детей в Англию.

Я только вздохнул. Бедный!

Тут в окне появилась Рыжая. Брат сразу заволновался и стал вытаскивать свой плакат. Не знаю почему, но мне вдруг не захотелось, чтобы он его сейчас показывал, и я толкнул его ногой. Он понял меня и замер. Рыжая поглядела на наше дерево, потом вниз, на улицу, и вдруг оглянулась, и мы услышали из её комнаты громкий сердитый голос:

– Елена! Что это значит?! Ты почему выскочила на улицу? Сколько раз нужно тебе говорить, чтобы ты не смела этого делать! Ты что, хочешь, чтобы тебя украли? Господи, подумать страшно! И что это ещё за переписка? Кому ты писала и что? Отвечай сейчас же!

Рыжая теперь стояла к нам спиной, что она отвечала, мы не слышали. Зато этого Пал Сергеича слышали хорошо:

– …За что извинялась?.. Не ври! Под окном сетка, не могла ты случайно уронить гайку на него. А лук почему здесь? Стреляла в него? Ты с ума сошла! А если бы ты в него попала? Зачем?.. Какие там рожи строил, не выдумывай. Даже если и строил, это не повод в человека стрелять. Ты что, дитя малое? Наплевать не могла на какого-то проходимца!

Я глянул на Ильюшку – он дёрнулся и опять замер.

– …Я в людей стрелял?! Никогда не говори о том, чего не понимаешь! И как посмела Фёдора колотить?.. Конечно, ничего с ним не случилось, но он взрослый человек, а ты – девчонка. И он исполнял свою работу. Мне пришлось извиниться и заплатить ему за обиду!.. Не груби. Это не твоё дело, обеднею я от этого или нет. Кстати, откуда он, этот щенок? Ты его раньше видела? Из дома напротив? Хозяева участка объявились, что ли?.. Придётся и им заплатить, я по пустякам с населением ссориться не хочу. Мне лишние хлопоты не нужны. А тебе нечего с ними общаться.

Меня как ошпарило. Ну, гад! Не соседи мы ему, а население! Одни хлопоты ему от нас, и общаться с нами им нечего! Ну и нам с ними – нечего! Деньги эти нужно бросить им во что бы то ни стало, и поскорее. Ух ты… А если он соберётся, чего доброго, нам платить? Пришлёт своего амбала с деньгами! Мама изумится, начнёт выяснять, возьмётся за нас, скажет папе… Ой, что начнётся!

– …Хорошо, будем надеяться, что твоих извинений достаточно.

Уф! Отлегло. Ай да Рыжая! Тоже поняла, в какую беду нас чуть не втащила. Умная, однако. Впрочем, о себе она тоже заботилась. Ей бы тоже досталось.

Этот Пал Сергеич постепенно утихал, но всё равно его было хорошо слышно:

– Совсем разбаловалась! Всё, что хотела, получила: теннис, лошадь, бассейн, лук. Тренеры чуть не ежедневно, компьютер с любыми играми, книг полно, а ей, видите ли, скучно!.. Нет, к Интернету не подключу, с отцом начнёшь переговариваться, а мать это запретила… Нет, пусть она решает… Сегодня я звонил ей, скоро приедет, а до этого велела ничего не предпринимать… С друзьями зимой в школе увидишься… Никуда не убежишь, уж я об этом позабочусь. И учти: ещё одна такая выходка, прикажу оконный проём затянуть стальной сеткой: даже не плюнешь за окно. А вещи свои всё-таки убирай сама, порядок в жилье должен быть. Ну, ладно, надеюсь, до тебя дошло.

Всё стихло. Минуты две Рыжая ещё стояла у окна, потом исчезла и она.

– Ну что, проходимец, – сказал я, когда мы слезли с дерева. – Как любовь? Конверт этот с долларами сегодня же кинем к их калитке и записку вложим, чтобы забирали их обратно. Её записочку можешь оставить себе.

– Нет, – твёрдо ответил Ильюшка. – Я сначала должен поговорить с ней. Ну, написать ей. И отдать, кому она скажет.

Я промолчал. Когда он так говорит, спорить бесполезно. Мы сидели за сараем и думали. Интересная складывается картинка. Выходит, этот Пал Сергеич ей не отец? А кто отец? И почему ей с ним не разрешают переписываться и даже видеться? Причём мать не разрешает, а этот Пал Сергеич её слушается. Кто же она такая? А с этой Рыжей говорит как с дочкой. Ага, всё ясно, её мамаша развелась с её родным отцом и вышла замуж за богатого, а родной папаша или пьёт, или отсидел в тюрьме, вот мать и не хочет, чтобы дочь с ним встречалась. А может, наоборот: он хороший человек, и дочь хочет убежать к нему, вот её и стерегут! И даже Интернет отключили, чтобы она с ним не связалась.

Ну и ну! Так и сидит одна, а мать куда-то уехала, развлекаться наверное, а она всё время одна. Этот Пал Сергеич ей всего накупил, чтобы не скучала, а живого человеческого общения со сверстниками не обеспечил. Да-а, тяжело. То ли дело у нас: брат всегда рядом, мама с папой каждый вечер с нами дома, ребят всегда можно позвать. А здесь, на даче, вообще блеск: можно возиться с папой в сарае, помогать ему усовершенствовать душ на участке, спорить с ним, прятаться, когда он в гневе, маме помогать на огороде, сидеть вечером всем в обнимку и смотреть телик… Рассказывать о своих делах… Ой, да всего не перечислишь. А у неё ничего этого нет!

– Вот бедняга, – сказал я наконец. – Как же она без отца, без матери?

Ильюшка не ответил, и я понял, что он подумал то же, что и я.

– А если бы наши развелись, что с нами было бы? – вдруг спросил он. – Нас бы поделили: тебя – маме, меня – папе? Или наоборот?

Он это как-то так сказал, что у меня всё внутри похолодело.

– Ты что?! – закричал я в ужасе. – Наши никогда не разведутся. Что они, дураки, что ли? А если начнут разводиться, мы им такое устроим…

– Ну и что мы им сможем устроить? – снисходительно, как взрослый, спросил Илья. – Убежать и то не сможем. Папа со своими быстро найдёт, а найдёт – так вложит, что второй раз не побежишь. Да и куда бежать? Не к шпане же воровать или на вокзалах попрошайничать. Придётся терпеть.

Он задумался, а я молчал и ждал.

– Нет, наши не разведутся, – сказал он вдруг твёрдо.

И мне стало легче.

– А может, для неё и лучше, что родители развелись. Может, ей деньги больше нравятся: по магазинам ходить, по всяким тусовкам, в школе отметки – за деньги, в институт – за деньги, а потом муж – чей-нибудь сыночек из банка или Газпрома. Так и проживёт жизнь в полном своём счастье. А может, её родной папаша такой, что от него мать не зря ушла? Это наши с тобой родители – оба самые лучшие, а у неё?

Ильюшка ничего не ответил.

Когда на следующий день брат показал Рыжей приготовленную записку, она разулыбалась и даже слегка поклонилась. Потом исчезла из окна и снова появилась со своей запиской, напечатанной здоровенными буквами на компьютере: «И не думай! Подарки не возвращают». Ничего себе! Только что была плата за битую морду, а сейчас уже подарок. Предусмотрительный Ильюшка втащил с собой на дерево пачку картонок, три фломастера – чёрный, синий и всё-таки красный, выделять особо важные места, так что он сразу схватился писать. Прочитать, что он пишет, я не мог, только угадывал по её ответам:

«Нельзя, вся почта проверяется. Письмо передадут Пал Сергеичу, а он деньги заберёт и начнёт разбираться и чего придумает – неизвестно».

Пал Сергеич. Точно не отец.

«Я в электронку войти не могу: Пал Сергеич мой Интернет не оплачивает. И мобильник забрал»:

Интересно, как это Илья собирается переписываться с ней по «емельке»? Наши-то ноутбуки дома, в Москве. А к своим папа с мамой нас не подпустят. У мамы попросить можно, но она обязательно спросит для чего. Илья, конечно, ни за что не признается, а соврать так, чтобы мама поверила, в этом случае невозможно. И чем это тогда кончится, неизвестно.

«Нет, не могу сказать. Может быть, потом, я ведь тебя ещё не знаю. Ой, меня зовут, пока…» – И Рыжая исчезла.

– А я знаю, что нужно сделать, – сказал я, когда мы слезли. – Узнай, как оплатить её Интернет, мы сделаем это из её же денег. Попробуем насесть на родителей, чтобы привезли наши ноутбуки, скажем, что хотим позаниматься, а то за лето всё позабудем. Папа, конечно, не поверит, но тут можно сказать, что должны же мы взрослеть, наконец, – сам сто раз нам это говорил, – поклясться, что не будем играть в стрелялки-догонялки, и он не устоит. А пока с маминого ноутбука пошлёшь, когда мама в огороде будет или отъедет куда-нибудь. А я послежу, чтобы тебя не застукали. Только ты уж после себя всё аккуратно сотри, чтобы мама ничего не заподозрила, а то, если она ваши послания найдёт, под такой допрос попадёшь, что сам не заметишь, как во всём признаешься.

Ильюшка ничего не ответил, но я его хорошо знал, и мне было ясно, что он всё внимательно выслушал и мне благодарен.

На следующее утро я ещё доедал завтрак, а чисто умытый брат с бинтом на голове уже сидел на дереве с готовым посланием и дожидался свою Рыжую. Когда я залез к нему, он уже весь измаялся от ожидания. Мы молча прождали ещё минут десять, и наконец она появилась в окне.

Хи-хи, а ведь она готовилась к свиданию, честное слово! Кофточка на ней была обалденная, на шее тонкая золотая цепочка с какой-то посверкивающей висюлькой, и причёсана по-новому. Красивая – до невозможности! А если она тоже влюбилась?! Ай да братец! Ну теперь совсем трудно станет.

Ильюшка, как её увидел, даже про свою записку забыл – глаза вытаращил и застыл.

Пришлось ткнуть его пяткой, чтобы опомнился. Он глотнул, выхватил своё послание и выставил из листьев. Она прочитала и аж в ладоши захлопала, скрылась, появилась снова и развернула свой текст:

«Какой же ты молодец! Как же ты замечательно придумал! Мой адрес: eleneva@gmail.ru, это от „Елена Невельская“ – так меня зовут. Напиши мне скорее, и станем нормально переписываться».

Илья уже строчил ответ, а я подумал, что его надо предупредить, чтобы сказал ей не писать ему самой, а только отвечать на его письма. А то она напишет заранее, а мама заглянет в свою почту раньше его, а там – ой как интересно! И чтоб из «корзины» не забывал всё удалять: вдруг маме зачем-то понадобится туда заглянуть… В общем, надо будет его контролировать, не дурак, поймёт, что для его же пользы.

Обменивать доллары на рубли мы не решились: кто их, здешних, знает. Ещё обманут или потребуют привести взрослых, а то и просто заберут – и всё. И никому не пожалуешься, родителей не приведёшь. Деньги у нас есть, мы их копим на ролики: сдача от покупок, школьные завтраки, родительские пожертвования… Хорошо, что Ильюшка – наш казначей – захватил их с собой сюда. Он такой, наш капитал без присмотра никогда не оставляет. Я над ним из-за этого всегда смеялся. А вот, гляди, пригодилось…

Я написал папе эсэмэску, чтобы он привёз нам ноутбуки, ведь нам на лето задали внеклассное чтение, очень много, и надо успеть, а то в сентябре нахватаем двоек. И ещё, в первой четверти будет школьная олимпиада по математике, в которой я буду участвовать, так что мне надо тренироваться решать разные задачи. А играть в компьютерные игры и бродить по Интернету мы не будем. Обещаем!

Помогло: папа ответил, что завтра вечером собирается на дачу и привезёт наши ноуты, но «чтобы мы…» и так далее.

Илья пока что, вздрагивая и оглядываясь, не идёт ли мама, успел связаться со своей Еленевой, она подтвердила, что её Интернет заработал, раз пять написала «спасибо» с кучей восклицательных знаков и спросила, почему она не может писать ему. Ильюшка, честный дурак, написал, что этот комп – мамин, а его собственный ноут привезут только завтра. Она ответила «хи-хи» и написала, что будет ждать его письма. Брат после этого целый вечер улыбался и отвечал невпопад.

Папа привёз наши ноутбуки, как и обещал, на следующий день, с большим сомнением в голосе сказал, что не ожидал от нас такого учебного рвения, но если это правда, а не какие-то очередные наши штучки, то он очень рад. Предупредил, что поставил таймеры на наши игры, так что заниматься пустяками мы сможем не больше часа в день. Ух ты! Этого я не ожидал. Ну и ладно, обойдёмся, главное – появилась личная связь. Ильюшка аж трясся от нетерпения, с трудом дождался, когда мы уйдём спать к себе наверх, и тут же уселся писать письмо своей Еленеве. Я говорил, что поздно уже, что она всё равно откроет почту только утром, но он только отмахивался от меня. Бедный…

Наутро я объяснил братишке, что, если он весь день будет сидеть за компом, мама насторожится: без стрелялок-догонялок – и целый день? Непонятно! И станет дознаваться. Да и за его Ленкой тоже, наверное, приглядывают: вдруг у неё камера в комнате? Поэтому время общения нужно ограничить, под страничкой почты держать какой-нибудь безобидный текст, типа внеклассной литературы, и при первых признаках опасности выводить его на основной экран. И ещё: не надо говорить ей, что есть брат-близнец, пусть сначала влюбится покрепче. Илья благодарно посмотрел на меня, вздохнул и молча кивнул.

И переписка пошла! Эта Еленева сообщила Ильюшке, что Пал Сергеич ей не родной отец, что родной уехал в Америку, а маму с ещё совсем маленькой Ленкой оставил дома, пока он там не устроится и тогда вызовет их к себе. Но он очень долго не писал, и мама не знала, что с ним, и они жили бедно, почти на одну бабушкину зарплату, потому что мама часто болела. А потом бабушка умерла, и они сдавали бабушкину квартиру и на это жили. А потом мама стала искать работу и встретила Пал Сергеича. И он сразу влюбился в неё, потому что мама очень красивая, и сделал ей предложение. И мама согласилась, потому что от папы уже три года не было никаких вестей и никто из его друзей не знал про него ничего.

Пал Сергеич как-то сумел сделать маме развод – он вообще может сделать много чего такого, – и мама вышла за него замуж. А он уже тогда был богатый, а сейчас стал ещё богаче, но из-за этого ему всё время приходится ездить с охраной. И дом тоже приходится охранять. А вообще он очень любит маму и её, Ленку, тоже, хоть и кричит на неё иногда. Но ведь все кричат на своих детей… «Твои, наверное, на тебя тоже кричат?»

А сейчас мама отдыхает и лечит сердце в Швейцарии, но скоро приедет, потому что у неё, у Лены, через две недели день рождения и будут гости. И это очень здо́рово, потому что она сидит всё время одна и даже ни с кем переговариваться или переписываться не может. Но недавно и неожиданно появился её папа и сказал, что хочет забрать её с собой в Америку, где у него дом с бассейном в Калифорнии и процветающая клиника. Он хирург и делает там пластические операции. Не писал он так долго, потому что сдавал экзамены на врача, а в Америке это очень трудная и долгая процедура, а потом очень много работал, и вот теперь у него всё есть. Из Америки он никак не мог найти её и маму. Сейчас же он приехал в Москву, через знакомых узнал, что за это время произошло, узнал мамин телефон, позвонил ей и сказал, что хочет забрать свою дочь с собой в Калифорнию, чтобы она могла жить и учиться в Америке и остаться там навсегда. А мама сможет приезжать, чтобы увидеться с ней, когда захочет, и ей всегда будут рады, и что она должна согласиться на это, если она не враг своей дочери. И если мама откажется, то он всё равно увезёт её, уж он сумеет это сделать, мама его знает. Мама очень испугалась, рассказала об этом Пал Сергеичу, а он засмеялся и сказал: «Пусть только попробует», но мама всё равно боится.

Папа, непонятно как, узнал номер Ленкиного мобильника и стал звонить, и она с ним подолгу разговаривала. И он рассказал, что у него другая жена, но детей у них нет, и эта жена тоже очень хочет, чтобы Лена приехала. И рассказывал, какая замечательная страна Америка, какие там хорошие, добрые люди и какая там свобода и демократия, а Калифорния – самое лучшее место на свете. И у них с женой есть ферма, называется ранчо, а там лошади, овцы и большие пастушьи собаки. И у папы есть яхта, и они будут на ней плавать по океану. А если ей там не понравится, она сможет вернуться обратно, но ей там обязательно понравится. А мама будет часто к ней приезжать. А после школы Ленка пойдёт учиться на врача в Калифорнийский университет и потом получит его клинику, яхту и ранчо в наследство.

И Ленка сказала, что хочет в Америку, и её папа приехал за ней к школе, забрал её с последнего урока, повёз к себе в гостиницу и там показывал разные фотографии. Здо́рово! А когда охранник приехал к школе за ней, ему сказали, что её уже забрал отец. Но Пал Сергеич не мог её забрать, потому что сам только что послал именно этого охранника за Ленкой. Охранник сразу позвонил ему, и начался переполох.

Через час Пал Сергеич с охранниками явился к папе в гостиницу. Маме позвонили, и ей тут же стало плохо. А папа сказал Пал Сергеичу, что он – отец и у него все права на Лену, что развод с мамой незаконный. Пал Сергеич махнул рукой охраннику, и тот увёз Ленку домой, а Пал Сергеич остался с папой. Потом приехал и Пал Сергеич. Дома Ленка устроила громкий рёв, мама опять схватилась за сердце, вызывали врача. У мамы часто что-нибудь болит.

А Ленка заявила Пал Сергеичу, что всё равно убежит к отцу и улетит с ним в Америку и будет там скакать верхом на лошадях, как ковбой, бросать лассо и стрелять из пистолета. И плавать в океане и учиться в американском университете. Ну ей и отключили Интернет и телефон и не выпускают на улицу.

Ну на улицу и раньше не выпускали, и мама, и Пал Сергеич всегда говорили, что боятся за неё. Ясно: боятся, чтобы не похитили ради выкупа. Но зато купили лошадь, чтобы и здесь могла ездить верхом, и наняли тренера. И не только по лошадям, но и по теннису и по плаванию. И Ленке было непонятно, как убежать к отцу, ведь с ним не было никакой связи. Но теперь, спасибо Илье, появилась связь с миром, и она уже связалась со своим папой в Калифорнии, и он сказал, что скоро снова приедет и увезёт её на своей яхте в Америку через океан!

Вот это да! Триллер! Детектив с похищениями. Я поглядел на брата, а он сидит бледный и чуть не плачет. Получается, что он своими руками помогает этой эгоистке сбежать в Америку и бросить здесь мать, отчима, который к ней так хорошо относится, и самого Ильюшку! Сам погубил свою любовь! А ведь я ему говорил! А что я ему говорил? Научил, как подключить ей Интернет. Ох и дурак же я! Сколько раз давал себе слово не вмешиваться в чужие дела. А как не вмешиваться, брат ведь… И кто бы мог представить себе такое? Бедный…

– Послушай, – сказал я ему. – А давай доведём как-нибудь до этого её Пал Сергеича, какие у неё планы. Вроде бы ей пошлём письмо по почте, а его отдадут ему на прочтение, она же сама говорила. И он точно не даст ей убежать. Ей же лучше будет: что это за отец такой, который ради себя делает несчастной её мать. А если этой Рыжей там не понравится? Ведь он её точно домой не отпустит. И мачеха неизвестно ещё какая окажется, читал ведь, как мачехи обращаются с падчерицами. Или давай я ей с дерева сообщу, что раз она такая и думает только о себе, то она мне, то есть тебе, не нужна и чтобы она больше тебе не писала. И что я, то есть ты, вырву эту занозу из своего сердца. И станет ясно, насколько ты ей дорог.

Ильюшка ничего не ответил, но и так было ясно, что он ни за что не согласится на такое письмо и проверять, насколько он ей дорог, тоже не станет. А будет и дальше помогать ей в её планах. А как я на его месте повёл бы себя? Да так же, наверное. Вот только помогать ей не стал бы.

А на следующий день случилось такое!..

Папа приехал из Москвы, привёз кучу вещей и продуктов и стал разгружаться прямо на улице, чтобы сразу поехать на заправку: бензин кончался. Я стоял с сумками у калитки, папа доставал из багажника ещё что-то, и тут раскрылись ворота замка и вылетели два «джипа» и прямо на нас, на нашу «девятку». Затормозили ну просто в метре от нашего бампера. Из переднего «джипа» высунулся охранник и заорал:

– Эй, мужик, освободи проезд! Не видишь, что ли?!

Наш папа просто обожает, когда с ним так разговаривают. Правда, это редко бывает, на него посмотрят и сразу приходят в себя. Папа высунулся из багажника, неторопливо подошёл к «джипу» и сказал:

– Сейчас освобожу, только груз из багажника достану. Минуты две, не больше.

– Ты что, на голову слабый? Да мы сейчас твою тачку навозную вместе с тобой сметём!

Папа не ответил и вернулся к багажнику. Из «джипа» вылезли два «шкафа» и двинулись к нам. Мне от страха перехватило горло, я даже заорать не мог. Когда «шкафы» поравнялись с нашей «девяткой», папа вдруг перелетел через крышу машины прямо на охранников, и они оба хлопнулись на дорогу и замерли, а папа выхватил у них из-под пиджаков пистолеты и направил один на первый, другой – на второй «джип». И тут из второго джипа выскочил Пал Сергеич, лицо какое-то перевёрнутое, глаза вытаращены, руки распахнуты, глотает, будто пьёт, и как закричит:

– Иван!!! Ты?! Жив?!

Папа вдруг побледнел, уронил пистолеты, шагнул к этому Пал Сергеичу и прохрипел:

– Пашка… Откуда? Я же тебя сам хоронил, стрелял салют над чёрным мешком!

И тут они обхватили друг друга и замерли.

У меня ослабли ноги, и я сел, где стоял. Охранники поднялись, оба в пыли, очумелые, глядят и ничего не поймут. Из первого «джипа» выскочили ещё двое и встали как прикрытие – службу не забыли. У Пал Сергеича плечи трясутся, а папа моргает часто-часто, будто что-то попало в глаз. Потом всё так же, обнявшись, пошли к нам. Пал Сергеич оглянулся, сказал охранникам: «Снаружи» – и пошёл дальше.

Двое охранников погнали машины обратно, третий встал у нашей калитки, четвёртый на углу. Тут и я опомнился, поставил сумки, закрыл багажник и двери на нашей «девятке», подхватил сумки и понёс в дом. Краем глаза я увидел, что из окна башни торчит Ленкина голова с вытаращенными глазами.

Когда я втащил сумки на кухню, папа с Пал Сергеичем уже сидели за столом, стояла бутылка водки и два стаканчика, а мама суетилась, выставляя на стол всякую еду, и лицо у неё было потрясённое. Наверное, она тоже знала от папы, что этот Пал Сергеич погиб.

Ильюшка стоял в углу и дикими глазами глядел на Пал Сергеича. Увидел меня и спросил шёпотом:

– Что это?! Что там случилось?! Лена видела? Знает?

Но я ему шепнул, что расскажу потом, а сейчас надо стоять тихо, как мыши, чтобы о нас не вспомнили и не прогнали.

А Пал Сергеич в это время рассказывал, что своими глазами видел, как раненого папу вносят в санитарный вертолёт. И тут его роте скомандовали готовность, и они побежали к БТРам, сидели на броне и ждали приказа, а вертолёта от них не было видно. Через какое-то время Пал Сергеич увидел, что вертолёт с красным крестом взлетел:

– Вот он пошёл к ущелью, и вдруг снизу чиркнула яркая игла, и вертолёт превратился в огненный ком, из которого во все стороны полетели горящие клочья. Ребята попрыгали с брони, но комбат рявкнул: «Назад!» – и все залезли обратно. У некоторых текли слёзы. Тут с площадки поднялась штурмовая «Чёрная акула», выпустила четыре ракеты по ущелью – там началось ну просто извержение вулкана – и ушла через ущелье к базе.

Когда рота Пал Сергеича вернулась с задания, он стал спрашивать, может быть, хоть кто-нибудь выжил, но ему сказали, что погибли все. Даже опознать погибших не удалось, хоронили по списку отправленных.

Папа сказал, что их внесли в вертолёт, пилот ожидал приказа на вылет, и тут явились какие-то два чина, которым нужно было на базу. Пилот сказал, что «вертушка» загружена до предела, так что их он взять не сможет. Тогда старший чин, полковник, показал какую-то бумагу и приказал вынести двух самых рослых раненых и отправить их следующим рейсом. Пилота аж затрясло, он только сказал, что это же раненые, но «полкан» поставил его «смирно» и пригрозил трибуналом. Папу и ещё одного вынесли, эти сели и полетели. «А ведь эти два гада наверняка хотели прикрыться красным крестом!» Папу и второго взял к себе пилот «Акулы», и тут все увидели гибель санитарной «вертушки», и командир «Акулы» сам, без всякого приказа, поднялся в воздух и разнёс там всё в дым.

Когда после госпиталя папа вернулся, ему сообщили, что он со своими людьми должен принять «груз 200» – наших убитых солдат. Привезли трупы – одиннадцать чёрных мешков, передали жетоны и документы убитых, и папа вдруг увидел среди них документы и жетон Пал Сергеича. Ему сказали, что они держали оборону до последнего, но дом, в котором они отбивались, загорелся, и мало кого из убитых можно было узнать. В живых остался только один, Крутов, он тоже обгорел, не понять, останется ли лицо. Его уже отправили в госпиталь. И хотя этого на базе делать было нельзя, папа поставил над каждым мешком своего солдата, сам встал над мешком с Пал Сергеичем и приказал трижды выстрелить в воздух – дать салют чести над убитыми героями.

Пал Сергеич сказал, что его с ребятами отправил на задание начштаба Худаков.

– Помнишь эту сволочь подлую? Когда мы шли на объект, попали в засаду. Их там было под тыщу. Шли напролом. Хорошо, что я ждал чего-то такого от этого гада, шёл впереди с охранением, а роту держал метрах в двухстах позади. Худак как-то подвалил ко мне с «интересными предложениями» от врага, но я сказал ему, что подам об этом рапорт, вот он и отправил нас на смерть – сообщил кому надо, где и когда мы будем. Как только на нас полезли, роте я велел отходить, а сам остался прикрывать, связался с Худаком, потребовал поддержки, а он назвал меня трусом и пригрозил разжалованьем. Я тогда сказал, что послал рапорт про его воровство и предательство, но он только засмеялся и ответил, что я всё равно сдохну, а если уцелею, он лично подотрётся моим рапортом, а меня самого сгноит в тюрьме за гибель роты. И представить не мог, сволочь, что я роту стану спасать, а не побегу первым. Худак ведь зятёк начальника управления по снабжению, а этот негодяй коленом дверь открывал в любой кабинет. Ты знал?

Пал Сергеича ранило в живот, его оттащили в подпол, и он потерял сознание. Когда он очнулся, на нём лежали двое: солдат и лейтенант, мёртвые, лица обгорелые, у него самого было обожжено всё лицо и руки. Воздух раскалённый, дышать больно. Вокруг взрывы и треск «вертушек», и он понял, что пришла помощь и скоро появятся наши. Он знал, что Худаков свалит свою подлость на него, и понял, что обязан спастись и покончить с этой гадиной. Тот лейтенантик, что на нём лежал, Крутов, совсем молодой, год как из училища, был похож на него и ростом, и сложением, и даже немного лицом – все смеялись: братец. Он узнал его по кольцу на пальце, взял это кольцо, жетон и документы, а свои положил ему в карман. Вот так и получилось, что его похоронили.

В госпиталь к нему приехал отец этого парня, генерал из военной прокуратуры. Надо же, никто и не знал, что у него отец такой чин, молодец парнишка, настоящий. А у Пал Сергеича лицо забинтовано, узнать невозможно, горло тоже обожжено – едва шепчет, но он всё равно решил всё отцу рассказать. И про гибель сына, и почему он взял его документы. Генерал закрыл глаза, пять минут молчал, только руки тряслись, потом встал и сказал: «Выйдешь из госпиталя, найди меня» – и ушёл.

Когда Пал Сергеич вышел из госпиталя, он позвонил генералу и приехал к нему домой. Генерал сказал ему: «Всё про тебя вызнал, и то, что ты один на свете, детдомовский, и что настоящий солдат и командир, и как роту спас, и в письмах сын про тебя писал, что ты – Человек. И я один остался, жена недавно умерла. Если хочешь, будь моим сыном».

– Не поверишь, Иван, заплакал я. Знаешь ведь, как детдомовцы об отцах-матерях мечтают… Так я из Павла Данилыча Ржанкина стал Павлом Сергеевичем Крутовым, на четыре года моложе. Пластику в госпитале сделали, только небольшие шрамы остались. Друзья отца подмены не заметили, что не так – на ранения списали. Поселился я у генерала, старался каждое желание, каждое настроение угадать, да и в радость это было. Беседовали мы с ним вечерами, я слушал и впитывал. Мудрый он был мужик, многому меня эти беседы научили. Из армии меня списали, работу искать надо, а что я умею? Генерал, отец мой названый, сказал, чтобы я учиться шёл, как ветерана, да ещё после тяжёлого ранения, примут по льготе. А уж там – трудись, должен устоять, молодой ещё, не дурак, и характер есть. И не в какую-нибудь шарагу самодельную иди, чтобы только диплом получить, сейчас таких много развелось, а в старый вуз, где ещё учат понастоящему и со студентов не деньгами спрашивают, а знаниями.

Огляделся я. Куда идти? Чтобы шёл я в юридический, отец не захотел. Пошёл я в финансово-экономический, думал, легче будет, а то у меня с математикой-физикой в школе особой дружбы не было. Какой там! Математикой с первого курса оглушили. К школьным учебникам пришлось возвратиться. Бросить хотел не раз, но на генерала оглянусь – и снова за книги. К концу второго курса уже чуть ли не в отличники вышел, дальше легко пошло. Даже интересно стало. Читал много, старался вникать поглубже. А генерал тем временем тихо, неторопливо разобрался с Худаковым и его тестем. Сначала тестюшка попал под следствие, никакие связи не помогли. Отец мой названый приходил к его благодетелям, показывал кое-что и говорил, что, если сдадут подельничка своего, их, может быть, только упомянут, нет – в лучшем случае будет очень серьёзное беспокойство и останется компромат. А в худшем – сами понимаете… И так он это говорил, что сдавали и ещё спасибо говорили. А уж после этого и Худаков загремел на восемнадцать лет строгого без права на амнистию. Рапорт мой, который я под диктовку отца написал, «на базе под сейфом нашли», оказывается. Было расследование, всё подтвердилось. А что: почерк мой, подпись моя, а меня уже нет. Даже «героя» дали посмертно. Кто усомнится.

Пал Сергеич немного помолчал, а потом продолжил:

– Окончил я вуз, пошёл работать в банк. И тут отец помог: взяли не топ-топ менеджером, а на перспективное место. Себя показал, начал расти. Отец невесту подыскал, дочку одного богатея, приятеля своего. Глупая была баба, взбалмошная, но не злая. Зажили вместе. Привязалась ко мне, да и я к ней тоже. Вот только детей иметь не могла, из-за этого и пить начала. Отец огорчался, внуков хотел. Она и погибла по дурости – с папашей своим в ДТП влетела, оба разом – насмерть. Пьяная за руль села, а её папаша был совсем в отключке, спал на переднем. Оба непристёгнутые. Мне этот за́мок от неё достался, деньги немалые и память грустная. На деньги, что от жены остались, я свой же банк купил, стал хозяином. Братки какие-то нарисовались, заявили, что тестюшка мой им должен был и долг на меня переходит. Ну с этими-то мы с отцом быстро разобрались, но езжу всё же с охраной.

А потом встретил я Веру – к нам на работу проситься пришла. Я как глянул на неё – и всё. Раз увидел – не забудешь. Глаза испуганные, сердце колотится, аж ямка под горлышком вздрагивает. Птица в руке. Художник-оформитель. Одета бедно, но со вкусом. Замужем, дочка трёхлетняя. Муж – в Америке, она ждёт от него вызова. Дал ей работу в рекламном отделе, можно и дома работать, раз ребёнок… Я показал её отцу, посмотрел он и сказал: «Знаю я таких женщин: слабые, требовательные, на себе зацикленные. Твоих забот не разделит, другом тебе не станет, но женой будет верной. Слова мои ты услышал, решай сам. Может, тебе такая и нужна. Парень ты сильный. Хорошо хоть дочка у неё есть, мне сразу внучка будет». Я и сам всё понимал, а ничего с собой поделать не мог. Тянуть не стал, сделал предложение. Она сказала только, что замужем, но муж больше трёх лет вестей о себе не подаёт. Я объяснил, что устрою ей развод. Сказала, что совсем меня не знает. Я ухаживать стал: цветы, рестораны, театры, выставки. Однажды в ресторане отличился. Пристали к нам два «быка»: понравилась она, видите ли, их хозяину, а я чтобы топал отсюда, пока могу. Она глядит на меня, ждёт, что я буду делать. Ну, я и не стал звать охрану, сам уложил их аккуратно в проходе между столиками, стула лишнего с места не сдвинул, даже галстук поправлять не пришлось. Выучка-то осталась. Поглядел на неё – глаза огромные, но не крикнула, не взвизгнула, и я это оценил. Я оглянулся на их хозяина – сидит, идол золотозубый, моргает. Шагнул я к нему, он из-за стола своего мухой вылетел и прочь бегом побежал. А за ним два официанта – за деньгами. Публика в ресторане зааплодировала, я повернулся, раскланялся. Тут она впервые при мне рассмеялась и после этого потеплела ко мне.

Через три месяца переехала с дочкой к нам. Расписались. С отцом почтительна была, умна, чувствовала его недоверие, но молчала. Зато Ленка с отцом моим сразу сдружилась, дедом называла, все дела свои ему рассказывала, в куклы с ним играла. Он и гулял с ней, и в цирк водил, и подарки дарил, и книжки читал. Когда он с работы приходил, неслась с криком: «Дед пришёл!» За ногу обхватывала – выше не доставала. Я его таким радостным никогда до того не видел. А меня отцом называть так и не стала. Не знаю почему. Наверное, Вера с ней в разговорах звала меня Павлом Сергеевичем, в неё так и вросло. А жаль. Я-то её дочерью считаю…

А отец мой названый вдруг умер в одночасье, на работе: обширный инфаркт. Ленка долго переживала, где дед – спрашивала. Да и я до сих пор переживаю: настоящим он мне отцом стал. Ну, ладно, всё я да я, а ты-то как?

Наш папа улыбнулся и тоже начал рассказывать:

– Я, как и ты, увидел свою Екатерину – и пропал. Через полгода поженились. Она настояла, чтобы я демобилизовался и пошёл учиться. Я ведь в армию из Бауманского ушёл, туда и вернулся, на приборостроение. Тоже было нелегко, но справился. Потом захватило: оказалось, это – моё. Вечерами подрабатывал, с деньгами туго было. Близнецы родились, пара бандитов… Эй, а где они?! Илья, Алёха, а ну спать! Мама уже спит давно, а эти… Нечего тут сидеть и наши разговоры подслушивать! Быстро!

Мы с Ильюшкой убежали к себе, расстелили кровати, разделись, осторожно выползли на площадку и улеглись у самой лестницы. Снизу нас не видно, а нам слышно всё. Папа рассказывал:

– …Окончили мы институт, дали нам дипломы и – гуляй. Идей у нас полно, а работы нет: заводы, НИИ голодают, в помещениях чуть ли не мороз, зарплату не платят, кого тут ещё на работу брать. Мы прошлись по людям, поговорили, замыслы, разработки у всех есть, и какие! Что могли наскребли, сделали с заводскими два прибора. Продали за такие деньги, что сами ахнули. И пошло-поехало: за нашими приборами – очереди, мы людей кормим, сами зарабатываем, новых разработок, заказов – целая папка. Открыли фирму с безобидным названием: «Ремонт и модернизация электрооборудования», чиним старьё, придумываем новое, за лишними деньгами не гонимся, качество строго держим, сроки не нарушаем. Со всех концов к нам приезжают, вояки прослышали, хотели нас прибрать – не дались. Братки попросились в совладельцы, пришлось создать группу защиты: собрал из знакомых ребят. С нашими-то парнями и приборами всех, кто лез, брали, находили их паханов, доходчиво объясняли, что будет, если с кем из наших что случится… Двое не поняли – с ума сошли, отчего – неясно. Слух пошёл, больше ни один на километр подойти не смеет. Силовики в хозяева пытались, и c этими договорились. Больше не трогают…

– Что за приборы такие? – спросил заинтересованно Пал Сергеич.

– К примеру, – рассмеялся папа, – твои «сундуки», если бы за моей «девяткой» погнались, через сто метров встали бы: электроника вдруг отказала. Много чего, расскажу при случае… Так и работаю: нахожу идею, набираю временный коллектив разработчиков, раздаю заказы на изготовление, собираем в третьем месте, и прибор готов. Стараюсь, чтобы фирма не разрасталась, – станет неповоротливой, уязвимой. А так мы всегда впереди, конкуренты за нами не успевают. Платим хорошо, тут жадничать никак нельзя. На лучшее оборудование, материалы денег не жалеем. А из охранного отдела получился разведывательный, на разведку тоже заказы принимаем, не на всякую, конечно… Пойду-ка погляжу, как там парни мои, спят ли…

Мы с Ильюшкой метнулись в спальню, плюхнулись в кровати и закрыли глаза. Папа подошёл к двери, поглядел в темноту, вздохнул и ушёл.

Брат тут же уселся на мою кровать и потребовал, чтобы я всё рассказал ему с самого начала, и как можно подробнее. Когда я описал, как папа прыгнул на этих двух «шкафов» через машину, он аж рот зажал ладонью, чтобы не заорать от восторга, а когда я рассказал, как Ленка чуть не вывалилась из окна от потрясения, рванулся писать ей письмо. Я едва его удержал.

Мы обсудили ситуацию и решили, что дела складываются для Ильюшки просто замечательно: Ленкин отчим хоть и богатый, но хороший человек и к тому же папин старый друг. Ленка хоть и строптивая, и с закидонами насчёт своего родного папаши, который нехороший человек, но Пал Сергеича она уважает, правда, грубит ему. Наверняка скоро поймёт, кто из них для неё больше сделал. И, в общем, женитьба брата на ней дело совсем не безнадёжное.

Я сказал, что теперь Ильюшке нужно подтянуться в учёбе и твёрдо решить, кем он хочет стать: эстрадным певцом или чиновником, ведь ему придётся содержать жену, привыкшую к богатству, а жить на её деньги он не сможет, я уверен. Ильюшка тяжело вздохнул:

– Не надоело ли?

Да, взрослеет младший брат, взрослеет…

Перед тем как заснуть, я тихо вышел и осторожно глянул вниз. Папа с Пал Сергеичем сидели с закрытыми глазами, держась за руки через стол, и тихо-тихо пели какую-то тяжёлую медленную песню на непонятном языке.

Утром Ильюшка попросил меня перечитать его здоровенное письмо Еленеве, всё ли он правильно описал и ничего ли не упустил. Я перечитал, исправил одну ошибку и сказал, чтобы он вычеркнул всё, что услышал про то, как Пал Сергеич стал Крутовым: это чужая тайна и нечего ей об этом знать. Расскажет потом, когда на ней женится, если захочет. И пусть ещё напишет, чтобы она вообще ничего не спрашивала у своего Пал Сергеича, поскольку ничего о случившемся узнать ни от кого не могла. А если она не удержится, то начнётся разбираловка.

– Пал Сергеич спросит, откуда она всё это знает. Придётся сказать, что от тебя. «А как ты могла узнать? А откуда у тебя электронная почта, когда её не должно быть? Ах, вот как! А откуда этот соседский мальчишка её знает? Пойду спрошу у моего друга Ивана, как его мальчишки могли всё это узнать. Подслушивали?» Дальнейшее развитие событий представь себе сам, Ильюшечка. Так что спросить она может, только с кем её Пал Сергеич обнимался на улице, это она могла увидеть из своего окна.

Братец подумал, отогнал меня от своего ноута, возился ещё минут десять, отправил наконец сильно усохшее письмо и успокоился. Бедный! А может быть, не такой уж и бедный теперь? Правда, остаётся ещё её папаша в Америке, к которому она может уехать навсегда! Вот с этим надо что-то делать! А что?! Придётся подумать.

Наутро папа встал поздно, но мы с Ильюшкой честно ждали его с завтраком, хотя есть хотелось ужасно. Когда мы все четверо сидели за столом, папа вдруг спросил:

– Павел Сергеевич вчера сказал, что его дочка стреляла в кого-то из вас из лука, а потом извинялась. Попала, что ли? Чем это вы так девчонку разозлили? Она сказала, что мальчишка корчил ей рожи, но мне не верится, на вас это не похоже. Сознавайтесь.

Мама подняла голову и с подозрением уставилась на нас. Мы переглянулись, брат толкнул меня под столом ногой, что означало: «Давай ты, врать у тебя получается лучше». Лучше-то лучше, но подготовиться-то я не успел, а плохо соврёшь – папа допросом всё вытащит. А-а, скажу почти правду, Ильюшка поймёт и простит.

– Она из своего окна Илью кока-колой облила, когда он из магазина шёл. Озверела, наверное, от скуки. Мама его потом заставила самого одежду стирать, а то чуть ли не все мухи на него слетелись и даже пчёлы. А чтобы маме не прибавлять хлопот и огорчений, мы сказали, что Ильюшка открыл по дороге бутылку, а кола из неё фонтаном – на него. Вот. А потом он переоделся, вышел на улицу, а она в него опять колой. Не доплеснула – и из лука! Какое зверство! Хорошо, что не попала.

Мама опустила голову, чтобы мы не заметили, что она едва сдерживает смех. Папа заинтересовался:

– Что, прямо так и открыла на вас охоту? Ой, не верится. Давайте выкладывайте, что сделали ей в отместку за колу? Ведь сделали?

Ух! Нелегко с ним.

– Ну-у, я залез на дерево, а оно прямо против её окна, и написал на картонке, что она вылила всю свою колу и теперь будет ходить немытая и некрашеная. А тут Ильюшка как раз и вышел… И чего она так обозлилась? Я же пошутил. Наверное, у неё с юмором плохо…

Папа захохотал, мама тоже смеялась.

– Ну, теперь понятно, почему эта пара всё время сидела на дереве, что-то подобное я подозревала. То-то Илья вдруг полюбил мыться. Девочка хоть красивая?

– Очень! – выдохнул брат.

Я ткнул его ногой.

– Ничего особенного, видали и получше, – сказал я.

И папа с мамой засмеялись опять.

– Вот что, – сказал папа. – Павел Сергеевич хочет, чтобы вы пришли на день рождения его дочери. Если она не будет против, ждите официального приглашения. Почему-то мне кажется, что против она не будет. Ну, что дарить будете, кроме своих персон? Опять нам с мамой думать?

Мы с Ильюшкой сидели на нашем месте за сараем и переживали этот разговор. Подумать было о чём. Во-первых, действительно, что дарить? У неё же, наверное, всё есть. И потом, мы же не знаем её вкусов, что ей нравится. Мне-то в принципе не так уж и важно, понравится ей подарок или нет, а для братишки это важнее всего. Мама с папой, конечно, что-нибудь придумают, но это будет подарок ото всех, а брату нужно, чтобы было что-нибудь только от него. Что же дарить? Цветы? А может быть, котёнка? Рыжего! Мы на рынке недавно видели одну женщину, у которой в коробке были такие милые котята, что всех хотелось взять! Отдавала за рубль в «хорошие руки». А если Рыжая кошек не любит? Или у неё на них аллергия?

И ещё. Ильюшкина рана не могла пройти так быстро, чтобы и следа не осталось. Поэтому поближе к делу надо будет нарочно стукнуться лбом обо что-нибудь, чтобы был лёгкий синяк и след от удара. Только пусть он не перепутает, какой стороной лба стукаться, правой или левой, ведь она наверняка помнит.

Брат на это сказал:

– Опять за своё?!

Но я возмущённо отверг его подозрения в насмешке и объяснил, что его Еленева обязательно вспомнит, что кровавое пятно у него было над правым глазом. И что будет, если она увидит след от удара над левым? Она же всё поймёт! Илья возразил, что лучше он соврёт Лене, что у него есть бальзам для заживления ран и от этого бальзама всё проходит очень быстро и бесследно. Ведь времени прошло уже немало. Сегодня и напишет. И я с ним согласился.

Оставалось решить, как объяснить ей, почему Ильюшка ни разу не сказал ей про брата-близнеца? Пал Сергеич наверняка об этом ей скажет. Вдруг обидится? Ну ладно, если вопрос встанет, скажет, что не хотел перегружать её впечатлениями. Или ещё лучше: боялся, что она будет нас путать. Вот!

А насчёт подарка – мама придумает. Ну и пусть будет ото всей нашей семьи. И ещё нужно, чтобы цветы купили, девчонки цветы любят. А если не позовёт? Мне не очень-то и надо, а вот братишка… Не-е, папа же сказал, что пригласит, а он знает. Ладно, надо обещания выполнять, пойду задачи решать, пока родители работать не позвали. Мне ведь и вправду в олимпиаде участвовать.

Приглашение появилось в почтовом ящике, что висел на калитке внутри, уже на следующий день. С одной стороны на открытке была красиво сфотографирована башня с Ленкиным окном и Ленкой в нём, а на другой сообщалось, что Елена Невельская просит семью Дубровиных прийти к ней такого-то числа на день рождения. Пора было готовиться. Мама принесла наш подарок: перламутровый крестик на тонкой серебряной цепочке в красной бархатной коробочке – очень красивый. Когда его наклоняли, по нему пробегали разноцветные волны, казалось, он сам их испускает, так и хотелось смотреть и смотреть. Где они такой достали? И ещё в коробочке было «свидетельство», и в нём было написано, что этот крестик освящён в церкви священником таким-то, число, подпись и печать этой церкви. Замечательный подарок, молодцы родители!

– Что, нравится? – спросила мама.

Я часто закивал, а Ильюшка обхватил мамину руку и очень выразительно посмотрел на неё.

– Можно я сам его подарю? – попросил он.

И мы с мамой, конечно, согласились.

За два дня до праздника Ленка написала Илье, что она с Пал Сергеичем уезжают встречать маму и вернутся на следующий день, так что писать ей не надо. Мне было интересно посмотреть на Ленкину маму, а для брата это вообще было очень важное событие: понравится ли он ей.

В назначенный день мы, разодетые в новые моднющие рубашки, глаженые брюки и праздничные туфли, вместе с приодетыми родителями – мама даже надела свой старинный, ещё прапрабабушкин гарнитур: серьги, кулон, кольцо и браслет – перешли улицу и встали у ворот замка против стеклянного глаза-камеры. У Ильюшки в руках был расписной картонный пакетик с верёвочными ручками, а в нём коробочка с крестиком, у меня – букет розовых лилий невероятной красоты, купленный папой в Москве. Никогда я таких не видел.

– Назовите себя, – раздалось вдруг непонятно откуда.

Папа назвал.

– Покажите, пожалуйста, приглашение.

Папа показал.

Калитка открылась, нас встретил охранник, не тот, которого отключал папа, и не тот, что драл Илью за ухо. Он громко объявил в микрофон:

– Семья Дубровиных!

И мы вошли.

На лужайке перед домом уже были гости. Ильюшкина Еленева болтала с какими-то расфуфыренными девчонками. Сама она была одета совсем просто: белое платьице, розовые туфельки, маленькие часы на руке – и всё, но почему-то казалась очень нарядной. Услышав объявление о нас, она дёрнулась, но спохватилась, оглянулась на Пал Сергеича, он взял её за руку, и они вместе пошли нам навстречу.

Папа пожал Пал Сергеичу руку, поздравил с днём рождения дочери, мама поцеловала Рыжую – та всё косила глазом на Ильюшку с пакетиком на верёвочках – и повернулась к очень красивой женщине, только какой-то невесёлой, которая торопилась от дома к нам. Наверняка Ленкина мать. Очень похожа.

Илья покраснел, протянул Рыжей пакетик и просипел:

– С днём рождения.

Она сразу вытащила коробочку, открыла, глаза у неё расширились, и она тихо спросила:

– Это мне?!

Ильюшка так удивился, что даже перестал сипеть:

– Конечно! День рождения ведь твой!

Ленка закричала:

– Мама, Пал Сергеич!

Все стали заглядывать в коробочку, восхищаться, прочитали вслух свидетельство, а я стоял с букетом, закрывавшим моё лицо, и молчал. Пал Сергеич тихо шепнул папе, но я услышал:

– Точное попадание. Твои технологии?

Папа так же тихо ответил:

– Побочный результат. Вот и пригодилось.

Ленка наконец вытащила крестик из коробочки – он осветился розовым светом – и надела. Наша мама достала из сумочки зеркальце, Ленка взглянула на себя, гордо повернула голову направо, налево, вздохнула и накрыла крестик ладонью.

Ильюшка сказал:

– Цветы тоже тебе.

Ленка подняла глаза, и я подал ей букет.

Рот у неё открылся, она глянула на Ильюшку, потом на меня, опять на Ильюшку, помотала головой, ещё раз на меня и спросила:

– А кто из вас настоящий Илья?

Все засмеялись, Ленка покраснела, тут же схватила моего брата за руку и потянула к остальным гостям:

– Пошли.

Крестик на её шее играл лёгкими волнами света. Здо́рово получилось! Молодцы наши папа с мамой!

Потом объявили, что приехали ещё какие-то гости с мальчиком. Парень – так себе, потом ещё гости, без детей, опять с детьми. Взрослые стояли, разговаривали с бокалами в руках, подносы с бокалами и тарелочками с маленькими бутербродами стояли на столиках, расставленных на лужайке. Ильюшка возле своей Рыжей уже ничего вокруг не видел. Я подошёл к двум парням, которые болтали с одной девчонкой, она была очень даже ничего из себя.

– У нас «порше панамера», зверь-машина, – говорил один и взглядывал на девчонку. – Она с места…

– Кто теперь ездит на «порше»? – перебил его другой. – Мой отец покупает «майбах», вот это автомобиль! – И тоже поглядел на девчонку.

Девчонка отвернулась от них и увидела меня. Оглядела с головы до ног, наморщила нос и вдруг затараторила:

– Привет! А ты кто? А у тебя кто отец? А какие у вас машины? Мой отец хочет купить «мерс концепт», а я хочу, чтобы «бентли». Это настоящий шик. А где собираетесь отдыхать в этом году? Меня мать опять тащит во Флориду, ей там нравится, а мне нет: народу полно, магазины бедноваты. Для шопинга лучше ездить в Европу. А отдыхать лучше на островах, буду давить на отца, дочь я ему или нет?! А где ты учишься? Все уже учатся в Англии, надоело в толпе, лучше уж в Швейцарии, а ты как думаешь?

Парни глядели на неё раскрыв рты.

Я сначала пытался сказать, что учусь в Москве, что отец – инженер, что отдыхаем на своей даче, но сло́ва не успевал сказать, как она перескакивала на что-нибудь другое. От этого треска я просто окосел, но тут как раз объявили о чьём-то приезде, я сказал, что мне нужно с ними поздороваться, и отвалил.

Когда я оглянулся, она смотрела мне вслед и смеялась. Ишь ты, надо мной, что ли? Ничего себе! Ну и ладно, пусть смеётся. Подумаешь, принцесса Бентли!

Я нашёл папу, он разговаривал со своим Пал Сергеичем, и было видно, что их друг от друга не оторвать. Но я всё же дёрнул его за рукав и спросил, где мама. Он оглянулся, всё сразу понял и спросил:

– Что, скучно? Найди маму, она в библиотеке, во-он там. Ей тоже скучно, иди к ней…

Мама правда была в библиотеке, она стояла, читала какую-то книжку и курила. Она очень редко курит, и это означает, что она в опасном настроении. Я не решился к ней приставать и сказал, что мне скучно и я хочу что-нибудь здесь почитать. Мама кивнула, не отрываясь от книги.

Библиотечная комната была большая, в ней были низкие столы с газетами и журналами, диванчики, полки с книгами, а между полками очень удобные закутки с креслами. Я нашёл на полке толстенную книгу про насекомых с цветными картинками, открыл и увидел муравья во всю страницу с описанием и со всякими историями про них. Я радостно вздохнул, плюхнулся в кресло и стал читать.

Совсем рядом заскрипел диванчик, я выглянул из-за полки и увидел, что на него усаживаются две тётки, с бокалами в руке, обе в кольцах, серьгах, кулонах, блестят, как новогодние ёлки. Ничего, красивые, только какие-то неприятные, особенно вторая, лицо такое надменное, недовольное, словно её сюда силой затащили и ей всё здесь противно. Недовольная сразу начала громко говорить, что Павлу Крутову повезло заиметь такой замечательный участок, но так бездарно его обстроить!.. Вот она бы… Вторая тётка сначала поддакивала, а потом всплеснула руками и вскрикнула:

– Дорогая, на вас новые украшения. Какая прелесть! Где вы их купили? Не в Венеции? Там, конечно, очень красивые вещи, но цены…

Недовольная сразу расплылась в улыбке и стала рассказывать о том, где, что и как она покупала и сколько это стоило, как она торговалась, вторая стала охать и восторгаться, но я продолжал читать про сражения муравьёв с термитами и уже ничего не слышал. Вдруг одна из тёток громко сказала:

– Милочка, принесите мне шампанского, видите, мой бокал уже пуст…

– И мне тоже принеси… – это уже вторая.

Кому это они? Я выглянул: моей маме, оказывается! Ух ты! Мне стало даже интересно. Мама улыбнулась, положила сигарету на пепельницу, вышла и вернулась с двумя бокалами, один передала тётке, а из второго стала не торопясь пить сама, курить и читать свою книжку. Вторая тётка, которая недовольная, подняла голос:

– Не поняла! А мне?!

Мама снова улыбнулась:

– Принести три бокала не получилось, только две руки. Вы сама можете пойти взять.

– То есть как «сама»? Я же тебе сказала! Да ты кто такая?!

– Гостья, как и вы.

– Как я?! Да я жена Василия Сидякина! – Диван скрипнул: тётка вскочила.

Я высунулся из-за полки: вдруг она решится напасть на маму, тогда я сзади дам ей книгой по голове. Тётка шагнула к маме и словно наткнулась на мамин чуть прищуренный взгляд, затопталась на месте, закашлялась и спросила совсем другим голосом:

– Что это у вас за гарнитур такой интересный? Старинный… Дорогой? Не продадите?

– Нет, – ответила мама и стала глядеть на тётку – не будет ли продолжения.

Но та только переминалась с ноги на ногу и молчала.

Мама пожала плечами, поставила недопитый бокал на столик, погасила сигарету, положила книжку и неторопливо вышла из библиотеки. Тётка обернулась к своей подруге:

– Нет, вы подумайте, какая хамка! Кто такая, не знаете? Платье, туфли не «ах!», но и не дешёвка. А бриллианты – редчайшие, я таких ни на ком из наших не видела: розовые, крупные, чистые… Работа старинная. Откуда у неё такие? Кто её муж? Надо бы о ней разузнать, пойду скажу Василию, пусть выяснит у Павла… – И она вышла.

Вторая тётка смотрела ей вслед и довольно улыбалась.

Потом был ужин, нас кормили отдельно от взрослых. Вкусно. Я оказался рядом с той девчонкой, что говорливая, с Ирой. За столом оказался ещё один мальчишка, он мне сразу не понравился: жирный, морда надутая, замшевые штаны с бахромой, как в фильмах про индейцев, ковбойская рубаха на кнопках, красная, вся в лейблах, ковбойские сапожки и ковбойская шляпа над важной круглой мордой, он в ней и за стол сел. На шее – цепь. Под ремнём от штанов ещё пояс, а на нём две кобуры с пистолетами – ну чучело!

Пока сидели за столом, он всё жрал и пялился на Ленку, а когда поели и пошли танцевать, он схватил Ленку за руку и сказал:

– Со мной танцуешь. Ты теперь моя девочка.

Ленка так удивилась, что даже онемела, потом опомнилась и сказала:

– С тобой не танцую. И твоей девочкой никогда не буду. У меня хороший вкус. Понял?

А этот тип побагровел от злости и заявил:

– Будешь. Я всегда добиваюсь, чего хочу!

Тут к нему подошёл Илья, отодвинул его плечом и ласково посоветовал:

– Ты иди, ещё поешь, у тебя это хорошо получается. И посмотри, как мы танцуем.

Тот поднял растопыренную пятерню и начал:

– Да я тебя…

Но я сзади положил ему руку на шею, развернул его к себе и сказал:

– Послушайся умного совета, свиноковбой, а не то испортишь себе праздник.

Остальные глядели на нас во все глаза и молчали. Вдруг Ира прыснула и засмеялась, а за ней засмеялись все. Этот свин аж посинел, поглядел на меня, на Ильюшку, на девчонку, буркнул: «Ничего, ещё пожалеете!» – и убежал.

Вернулся он с этой недовольной тёткой в бриллиантах, та уставилась на Ленку и спросила судейским тоном:

– Ты почему отказалась танцевать с моим сыном?!

Ленка даже не поняла сначала, а потом покраснела и сказала:

– Потому что хочу танцевать с ним, – и показала на Илью. – Это ведь мой день рождения, правда?

– А кто он такой, этот мальчишка? Кто его отец?

– Он наш сосед. А его папа – инженер.

Тётка аж растерялась:

– Как – инженер? Какой инженер? Простой инженер? Как он сюда попал? Откуда он? Из того свинарника, что напротив?

– Он старый друг Пал Сергеича, они вместе воевали! – крикнула Ленка.

– Ну и дружили бы себе где хотят, а сюда зачем их звать?

Меня и так трясло от злости, а тут я не выдержал и выдал цитату, которую прочитал, не помню уж в какой книжке. Ну, может, подправил слегка:

– Человек остаётся Человеком и в свинарнике, а свинья и во дворце… – и испугался: всё-таки она взрослая, а я в гостях…

Все онемели, а тётка застыла как статуя, потом побагровела и завизжала:

– Сопляк! Да как ты смеешь! Я этого дела так не оставлю! Да я тебя… Да я вас всех… Алик! Мы немедленно уходим из этого притона! – схватила своего ковбоя за руку и утащила.

Все стояли потрясённые. Вдруг эта Ира заявила:

– Молодец! Так с ней, дурой, и надо, – и стала хохотать.

А за ней и все остальные, кто осторожно, кто от всей души. Всем стало легко, и день рождения продолжился.

А она совсем не пустышка, эта Ира. Мы с ней всё время танцевали, разговаривали… Интересно. И вообще, она очень симпатичная. Глаза большие, серые, внимательные. А ноги у неё уж точно не хуже, чем у Ленки.

Когда мы все вернулись домой, папа поставил нас с Ильёй перед собой и спросил:

– Что там у вас произошло в вашей «детской»? Отчего эта «ювелирная витрина» вылетела оттуда как ошпаренная и убралась со своим свинёнком и мужем? Он-то никак уходить не хотел. Сознавайтесь, ваша работа? Только не врать, дело может оказаться серьёзным.

Пришлось рассказать. Мама покачала головой. Папа выслушал всё до конца и засмеялся:

– Молодец девочка, хорошо ответила. Без грубости поставила хамку на место. И ты тоже неплохо сказал, хоть и не должен был так разговаривать со взрослым человеком. Ну, ничего, посмотрим. И ещё: не бегите туда каждый раз, как только пригласят, если не хотите надоесть. У вас есть свой дом и свои обязанности. Увидят это, будут больше уважать. Ты ведь не хочешь, Илья, надоесть Елене? И не стесняйся советоваться с мамой, она лучше нас разбирается в таких вопросах, и Лена ей нравится. Ну, разошлись по делам, по забавам. Внеклассную читаете? Алексей, как дела с подготовкой к олимпиаде? Вопросы по задачам есть?

Эта Ира осталась у Рыжей в гостях на неделю. Два раза Рыжая приглашала нас с Ильюшкой, мы ходили. Было весело. А потом мы пригласили их, и Ленка с Ирой пришли к нам, а с ними охранник – здоровый мужик, Николай. Брат со своей Еленевой болтали в нашей бедненькой беседке, а я, Ирка, Николай и мама пили на кухне чай у открытого окна. Николай рассказывал всякие истории из своей жизни, весело восхищался, как ловко папа отключил их обоих сразу, мы смеялись, и вдруг раздался дикий визг: Ленка!

Мы и опомниться не успели, а Николай уже вылетел в окно, кувырнулся и оказался на ногах с пистолетом в руке. Я, уж не помню как, тоже выпрыгнул в окно, шлёпнулся на брюхо, как лягушка, сразу вскочил и увидел, что какой-то парень убегает и тащит Ленку за волосы.

Николай пальнул в воздух, тот придурок сразу бросил Ленку и дунул во всю мочь к калитке. Я кинулся за ним и увидел, как он прыгнул в машину и та рванула, завизжав колёсами. Выскочила мама и подруга Ирка, они бросились к Ленке, а Николай уже вёл другого парня, завернув ему руку к затылку. У того из носа капала кровь, под глазом наливался здоровый фингал. За ними шёл мой брат, держась за шею. Ленка и мама сразу кинулись к Ильюшке, а Ирка подскочила ко мне, серые глаза во всю ширь, и почему-то шёпотом спросила:

– Это что, похищение?

И тут меня как пронзило: этот урод Алик хотел украсть Ленку, а может быть, и моего младшего! Да он что, ненормальный?! Или это его мамаша организовала? Да ведь… Я аж захлебнулся. Ирка побледнела и опустилась на крыльцо.

Мама обнимала Ильюшку с Ленкой и вела их к дому. Николай пристегнул незнакомца наручниками к замку́ на крышке колодца, вытащил из кармана переговорку – «уоки-токи» называется почему-то, а-а, вспомнил, это с английского: «ходить-говорить» – и сказал:

– Федя, возьми кого-нибудь из ребят и сюда, напротив… Попытка похищения, дурная какая-то… Одного я поймал… Давай быстрей, придёшь – расскажу… Нет, повторной не будет… Уверен… Вере ничего не говори: лишние хлопоты. Сергеичу скажем, пусть сам решает.

Когда к нам вбежали два охранника, Ирка-подруга всё ещё тряслась, Ленка была бледная, но понемногу розовела, а Ильюшка, похоже, даже не испугался, будто для него привычное дело, когда за шею хватают и тащат.

Николай сказал своим:

– Пошли поговорим с этим, пока не остыл. Пришлось его попортить слегка: за нож хватался. Екатерина Алексеевна, я тут у вас кухонный тесак возьму? Страху на гада нагнать, чтобы не задумывался с ответами. А вы уж все пока здесь побудьте.

Николай пришёл минут через десять.

– Всё ясно. Надо же, погань какая! Их нанял какой-то толстый пацан, дал по сто баксов, обещал ещё по двести, когда притащат Лену и Илью. Назвался Аликом, фамилии его не знает. Кто за Леной и за вашим домом следил, не знает. Адрес и время им сказали перед выездом. Поехали втроём, один остался за рулём. Он и познакомил их с этим толстым Аликом. Он же сказал, что у этого пацана папаша – какая-то важная шишка, да и сам этот свинёнок надувался, будто африканский диктатор. Эти двое через забор перелезли на соседний участок, оттуда так же – на ваш. Им повезло: Илья с Леной оба сидели в беседке. Мы их отсюда увидеть не могли – моя ошибка. Расслабился в покое. Сейчас этот напишет всё, что знает, и уведём его. По его показаниям всех найдём, а уж что с ним делать, пусть Пал Сергеич с вашим Иваном Ильичом решают. И вы все – к нам, пожалуйста, на всякий случай. А здесь кого-нибудь оставим, тоже на всякий случай.

– Этот толстый гад – Алик Сидякин, сын Василия Сидякина, – сказал я. – Он нам ещё на дне рождения грозил.

– И я то же подумал, – сказал Николай. – Достойную смену Василий Степаныч растит себе… Слушай, Алексей, а тебе и Илье имена выбрали в честь ваших дедов с материнской и отцовской стороны? Екатерина Алексеевна, а как вы их различали, когда они ещё не знали своих имён?

– А мы нарисовали старшему, Алёше, крестик на пяточке и подновляли каждый раз после купания, – ответила мама.

Ира засмеялась.

Папа приехал через два часа, завёл машину во двор и сразу же ушёл к Пал Сергеичу.

Вернулся злой и весёлый – мама такого его настроения просто боится. Он рассказал нам, что они с Пал Сергеичем звонили Сидякину, тот заявил, что ничего об этом ужасе не знает, что ничего подобного его сын учинить не мог. Но когда ему сказали, что одного из похитителей захватили и он опознал по снимку его сына, заахал, закудахтал и сказал, что обязательно во всём разберётся. Он уверен, что Алик здесь не виноват. Он, наверное, так захотел пригласить их в гости: вроде бы похищение, «прикольно, ха-ха», а исполнители всё испортили. Сказал, что лучше уладить дело полюбовно, полицию в это дело не надо вмешивать: «Вы же знаете, какая в этом районе полиция», а парня, которого мы захватили, он у нас заберёт и сам его накажет. И Алику тоже сделает серьёзное внушение. А Леночке, конечно, от него будет большой подарок и этому мальчику, который старался её защитить, – «Какой молодец!» – тоже. И он очень рад, что встретил в Павле и Иване понимание и что этот небольшой инцидент можно считать исчерпанным.

– Ну и что? – спросила мама. – Вы это дело так и оставите? Отдадите ему свидетеля – и молчок? А может, ещё и выпьете с ним за мир и дружбу?

– Я этот его подарок ему в морду кину, – проскрипел Ильюшка, красный от злости.

И я сказал, что это правильно.

– Отдадим, – тяжело сказал папа. – И вид сделаем, что с ним согласны. А будет нужно, и выпьем. Затевать судебную тяжбу бесполезно: ничего вроде бы не случилось, никто не пострадал, кроме этого парня-похитителя. У этого Сидякина адвокаты – гиены и районная администрация в заднем кармане брюк. Ещё и Николая обвинят в превышении предела необходимой обороны. А вот де́ла мы так не оставим. Слушай, Катя, и вы двое: во-первых, обо всём – молчок. Особенно ты, Илья: Елене – ни слова: утечёт информация, для всех опасно, а для неё больше всех. Сумеешь? Хорошо. Во-вторых, сюда приедут двое моих ребят, и если вдруг кто-нибудь поинтересуется, их наняли тянуть водопровод в дом. Что бы они ни делали, ничему не удивляться, вопросов не задавать. Представятся как Кирилл и Мефодий. Назовутся по-другому, сразу звонить охранникам Павла, вот вам для этого тревожный звонок: нажать кнопку – и всё.

– Ты думаешь, Сидякин знал о похищении? Зачем ему Лена с Ильёй?

– Не думаю, что знал. Но если бы удалось украсть детей, потом устроил бы целое представление: он нашёл их, он вернул их родителям, он спаситель. Павел сказал, что Сидякин захотел войти в долю в его банке. Павел отказался, а в последнее время увидел, что кто-то активно перекупает у акционеров акции его банка. Покупатели разные, но он чует за этим одну руку. Похоже, что Сидякин. Соберёт большинство акций – контрольный пакет – и станет хозяином банка. Сейчас хорошо бы выпустить дополнительные акции, тогда Сидякину контрольный пакет не собрать, на это нужны большие деньги, а чтобы получить у Центробанка кредит, требуются очень серьёзные основания, ну и так далее. В общем, ситуация опасная. А вот что этому негодяю нужно от нас, пока не знаю, но думаю, что скоро выяснится. Ну что ж, похоже, война началась. Не бойся, Катюша, не первый раз, справимся. А вы двое чему радуетесь? Война – штука опасная и тяжёлая.

Утром второго дня мама вышла из дома и увидела, что в дверях открытого сарая сидит незнакомый мужчина и возится с какой-то штукой, лежащей у него на коленях. Мама взялась за сердце. Мужчина встал, за его спиной в сарае появился второй. В глубине сарая виднелись раскладушки.

– Доброе утро, Екатерина Алексеевна, – сказал мужик. – Меня зовут Кирилл, а это мой друг Мефодий. Вы уж нас извините за самоуправство, но Иван Ильич сказал, что вы в курсе.

Мама выдохнула:

– Да-да, конечно. Вы позавтракаете с нами?

– Спасибо, мы уже перекусили. А вот обед можно будет принести сюда? Как-нибудь не очень заметно. А пока не обращайте на нас внимания.

Эти двое что-то делали в сарае за закрытой дверью, а если выходили оттуда, то как-то так, что мы не замечали. В обед мама зашла в сарай и вынесла оттуда старый чемодан, дома вымыла его, а потом отнесла обратно в сарай, но уже с обедом. Посуду потом вынесла в ведре, ведро оставила на кухне. Здо́рово! Наша мама – конспиратор: даже если кто-нибудь станет следить, ни за что не догадается, что в сарай носят еду для двоих людей. Вечером приехал папа, переоделся и тоже пошёл в сарай: мало ли зачем хозяину дачи, ну, опекуну хозяев, нужно в свой сарай. Он вернулся очень довольный и сказал маме и нам:

– Молодцы ребята! Завтра закончат установку охранного контура и в доме, и вокруг всего участка. Теперь и кошка не пробежит незамеченной, всё фиксируется. Поняли, братья-разбойники? Все ваши проделки теперь будут нам с мамой известны, и доказательства вашей преступной деятельности лягут на стол родительского суда! И не увернуться вам от справедливого наказания! А если серьёзно, это надёжная защита.

Папа теперь часто оставался на даче на день-два. Работал по дому, руководил своей фирмой через компьютер, командовал по скайпу. Кирилл и Мефодий то появлялись, то исчезали, мы уже привыкли, что они вроде бы есть, а вроде бы и нет их.

В этот день мама уехала в Москву, и мы остались с папой. Ближе к вечеру постучали в калитку, папа открыл, там стоял Сидякин с бутылкой в руке, улыбка до ушей, с ним какой-то тощий мужик в очках с дипломатом и два «шкафа», явно охранники.

– Иван Ильич, дорогой, уж извини меня, приезжал в администрацию по делам и решил к тебе заглянуть, наудачу. Рад видеть, рад. Не прогонишь?

Папа весь расплылся в улыбке:

– Заходи, заходи, Василий Степаныч, и вы заходите, гость в дом – радость в дом. Сейчас соберу что-нибудь на стол, жена уехала! Не обессудьте, что есть в доме – всё от души.

– Ничего, ничего, Иван Ильич, не беспокойся, у нас всё с собой. Ребята, заносите…

– Обижаешь, Василь Степаныч, неужели не нашёл бы чем встретить дорогого гостя?

– Ну, извини, извини, не везти же обратно. В следующий раз буду знать…

Сидякин со своим тощим мужиком и «шкафами» вошли в дом, папа пригласил к столу. Охранники встали по углам. Мы с Ильюшкой тоже влезли, стараясь быть не очень заметными. Сидякин нас, однако, заметил сразу и закричал:

– Ребята, вы уж извините моего оболтуса, юмор у него неожиданный, я уж ему всё высказал, что о нём думаю. Вот вам от него и от меня подарок – коньки-ролики! Катайтесь на здоровье. Он парень неплохой, ещё подружитесь с ним.

Один из охранников выдал нам по здоровенной коробке. Ильюшка побагровел, вот сейчас, чего доброго, кинет коробку. В Сидякина – вряд ли, а вот на пол – вполне может…

Я поскорее ткнул его локтем и заголосил:

– Ой, спасибо, Василий Степанович, это же мечта наша, мы же деньги на ролики копим, ой спасибо вам и Алику! Пусть и он на нас не сердится, – и ещё раз ткнул Ильюху локтем. Дошло наконец.

Он тоже буркнул:

– Спасибо. А можно мы пойдём их примерим?

– Конечно, идите, – сказал папа.

И я просто увидел, что он доволен мной, тем, как я заткнул младшего.

– Ну и что? Мерить будем? – спросил брат, когда мы поднялись наверх. – Всё равно я на его поганых роликах кататься не буду.

– Это твоё дело, здесь и кататься-то почти негде, не на шоссе же. А вот отцу важно, чтобы ты сказал, что примерил, ты же видел, какую он с этим Сидякой политику ведёт. Даже пьёт с ним.

Я вытащил ролики из коробки и пожалел, что мы не станем на них кататься, – это был высший класс. Всунул ногу в один ботинок – чуть велики, но это даже лучше – на вырост. А пока натолкать ваты в носок – и всё… Я вздохнул и снял ботинок.

– Не купишь, гад, – пробормотал я.

Ильюшка молча кивнул.

Было очень обидно.

Мы вышли благодарить Сидякина. Он как раз прощался с папой:

– Очень рад был повидать тебя, Иван Ильич, но – труба зовёт. Ты уж без меня обсуди всё с Анатолием Михалычем, он в курсе всех моих дел, да и все хитрости знает лучше меня: юрист он классный. А мы с тобой ещё не раз выпьем за удачу дел наших общих. Ну, здоров будь! – И он вышел. «Шкафы» двинулись за ним.

За калиткой зафырчала машина. Уехали.

Этот тощий юрист придвинулся к столу:

– Ну что ж, Иван Ильич, дела есть дела. А мальчикам, может, лучше погулять пойти, чего им наши скучные разговоры слушать?

Папа повернулся к нам и кивнул. Мы вышли из дома. Не сговариваясь, обошли дом вокруг, пригнувшись, вернулись к окну, за которым юрист вёл переговоры с папой, и уселись под ним.

Говорил папа, слышно было хорошо:

– Михалыч, по завещанию эта дача не моя собственность, а мальчишек моих. И они продать её не могут, пока не женятся. Тётка моя позаботилась. Не любила она меня. Так что я здесь только управляющий, и прав у меня никаких нету. Отказаться от наследства они могут, но только в восемнадцать лет, и то через суд. А если откажутся, участок со всем, что стоит на нём и ещё будет построено, переходит в собственность КПРФ. А чего это вдруг Степанычу этот участок понадобился? И дача у него наверняка есть, да и за границей вилла небось где-нибудь на Лазурном Берегу… Неужто у меня здесь клад зарыт? Надо будет поискать!

– Какой клад, Иван Ильич, все клады давно найдены и пропиты-проедены. Просто у Василия Степаныча слабое место есть – жена его. Против неё он оборону не держит, она от него чего хочет добивается. А тут приспичило ей, насела – не слезает: «Купи четыре участка напротив крутовского замка. Уж я такое там построю – все ахнут! Не могу смотреть, как Пашка Крутов своим владеньем чванится! Голодранцем был, замок от жены получил, а туда же!» И сын его тем же голосом на ту же тему: хочу там жить – и всё. Он и не устоял. А что касается завещания, найдём лазейки, всё устроим. Было бы ваше с женой согласие, Иван Ильич. Кстати, завещание у тебя здесь, с собой? Про участки, соседние с вашим, я уже разузнал: купить их можно. Дело только за вами. Продай, Иван Ильич, цену Василий даст хорошую. Вы на эти деньги в другом месте вдвое больше земли купите, да ещё и на особняк останется.

Я вдруг понял, что мы с Ильюшкой сидим, вцепившись друг в друга, и не дышим. Что скажет папа?! А он молчит. Наконец мы услышали длинный папин вздох и слова:

– Не один я решаю, Анатолий Михалыч, у меня тоже жена есть, сыновья опять же эту дачу полюбили. Подумаю, посоветуюсь. Да и не верится, что даже вы сумеете через завещание переступить. Тётка наверняка секретарям КПРФ сообщила, что в нём написано, и они следят. Сложно всё это, непонятно.

– Сейчас решать надо, Иван Ильич. Нельзя такой фарт упускать. Вдруг завтра мадам Сидякина передумает или цены упадут. Опять же дача у вас не застрахована, гроза какая-нибудь, молния – и нет дачи, а горелый участок в цене падает. Всё может случиться, в такое время живём. Решайте быстрее. Посоветуйся с женой. Мы с Василь Степанычем ждём твоего звонка в ближайшее время. А насчёт наших возможностей – не сомневайся, всё сделаем быстро и надёжно. Увидишь.

Нам уже было понятно, что папа изображает простачка, чтобы выведать побольше, и дачу нашу не продаст. Заскрипели стулья, и мы с Ильюхой быстро уползли за угол, чтобы этот поганый Анатолий Михайлович нас не увидел, когда будет уходить. Как только за ним захлопнулась калитка, мы вскочили в дом. Папа говорил по телефону:

– Всё записали?.. И разговор, и видео?.. Отлично. А как с машиной?.. Молодцы… Что-что? Где сидели?.. Ну, лихие ребята! Ладно. Спасибо.

Папа повернулся к нам:

– Ну, братья-разбойники? Под окном подслушивали? Разведчики из вас как из карася запевала. О том, что из сарая вы видны, как тараканы на тарелке, не подумали. Всё слышали? Будем продавать?

– Нет!!! – крикнули мы с братом в один голос. – Ни за что!

– Так. Ещё раз предупреждаю: никаких самостоятельных действий, никаких разговоров об этих делах, всё может провалиться из-за случайно сказанного слова. Эти люди очень опасны. Как вы будете жить, если из-за вашего непослушания и самодеятельности случится что-нибудь с мамой? Или со мной? А как мы с мамой будем жить, если в беду попадёте вы?

Голос у папы вдруг стал глухим, и до нас дошло! До самого донышка, до самого тёмного уголка дошло, что он прав. Что ему и так трудно, а тут ещё приходится следить, чтобы мы ничего не напортили. Мы повесили головы и ткнулись в папу лбами, а он обхватил нас за плечи.

Мама вернулась вечером, и папа сразу же уехал в Москву. Он вернулся следующим днём, и мы видели, как он кладёт в буфет конверт с тёткиным завещанием. Это было непонятно и удивительно, но спрашивать у папы мы не стали: нельзя! Может быть, узнаем когда-нибудь, а сейчас надо терпеть и не лезть во все эти дела.

А тут ещё Ленка сообщила, что скоро приезжает её папа и надо готовиться бежать с ним. На брата было больно смотреть, а она ещё вздумала советоваться с нами, что ей надеть и что взять с собой. И это при том, что здесь в полном ужасе и потрясении останутся её мать, Пал Сергеич и, конечно, Ильюшка. Неужели все красивые девчонки такие дуры и эгоистки, что способны думать только о себе?

Я и сказал ей:

– А ты лучше возьми с собой маму и отчима! Ты же отца своего не знаешь, а они тебе родные люди. Пригодятся на первое время. Потом отошлёшь обратно.

Она замерла, сверкнула на меня глазами и закричала:

– Ты злой, Алёшка! Илья так никогда не скажет! – И вдруг заревела. – Думаешь, мне легко? Думаешь, я не понимаю, как им будет плохо? А мне хорошо здесь сидеть взаперти, ездить под охраной, выпрашивать кого-нибудь в гости… За границу с мамой, в школу в Англию и то нельзя, там мой отец может подать в международный суд, чтобы меня ему отдали, и меня заберут жить в какую-нибудь назначенную семью, пока суд не кончится. Мне это Пал Сергеич рассказал. А в Америке – демократия и свобода! И я там буду свободна! Илья, ты почему молчишь? Ты думаешь так же, как и он?!

– Как бы я ни думал, всё равно я буду тебе помогать, – тихо ответил Илья.

Меня как током пробило.

Когда мы пришли домой, Ильюшка залез в нашу с ним комнату и засел там, загородившись ноутбуком, будто он читает внеклассную литературу. Мама время от времени поглядывала наверх и вздыхала. Я тоже поднялся и уселся со своим ноутом рядом, решать задачки. Ильюшка уже полчаса читал одну и ту же страницу, когда к нам поднялась мама. Она подошла к младшему, поцеловала его в макушку и сказала:

– Павел Сергеевич очень серьёзно отнёсся к желанию Лены уехать с отцом в Америку. Он давно уже через своих людей разбирается, что собой представляет её отец. Сейчас и наш папа помогает ему. Только не нужно этого говорить Лене, – и ушла.

Ильюшка всё так же молча сидел за компом, но это был уже другой человек.

– Всё равно станешь ей помогать? – спросил я.

Он повалил меня на кровать и стал колотить подушкой.

На следующий день у нас с Ильюшкой был праздник: мы все поехали купаться на озеро, километрах в десяти от нас. Брат, конечно, настучал на компе своей Леночке о предстоящем купании, и она провожала нас взглядом из своего окна, когда мы все вместе шли мимо её башни. Мама помахала ей рукой, она улыбнулась в ответ, но, по-моему, ей больше хотелось заплакать. Конечно, она может пойти в свой бассейн, но это совсем не то, что с нами на озеро. Бедная!..

Мы плавали, загорали, съели-выпили всё, что взяли с собой. Чудесно! Этот день не испортило даже то, что мама после приезда устроила нам душ, чтобы смыть всю заразу, которая могла попасть на её любимых сыновей из озера, где купается неизвестно кто. Даже бомжи.

Вечером, когда мы уже были в постелях, папа зашёл к нам и сказал:

– Есть серьёзный разговор, парни. Вы уже наверняка знаете, что Лена не родная дочь Павла Сергеича и что объявился её родной отец, который хочет увезти её в Америку. И не изображай удивление, Илья, всё равно не поверю. Одна попытка уже была, и Павел относится к этому очень серьёзно. Он попросил меня помочь ему, и мы стали проверять этого её родного отца. Не нравится он мне, сильно не нравится. Как бы опять не было похищения, на этот раз не такого глупого, как в прошлый. Если что-нибудь знаете об этом, не скрывайте, здесь важна каждая мелочь.

Папа очень внимательно посмотрел на нас и продолжил:

– Теперь другое. Вы из-под окна слышали, что этот клоп, адвокат Сидякина, предлагал мне продать нашу, пардон, вашу дачу и спрашивал меня, где тёткино завещание. Я не ответил, но изобразил смятение и оглянулся на буфет, чтобы он это заметил. Вчера я сделал копию этого завещания и вложил её в конверт вместо оригинала, а оригинал оставил в сейфе на работе. Пока мы были на озере, нас навещали. Камеры, которые поставили мои ребята, зафиксировали двоих, которые залезли в дом. Вот теперь я вижу, что ваше удивление совершенно искреннее: да, камеры. Ладно, успокойтесь, в вашей комнате камер нет. Завещание в конверте подменили. В поддельном написано, что мы с мамой, как опекуны, имеем право продать дачу или отказаться от наследства. Если откажемся, дача перейдёт в собственность администрации района и может быть продана ею любому лицу. И можете быть уверены, что лицом этим будет Сидякин. Не сомневаюсь, что экземпляр завещания, который хранится у нотариуса, они тоже подменили. Таким образом, если мы с мамой не захотим продать дачу, единственным препятствием становитесь вы двое. Если вас украдут, то мы с мамой, конечно, подпишем любой отказ от завещания, а этого ни вы, ни мы с мамой не хотим. Увезти вас с дачи куда-нибудь – опасно: и разыскать смогут, и меня с моей защитой там не будет. И они насторожатся: чего ради отослал, не заподозрил ли чего-нибудь? Поэтому мы с Павлом договорились, что вы пока переедете жить в его замок, там вы будете в полной безопасности. Закройте рты. Время от времени будем брать вас домой, чтобы там, в гостях, не надоели и от дома не отвыкли. Надеюсь, что если вы узнаете или заметите что-нибудь важное, то поставите меня в известность. А я завтра, чтобы оправдать ваш переезд в дом моего военного друга, изображу ремонт нашего второго этажа. Ну, спокойной ночи, малыши.

Какое там «спокойной ночи»! Я лежал и думал: сказать папе про Ленкиного отца, про то, что он скоро приедет и она с ним убежит в Америку? Сказать – значит предать её, а не сказать – навредить и ей, и Пал Сергеичу, и её матери. И Ильюшке, конечно. Но она сразу подумает на нас с братом, она же только нам об этом сказала, и пропала его любовь. А если она убежит в Америку – не пропала? Может, и не пропала, вдруг ей там не понравится, и она вернётся. Нет, не вернётся, её папаша не отпустит. Или она встретит там какого-нибудь актёра, Голливуд же рядом… Что же делать? Ладно, пока ничего, папаша её ещё не явился. И тут же я услышал, как почти то же самое сказал братишка: оказывается, он думал о том же, что и я. Да-а, страшновато даже мне. А уж ему…

И ещё я подумал: пригласит Ленка опять свою подругу, эту говорливую Ирку? И совсем она не такая уж говорливая… И заснул.

На следующий день мы перетащили свои ноутбуки и кое-какие личные вещи в замок. Нас с Ильюшкой поселили в другой башне, наискосок от Ленкиной. Мы волновались, как будем с ней договариваться, ведь мобильник у неё отобрали. А связь по электронной почте нужно тщательно скрывать. Но оказалось, что в каждой комнате имеется внутренний телефон и можно разговаривать хоть с Ленкой, хоть с бассейном, хоть с охраной. А у нас дома такой телефон не нужен, даже если кто-то неизвестно где на участке, крикнул – и всё. Получится даже быстрее.

В замке было всё: и бассейн, и оранжерея, и теннисный корт, и библиотека, и спортзал со всякими тренажёрами. Мне даже как-то неуютно стало. И я подумал: а хотелось бы мне, чтобы и у нас было всё такое же? Наверное, всё-таки нет. А почему? Не знаю. А Ильюшка, по-моему, всего этого даже не заметил, для него главное – была бы рядом его рыжая Леночка.

А на второй день во двор въехал «мерседес», и из него вылезла подруга Ирка. Не врала: действительно, у её папаши – «мерседес». Я внимательно поглядел на брата, но он пожал плечами и сказал, что он здесь ни при чём, он Ленке ничего не говорил, она сама захотела её позвать. Так сказал, что я поверил, я же всегда вижу, когда он врёт. И я подумал: вдруг эта Ирка сама напросилась, потому что я ей понравился? Хм… Этого ещё недоставало… Но всё равно хорошо, что она здесь, а то Ильюшка всё время со своей Рыжей, и я получаюсь третий лишний. А так – я с Иркой, и не скучно.

Папа приходил каждый день и подолгу обсуждал что-то с Пал Сергеичем в стеклянной беседке. Мы с Ильюшкой помирали от любопытства, но спросить у папы не смели: будет нужно – сам расскажет. Я как-то сказал Ирке, просто так, что интересно, о чём они беседуют с такими серьёзными лицами, а она пожала плечами и вдруг, глядя на них, заговорила:

– «Мне сегодня позвонил директор „Ставбанка“ – у них в залоге пакет наших акций – и сказал, что ему предложили продать весь наш пакет за большую сумму. Этот директор – мужик порядочный, вот он и спросил, что я об этом думаю. Я сказал, что скоро мне все эти акции будут нужны и что я очень благодарен ему за его звонок. Он хмыкнул и сказал, что если нужна помощь, чтобы обращался. А ведь к контрольному пакету подбираются, Иван».

Я глядел на Ирку и ничего не понимал:

– Ты что, всё это слышишь?

– Нет, конечно. Я до шести лет была глухая, и меня научили читать по губам. Мой отец хирург по уху, горлу, носу, он придумал новую операцию и сделал её мне, и я стала всё нормально слышать. Но я всё равно могу читать по губам, только ты не говори об этом никому, ладно? А отец стал делать такие операции – к нему даже из-за границы едут – и стал зарабатывать много денег, и мы разбогатели. Мы переехали в другую квартиру, и меня перевели в другую школу, и в ней я подружилась с Леной. Школа эта хорошая, там нужно учиться по-настоящему.

– Ира, – сказал я, – на нас и Пал Сергеича с Ленкой надвигается страшная опасность, я пока не могу объяснить. Мне очень важно знать, что происходит, а отец не рассказывает. Я не вру. Если ты будешь пересказывать мне, о чём они говорят, может, мы с Ильёй хоть в чём-нибудь сможем помочь. Я даю тебе самое честное слово, что даже под пыткой не скажу никому, что ты читала их разговоры.

Я ожидал любого ответа: что она потребует всё ей рассказать про опасность, начнёт выспрашивать, что я собираюсь делать, может быть, станет ставить какие-нибудь условия – я же её совсем не знаю, – ответит, что боится, просто откажется, но она только внимательно поглядела на меня и кивнула:

– Ладно, – и я так обрадовался, что поцеловал её в щёку, а она отшатнулась, и я испугался, что она разозлилась на меня за это, но она вдруг на миг прижалась ко мне, и мне почему-то стало так радостно, что я просто растерялся.

Ира сказала, что даже Ленка, её ближайшая подруга, не знает, что она была глухая и умеет читать по губам. И я понял, что она мне доверила свою тайну и я должен оправдать это доверие и тайну сохранить. И вообще, я вдруг понял, что мне всё время хочется быть с ней.

Ильюшка, конечно, увидел, что со мной что-то произошло, и стал приставать с расспросами, и хоть меня просто распирало ему всё рассказать, но я твёрдо держался и говорил, что не произошло ничего, просто мне тут очень хорошо и интересно. Он пробормотал:

– С Иркой тебе хорошо и интересно. Не хочешь говорить – не надо…

Я хотел ответить ему, что ему с Рыжей тоже не скучно, но промолчал. По-моему, он даже обиделся на меня.

А мне было действительно интересно с Ирой. Она много знала такого, чего я не знал. Я удивлялся: откуда, а она объяснила, что когда была глухая, то телик смотреть не могла, зато много читала и привыкла к книгам. Да и мама с папой любят читать. У них от деда осталась большая библиотека. Книги – не телевизор, их интересно не только читать, но и думать и догадываться: «А почему герой так поступил? А что бы я сделала на его месте? А я простила бы его или нет? А в наше время могло бы это произойти?»

– Книги про любовь, конечно? – нарочно спросил я и напрягся: а вдруг обидится? Или начнёт оправдываться, а то ещё сразу загорится и начнёт пересказывать прочитанное.

Но она спокойно ответила, что читала и про любовь, но ей быстро надоело, потому что эти книжки, женские романы, которых полно на прилавках, все одинаковые: в них постель – стрелялки-догонялки-постель и больше ничего. Никакой любви. Герои вроде бы и не знают, что это такое. Мама ей не разрешала их читать, но она доставала у подруг – у Ленки такие тоже есть – и быстро поняла, что мама права.

– А вот у Тургенева про любовь так написано, что я два дня ревела и больше его повести читать вообще не хочу. – Ира замолчала, а потом продолжила: – Или вот в романе Алексея Толстого «Аэлита». Там вообще про любовь человека с Земли и марсианки… Тоже плакала, особенно в самом конце, когда Аэлита ищет его во Вселенной по радио: «Сын неба, где ты? Отзовись!», не зная, жив ли он. Это очень интересный роман. Прочитай, он тебе понравится. Там и полёт на Марс, и сражения, и подземный лабиринт, и побег обратно на Землю…

Я подумал, что я ведь тоже люблю читать, но совсем по-другому. Мне важно узнать, что как устроено, что когда происходило на свете, как живут разные люди и животные, как устроен мир, ну и приключения, конечно. И стрелялки-догонялки в том числе. Но как она догадалась, что мне нравится в книжках?

И ещё. Я показал ей большой снимок муравья в книжке, а она посмотрела – «какой он здесь противный и страшный, а маленький такой симпатичный» – и вдруг добавила, что, наверное, человек для муравьёв как бог: захочет – убьёт, захочет – спасёт. И что они со своими маленькими глазками умеют смотреть только возле себя и человека, наверное, даже не видят.

– Может быть, и мы для кого-то такие муравьи?

А потом она увидела, как синица после нашего завтрака склёвывала что-то на столе с тарелки, и сказала:

– Почему птичка на столе – сидит, хотя она стоит на ножках. А тарелка – стоит, хотя она лежит. А в мойке под краном эта же тарелка лежит.

И я каждый раз удивлялся, как она неожиданно думает!

И вообще, она бывала очень разная: иногда взрослая и рассудительная, как старшая сестра, а иногда смешливая и удивлённая, как маленькая.

Я как-то сказал ей, что сразу после нашей с ней первой встречи с разговором о «мерседесах» и «бентлях» я думал, что она совсем пустая. Она засмеялась и ответила, что как раз перед моим приходом те двое парней надувались перед ней: у кого машина круче, а она стояла и злилась. А тут и я подошёл, тоже весь модный, красивый, такой весь из себя уверенный, и она подумала: ну всё, сейчас и этот начнёт про то же, и решила устроить этот цирк. Но, увидев, что у меня глаза стали косые и я побежал от неё, поняла, что я не такой. А когда я этой скверной тётке так здорово ответил про свинью, она меня зауважала.

– А ещё мы с тобой танцевали… И разговаривали, и ты оказался ну совсем не такой… А потом ещё Ленка рассказала про себя и Илью, ну и про тебя, конечно. А потом это похищение: как ты сразу вылетел в окошко вслед за охранником, ни на секунду не задумался! И кинулся за тем гадом, а ведь он был гораздо сильнее тебя и наверняка вооружён! У меня даже сердце ухнуло тогда. Ты смелый. И с тобой легко говорить обо всём. И тебе интересно, о чём я говорю, и думать ты умеешь. В общем, сам понимаешь…

Мне ужасно захотелось, чтобы она вслух сказала, что я должен сам понимать, но она замолчала, а выяснять я не решился. Почему не решился?

В следующем разговоре, который нам с Ирой удалось подслушать, лицом к ней сидел папа, а Пал Сергеич – спиной. Папа сказал, что «жучки», которые его ребята посадили в машину адвоката, дали немало интересного. Адвокат сообщил Сидякину, что наш папа – простак и заполучить дачу будет несложно. Надо только продумать, как заплатить за неё минимум. Если украсть парней – это быстрее, но сложно и дорого, а векселями банка, который сразу обанкротится, – вообще даром, но это более долгий путь. Ещё папа сказал, что его человек в Америке уже встретился с человеком Пал Сергеича, и они начали разбираться, что собой представляет отец Лены, Владислав Невельский.

Ира посмотрела на меня испуганными глазами и спросила, что это значит, а я не мог ей сказать, что отец Ленки собирается приехать и увезти её в Америку, потому что это была не моя тайна. А рассказать очень хотелось. И хотелось сообщить Ильюшке то, что прочитала по губам Ира, но и этого нельзя было делать, ведь пришлось бы открыть тайну Иры, которую я поклялся хранить. Всё это было очень тяжело: я привык ему всё рассказывать. Сказать, что это я сам догадался, – смешно, я и слов-то таких не знаю: кредиты, банкротство, векселя, акции… Илья сразу поймёт, что тут что-то не так, и станет допытываться. А если вдруг из разговоров я узнаю что-то очень важное? Как тут быть? Хм! Но ведь оно дойдёт до меня от папы, а значит, он всё это уже сам знает и, что делать, тоже знает, так что моя и Ильюшкина помощь ему не нужна. И я успокоился.

И только потом я удивился: я ведь ни разу и не подумал, что Ира сама может проболтаться про эти важные сведения, которые она считывает для меня. И сейчас так не думаю. Получается, что я ей тоже доверяю? И уважаю её? Надо же… С теми своими Вальками, Зинками, розовыми бантами с балкона мне такие мысли даже в голову не приходили. Это что же получается?!

А на следующий день Иру увезли, правда ненадолго, сходить на день рождения к её бабушке, и обещали, что она скоро вернётся. Мы остались втроём. Ленка показывала нам, как она перепрыгивает на лошади барьеры, и мы с братом искренне восхищались. Потом болтали, потом я обыграл её с Ильюшкой в шахматы, потом она повела его учиться играть в теннис, а мне почему-то стало скучно, и я не захотел с ними, а пошёл в библиотеку, нашёл там книгу «Аэлита» и уселся в знакомом закутке между полками читать.

Надо же, меня захватило уже с пятой страницы. Правда, так легко сделать ракету, как они, невозможно, но в те времена не могли знать, что для этого нужны многие лаборатории и громадные заводы. И только теперь стало известно, что Марс не живой и не тёплый и воздух там совсем разрежённый, реже, чем на Эвересте, но это было не важно, а важно было, как здорово была придумана совсем чужая жизнь, но в то же время похожая на нашу. И любовь марсианки Аэлиты и инженера Лося, прилетевшего с Земли, такая пронзительная… Молодец Ира, интересно с ней…

И тут в библиотеку вошли папа и Пал Сергеич. Они не заметили меня и сели на тот диванчик, где сидела тогда мамаша Алика, и стали разговаривать. Я даже дышать старался потише и пореже, чтобы они меня не услышали.

Папа сказал:

– Найти Ленкиного отца наши пока не могут. Никаких следов. Это странно: известный врач, тем более пластический хирург, как говорит твоя Ленка. Должен был хоть как-то проявиться, например в рекламе, хотя бы медицинской, специальной. Твоя идея с приостановкой операций с акциями в связи с ревизией твоего банка Центральным сработала отлично. Моя прослушка показывает, что Сидякин рвёт и мечет, но ничего сделать не может: обойти запрет Центробанка не в его силах. Сейчас хорошо бы потянуть время, что-то потеряешь, конечно, зато потом приобретёшь славу самого надёжного банка в стране, а это немалого стоит.

– С продажей участка не пристаёт?

– Насчёт моего участка Сидякину тоже придётся потерпеть. Он ведь хотел захватить твой банк и заплатить мне за участок векселями твоего банка. А поскольку он собирается сразу же твой банк обанкротить, то векселя обесценятся и я не получу ничего. Неплохо придумано. Но сейчас он сделать ничего не может. Ждать он не умеет, да и жёнушка его всё время пилит, мы её звоночки ему на телефон записываем раза по три в день. Он сатанеет, орёт, но она не унимается: сообщает, что у неё от этого уже подскочило давление, что бедный Алик спрашивает со слезами, когда же папа выполнит своё обещание, что настоящий мужик на его месте уже давно нашёл бы способ… Ну и всё такое.

– Про наших детей ничего не говорил? Украсть их – самое быстрое решение всех его задумок: и я банк спущу за Ленку, и ты участок даром отдашь за близнецов.

– Прямых разговоров не было, но была пара подозрительных звонков. Он в основном молчал и спрашивал только, когда прибудет оператор и изучается ли обстановка. Но это может относиться к совершенно другим его делам. Однако я на всякий случай поставил своих ребят последить за его жёнушкой и свинёнком. А пока наши дети в твоём замке, им ничего не грозит. Ну, что, разбежались по делам?

Мне стало тревожно. Я отправился искать Ильюшку. Срочно нужно было поговорить с ним наедине, а он вечно был возле своей Рыжей. А её носило по всему замку. Я нашёл их в бассейне, они плавали на скорость. Я быстро разделся и тоже плюхнулся в воду. Когда наши заплывы кончились, Ленка побежала переодеваться в свою раздевалку, а мы с Ильюшкой – в свою.

Ну вот мы и без неё. Илья, как всегда, начал тараторить о своей Леночке, как она здо́рово плавает, сейчас уже почти не отстаёт от него, как у неё всё красиво получается, и вообще, правда, она удивительная?! Я подтвердил, что правда, совершенно удивительная, и спросил, нет ли сведений об её папаше. Ильюшка помрачнел, и я понял, что какие-то новости в этом деле появились: вроде бы он уже скоро прибудет. Я сказал ему, что, сидя в библиотеке, случайно подслушал разговор нашего папы и Пал Сергеича и что тут дело куда серьёзнее, чем попытка этого гадёныша Алика захватить Ленку и его. Но только я стал рассказывать, как за дверью раздевалки раздался Ленкин голос:

– Мальчики, где же вы? Давайте быстрее, обедать пора, кушать хочется…

Ильюшка сразу заулыбался как дурак и завопил:

– Идём, Лена, уже идём!

Совсем в кисель превратился. Хорошо хоть не запел: «Ленусенька, дорогусенька, счастье моё рыженькое, сю-сю-сю!» Я зашипел ему:

– Пойми, дурак, это же смертельная опасность и для нас, и для неё!

Но он, по-моему, меня даже не услышал.

Ну ладно, спать придёт, никуда не денется, там я его заставлю слушать меня и думать над тем, что скажу.

Когда Ильюшка явился вечером в нашу комнату, он аж светился, хоть свет выключай. Я поинтересовался, с чего бы это такая радость, и он объявил почему-то шёпотом, что Лена его поцеловала, и уставился на меня, ожидая, что я взорвусь от восторга и начну его жадно расспрашивать, как всё было, а он станет всё подробно, со вкусом, мне рассказывать и снова переживать своё счастье. Ну ничего, я сейчас попорчу ему уют!

И я подробно рассказал ему, о чём говорили папа и Пал Сергеич, и добавил, что я тоже боюсь, потому что с Ленкиным отцом что-то не так. И вообще, как он сможет её вывезти из России без разрешений и документов? Контрабандой? Спрячет в каком-нибудь ящике в своей яхте?

– А если её найдут? Его же сразу арестуют, а её засадят в кутузку к какой-нибудь шпане до выяснения, кто она такая и почему тут оказалась?! И сколько она там просидит, пока Пал Сергеич примчится её забирать? А в Америку ведь тоже надо суметь въехать? Как она пойдёт там в школу? Ты об этом подумал, жених несчастный? Или ты уже совсем съехал крышей своей дырявой! Ей втемяшилось оказаться в Калифорнии на море и на ранчо, а потом в американском университете, она и думать не хочет. А ты?! Из вас двоих кто-то же должен быть умным! А если окажется, что мы с отцом правы, ведь ты её потеряешь, свою любовь рыжую!

– Но-но, осторожнее! – ответил Ильюшка, но уже было видно, что он услышал меня и до него дошло. – А что ты предлагаешь?

– Сказать Пал Сергеичу и нашему папе про её переговоры с её родным папашей. Пусть они решают.

У Ильи сделалось несчастное лицо.

– Мы же дали ей слово молчать. Получится, что мы предаём её.

– Но ведь для её же пользы! А может быть, для её спасения.

– Всё равно получается донос. Давай лучше поговорим с ней, объясним положение, возможную опасность… Она поймёт и откажется от побега.

– А если не откажется?

– Тогда и подумаем, что делать дальше.

– Она давно разговаривала со своим американским папашей?

– Недавно. Он уже в Москве и готовит всё к побегу.

– А как она собирается выбраться из замка? Отсюда ведь и мышь не убежит!

– Есть план. Только я не могу тебе этого сказать, не имею права. Слово дал.

У меня упало сердце. Я понимал, что просто обязан всё рассказать папе, но не мог решиться сделать это без разрешения брата. Он бы мне этого не простил. А если бы на месте этой Рыжей была Ира, а на месте Ильюшки – я, как бы я поступил? Конечно, сначала поговорил бы с ней, а то действительно получается предательство: тайно выдать её планы. А если бы я пришёл к ней, сказал прямо и честно, что я просто обязан всё рассказать старшим, чтобы спасти её? Поняла бы? Может быть, и поняла бы, если бы я ей всё доходчиво объяснил, она умная, а может, не поняла бы и не простила. Или простила через много лет, когда стала бы взрослой и всё осознала, но тогда это уже было бы не нужно. Нет, Ленке нужно всё объяснить, она должна понять, не дура же.

– Хорошо, – сказал я. – Завтра обязательно с ней поговорим. И не ты один, а мы оба.

Когда мы наутро встретились за завтраком, Илья сидел молча и ковырял вилкой в тарелке, а я болтал без умолку какую-то чепуху. Ленка насторожилась и спросила у Ильюшки, почему он не ест. Я ответил за него, что у него ночью болел живот, но сейчас всё прошло, но есть ему пока не хочется. Поверила она мне или нет, не знаю, но больше не спрашивала, только поглядывала то на него, то на меня. После завтрака она сказала Илье, что хочет показать ему одну компьютерную игру, очень интересную, и потянула его за руку. Он оглянулся на меня с несчастным видом, но я выразительно покачал головой. Он вздохнул и начал:

– Лена, нужно поговорить. Тебе, возможно, угрожает опасность. Алёша случайно в библиотеке услышал разговор Пал Сергеича и нашего папы. Очень тревожный разговор. Мы с ним решили, что и ты должна всё это знать. Давай пойдём куда-нибудь, и он тебе всё расскажет.

Я в мыслях похвалил Ильюшку: он хорошо начал. Она внимательно поглядела на меня, потом на него и сказала, что об опасности ей толкуют постоянно и она к этому уже привыкла. Но всё же ей интересно, что я такое услышал, чего ещё не слышала она.

Мы пошли в беседку, взяли там из буфета колу, три стакана, уселись вокруг стола, и я сказал, что Пал Сергеич и наш папа разыскивают в Америке её отца, который, по её словам, известный врач, но пока найти не могут. И это странно, потому что такие люди должны быть хорошо известны. Его не нашли даже по рекламе в медицинских журналах, где он точно должен быть. Если он сменил фамилию, его всё равно должны были найти, ведь в медицинских журналах есть фотографии почти всех известных врачей и даже не очень известных. Но Пал Сергеич ни на одной фотографии, которые прислали нашему папе, его не узнал. А Пал Сергеич видел его в гостинице, куда отец привёз Лену из школы в тот раз.

– А ещё я узнал, что папаша этого свина Алика хочет захватить банк твоего отчима и нашу дачу с участком. Пал Сергеич придумал, как помешать ему, так что Сидякин может сделать это, только если украдёт тебя и нас с Ильёй. Можешь быть уверена, что наши родители, чтобы вернуть нас, всё отдадут. А ты хочешь убежать к отцу. Тебе же придётся выйти из замка, и тебя могут схватить. Похоже, что за замком следят. А если тебя украдут, когда ты будешь у своего отца? Он же не знает, что за тобой охотятся. А вдруг он сам охотится за тобой, ты же его совсем не знаешь.

Ленка медленно поднялась с диванчика. Я и дёрнуться не успел, как она схватила стакан с колой, плеснула в меня и прошипела:

– Не смей так говорить о моём отце!

Первое, что я подумал, что я всё испортил и она теперь обязательно убежит, потому что свихнулась на своём чёртовом папаше; второе – что я в жизни больше слова не скажу этой психопатке, пусть убегает к отцу, который бросил её и её мать, а сейчас, видите ли, воспылал отцовскими чувствами. Мне ужасно хотелось взять её за шиворот и вылить всю бутылку колы ей на голову. Но я повернулся и пошёл из беседки. И вдруг железная уверенность вспыхнула во мне, что её папаша – нехороший человек и она ему нужна для каких-то неизвестных целей. И я оглянулся.

Ильюшка сидел разинув рот и молчал. Молчала и Ленка, прижав руки к щекам и глядя на меня испуганными глазами. И тут я подумал, что я, как и брат, теперь облитый её колой и надо идти переодеваться, мыться и стирать одежду… И я захохотал. Теперь уже и Ленка открыла рот, и я зашёлся ещё сильнее.

Сквозь смех я с трудом выговорил:

– Кола пролитая, и ты опять немытая!

Ленка сначала покраснела, потом крикнула:

– Зато ты мытый! – и вдруг тоже начала хохотать.

А за ней и Ильюшка.

Мы не могли остановиться, у меня от смеха выступили слёзы, я стащил с себя мокрую майку и, не переставая смеяться, стал вытирать от колы стол и диван. Ленка опомнилась первая. Выхватила из буфета пачку бумажных салфеток и стала помогать мне. Наконец я успокоился, сказал, чтобы они меня подождали, и пошёл переодеваться и мыться.

Когда я вернулся чистый и переодетый, то увидел, что настроение стало совсем другим. Ильюшка с Ленкой о чём-то спорили, но не злобно, а «конструктивно», как говорит про нас с братом наша мама.

– Ну что? – спросил я.

– Я ей всё рассказал, – важно ответил Илья. – Она согласна, что нужно выяснить у её папы, как он собирается вывезти её из страны и ввезти в Америку. И сказать ему, что она боится уезжать с ним как контрабанда. А если их поймают, что с ней будет? Что будет с ними обоими? И в зависимости от его ответа решать вопрос.

Я взглянул на Рыжую, она кивнула.

– А если он не сможет объяснить, ты с ним не поедешь?

– Не поеду, – ответила она.

И я ей поверил.

– Когда его спросишь?

– Вечером, – ответил за неё Ильюшка.

– Лучше прямо сейчас. А можно мы пойдём с тобой?

Она кивнула.

Ответ на её письмо пришёл быстро. Папаша писал, что все нужные документы на выезд его с дочерью из России и их въезд в Америку у него оформлены, что если ей в Америке не понравится, она сможет вернуться, когда захочет. А если захочет остаться, то в Америке это можно будет очень просто оформить, так как её родной отец – американский гражданин. И мама сможет к ней приехать, когда захочет. А сейчас маме ничего не нужно говорить, потому что она сразу всё расскажет своему теперешнему мужу, а он постарается, чтобы Лену не выпустили из страны, потому что его не заботит будущее Лены, а только собственные интересы. А его фотографии в медицинских журналах есть, он сам видел. И он очень скучает по Лене и поскорее хочет с ней увидеться.

А план побега вот какой.

Лена должна подготовить рюкзачок с самыми необходимыми вещами и ждать его сигнала. В нужный день он пришлёт ей по электронной почте записку, и она должна будет ездить на своей лошади возле ворот и ждать, когда её отчим поедет из замка на своих «джипах». Ворота за ним закрываются не сразу, и она должна будет успеть выскочить на своей лошади из замка вслед за ним. «Джипы» поворачивают по улице налево, а она на лошади должна будет поскакать направо до угла, повернуть за угол пустого участка, и там он, её родной папа, будет ждать с машиной. Даже если из «джипов» её сразу заметят, то пока машины развернутся, она будет уже далеко. «Уже совсем скоро! Жди сигнала, доченька!»

В голове у меня была полная путаница. Из его объяснений я понял только то, что Ленка должна ускакать на лошади, а он её будет ждать за углом. Но как он повезёт Ленку, какие у него документы, какие вообще нужны документы – ничего не сказано.

Я помню, как Мишка Голубовский, наш с Ильюшкой друг, отсиживался у нас, потому что в его семье были жуткие скандалы: после развода мать хотела уехать с ним в Израиль и требовала письменного согласия отца, а отец орал, что ни за что не даст разрешения на вывоз Мишки. Так и не уехали и поженились обратно. Я посмотрел на Ленку – она была бледная, и губы дрожали. Ильюшка сидел как каменный и только часто хлопал глазами.

– Ну что, поедешь? – выдавил я из себя наконец.

Ленка молчала.

И тут очнулся братишка.

– Это не твой отец, – хрипло сказал он. – Родные отцы такими не бывают, если они родные.

– А если бывают? – тихо спросила Ленка. Из глаз у неё приготовились капнуть две здоровенные слезищи.

И тут уверенность опять вспыхнула во мне.

– А если бывают, то к таким отцам убегать нельзя. А если он хочет украсть тебя, чтобы отдать Сидякину, а тот за тебя потребует от Пал Сергеича его банк и этот замок? Отдаст Пал Сергеич, твой неродной отец, за тебя банк и замок, скажи?! Молчишь? То-то. Знаешь, что отдаст. А папаша твой отдал бы? Не знаешь! А если тебя хотят украсть для сидякинского свинячего Алика? Он же сказал, что ты обязательно будешь его девочкой…

Слёзы Ленки капнули на клавиатуру, на секунду задержались на буквах «П» и «Л» и стекли в щели у клавиш. Ильюшка вскочил на ноги:

– Надо сейчас же всё рассказать нашим папам. Они его схватят и допросят!

– А если он мой родной отец? – тихо сказала Ленка. И ещё две слезы упали на «П» и «Л».

– Знаешь что, – сказал я. – Напиши ему, что ты боишься, что тебе очень жалко маму, что у неё больное сердце и она не перенесёт волнения. Ну и всякое такое. Что лучше отложить переезд хотя бы на год. А за это время ты подготовишь маму и выучишь английский. Посмотрим, что он ответит на это.

– А если он ничего не ответит?

– Тогда всё станет ясно. Тогда всё расскажем нашим! – жёстко сказал Илья.

Ленка посмотрела на него с уважительным удивлением.

– Не надо рассказывать, – тихо попросила она. – А вдруг…

На следующий день привезли Иру. На «мерседесе», который не «бентли». Когда я узнал машину, у меня ухнуло и заколотилось сердце, и я, сам не знаю почему, спрятался за беседку. Сквозь стёкла я видел, как она выскочила из машины, как стала вертеть головой, оглядываясь по сторонам. «Меня ищет», – подумал я, и меня опять всего залило радостью. Ленка и Ильюшка уже бежали к ней из оранжереи, а я всё стоял и старался, чтобы сердце так не бухало: аж в затылке отдавалось.

Девчонки уже обнимались, когда я вышел из-за беседки и, держась, чтобы не помчаться рысью, пошёл к ней. Она сразу увидела меня и, не стесняясь, побежала навстречу.

– Рад? – спросила она без голоса, одними губами.

Я не ответил, но это и не было нужно, она и так всё видела и понимала.

В тот день мы с Ирой сидели в беседке, пили сок и болтали, перебивая друг друга, потому что всё время появлялись всякие мысли, которые обязательно нужно было тут же высказать. На улице раздался треск: проезжал мотоцикл.

Вдруг что-то тяжело стукнуло по крыше, прокатилось по ней, со звоном разбилось, и прямо под дверью сразу вспыхнуло яркое, мощное пламя. Мы вскочили с мест и замерли, не понимая, что происходит. Я оглянулся на Иру. Она стояла, держась за щёки, и в глазах её был ужас.

– Мы не выйдем отсюда… – почти беззвучно сказала она.

Но я понял. И у меня в голове мгновенно пронеслось, что мы сгорим, и я как будто увидел окаменевшую маму, папу с почти чёрным лицом, растерянного Ильюшку, не понимающего, как это так, что меня теперь не будет рядом с ним никогда. Будто наяву увидел кричащую, охваченную огнём Иру… И тут я услышал дикий вой сирены. Я оглянулся. Сквозь стекло стен я увидел нос пожарной машины, всунувшийся в отъехавшие в сторону ворота, пожарных, вбегающих во двор, услышал крик: «Пожар! Всем выйти во двор!»

Со звоном лопнула стеклянная дверь, нас обдало жаром, язык пламени ударил в потолок. И тут я как будто проснулся: взвыв от натуги, поднял с пола тяжёлую керамическую вазу с какими-то сухими метёлками и изо всех сил треснул ею в стекло противоположной стены. Ваза разлетелась на куски, стекло с грохотом осыпалось, но снизу остались торчать длинные осколки, острые, как ножи. Пламя потянуло в беседку. Я схватил Иру за руку и рванул к пробоине, но перепрыгнуть торчащие осколки было невозможно. Я бросился к стулу, чтобы выбить эти осколки-ножи, и тут возле беседки возник охранник Николай с пожарным кайлом в руке. Он одним взмахом снёс торчащие осколки и протянул к нам руки: «Прыгайте!»

– На диван! – крикнул я и испытал невыразимое облегчение, увидев, что Ира поняла меня.

Она вскочила на сиденье, потом на спинку дивана и прыгнула наружу, пролетев над остатками осколков. Николай подхватил её на лету. Я вылетел вслед за ней.

– Успел! – хрипло крикнул Николай. – Счастье, что глянул на монитор и увидел, что вы здесь.

Мы схватились за руки и побежали за Николаем прочь от полыхавшей беседки. Сквозь дым я видел пожарных, бегающих по двору, и удивился, почему они не тащат за собой шланги, не гасят пожар. Я услышал чей-то крик:

– Где девчонка и парень?.. Что?! В беседке?! Они же сгорели там!! Да нам за это… – И потом страшную ругань.

– Мы здесь! – крикнул я.

И тут же перед нами возник пожарный, схватил нас обоих в охапку и побежал к воротам, крича:

– Здесь они, живы, оба живы!

– Стой! – взревел Николай и бросился к нему. Но за его спиной появился ещё один пожарный, взмахнул рукой, и Николай упал лицом в траву.

Из дыма вынырнул какой-то мужик в обычной одежде со злыми, тяжёлыми глазами и лицом, закрытым какой-то тряпкой, глянул на нас и приказал:

– Они. В машину обоих. Быстрее!

И пожарный бегом понёс нас за ворота.

Мельком я увидел пожарного, лежащего лицом вниз, двух пожарных, выбегающих из дверей Ленкиной башни с криком: «Нет никого!», ещё одного возле дома, разводящего руками. Услышал крик главного: «Всё, уходим, скорее!», увидел, что все пожарные бегут к воротам, и вдруг понял, что это похищение, а эти пожарные – вовсе не пожарные.

От страха мне перехватило горло, я дёрнулся, получил по голове, а дальше всё будто завертелось и остановилось только в мчащейся машине, где мы с Ирой сидели зажатые между двумя мужиками, быстро стаскивавшими с себя пожарную форму. Я захотел заорать, но получилось какое-то мычание. Я глянул на Иру и увидел, что руки у неё стянуты за спиной, а рот заклеен скотчем, и понял, что я тоже связан.

Я попытался вскочить, но мужик рядом со мной снова больно щёлкнул меня по голове и приказал:

– Тихо сиди. Целее будешь. Сейчас приедем.

Машина остановилась. Нам с Ирой надели на головы чёрные мешки, вытащили из машины и повели куда-то. Сначала по двору: слышно было, как скрипит под ногами гравий. Потом по трём ступенькам вверх: крыльцо. Потом по коридору: каблуки их ботинок громко стучали по деревянному полу. Потом вниз, снова по дереву, и, наконец, посадили на что-то мягкое и сняли мешки.

Мы были в нормальной комнате, только без окон: подвал, наверное. В ней был длинный диван углом, низкий столик, четыре стула и комод. Лампа под потолком. Напротив входной двери ещё дверь. Ира сидела рядом со мной, глаза у неё были огромные, но она не плакала. Я прислонился к ней плечом и почувствовал, что она дрожит. Я осторожно прикоснулся к её рукам, стянутым за спиной, своими связанными руками, нашёл её пальцы и сжал их. Дрожь стихла.

В комнате был только главный этих бандитов-пожарных, лицо по-прежнему было закрыто тряпкой. Он сидел за столом и глядел на телефон, лежащий перед ним. Телефон зазвонил. Он неторопливо взял его.

– Привезли, – сказал он. – Парень и девчонка. Второго не нашли, нужно было срочно смываться. Охрана успела запереться, вызвала ментов. Одного из моих подстрелили, плата отдельно. – Потом долго слушал, ответил: – Хорошо! – отключился и повернулся к нам: – Я вас сейчас развяжу. Орать здесь бесполезно, убежать невозможно. Будете вести себя разумно, ничего плохого вам не сделают. Кормить будут три раза в день. Спать здесь, на диване. Подушки, одеяла, простыни – в комоде. Туалет с ванной за той дверью. Там и полотенца, и мыло. Сколько вам здесь сидеть, не знаю, это уже не моё дело. Еду принесут через час.

Он встал, вытащил нож. У меня задрожало в животе, а глаза у Иры стали ещё больше. Он разрезал скотч на руках и вышел. Мы слышали, как в замке повернулся ключ.

Пальцы слушались плохо. Я потёр руки о штаны, в кистях закололо. Я осторожно отклеил скотч со рта Иры, потом свой. И тут она вцепилась в меня и заплакала.

Она плакала беззвучно, только плечи вздрагивали. Я сам чуть не плакал от жалости и старался придумать, как её успокоить, но ничего не придумывалось. И вдруг меня осенило. Я обнял её и стал тихо-тихо говорить ей почти в самое ухо:

– Ты самая лучшая девочка на свете, я и не думал, что такие бывают. Ты самая умная, добрая и неожиданная…

Она замерла, слушая меня, а я продолжал:

– Ты самая красивая, красивее Ленки…

– Ну уж неправда, Лена красивее, – тихо ответила она.

И я понял, что удалось.

– Нет, правда! – ответил я уверенно. – Ленка – она как люминесцентная лампа: светит ярко, но не греет, а ты как костерок в лесу: и светишь, и греешь. И ты можешь зажечь всё, что горит. И на тебя, как на костерок, хочется смотреть неотрывно. Ты – как моя мама, а Ленка – как её мама.

Я сам не понимал, откуда у меня берутся такие слова. У нас в школе выступал как-то один поэт и говорил, что его стихи ему нашёптывает высшая сила. Бог, что ли? Не-е, когда он стал читать нам свои стихи, мы сильно засомневались, что их ему нашептал Бог. А вот слова, которые я говорил Ире, могли быть от Бога.

– Твой брат ещё как загорелся от её холодного света, – сказала Ира. – Нет, Лена не такая, она хорошая. И умеет радоваться радости друзей. Только вспыльчивая. Тётя Вера, её мама, тоже хорошая, но слишком боится всяких забот и затруднений. А почему нас украли? Кто это сделал? Ты знаешь?

Мне стало легче. Успокоилась. Теперь будем думать, что делать и как тут жить.

Я опять наклонился к её уху и, делая вид, что касаюсь его губами случайно, тихо зашептал:

– Этот подлый Сидякин, ты помнишь, ты тогда сама прочитала о нём по губам, хочет отобрать банк у Ленкиного отчима. А у нас – дачу. Пал Сергеич не даётся, и наш папа дачу не отдаёт. А Сидякина пилит его жена и этот его подлый Алик, который приставал к Ленке на дне рождения. Он ещё заявил, что она теперь будет его девочкой, помнишь? Поэтому Сидякин решил похитить нас с Ильюшкой и Ленку, потому что наши отцы за нас отдадут всё. Отвечай мне тоже тихо-тихо, потому что здесь наверняка есть «жучки» для подслушки.

У Иры опять расширились глаза, и она зашептала мне в ухо:

– А почему тогда они утащили меня?

– Они думают, что ты – Ленка. Помнишь, этот, что здесь сидел, сказал по телефону: «Девчонка и один мальчишка у нас, второго не нашли». Они же не знали, что в замке появилась вторая девочка. Надо будет им сказать, что ты не Ленка, может быть, они тебя отпустят. Завяжут глаза, отвезут в посёлок и отпустят.

– А тебя?

– Нет.

Ира ничего не ответила. Мы сидели, прижавшись друг к другу, будто приросли. Неожиданно она вздрогнула, обхватила меня за шею и выдохнула в ухо:

– Ничего я им не скажу. Я останусь здесь с тобой.

И опять горячая волна радости и тревоги залила меня.

– Не бойся, – зашептал я. – Нас обязательно спасут.

Здоровенный мужик принёс еду и молча вышел. Еда была нормальная, но вилок и ножей не было, только ложки. Есть не хотелось, но что-то через силу я всё же проглотил. Ира, глядя на меня, тоже немного поела. Мужик унёс посуду и запер дверь. За всё время я впервые поглядел на часы: поздно, в замке в это время мы уже спали.

Ира вытащила из комода простыни, одеяла, подушки, внимательно всё осмотрела:

– Чистое, надо же, – и постелила на диване головами в угол: подушка к подушке, ногами в разные стороны. Снова пошарила в комоде: – Халатика, конечно, нету, – вытащила ещё одну простыню и ушла с ней в ванную.

Когда она вышла оттуда, была завёрнута в эту простыню. Наверное, приняла душ.

– Погаси свет, – сказала она. – Мне нужно лечь.

И я вдруг понял, что под простынёй у неё ничего нет, и меня будто обварило кипятком. Наверное, я покраснел, потому что она тоже покраснела, до слёз, сказала дрожащим голосом:

– Не смей на меня так смотреть! – и отвернулась.

Я поскорее выключил свет, забежал в ванную и стал плескать холодную воду в лицо. Когда я вернулся в комнату, она уже дышала тихо и ровно – спала. Я осторожно добрался до своей постели на диване и улёгся, стараясь дышать потише, чтобы не разбудить её.

Когда я устроился и затих, я вдруг ощутил на своём лице её руку и услышал шёпот:

– Я больше не смогла бы тебя видеть.

Я сжал её ладонь, и мы заснули, держась за руки.

После завтрака я рассказывал Ире про войны муравьёв с термитами, как термиты-солдаты затыкают изнутри своими большими головами входы в их дом-термитник, а наружу торчат только громадные челюсти. Муравьи пытаются их вытащить и ворваться внутрь, и если им это удаётся, то начинается побоище в глухой темноте и тесноте. Она сидела на диване, поджав ноги, и смотрела на меня не отрываясь, как будто я сам был в муравьином войске и рассказываю о своих подвигах.

Неожиданно в дверях повернулся ключ, и в комнату вошёл тот, главный, с тряпкой на лице, а за ним этот свинячий Алик, просто сияющий от счастья.

– Ну что, родненькие мои, попались?! Говорил я вам, что всё получается, как я хочу. Ты у меня сейчас узнаешь, как перечить Алику Сидякину! А потом будешь смотреть, как я с ней… – Он оглянулся на Иру и запнулся. – Кто это? Это не Рыжая! Вы кого притащили? – повернулся он к мужику в тряпке. – Это же не она! Вам кого было велено взять? Дочку банкира, а это кто? А-а, я тебя узнал, ты её подруга, помнится, ты на дне рождения смеялась надо мной. Хм! А ты неплохо смотришься, сойдёшь, пока Ленку не привезут…

– Нам было сказано, что в замке одна девчонка и двое парней, – сказал мужик.

– Это ты моему отцу объяснишь. А сейчас возьми-ка его за руки и держи покрепче.

Мужик железной хваткой сжал мне руки за спиной. Алик медленно подошёл ко мне и вдруг сильно ударил кулаком в нос. У меня потемнело в глазах, хлынула кровь. Сквозь гул в ушах я услышал крик Иры. Новый удар, под глаз, и голос этого, главного:

– Хватит. Василий Степаныч не велел портить товар.

– Не твоё дело. Я с отцом сам разберусь. А этому надо объяснить, что на меня хвост задирать нельзя. Выполнять, что я прикажу. Я – Сидякин, а он – никто, пыль. Чтобы понял, скот, кто хозяин. Сейчас ещё разочек-другой, третий, пятый пройдусь по нему и займусь этой, подружкой. А будет брыкаться, разукрашу её почище, чем его.

Ещё один удар, в живот. Опять неистовый Ирин крик, будто ударили её. Перехватило дыхание. Я успел чуть сдвинуться, так что после удара опомнился сразу, но сделал вид, что не стою на ногах, захрипел и обвис в руках мужика. Он отпустил меня, и я сразу изо всех сил врезал по гадко улыбающейся, потной роже Алика и ощутил мгновенное счастье, увидев его изумлённые свинячьи глазки и услышав его визг. Он отлетел к стене, схватился за рожу, я прыгнул за ним и дал ему в брюхо. Он согнулся и повалился на пол, выпучив глаза, икая и хлопая ртом. Я ещё успел дать ему ногой – он только хрюкнул, – замахнулся снова ударить, но мужик молча отшвырнул меня, ухватил его поперёк туловища и вынес в коридор.

Оттуда понёсся вой:

– Ма-а-ама! Он меня чуть не убил!

Следом сразу вопли его мамаши:

– Боже мой, кровь! К врачу, скорей к врачу!! Как он посмел! Он за это дорого заплатит, хамское отродье! Я его на куски порежу!..

Я кинулся к Ире – она задыхалась от плача.

Мужик вернулся и шагнул к нам с Ирой. Я обхватил её, чтобы хоть как-то закрыть плачущую, дрожащую, от этого бандита, пусть на одну только минуточку, но ничего не произошло. Мужик стоял на месте и не собирался нападать на нас. Глаза его сейчас не казались страшными.

– Парень, ты чей такой? – спросил он, в голосе его звучал интерес.

Я не ответил.

– Он А-алёша Ду-ду-бровин, – всхлипнула Ира.

– Иван Ильич Дубровин тебе кто?

– Отец, – ответил я.

Мужик помолчал.

– Вот, значит, на кого Василь Степаныч замахнулся, на Иван Ильича сыновей. Смел. Смел, да глуп, не вызнал, на кого руку поднял. Слушайте-ка внимательно: вы сейчас отсюда выйдете и меня запрёте, ключ в двери снаружи. Если что, скажете, что подстерегли, когда я вернулся, выскочили из комнаты и повернули ключ. Подниметесь из подвала – дорога одна, найдёте – и дуйте прямо к сторожке, там никого не будет, эта сумасшедшая баба всех бойцов с собой в больницу потащила, её с сыночком охранять. Дверь из сторожки на улицу заперта, а окно и решётка на шпингалетах, открываются изнутри. Вылезете, гляньте налево: увидите радиомачту с красными огнями, идите прямо на неё. Ты, Алёха, должен её знать: она в полкилометре от вашего дома. Всего вам тут бежать час, может, чуть больше. К замку подходите осторожно: за ним следят. А ты, Алёха, если доберётесь, скажи отцу, что тебе Рваный помог. Встречались мы с ним, я тогда сразу всё про него понял. Он, когда со Степанычем разбираться станет, мне тебя зачтёт. – Мужик снял с лица тряпку, мы увидели широкий страшный шрам от угла рта до шеи. – Ну, бегите. Ключ в замке оставьте.

И мы побежали. На бегу я стащил с себя окровавленную рубашку, чтобы кровь не привлекала внимания, вытер ею лицо. Народу на улицах почти не было, редкие прохожие к нам не приглядывались: мало ли, побили парня из-за девчонки, теперь оба бегут домой, дело житейское.

Добежав до мачты, мы огляделись и пошли у самых заборов, остерегаясь слежки. Ира первая заметила, как из какой-то калитки вышел толстый мужик и быстро пошёл за нами. Мы прибавили шагу, он – тоже, мы побежали, он заорал, чтобы мы сейчас же остановились, и побежал следом, доставая из кармана телефон, и стал в него что-то кричать. Он пыхтел, задыхался, но отставал от нас.

Вдали из-за угла показалась машина и поехала нам навстречу, и я каким-то чутьём понял, что это тоже за нами. Стало ясно, что если даже мы сможем добежать до ворот замка, то открыть нам не успеют. Я мчался изо всех сил, тащил за руку Иру и молился, чтобы Бог, если Он есть, сделал так, чтобы хватило сил, чтобы Ира не упала, чтобы наша калитка не была заперта изнутри.

Дядька уже не бежал, а шёл, хрипя и кашляя, но машина была уже почти рядом, когда я нажал на тайный гвоздь, толкнул калитку, она открылась, мы влетели на участок, и я задвинул щеколду. Ира хватала ртом воздух, мне тоже нечем было дышать, сердце билось в горле, но я потащил её дальше. В калитку тяжело ударили, забор загудел.

Мы забежали за сарай, я из последних сил поднял плиту – Ира смотрела на меня дикими глазами – и прохрипел: «Лезь, я за тобой!» – и был счастлив, что она молча, сразу нырнула в нору. Я ещё успел осыпать ногой край канавы, будто мы пролезли под забором к соседям, кинул на тот участок свою рубашку и опустил над собой плиту. Через секунду мы были в нашем с Ильюшкой тайном гнезде, на сухом сене, никому не видимые и не слышимые.

Вскоре на участке раздались голоса. Они то приближались, то удалялись от сарая. Вот они зазвучали совсем рядом:

– Куда девались, поганцы? На участке нет, через забор к соседям уйти не могли. Может, в доме заперлись?

– Нет, на доме висячий замок. И в сарае не могли, и там замок. Глянь-ка, видишь, земля осыпалась, через канаву под забором пролезли. Смотри, вон рубашка его! Точно, туда ушли. Ну, ловкачи! Айда на тот участок… Мы за ними, а вы двое давайте в машину и вокруг квартала. Никуда не денутся… – И всё стихло.

Мы сидели обнявшись и боялись дышать. Ира вздрагивала от беззвучного плача. У меня сердце разрывалось от жалости, но я и слово в утешение боялся сказать, даже самым тихим шёпотом. Её лицо было совсем рядом с моим, и я поцеловал её. Мои губы стали солёными от её слёз. Я снова поцеловал её. Она прижалась ко мне, сама тихо-тихо меня поцеловала и замерла.

Наверное, если бы это случилось в замке, в беседке, в комфорте и покое, я не испытал бы такой неистовой, обжигающей радости. Я вдруг подумал, что мы спаслись, что это я спас её, что она со мной и, может быть, будет со мной всегда. И я удивился, как это получилось, ведь ещё совсем недавно я посмеивался над Ильюшкиной любовью. Каким же глупым и маленьким я был ещё недавно и каким взрослым стал сейчас, когда мне пришлось спасать Иру!

Я проснулся первым, Ира тихонько посапывала на моём плече. Было непонятно, сколько мы проспали, вроде бы вечер и ещё светло, а может быть, утро и уже светло… Посмотреть на часы я не мог: пришлось бы разбудить Иру. Очень хотелось пить. Я пощупал нос: болит, но не сильно. Потрогал синяк под глазом: ничего себе фингал, но это ненадолго. В общем, жить можно, меня тогда Жорка Пухов куда сильнее разукрасил. А сейчас что делать? Долго мы здесь не высидим. А что, если бандиты оставили кого-нибудь на участке следить, не вернёмся ли мы сюда? Нет, кто-то из наших должен приехать.

Ира пошевелилась, открыла глаза и улыбнулась.

– Не смотри на меня, я страшная сейчас, – прошептала она. – Утро или вечер?

Я поднял левую руку с часами к глазам, тесно прижав её к себе.

– Полседьмого. А утра или вечера – не знаю. Погоди, вчера какое было число? Ага, значит, вечер: у меня на календаре число не изменилось.

– Ты тоже хочешь пить?

– Да. А выйти страшно: вдруг они нас стерегут.

Ира помрачнела.

– Без еды взрослый может прожить три недели, а без воды – четыре дня. Ребёнок – меньше.

– Столько ждать не придётся, кто-нибудь из наших обязательно приедет: папа или Кирилл и Мефодий…

– Кто-о?

– Это папины сотрудники из разведывательного отдела. У них такие псевдонимы.

– Ты тоже хочешь стать разведчиком?

– Не знаю пока. А ты?

– Тоже не знаю. Может быть, врачом, как папа…

Мы затихли и в этот момент услышали, как в замке повернулся ключ и по деревянному полу сарая, почти над нашими головами, застучали шаги. Раздались голоса. Я прислушался:

– Кирилл, посмотри, похоже, что без нас тут опять кто-то побывал… Ух ты, да это же наши ребята! Бегут… Ушли за сарай… А это что за бандосы? Через забор перелезли… Бегают по участку, явно их ищут… Смотри, двое бегут обратно к калитке… Похоже, не нашли, помчались искать снаружи… Куда же ребята делись?

И тут меня сорвало. Страшное напряжение внутри, про которое я даже не понимал, что оно сидит во мне, вдруг отпустило. Меня трясло, сдавливало горло, текли слёзы. Я изо всех сил старался пересилить себя – и не мог. Единственное, что я сумел, не зареветь в голос. Мне было стыдно перед Ирой, а она гладила меня по голове, что-то шептала и осторожно трогала губами щёки, лоб, фингал под глазом. Старшая сестра… Становилось легче. Наконец я успокоился, вытер мокрое лицо об её плечо, вылез из нашего гнезда и пополз к люку в полу под фанерой.

Никогда не забуду изумлённых, потрясённых лиц Кирилла и Мефодия, когда моя голова вдруг показалась под листом фанеры в углу прямо из пола. Мефодий рванулся к дверям и закричал:

– Иван! Сюда! Скорее!

И я услышал тяжёлый частый топот и счастливо улыбнулся: папа!

Папа ворвался в сарай, как танк, лицо страшное, увидел меня и медленно осел. Тут же вскочил, схватил на руки, увидел Иру, вылезающую из люка, подхватил и её, прижал нас обоих к себе и часто-часто заморгал.

– Спаслись! Как вы сумели? С вами всё в порядке? Откуда фингал? – выдохнул он.

Кирилл уже освещал фонариком наш лаз.

– Всё ясно. Ну, молодцы! А мы, профессионалы, и не заметили. Вот что значит: «Век живи – век учись». Здо́рово. Сами прокопали? Зачем?

Папа счастливо засмеялся:

– Не иначе как тайник, чтобы прятаться от родительского гнева. Это они умеют. То-то они всё время то за сараем, то на дереве… Сегодня этот тайник их спас. Ну что, скорее в замок, в душ. Переодеться и рассказать всё-всё со всеми подробностями…

– Сначала в туалет, а потом пить, мыться и есть, – сказал я.

В замок нас перевезли с большими предосторожностями. Сначала выехал папа на нашей «девятке». Потом нас в багажнике машины Кирилла и Мефодия вывезли с нашего участка, где-то по дороге переложили в «джип» Пал Сергеича и, наконец, завезли в замок.

– Пусть Сидякин думает, что вы пропали, а мы не знаем, где вы, – сказал папа. – Для него ваша пропажа – крах всего задуманного и тяжёлая опасность. Он ещё утром звонил нам и предлагал завтра встретиться по «очень важному делу». Ясный намёк. Послушаем, что он теперь скажет.

Папа сначала поговорил с Ирой, она вымылась раньше меня. Я долго отмачивал нос и грел фингал. Я не знал, что рассказала папе Ира, и решил промолчать про всё, что касалось только нас двоих. Остальное я рассказал ему до самых мельчайших подробностей: и про то, что нас кормили нормально, и что постельное бельё было чистое, а в ванной даже шла горячая вода, и что Ира очень хорошо и мужественно держалась, а кричала и плакала только тогда, когда этот урод Алик бил меня, беспомощного. И про то, что нас отпустил этот бандит, Рваный, у которого тряпка закрывала страшный шрам на лице и который руководил «пожарными». И передал всё, что он говорил по телефону, наверное, Сидякину, и всё, что он говорил нам про глупость Сидякина и про самого папу, и что он надеется, что папа зачтёт ему наше спасение. На этих моих словах папа кивнул, и я понял, что Рваного он знает и хотя бы часть его подлостей ему простит. Сказал, что запомнил дом, из которого мы убежали, и дорогу до него, и дом, из которого выскочил толстый мужик, тот, что гнался за нами, и описал его рожу с длинным носом и маленькими глазками почти на переносице… Сказал, что у одного из бандитов, что искали нас на нашем участке, был писклявый голос, а другой гундосил… А под конец, сам того не ожидая, рассказал, что расплакался чуть не в голос под сараем, как девчонка, при Ире, когда услышал голоса Кирилла и Мефодия, и что мне очень стыдно…

Папа слушал молча, глядя мне в лицо, изредка задавал короткие вопросы, а когда я закончил и поднял глаза, то увидел, что он так смотрит на меня, что мне опять захотелось плакать, и я поскорее ткнулся лбом ему в плечо, а он прижимал меня своей тяжеленной рукой и ничего не говорил. Потом вздохнул и сказал медленно и очень серьёзно:

– Ты вёл себя как сильный, смелый человек. Как мужчина. И твоя Ира – чудесная девочка. Умная, надёжная. Друг. И эти её тёмно-серые глазищи-озёра… Не волнуйся насчёт своего срыва, она правильно поняла, что это была реакция на освобождение от огромной нагрузки, от ответственности за дорогого человека. Похоже, что с ней тебе очень повезло. Постарайся не потерять её. Ира и маме очень нравится. Мы с мамой хотели сына, потом дочку, а получились два сына и сразу… И Ильюшкина Лена нам тоже нравится. Не упустите этих девочек. Кстати, ты не обратил внимания, что Ира немножко похожа на нашу маму?

Я часто закивал папе прямо в плечо, и он засмеялся.

– А как не упустить их? – спросил я.

– Рецепта нет. Просто прислушивайтесь к ним больше, чем к себе.

Потом папа рассказал, что, когда через забор на беседку бросили взрывпакет, взлетело пламя, пошёл сильный дым, от пожарных датчиков заревела сирена, и тут же, рядом, взвыла пожарная машина, охрана растерялась, открыла ворота, и в них ворвались бандиты.

Со взрывпакетом и пожарной машиной придумано было хорошо. Машину и пожарную форму бандиты «арендовали» у настоящих пожарных за хорошие деньги; те, кто арендовал, конечно, сбежали, искать их придётся долго.

– Николай в это время сидел у мониторов, он увидел, что вы с Ирой в беседке, и успел добежать и спасти вас. Он сказал, что ты уже выбил стекло. В дыму он не заметил бандита за спиной, и тот отключил его. Он пока в больнице, но с ним всё в порядке, завтра выйдет. Лену и Ильюшку бандиты не нашли, потому что они были в бассейне. Они догадались спрятаться в конце бассейна, в гроте, который скрывает падающая вода. Они чуть с ума не сошли, когда узнали, что вас похитили. Их на время, пока мы во всём разбирались, отвезли в Москву, сегодня привезут обратно. Я им уже сообщил о тебе и Ире. Мама приедет завтра, она пока не знает, что с вами произошло. Ты не говори ей ничего, я сам. Я знаю, как лучше это сделать, чтобы её не волновать.

Я осторожно спросил, что ему рассказала Ира. Папа сказал, что она почти всё время рассказывала, какой я герой.

– Ещё сказала, что в беседке ты спас ей жизнь, что всё время её поддерживал. И избил этого гнусного Алика. И вообще, если бы не ты, неизвестно, как всё было бы! И ещё сказала, что тебе можно довериться во всём.

Я посмотрел на папу: что он подумал, когда услышал это её «довериться во всём», но по его лицу ничего не понял. Ладно, попробую выяснить потом у неё самой.

– Пап, а ты найдёшь такой же крестик Ире? Только другого цвета – попросил я. – У неё скоро день рождения.

Папа кивнул.

Я всё же не решился спросить Иру, что она имела в виду, когда сказала «довериться во всём». А тут ещё приехали Илья с Ленкой, они ворвались в библиотеку, где сидели мы с Ирой, и набросились на нас. Ленка обхватила Иру, Ильюшка стал кричать, что я и Ира сразу должны были сказать, что мы не Илья и Лена, тогда эти гады нас бы не тронули, а стали бы дальше искать Ильюшку с Леной и, конечно, не нашли бы в этом тайном гроте и попались бы полиции. Они с Ленкой решили остаться в бассейне, когда услышали приказ всем выйти во двор, потому что от пожара лучше всего спасаться в воде. Ленка молчала, а Ира пыталась ему объяснить, что нас всё равно не отпустили бы, но безуспешно. Я знал Ильюшку, я сам такой, поэтому я сидел и ждал. В какой-то момент он вдруг стих, сел и потребовал, чтобы мы ему всё-всё рассказали, как папе. А я ещё раз подумал, что сейчас я намного старше его, хотя на самом деле старше я всего на тридцать минут.

Я рассказывал, стараясь, чтобы не казалось, будто я хвастаюсь подвигами. Сказал, что не сумел выбить всё стекло беседки с одного удара и из-за этого мы могли погибнуть. Что спас нас Николай, что схватили меня и Иру, как курей, и увезли на машине, что нам надели на головы мешки и заклеили рты и было очень страшно. Сказал, что потом с нами обращались нормально, потому что Сидякин велел «беречь товар» для обмена на нашу дачу и Пал Сергеича банк, а бил меня его сыночек Алик. Сказал, что спаслись мы, потому что бандит Рваный отпустил нас, узнав, что я сын Ивана Дубровина.

Когда я рассказывал, как этот крысёнок Алик велел Рваному держать, а сам бил меня, беззащитного, Ильюшка стал красным как рак, но молчал, только руки дёргались, а когда он услышал, как я врезал ему и его утащили, просто вспыхнул от радости. Я рассказал, как Алик сказал мне, думая, что Ира это Лена: «А ты будешь смотреть, как я с ней…» – а потом увидел, что это не она, узнал Иру и заявил: «А что, и ты сойдёшь, пока Ленку не привезут!» Ильюшка закрыл глаза. Потом я рассказал, как дико вопила его мамаша и грозила разрезать меня на куски…

Когда я всё это рассказывал и заново переживал, меня трясло от злости и ненависти, Ильюшка сидел багровый, Ленка заплакала и обхватила Иру, а та ткнулась лицом ей в шею и только вздрагивала. И я почувствовал, как мы все повзрослели в этот момент.

– Это же не люди, – сказала Ленка. – Таких даже в зоопарке нельзя показывать. Разве что в змеюшнике. Какое счастье, что вы спаслись! Что ты вас спас.

– Илья сделал бы то же самое. Он тоже спас бы тебя, – сказал я уверенно и увидел, как осветилось Ленкино лицо.

– Папа и Пал Сергеич его накажут, – неожиданно спокойно и твёрдо сказал мой брат. – Увидите. И его папашу с мамашей тоже.

Было уже поздно, когда мы с Ильюшкой улеглись в свои постели. Спать не хотелось. Мне очень хотелось рассказать ему, как я вдруг почувствовал, что я в запертой комнате вдвоём с девочкой, которая мне очень-очень нравится и про которую я знаю, что и я нравлюсь ей. И вдруг почувствовал, что не могу ему этого рассказать. Это только наше с Ирой и больше ничьё. Я лишь сказал ему, что мне стыдно, что я до этого не принимал его чувства всерьёз. Ильюшка не отвечал, но я знал, что он не спит.

– Мог бы и без Ирки понять, – наконец ответил он.

И тогда я рассказал ему, что нашим родителям очень нравятся наши девочки. Папа даже сказал, что мы будем дураками, если их упустим. Илья ответил, что они с Леной уже договорились, что поженятся, когда поступят в институт. И он сделает всё, чтобы не упустить Лену. И молча перетерпит все её взбрыки и капризы. И я сказал, что после таких переживаний мы с Ирой связаны, наверное, навсегда.

Я ещё успел подумать: а что сейчас девчонки говорят о нас? Расскажет ли Ира Ленке о том, чего я не сказал Ильюшке? А ведь спрошу завтра Ирку! Обязательно спрошу…

И я заснул.

Когда я проснулся, было довольно рано. Брат ещё спал. Некоторое время я лежал, заложив руки за голову, но быстро надоело. Я встал, поглядел на себя в зеркало – мм, да! Нос вроде уже ничего, фингал уменьшился, зато синяк разросся на полщеки… Умылся, оделся и вышел во двор. Сгоревшая беседка была закрыта деревянными щитами, ремонт ещё не начался.

До завтрака оставалось ещё часа два, Иру я увижу только в столовой. А увидеть её хотелось ужасно. А как же будет потом, когда мы разъедемся по своим домам? Хоть в Москве она живёт не так уж далеко от нас, но видеться нам с ней каждый день всё равно не получится. Ну, по телефону, по скайпу можно будет общаться. А если вдруг у них в школе заведётся какой-нибудь старшеклассник: красавчик-спортсмен-отличник, а меня рядом нет! Ужас! Лучше не думать. В бассейн сходить пока, что ли? Поплаваю, посижу в гроте… Не, лучше пойду в библиотеку, ей тоже там нравится, вдруг она придёт туда?

В библиотеке я выбрал место, с которого можно было в окно видеть дверь в Ленкину башню, где они с Ирой жили. Читать не получалось, я всё время выглядывал в окно: а вдруг она тоже проснулась и выходит из башни? Наконец я не выдержал и позвонил в Ленкину комнату по телефону. Мне отозвался сонный голос хозяйки:

– Ильюша, рано ещё, спать хочется.

Я ответил, что это Алёша, а её Ильюшенька ещё сам сладко спит и наверняка видит её во сне, потому что улыбается. Она засмеялась, и я услышал такой же сонный голос Иры:

– Доброе утро. Ты где? Я сейчас.

Это «сейчас» продолжалось минут сорок. Наконец они явились, обе в шортиках, одна в зелёных, другая в белых. Длинноногие… Одна рыжая, другая каштановая, одна повыше, другая пониже, у одной лицо узкое и глаза голубые, у другой – круглое, а глаза серые.

Ленка сказала, что нужно пойти и разбудить Ильюшку, нечего ему спать, когда все остальные уже проснулись, а кроме того, нужно обсудить важный вопрос: поговорить с отцами, чтобы они держали нас в курсе дел. В конце концов, мы уже не маленькие, и если опять случится что-нибудь подобное, то нам будет легче ориентироваться в событиях и это может уберечь нас от беды.

Мысль эта мне понравилась, и я поглядел на Ленку с уважением: «Предупреждён – значит вооружён». Я всё же сказал, что брата лучше вызвать сюда, а то он страшен в гневе, если его разбудить слишком рано. А так, пока он добежит до нас, гнев остынет, и он станет безопасным. Ленка засмеялась и согласилась. А я подумал, что вот, Ира здесь, смотрит на меня, и все мои мысли о каком-то парне, который может ей когда-нибудь понравиться, кажутся смешными. Мне просто нужно всё время видеть её.

Кто-то мне рассказывал, а может, я где-то прочитал, что раньше на Руси был обычай: родители договаривались женить своих детей, когда те были ещё малышами, и девочку сразу отдавали в семью мальчика. Она жила там и привыкала к будущему мужу и его родне, а когда они вырастали, их женили. Очень разумно! И вообще, тогда женили в тринадцать лет! Это же ещё Пушкин написал про свою няню: «…А было мне тринадцать лет»! Это значит, что в те времена мы с Ирой уже скоро могли бы пожениться! Интересно! Обсудим с ней этот вопрос.

Ильюшка отнёсся к Ленкиной идее очень серьёзно, и мы пошли узнавать про отцов. В охране нам сообщили, что они уехали вместе часа полтора назад, когда вернутся, не сказали. С нашего участка выехала одна машина, и две – из замка. Я понял, что они поехали разговаривать с Сидякиным, и мне стало беспокойно, брат и девчонки тоже притихли.

Мы позавтракали почти в молчании и сели в бильярдной ждать: из её окон были видны ворота. Наконец на въезде замигали огни, ворота разошлись, во двор въехали «джипы», и появился Пал Сергеич. Мы выскочили ему навстречу. Он поцеловал Ленку, приобнял Иру, потом Ильюшку, взял меня за плечи, внимательно поглядел на моё побитое лицо и сказал, будто самому себе: «Ничего, ничего, они своё получат».

– Пал Сергеич, а папа где? – спросил Илья.

– На вашем участке. Сейчас придёт. Вместе приехали. И мама ваша придёт, с нами приехала.

Лицо у него было не очень счастливое, и мы не решились сразу напасть на него с нашим требованием – держать нас в курсе всех дел. Пусть отдохнёт, да и разговаривать надо сразу с ними обоими.

Из второго «джипа» осторожно вылез Николай с перевязанной головой. Мы все кинулись к нему, я добежал первым и обхватил его: «Спасибо!» Ира прислонилась к нему сзади.

Николай улыбнулся.

– Мне рассказали. Молодец! Ничего, всё пройдёт, – сказал он и медленно пошёл к правому крылу дома, где были комнаты охранников.

Звякнул сигнал, и на территорию замка вошли папа и мама. Лицо у мамы было невесёлым, зато папа улыбался вовсю, не иначе как очень доволен переговорами. Ладно, пусть и он сначала поест-попьёт, всё равно мы их сегодня так просто не отпустим.

Мама поцеловала нас всех, внимательно оглядела меня, поцеловала, как раненого, два раза и пошла вслед за папой к столовой.

Сначала мы болтались по двору, не теряя из виду двери столовой, потом не выдержали, вошли в неё и уселись на диванчик в углу, вроде бы попить сока. Папа, мама и Пал Сергеич разговаривали, лица у них были серьёзные, но спокойные и не тревожные.

Наконец мама встала, сказала, что хочет зайти проведать Веру, и пошла.

– Катя, помни, она ничего не знает, – предупредил Пал Сергеич. – Ни про детей, ни про поджог. Для неё это взрыв газового баллона.

Мама кивнула и вышла.

– Ну, мелкота, – повернулся к нам папа, – выкладывайте, что вам от нас нужно? Что вы ещё придумали? Я же вижу, что вы вокруг нас как мошкара вьётесь.

Мы переглянулись – разведчик, что поделаешь, – и уселись к ним за стол. Кто-то из нас должен был начать. Мы все почему-то поглядели на Ленку. Она порозовела, вдохнула, выдохнула и заговорила:

– Мы уже взрослые. Вот Алёша защищал Ирку, как взрослый. А вы всё считаете нас маленькими и ничего нам не рассказываете. Это может быть опасным: если что-нибудь случится, мы окажемся не готовыми и не будем знать, как правильно действовать. Поэтому мы хотим знать, мы просим, чтобы вы нам рассказывали, что происходит и что вы собираетесь делать, чтобы мы всё понимали. Вот!

Папа и Пал Сергеич переглянулись. Лица у них были серьёзными, но я чувствовал, что они сдерживают улыбки. Вот сейчас скажут что-нибудь доброе, типа: «Да-а, взрослеют дети, быстро взрослеют… А ещё недавно…», ласково похлопают по плечу и пойдут по своим делам. И тут заговорила Ира:

– Дядя Иван, Пал Сергеич, вы знаете, насколько мне стало легче, когда Алёша в подвале сказал, кто и зачем нас похитил? А то напали, притащили в мешках, руки связаны, рты заклеены, ничего не понятно… Ужас!

– А Лёха всё это знал, потому что ты нам рассказал, чего от тебя и Пал Сергеича хочет этот гад, – добавил Ильюшка. – А если бы он ничего не знал? Ведь с ума можно было сойти!

Папа и Пал Сергеич опять переглянулись.

– А ведь они правы, Иван. Основные вещи, без деталей, надо им рассказывать. А?

И папа молча кивнул, вздохнул и начал:

– Ну что ж, слушайте. Мы сегодня встречались с Сидякиным. Меня он спросил, когда будем оформлять продажу нашего участка, а Павла – не решил ли наконец взять его с его пакетом акций в совладельцы банка. Я сказал, что у меня пропал сын и мне сейчас не до продажи. Сидякин сказал, что слышал, что в замок Пал Сергеича вломились бандиты под видом пожарных на пожарной машине, сожгли какое-то строение и уехали. «Не они ли украли твоего сына, Иван Ильич? А у тебя никого не украли, Пал Сергеич?» Паша ответил, что похитили девочку, подругу дочки, которая гостила у неё. Сидякин переменился в лице и охнул: «Как – подругу?!» – спохватился и запричитал, что это ужасно, но всё же хорошо, что не родную дочь. А вот его Алик был вчера в гостях у друзей на даче, неподалёку от вас, ненадолго вышел на улицу, так его избили какие-то мальчишки, пришлось даже везти к врачу. Папа сочувственно покачал головой и спросил, сильно ли избили. Сидякин сказал, что выбит зуб, разбита губа – даже пришлось зашивать, – синяк на животе, ну и ещё кое-что, но в общем могло быть хуже. Он, Сидякин, приехал поздно, сын спал, жена ничего толком объяснить не могла, только кричала, что де́ла так не оставит. Он спросил, а кто эта похищенная девочка, кто её родители, и Пал Сергеич ответил, что это школьная подруга, а родители – врачи. Сидякин спросил, что мы делаем, чтобы найти детей, и папа сказал, что пока просто не знает, что делать. Сидякин сказал, что попробует помочь, что у него есть возможности и, если мы не против, он подключится. Нам кажется, что Сидякин ещё не знает, что вы сбежали. Его жена со своим битым Аликом поехали к врачу в Москву и полагают, что Алёшка и Ира ещё в подвале. Однако, чтобы захватить банк, ему нужна Лена. Сейчас он будет разбираться в ситуации.

– А что бы он делал, если бы Лёшка и Ирка были сейчас у него? – спросил Ильюшка.

– Думаю, что предложил бы свою помощь в поисках детей, потом сказал бы, что выяснил, где они, что уже переговорил с похитителями, но похитители требуют за детей огромный выкуп и настаивают, чтобы посредником был только он, иначе грозят их убить. Получил бы, что хотел, и вернул бы вас. Миротворец и благодетель.

– А что он станет делать теперь, когда выяснится, что мы сбежали? – спросила Ира.

– Не знаю. Посмотрим. Во всяком случае, он не успокоится. И его жена жаждет отомстить за своего битого мерзавца. Поэтому нам нужно суметь полностью обезвредить их всех. Ну, на сегодня – всё. Думаю, что не нужно повторять вам, что это очень серьёзная и опасная информация, поэтому следите за тем, где и рядом с кем вы разговариваете. Утечка может дорого всем нам обойтись. И вообще, будьте очень осторожны, дорогие наши уже взрослые дети. Надеюсь, это вы поняли.

Когда мы собрались идти по своим делам, папа попросил нас с Ирой остаться и стал подробно расспрашивать о людях, которые пытались нас поймать у нашего участка. Откуда, из какого дома вышел этот толстый, который гнался за нами. Какой номер был у машины, которая мчалась нам навстречу, какой она была марки, какого цвета, как она выглядела, и выспрашивал все самые мелкие детали.

Мы с Ирой вспомнили, вернее, Ира вспомнила, во что был одет этот толстый гад, что у него короткие чёрные волосы и залысины. Номера машины я не вспомнил, да и не заметил я его, не до того было, но вспомнил, что это был серый «фольксваген», – в памяти отпечаталась эмблема. Нет, всё же вспомнил, что за ветровым стеклом болтался маленький красный крокодил. Мы даже не смогли припомнить, из какого дома вышел этот толстый, только Ира с сомнением сказала, что, кажется, он вышел из жёлтой калитки, а забор был какого-то совсем другого цвета, не гармонирующего с жёлтым. И мы оба твёрдо помнили, что этот участок на той же улице, что и наш.

Папа сказал, что кое-что полезное мы ему сообщили, и что людей, которые нас ловили, он попробует разыскать, и чтобы мы сейчас не приставали к нему, потому что он нам пока всё равно ничего не скажет. Мы с Ирой переглянулись и пошли на скамейку у дорожки, с которой папа и Пал Сергеич были хорошо видны через открытое окно столовой. Скамейка стояла так, что Ира, как бы повернувшись ко мне, могла видеть лицо моего папы и читать по его губам.

– Прочитать можешь? О чём говорят? – торопил я её.

– Погоди, твой отец молчит, наверное, говорит Пал Сергеич. Ага, заговорил: «Найдём. Ребята дали много примет… Прижать тоже есть чем: они же у нас на камерах, бегают по всему участку. Проникновение в чужое владение, похищение – ребята-то пропали. Этот толстый не похож на матёрого, должен сразу сломаться. Думаю, что выведет нас на остальных и своего главного… Попозже вечером с ребятами и пойдём… Не надо, Паша, в этой операции ты не понадобишься. Твоё дело начнётся, когда на самого Ваську Сидякина выйдем. А пока позвони ему, спроси, нет ли новостей о похищенных ребятах. Он уже должен узнать, что они сбежали. Интересно, что и как он станет тебе говорить».

Ира резко замолчала и прошептала:

– Лёша, а ну-ка пошли отсюда скорей! Твой папа отчего-то стал часто на нас поглядывать, похоже, что-то заподозрил…

И мы смылись.

Через полчаса папа нашёл нас с Ирой и сказал, что просит показать ему и Кириллу с Мефодием место, откуда мы сбежали, и жёлтую калитку, из которой вышел мужик, что за нами гнался. Нас с предосторожностями посадили в машину Кирилла и Мефодия с тонированными стёклами, и мы поехали.

Почему-то и папа, и Кирилл были в костюмах с галстуками и с ноутбуками. Я боялся, что от страха мы забыли дорогу, но оказалось, что мы оба чётко помним её, и сразу показали жёлтую калитку – забор оказался синим – и сторожку, из окна которой мы вылезли на улицу. Потом мы поехали обратно, остановились у жёлтой калитки, и папа с Кириллом вышли и позвонили в неё. Оттуда спросили: «Что надо?» – и папа объяснил, что по жалобе соседей они должны пересмотреть кадастровый план его участка. Соседи заявили, что он захватил часть их земли.

Калитка сразу отворилась, и из неё выскочил тот самый мужик, что гнался за нами, и что-то возмущённо затараторил. Кирилл стал ему отвечать, раскрыл свой ноутбук и показал мужику. Тот побледнел как мел и стал медленно опускаться, но Кирилл пальцем подоткнул его под подбородок и поставил опять прямо. Папа повернул мужика за плечи, дал под зад коленом, и они все зашли на участок. Мефодий всё это снимал каким-то странным прибором, даже не похожим на фотоаппарат.

Папа и Кирилл вышли минут через тридцать, весёлые и довольные. Папа на ходу спрятал в папку два листа бумаги.

– Полное… – папа покосился на Иру, – ничтожество! Только что не визжал от страха.

– Всех сдал? Молчать будет? – спросил Мефодий.

– Будет, – отозвался Кирилл. – Иначе его свои же прикончат, это он понимает. Сейчас ребят вернём в замок, и на Садовую, пять. Это по нашей улице третий поворот направо. «Фольксваген» с крокодильчиком оттуда. И приказы этой жёлтой калитке шли оттуда.

– Двоих из охраны Павла возьмём на всякий случай, – сказал папа.

– А можно мы с вами? – осторожно спросил я.

Но папа так посмотрел на меня, что я сразу затих.

Папа с охранниками Пал Сергеича вернулся через полтора часа. Мы, все четверо, встретили его у ворот и молча уставились на него. Он улыбнулся:

– Всё в порядке. Тоже быстро сдались. Эти под Рваным ходили. Они сообщили, что со Рваным о делах договаривался какой-то тощий мужик в очках, с портфелем. Держался хозяином. Рваный звал его Михалычем. Наверняка сидякинский адвокат. Всё, что знали, написали, как дети диктант. Они были среди пожарных, что Иру и Алёшку утащили. Я им посчитал, на сколько лет потянут их грехи, сказал, что, пока они будут молчать и вести себя хорошо, я их не трону, их шкуры мне не нужны, и велел сообщить Рваному, что хочу с ним говорить.

От дома папе навстречу шёл Пал Сергеич. Мы с Ирой отошли в сторону и встали так, чтобы видеть их лица. Ильюшка с Ленкой ушли куда-то, а Ира сразу начала читать мне слова Пал Сергеича:

– «Я спросил его, удалось ли ему узнать что-нибудь о похищенных ребятах, так он чуть не в крик, что пока нет, но узнает обязательно. Наверняка уже узнал, что они сбежали, и запсиховал. Если они пропали – плохо, а если вернулись домой – ещё хуже. Я сказал, что ты готов отдать за сына участок хоть завтра, а я выплачу за подругу дочки любой выкуп: ведь она пропала из моего дома! Он аж захрипел, я даже побоялся, вернее, понадеялся, что его хватит инфаркт. Нет, отдышался, негодяй. А у тебя что?»

Хоть мы с Ирой были у отца за спиной, всё же решили уйти: он и затылком мог почувствовать, что мы прислушиваемся. Разведчик…

Ильюшку с Ленкой мы нашли в библиотеке, они там играли в шахматы. Брат выигрывал и посмеивался над Ленкой, говоря, что девчонки к умным играм неспособны, а она злилась и делала ошибки. Мне это сразу стало ясно. Она быстро проиграла, и тут Ира попросила Илью сыграть с ней. Он хихикал и ходил быстро, а Ира отвечала медленно и как-то неожиданно. Довольно скоро мой младший хихикать перестал, стал задумываться, а Ира всё так же неторопливо и непонятно передвигала фигуры, и вдруг я увидел, что положение Ильюшки – полная и бесповоротная безнадёга. Через два хода понял это и он, а ещё через ход – Ленка.

Она погладила Илью по голове и сказала:

– Не огорчайся, Ильюшечка, это, конечно, случайность, в следующий раз ты обязательно выиграешь. Ведь к умным играм девчонки неспособны.

Ильюшка засопел, стал краснеть, но поглядел на неё и сразу остыл. На кого гневаться? На свою Леночку? А потом ходить, жалобно на неё глядеть и мучиться? И ко мне приставать, чтобы я их помирил. И ещё недавно обещал всё от неё терпеть, чтобы не упустить…

Мне очень хотелось засмеяться, но я удержался. А откуда Ира так хорошо играет в шахматы? И ведь ни разу до этого не играла и сейчас явно села играть, чтобы утешить подругу. Опять она оказалась взрослая, взрослее меня.

Позже, когда мы с Ирой сидели в бассейне, в гроте, за стеной падающей воды, я спросил её:

– Откуда ты так хорошо играешь в шахматы? Училась?

Она кивнула:

– У меня папа шахматист, он кандидат в мастера, был чемпионом института. Когда я была глухая, он стал меня учить, сказал, что это может стать хорошей профессией для меня: меньше нагрузка от общения с людьми, и глухому легче сосредоточиться, ничто не отвлекает. А когда я стала нормально слышать, я уже втянулась, мне стало интересно. Папа до сих пор со мной играет, учит, объясняет позиции. Недавно сказал, что уже и ему стало интересно играть со мной. А ты неплохо играешь, лучше Ильи.

– А скажи мне, как вы с Ленкой нас различаете? Ведь никогда не путаете. Нас даже папа с мамой часто путают. А Пал Сергеич всегда спрашивает: «Ты кто: Илья? Алексей?»

– Ой, что ты! Вы ведь такие разные. Вот, например… Хм… А правда, почему? Ведь издалека и мы ошибаемся. Может быть, потому что вы смотрите на нас по-разному?

«Ух ты! – подумал я. – А ведь действительно: я на Ленку гляжу как на товарища, на друга, ну, может быть, даже как на сестру. Будущую. А на Иру…»

– А скажи, почему мы с тобой ещё ни разу не поссорились? Ленка с Ильёй чуть ли не каждую неделю ссорятся. Я же вижу, что тебе не всё нравится, что я говорю или делаю, но ты молчишь.

– А я вижу, что ты это замечаешь и стараешься больше так не делать. Мама говорит, чтобы не ссориться, нужно стараться понять другого человека, может быть, и потерпеть, а если уж невмоготу, то осторожно, без раздражения сказать. Главное, не давить, чтобы прямо сразу стал делать, как тебе нравится. – Ира вздохнула. – Это трудно. А вообще-то все ссорятся, и мы с тобой, наверное, тоже будем ссориться, только редко.

Мы помолчали. И наконец я решился:

– Ты рассказала Ленке про нас? Ну, как мы там, взаперти… и под сараем?.. – и почувствовал, как жар опять бросился мне в лицо.

Ира тоже покраснела:

– А ты как думаешь?

– Не знаю. Хотелось бы, чтобы нет. Это ведь только наше с тобой…

– Значит, и ты не рассказал Илье. А я боялась, что расскажешь. Вы ведь как один человек, только разделённый на двух мальчиков. Может, и мы с тобой когда-нибудь станем как один человек.

– А мы уже стали. Мне всё время нужно тебя видеть. И рассказать тебе хочется всё, что узнал и подумал. И ещё всякие нехорошие мысли в голову лезут: а вдруг тебе в школе понравится какой-нибудь старшеклассник, красивый, нахальный, главный в своём классе… Такие всем девчонкам нравятся. А как увижу тебя, всё это куда-то исчезает.

– И у меня так же. А у тебя были увлечения?

– Ой, не надо, а то я себя совсем дураком почувствую. Увлечения! Три раза. Потом стыдно было вспоминать. Одна – совсем дура, а другая – никакая, а третья – я даже имени её не знал. Так, с балкона на балкон смотрел – банты розовые. Быстро надоело. А один раз и увлечения-то никакого не было, просто классная отсадила меня от Ильюшки, чтоб не болтали на уроках, к Нинке-тихоне, а она Жорке-переростку из «Б» нравилась. Он и сказал мне, что велит от неё пересесть. Да я и так бы сел обратно к брату через день-два, когда классная бы остыла, но после такого… Ну, я и ответил ему, что плевать хотел на него и его веления и буду сидеть с Нинкой сколько захочу, и нарочно стал её провожать. А он подловил меня, когда я тащил за Нинкой её рюкзачок, и отмолотил. Он очень здоровый и старше на год. Нинка мне потом кровь с носа платочком утирала, а я бесился и на неё орал. Вот и все увлечения. Мы с Ильёй потом Жорку долго старались поймать, даже Нинку как приманку выпускали, но он хитрый, гад, и быстро бегает. А потом он вообще ушёл из нашей школы. У него родители – цирковые, разъезжают по гастролям, он постоянно школы менял. Так мы его и не поймали. А у тебя?

– Нравились какие-то мальчишки, но как картинки актёров в журналах. Вижу – ну и хорошо, не вижу – ну и ладно. Или понравится мальчик, а поговорю с ним и удивляюсь, как такой мог понравиться. А у нас с тобой всё как-то непонятно, будто мы уже взрослые. А ведь мы ещё почти дети… У Ленки с Ильюшкой не так, у них как и полагается в нашем возрасте: то отойти друг от друга не могут, то кричат друг на дружку. Особенно Ленка. Рассорятся и ходят кругами, а потом Илья бежит к тебе, чтобы ты их помирил.

– А как ты думаешь, удержатся они вместе? Не разбегутся?

– Не зна-а-аю… Может, и не разбегутся. От Ленки зависит. Я вот о чём думаю: кончится лето, родители меня заберут, а как я без тебя? У тебя хоть брат есть…

– И я о том же думаю. Будем писать друг другу, по скайпу разговаривать, видеться будем часто, ведь недалеко живём. Ты к нам будешь приезжать, я – к тебе. Вместе ходить куда-нибудь. В кино, в музеи, в театр. Так гулять. А ты в Зоологическом музее была? Знаешь, как там интересно! Ты когда-нибудь видела бабочек – каждое крыло с тарелку? А в Третьяковке? Только на экскурсии с классом? Это не то! Будем ходить вдвоём без всяких экскурсий, держаться за руки и смотреть, что хотим и сколько захотим. И кататься на лыжах: я захожу за тобой, а ты меня уже ждёшь в белой вязаной шапочке и таком же шарфе. С лыжами. И руки я тебе буду греть на морозе… И в кафе пойдём, в «Шоколадницу», и будем пить какао с пирожными… Ты какао любишь? Ну, тогда чай. И трудную задачу я буду помогать тебе решить, а ты сначала не будешь понимать, а потом поймёшь, и мы оба обрадуемся… Вот Ильюшке с Ленкой хуже: они в Москве далеко друг от друга, не наездишься. Эх, хорошо было на Руси в древности: родители сговорятся о женитьбе детей, и девочку сразу переселяют в семью мальчика, чтоб росла и привыкала жить в новой семье. И вообще, в тринадцать лет уже женили. Ты ведь выйдешь за меня замуж?

Ира молчала, опустив голову.

– Выйдешь? – снова спросил я и вдруг испугался, сам не зная почему, даже руки задрожали. Я наклонился, чтобы заглянуть ей в глаза, но она отвернулась. – Ира?!

Ира вдруг подняла голову и поглядела так, что горячая волна опять затопила меня. Сильно застучало сердце.

– Выйду, – тихо сказала она и улыбнулась. – Только не в тринадцать лет, а когда станем взрослыми. – Она вдруг посерьёзнела. – Знаешь, всё может случиться. Вдруг ты встретишь другую девочку и передумаешь? Ты тогда…

– Я?! Ты что! Клянусь!

– Не клянись. Просто обещай, что, если вдруг передумаешь, скажешь мне сразу, не будешь врать и прятать глаза. Не хочу, чтобы я потом вспоминала тебя такого… Стыдного.

Я представил себе, что стою с девчонкой, она красивая, хорошая, и я нравлюсь ей. Она говорит мне о чём-то, а мне неинтересно, и я почему-то чувствую себя виноватым перед ней, и вообще мне хочется поскорее уйти, потому что она не Ира.

– Но это же невозможно… – опять начал я и вдруг подумал: «А если она…»

И как наяву увидел себя у телефона: я звоню Ире, а она каким-то чужим голосом говорит, что сегодня не может и завтра занята, а послезавтра они идут к бабушке… Давай созвонимся на следующей неделе… И я ничего не понимаю, я кладу трубку, и внутри у меня всё дрожит. А потом я встречаю Иру на улице с каким-то длинным парнем, старше нас. Он по-хозяйски держит руку у неё на плече, жуёт жвачку и разглядывает встречных девчонок. Она что-то торопливо говорит, подняв к нему лицо и глядя на него просящими глазами. Что она ему рассказывает? Может быть, о птичке, которая сидит на столе, хотя она стоит на ножках? Или о войнах муравьёв с термитами, о которых ей рассказал я? А ему это – никак. Ему вообще никак, что интересно ей. Он время от времени лениво говорит: «Ух ты!» и «Надо же!», а сам глазеет по сторонам: все ли видят, какую классную девочку он отловил!

Вот она увидела меня – на лице испуг, – останавливается, краснеет и начинает что-то объяснять, и глаза у неё бегают. А этот парень, всё так же с рукой на её плече, жуёт свою жвачку и молча разглядывает меня. Она знакомит нас, мы киваем друг другу, и мне уже всё ясно, и мне страшно, но я ещё надеюсь: а вдруг я что-то не так понял, вдруг я ошибся, и мне стыдно, что я надеюсь, и стыдно за неё, и нестерпимо её жалко… И ужасно хочется кинуться на этого парня, я знаю, что он сильнее меня, и понимаю, что, даже если мне как-то удастся его одолеть, это уже ничего не изменит. Картина получилась такая жуткая, что я вздрогнул.

– Да, – быстро сказал я. – Обещаю. И ты тоже, если передумаешь.

– Я – нет.

– Что – нет?

– Не передумаю.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

Мы долго сидели молча, и наконец я спросил:

– А что ты имела в виду, когда сказала моему отцу, что мне можно довериться во всём?

Ира подняла на меня удивлённые глаза:

– Ну-у, что тебе можно доверить тайну, и ты никому не расскажешь. И всё поймёшь, что я говорю и думаю. Что защитишь. Не струсишь, не предашь. Ну, что ещё… Что при опасности никогда не бросишь. Ну и вообще… А почему ты это спросил?

– Да просто так, – ответил я, пряча глаза.

– Нет, не просто так. Почему? Отвечай!

– Н-ну-у… Нет, не скажу.

Ира смотрела на меня, сдвинув брови, и вдруг тяжело покраснела, отвернулась и тихо сказала:

– Больше не надо об этом. Хорошо?

И я кивнул.

– Лёха, Ира, где вы? В гроте? Вылезайте! – раздался вдруг голос Ильюшки.

Мы прошли сквозь водяную стенку и подплыли к краю бассейна. Лицо у брата было озабоченное.

– Что-нибудь случилось? – спросил я.

– Случилось. Ленкин папаша опять возник. Мы ведь думали, что он отвалился, когда Ленка отказалась с ним уезжать, и поэтому бандиты напали на замок. Он ведь и писать перестал, а тут – опять. Пишет, что приходил к замку, когда случился пожар, видел, как вынесли и увезли двух детей – мальчика и девочку, – и страшно испугался, что девочка – Лена. Он несколько раз ей писал, но не получал ответа. Он подумал, что она в больнице, а может быть, даже погибла при пожаре… Он счастлив, что она жива и здорова, а погибла другая девочка… Нет, её, конечно, очень жаль, но всё же она не его дочь… Сказал, что ему пора возвращаться в Америку и перед отъездом он очень хочет повидать свою дочь, встретиться с ней хотя бы ненадолго. Он должен её повидать!

– А Ленка что? – спросил я.

– Верит и не верит. Сидит и мучается. Глаза на мокром месте. Не знает, что делать. На меня наорала.

– Но ведь ясно даже ежу, что опять выманивает. В первый раз не удалось выманить – устроили налёт с пожаром. Мы с Ирой убежали, опять налёт не устроишь – снова пустили в ход папашу. Она хоть понимает это?

– Понимает, но говорит: «А вдруг! Вдруг это случайное стечение обстоятельств? Вот если бы с ним увидеться, но так, чтобы было безопасно».

Я поглядел на Иру, у неё был ошалелый вид. Она слушала нас, переводя глаза с одного на другого, и я понял, что она не знает о том, как Ленкин отец старался выманить её из замка, Ленка ей этого не сказала. Я коротко рассказал ей, как этот её отец предлагал Ленке выскочить из замка к нему на лошади и уехать с ним в Америку, а когда мы уговорили её отказаться и посмотреть, что он будет делать, он больше не позвонил, и случилось нападение, пожар и наше похищение.

Ира сжала щёки ладонями.

– Ужас! – сказала она. – Как можно ему верить? Это, наверное, не отец, а кто-то из бандитов!

– А кто тогда приезжал за ней в школу? – спросил Ильюшка. – Если не отец, то почему её тогда не украли? Вдруг это всё же отец? А что бы ты делала на её месте?

– А если ей выйти на встречу к нему с охраной? – спросила Ира.

– Родители ни за что не согласятся, а без их приказа никакая охрана нас не выпустит. И сама подумай: вдруг нападут бандиты? Или начнётся стрельба! – сказал я.

Илья побледнел.

– А если ему одному разрешить войти в замок? – спросила Ира.

Я вдруг подумал, что это замечательная мысль. Мы объясним Ленке, что другого выхода нет, что нужно уговорить родителей, чтобы они разрешили ей повидаться с отцом в замке. Это безопасно, при входе наши его обыщут до нитки (этого Ленке говорить не надо), и пусть прощается с ней сколько хочет. Интересно, что он скажет на это? А папины ребята его сфотографируют, запишут своими приборами всё, что он скажет, и быстро в нём разберутся.

– Слушай, а почему Лена уверена, что в школу за ней приезжал её отец? – спросил я Ильюшку. – Она же не может помнить, как он выглядит. Она тебе показывала его фотографии?

– Нет! – охнул Ильюшка. – Кажется, фотографий не осталось. Её мама их все порвала, когда поняла, что он бросил её с маленькой Ленкой.

– А пусть её мама нарисует его портрет по памяти. Она же художница. Вот будет интересно, если это окажется не он!

– Ух ты, – выдохнул Илья, а Ира даже захлопала в ладоши. – А если откажется нарисовать? Скажет, что эти воспоминания разрывают ей сердце.

– А чем она вообще занята, когда не переживает за своё здоровье?

– Лена говорит, что выполняет какие-то заказы по оформлению, рисует что-то для банка Пал Сергеича, придумывает модели одежды. Их у неё покупают, она талантливый дизайнер. Наверное, она хорошо нарисует его портрет, вот только захочет ли…

– Если Ленка попросит – нарисует, – вдруг сказала Ира. – Пошли, всё с ней обсудим. Она поймёт.

Мы ждали Ленку в библиотеке. Она вернулась от матери через час с листком ватмана в руке. Мы, толкаясь головами, уставились на портрет. Лицо на рисунке было как живое: сухое, с прямыми длинными бровями, узким ртом… Красивое, но неприятное. На Ленку не похожее. А волосы почему-то казались рыжими, хотя рисунок был сделан чёрным карандашом. Я подумал, что человек с таким лицом вполне мог бросить жену и маленькую дочь. Я поднял на Ленку глаза и вдруг увидел, что она стоит и молча плачет, слёзы текут по щекам, повисают на подбородке, капают по одной на пол.

– Ты что? – спросил я испуганно.

Ильюшка тоже поднял голову, побледнел, вскочил и бросился к ней:

– Что случилось?! Лена! Отвечай!

– Это другой человек! – вдруг выкрикнула она. – Это не тот, кто увёз меня тогда из школы. У меня опять нет родного отца! – И заплакала в голос, уткнувшись Илье в шею.

– Перестань! – вдруг негромко сказала Ира. – Не тот отец, кто тебя бросил, которому ты не нужна, а тот, кто тебя растит и воспитывает. Что плохого ты видела от Павла Сергеевича?

Ленка подняла голову и посмотрела на Иру:

– Тебе не понять. Вам всем не понять, у вас родные отцы! – выкрикнула она, повернулась и выбежала из библиотеки.

Ильюшка рванулся за ней.

– Стой, – сказала Ира. – Только поссоритесь. Дай ей побыть одной.

И Илья застыл на месте.

«Ух ты! – подумал я. – Опять как старшая сестра! И послушался Ильюшка её! Откуда она такая умная, ведь моложе нас всех? Из-за того, что была когда-то глухая и тяжело это переживала, она рано повзрослела? Где-то я о таком слышал…»

Примерно час мы делали вид, что читаем какие-то книги. На душе было муторно: ведь это была первая наша серьёзная ссора. Может, не ссора, а размолвка, но я не знал, что делать. На Илью было больно смотреть.

Наконец он не выдержал.

– Не могу больше, пойду к ней! – крикнул он.

– Все вместе пойдём, – сказала Ира.

И мы пошли. В Ленкину комнату Ира вошла первая и махнула нам рукой. Ленка лежала носом к стене на своём диванчике, но, похоже, уже не плакала.

– Хорошо, что вы пришли. Простите меня, выто не виноваты. А ты, Ирка, права, как всегда: Пал Сергеич для меня как родной отец. Ильюша говорит, что, если бы меня украли, он всё бы отдал, чтобы меня спасти. И отдал бы, я знаю. А этот, родной, с портрета, – не знаю. Нужно всё рассказать дяде Ивану и Пал Сергеичу, пусть поймают этого гада, который хочет меня украсть. Пошли. Умоюсь только, а то глаза как у кролика. Дура я.

Пришлось объяснять с самого начала: как мы переписывались с Леной с дерева, как заплатили за её Интернет, чтобы она могла входить в почту и переписываться с отцом. О том, что мы с братом устроили маскарад с раненой головой, мы, конечно, не сказали и никогда никому не скажем, разве что он сам расскажет своей Леночке потом, когда уже женится на ней.

Лена рассказала, как отец предлагал ей ускакать из замка на лошади и бежать с ним в Америку. И как мы с Ильёй убедили её, что это обман, и предложили испытать этого папу, сказав, что она убежит с ним в будущем году. И как сразу после этого на замок было нападение, чтобы украсть её и меня с Ильюшкой, и стало сразу ясно, что этот «родной отец» – один из бандитов.

А вот сегодня он пишет опять, что хочет повидать свою дочь перед возвращением в Америку. И что теперь делать? Алёша и Ильюша считают, что он всё-таки хочет её украсть, потому что «пожарным» это не удалось. И Алёша спросил, помнит ли она отца, и придумал попросить у мамы нарисовать его портрет, потому что фотографий не осталось, и мама нарисовала, и оказалось, что из школы тогда её украл другой человек. И теперь всё стало ясно: это не её отец. И она хочет написать этому «папе», что она выйти из замка не может, а он может сам прийти в замок: она договорится, чтобы его впустили. И тогда охрана его схватит, «а вы, дядя Иван и Пал Сергеич, его допросите, и он всё расскажет о своих подлых намерениях».

Я поглядел на Пал Сергеича и папу: лица у них были растерянные. Наконец папа покрутил головой и сказал:

– Ничего себе новости! Паша, от кого нам спасаться, от сидякинской банды или от этого детского сада? И ведь ни взглядом себя не выдали, ни словом. А что стало бы, будь эти хитрее, а вы не догадались бы проверить этого мерзавца? Негодяи! – загремел вдруг папа.

И мне ужасно захотелось оказаться в нашем тайнике под сараем, но сейчас это было невозможно. Я поглядел на брата и понял, что у него точно такое же желание. Но деваться было некуда, и мы втянули головы в плечи, надеясь, что при Лене с Ирой погрома не последует. У девчонок тоже были перепуганные лица, а Ленка даже придвинулась к Ильюшке, будто хотела за него спрятаться. Пал Сергеич осуждающе качал головой.

Папа бушевал минуты две, потом вдруг остановился и сказал:

– Ну что, Паша, используем ситуацию? Пусть Лена напишет, чтобы пришёл сюда…

– Не придёт он, – ответил Пал Сергеич. – Что ему здесь делать? Разве что постараться уговорить её завтра сбежать на лошади?

– А если придёт? Ваське Сидякину Лена позарез нужна. Оттяпает у тебя банк, тогда и мой участок ему засветит. А времени у него нет: проверка скоро закончится, тебе разрешат эмиссию акций, и контрольный пакет ему не собрать. Мы тут его разговор с адвокатом интересный позавчера записали: «Этот твой уголовник спёкся. Говорит, что он на таких клиентов не подписывался. Новых отморозков ты уже не найдёшь – не успеешь. А времени почти не осталось, сам знаешь! Твой интерес тут тоже немалый, так что хоть сам пыхти, Толик, хоть ЦРУ нанимай, а чтоб дело было сделано! Головой ответишь!» И жена его совсем озверела: всё время звонит ему по телефону и требует доложить, что он уже сделал, чтобы наказать этих, которые чуть не убили его сына и смертельно оскорбили её. Он уже телефон отключает. Ну что, попробуем? Риск небольшой, а польза может быть.

– Давай!

– Значит, так, Паша. Пусть на лужайке поставят стол и несколько стульев. На стол выставят колу, соки, кофе, печенье, фрукты. Ну, сам знаешь… Лена, назначь ему встречу на одиннадцать часов, беседуй с ним за этим столом, чтобы тебе с ним всё время быть на виду. Илья, ты – друг Лены, она попросила тебя участвовать в разговоре с её отцом, ты очень хочешь ему понравиться. Попросит отойти – взгляни на Лену и отойди, но недалеко. Алексей, часов в десять залезешь на ваше дерево, я прицеплю тебе микрофон, наушники, будешь следить за разговорами и отвечать на вопросы, которые тебе будут задавать. Лена, на тебе тоже будет маленький микрофон. Ира, тебя в замке быть не должно, вас с Алексеем ещё не нашли, так что спрячься, чтобы даже случайно не попасться на глаза. Пока всё, остальные инструкции потом.

В десять я уже сидел на нашем дереве с биноклем, микрофоном у рта, наушником-затычкой в ухе, зеркалом и фломастерами и слушал переговоры папиной бригады:

– Двое с запада… Свернули… КамАЗ от шоссе, стройматериалы… Метров шестьсот. Остановился, въезжает на участок. Что у северной стены? Порядок. Алексей, что в замке?

– Пока ничего. Стол с печеньем и фруктами уже готов, несут соки. Поставили. Уходят. Ой, бомж бредёт с бутылкой и кучей пакетов со своим барахлом, пьяный совсем. Сел у нашего забора… Роется в своих пакетах… Что-то вытаскивает и кладёт возле себя. Пьёт из бутылки… Повалился… Заснул…

Опять голоса:

– «Газель»-микроавтобус с запада. Встала за углом, метров триста… Один водитель… С востока, метров пятьсот, полицейский «мерс», в нём четверо… Встал, никто не выходит, мотор не глушат. Алексей, что в замке?

– Вышли Ленка и Ильюшка, садятся за стол. Ленка дрожит, Илья ей говорит что-то. Дрожать перестала…

– Алексей, мы их не слышим, наверное, Лена забыла включить микрофон. Сможешь ей это как-то передать?

Ух, какой я молодец, что захватил зеркало и фломастеры! Я-то хотел пошутить, посветить зайчиком им в глаза, когда всё кончится, а пригодилось для дела. Я написал на картонке: «Включите микрофон» – и навёл зайчик на брата. Он зажмурился, я отвёл зеркало и показал ему картонку. В моём наушнике щёлкнуло, и я услышал Ленкино частое дыхание и шёпот: «Страшно».

– Едет «шкода». За рулём сам адвокат. На сиденье рядом – незнакомец.

И я с дерева увидел, как из-за угла вырулила серая машина и остановилась напротив ворот замка рядом с пьяным бомжем. Через некоторое время из неё вышел высокий красивый мужик в светлом костюме и пошёл к проходной. Через минуту калитка открылась, и он вошёл внутрь. Минут десять его не было, и я понял, что его обыскивают и смотрят документы. Я услышал микрофонный голос охранника: «Владислав Александрович Невельский», и мужик вышел на лужайку. Я поглядел на Лену с Ильюшкой и испугался: Ленка побелела как мел, вскочила и застыла, Илья открыл рот, да так и замер.

И вдруг я услышал Ленкин тихий голос:

– Папа? Ты?

А потом шёпот брата:

– Это тот, с рисунка. Её настоящий отец!

У меня всё завертелось в голове. В ушах настойчиво раздавалось: «Алексей, почему молчишь? Алексей! Что происходит?» Я опомнился:

– Этот мужик похож на Ленкиного отца, нарисованного тётей Верой. Очень похож. Тогда из школы её украл другой. Что делать?!

– Тебе – сразу передавать то, что видишь и слышишь. Ясно? – И голос в сторону: – Неожиданность. Продолжаем действовать по плану.

Мужик подошёл к столу, – Ленка всё так же стояла столбом, – поцеловал её в лоб и сказал:

– Ну, здравствуй, дочь. Какая ты красивая, ты станешь ещё красивее мамы. А кто этот мальчик, почему он так странно на меня смотрит?

– Не пересказывай, – услышал я в наушнике. – Разговор мы слышим. Рассказывай, что происходит, что они делают.

И я понял, что машинально повторяю за ними каждое слово.

– Я старый друг Лены, – услышал я хриплый Ильюшкин голос. – Мы вместе росли. Она попросила меня быть с ней при встрече с вами. Я тоже очень волнуюсь.

– Ну-ну… Это хорошо – иметь верного друга. Надеюсь, ты дашь нам возможность поговорить тета-тет?

Брат, как и было договорено, поглядел на Ленку, она кивнула, он встал и отошёл от стола метров на десять к воротам и там остановился, не отводя глаз от Ленки.

Я снова услышал голос её отца:

– Я очень рад видеть тебя, дочь. Я счастлив, что ты так красива и живёшь в хороших условиях. Но эта страна недостойна тебя, ты должна жить в Америке. Там тебя, с твоей красотой, ждёт большое будущее.

– Папа, почему из школы тогда меня увёз другой человек? Он сказал, что он мой отец.

– Извини. Я боялся встречи с тобой и попросил моего друга назваться моим именем, чтобы узнать твою реакцию, а сам ждал его звонка в кафе неподалёку. Вдруг ты отказалась бы даже говорить со мной. Это было бы бесконечно тяжело для меня. Но друг сообщил мне, что ты обрадовалась своему отцу и хочешь уехать со мной в Америку, и я уже шёл к вам в гостиницу, чтобы увидеть тебя и всё объяснить, но твой, как его, нынешний муж твоей матери, успел раньше и забрал тебя. Кстати, как она? А потом я был непомерно занят в своей клинике и смог снова приехать только сейчас. Теперь, после нашей переписки, я вижу, что ты осталась моей дочерью. Я счастлив. Расскажи, как ты живёшь, чем увлечена, кроме этого красивого мальчика конечно. Кем хочешь стать? Хочешь стать киноактрисой? У меня есть мощные связи в Голливуде…

Я, не отрываясь, смотрел в бинокль и говорил:

– Молчит, не отвечает. Голову опустила. Вижу только рыжий пробор. Илья то бледнеет, то краснеет, едва держится. Бедный… Подняла голову, глаза растерянные, не знает, что делать, что отвечать. Похоже, решилась.

– Ты хочешь увезти меня прямо сейчас, папа? Как?!

– О, не беспокойся, всё уже организовано, нужно только твоё согласие, девочка моя.

– Спасибо, папа. Сейчас я не могу уехать, я тебе уже писала об этом. Да и мама…

– Что – мама?! Мама, как всегда, занята собой. И она будет только рада за тебя!

– Но ведь необходимы какие-то документы, а у тебя даже моей фотографии нет…

– Это пустяки, всё уже сделано. Ты не представляешь, какие у меня связи.

– Папа, давай отложим на год. Пожалуйста. Сейчас это невозможно.

Снова голос в наушнике:

– «Джипы» Павла. За ними – полицейский «мерс». Подходят.

Тронулись и стали сдвигаться ворота. Ленкин папаша оглянулся:

– Сколько времени? О, уже около двенадцати. Боюсь, я могу опоздать на самолёт, у вас тут такие пробки… Прощаемся, дочка, дай тебя обнять…

Он шагнул к Ленке, поцеловал её в лоб, глаза у неё налились слезами.

Первый «джип» проехал ворота и поехал к дому, в воротах показался второй. Вдруг раздался резкий полицейский свисток, «джип» встал, из подлетевшего полицейского «мерса» выскочили менты и встали у дверей «джипа», не давая охране выскочить из машины. Тут Ленкин отец мгновенно схватил её, перекинул через плечо и рванулся к воротам. Ленка закричала.

Двое полицейских кинулись им навстречу. Илья на секунду замер и вдруг бросился наперерез бегущему, упал и, падая, рукой зацепил его ногу. Тот рухнул, выпустив Ленку. Я охнул, но Ленка, которую учили падать с лошади, автоматически свернулась в воздухе и покатилась клубком по траве. Её папаша вскочил, но возле Ленки уже были вылетевшие из сторожки охранники.

Полицейские развернулись и выбежали за ворота. Папаша оглянулся: сзади бежали охранники из первого «джипа» и Пал Сергеич. Невельский поднял руки и крикнул:

– Я гражданин Соединённых Штатов!

Один из охранников пожал плечами, завернул ему руки за спину и повёл в дом. Ленка и Ильюшка уже были в сторожке. Из-за угла мчалась «газель-микроавтобус. Полицейские, бросив «джип», кинулись ей навстречу. «Газель» встала, дверь открылась, они вскочили в неё, и дверь за ними захлопнулась, но машина не сдвинулась с места. Зато рванулась «шкода», но спящий бомж вдруг взмахнул рукой – и поперёк улицы раскатилась цепь с зубьями. «Шкода» напоролась на неё, поехала боком и тоже встала. Из неё выскочил адвокат Анатолий Михайлович и сразу попал в руки бомжа, который оказался Кириллом. Дверь «газели» вдруг распахнулась, и оттуда в пыль вылетели менты в наручниках. Вслед за ними из «газели» вышли Мефодий и ещё три человека. Они подняли захваченных и куда-то повели. Я поймал себя на том, что уже не пересказываю то, что вижу, а просто ору от восторга и подпрыгиваю на своей ветке. Из сторожки выскочила Ленка, понеслась к Пал Сергеичу и прижалась к нему.

– Всё! – услышал я в наушнике голос папы. – Слезай, Алексей.

Мы сидели в библиотеке и молчали. Сил не было. Мне казалось, что даже когда мы с Ирой убегали от погони, я так не устал. Ира, которая вообще безвылазно сидела в библиотеке, призналась, что чувствует себя как после долгого гриппа. Ленка всё время вздрагивала, у Ильюшки тоже был измученный вид. Папа и Пал Сергеич со своими допрашивали полицейских и шофёра «газели», которого заранее вытащили из машины Мефодий и его группа. Просматривали записи видеокамер. Дел была масса. Мы от наших добились честного слова, что нам расскажут всё-всё, до последнего словечка. Лена к тому же потребовала, чтобы её допустили на допрос её отца: она должна знать, почему он её предал.

Пал Сергеич внимательно поглядел на неё и согласился, наш папа пожал плечами и кивнул. Сказал только:

– Договор о секретности остаётся в силе надолго, а лучше – навсегда. Согласны?

Мы все дружно закивали. Я повернулся к брату.

– Ну ты и прыгун, – сказал я наконец. – Как успел опомниться и достать его?

– Он меня спасал, – сказала Ленка и так поглядела на Ильюшку, что тот засветился, как фонарь.

– По правде говоря, – заскромничал Илья, – он бы всё равно не убежал. Алёха с дерева видел, что папины люди ждали в микроавтобусе в засаде.

– А если бы он взял Ленку в заложницы? – спросил я страшным голосом. – Крикнул бы, что убьёт её, если ему не дадут уйти? Что было бы с ней? А с тобой? Ты мог бы умереть от страха за неё. А так он её выпустил из рук от неожиданности.

Ленка благодарно посмотрела на меня, Ильюшка пожал плечами.

– Ладно тебе, – сказал он. – А ты не переживал за Ирку там, в подвале?

И я вдруг вспомнил подвал, этого жирного, потного борова Алика, вспомнил свой ужас, когда Рваный шагнул к нам, а я закрывал её, понимая, что всё равно не смогу уберечь ни её, ни себя, и отвернулся.

Папа пришёл неожиданно быстро.

– Ну что? – сказал он. – Допросы всей этой банды закончат без нас, мы с Павлом сейчас начнём допрашивать твоего отца, Лена. Хочешь присутствовать? Не передумала? Тебе может быть нелегко.

– Не передумала, дядя Иван. Но я хочу, чтобы они все пошли со мной. Мне с ними будет легче. Можно?

– Хорошо, – легко согласился папа. – Но вы сами вопросов не задаёте, попросят уйти – не спорите, сами захотите уйти – предупреждаете. Договорились? Пошли.

Мы пришли в так называемую Малую гостиную, тихую комнату на третьем этаже. Там стояли диван, четыре глубоких кресла, тяжёлый низкий журнальный стол, несколько стульев, бар-холодильник и большой телевизор на стене. На диване сидел Пал Сергеич. Мы сели на стулья и стали ждать. Было тихо-тихо, только птицы попискивали за открытым окном. Казалось, время остановилось. В дверь постучали, и охранник ввёл Ленкиного отца. Его светлый костюм был слегка испачкан зеленью травы. Он казался вполне спокойным и уверенным в себе. Увидев Ленку, он улыбнулся и сказал:

– Что, дочь, предала отца? Заманила в ловушку?

Ленка побелела.

– Боже, какая патетика! – пророкотал наш папа. – Эсхил. Шекспир. Шиллер. Вы, случаем, не пишете сценарии для мелодрам? Во время, свободное от операций по изменению внешности преступников. Кто кого предал и даже продал, повторите, пожалуйста.

В лице Невельского что-то дрогнуло, глаза заметались, но он быстро овладел собой, снисходительно усмехнулся и сказал:

– Я стану отвечать на вопросы только в присутствии консула Соединённых Штатов Америки. И не вам, а официальным представителям власти. Вам же я заявляю протест за незаконный захват и удержание гражданина США. Что вы мне можете предъявить? Ну, побегал я с дочкой на руках. На прощание. Если бы не этот мальчишка, я поставил бы её на место и ушёл. Давайте кончим поскорее этот балаган.

– Ну что ж, не хотите – не надо, имеете право, – ласково сказал папа. Мы с Ильюшкой хорошо знали эту его интонацию. После неё обычно следовало разоблачение таких наших дел, о которых отец ну никак не мог знать. – Свяжем вас с консулом. Только сначала все вместе посмотрим кино с вами в главной роли.

Папа щёлкнул пультом, и на экране телевизора появилась «шкода», за ветровым стеклом которой чётко различались лица сидякинского адвоката Анатолия Михайловича и самого Невельского. Раздался треск, но быстро стих, и ясно зазвучал голос адвоката:

– Топай, Владик, и без девчонки не возвращайся. Да успокойся ты, делов-то всего… Охрана не успеет никак, ребята в ментовском наряде парней из «джипа» заблокируют. Ты с девчонкой за ворота – и в «газель», она как раз подойдёт. Менты туда же за тобой – и мухой! «Джипы» перекрыты полицейским «мерсом», не сразу выберутся. Девчонку сдашь – и бегом. Как там у вашего Марка Твена: за десять минут успеешь добежать до канадской границы! Ха-ха! Даже если попадёшься, ты всего лишь хотел ещё немного побыть с дочерью. И всё.

– Смотри, обманешь – всех заложу.

– Не заложишь, Владик, себе дороже будет.

– А кто вам морды новые делать станет?

– Да ладно тебе, не припёрло бы, не потревожили бы тебя, да другого выхода не было.

– А зачем её тогда из школы крали? Почему тогда же не увезли?

– Глупо получилось. Наши в пробке застряли, а отчим её, не знаю, как сумел, очень уж быстро её нашёл. Прохор, бедолага, потом полгода челюсть чинил да зубы вставлял.

– А с девчонкой что будет?

– Не парься, ничего с ней не случится. Обменяют на очень серьёзный куш – и всё. Правда, тут хозяйский сыночек, гадёныш пакостный, на неё виды поимел, но, думаю, хозяин устоит, «бабки» дороже. Хотя «бабки» за неё за любую заплатят, только бы живая вернулась. Ну, давай, с богом!

Щёлкнула дверца машины, и пошли кадры без звука: Невельский подходит к проходной и входит в калитку.

Я поглядел на Ленку. Она была белая как снег, нижняя губа прикушена, глаза закрыты, ногти вдавлены в Ильюшкину ладонь. Брат смотрит на неё и кривится от жалости. У Иры мокрые глаза, слеза под носом, она шмыгает, слеза качается, но не падает. Сам Невельский был похож на сдутый воздушный шарик: он осел в своём кресле, глаза бегают, щёки обвисли, руки дрожат, на лбу проступил пот.

– Что это? Как это? – наконец прохрипел он. – Откуда?

– Бомж принёс, – ответил папа. – У нас в России такие продвинутые бомжи. Ну что, приглашаем официальных лиц и консула? Или сначала поговорим?

– Меня заставили!

– Ну, конечно, кто бы сомневался! Вы – невинный агнец, несчастная жертва.

– Что вы хотите узнать?

– А вы давайте с начала и по порядку, а мы будем спрашивать.

– Пусть дочь уйдёт.

– А это ей решать.

– Лена, может, тебе действительно лучше уйти? – спросил Пал Сергеич.

– Нет, папа! – ясным громким голосом ответила Ленка и прямо поглядела на Пал Сергеича широко открытыми сухими глазами. – Я останусь.

Пал Сергеич растерянно заморгал, вскочил с дивана и подошёл к окну. Мне сбоку было видно, как он быстро провёл пальцем по ресницам. Он с минуту постоял и снова вернулся на диван. Глаза у него блестели. Илья тайком показал мне большой палец, Ирка утёрла рукой каплю на носу и улыбнулась. Невельский совсем втянул голову в плечи.

– Начинайте, – сказал Пал Сергеич и нажал кнопку записи.

– Я классный пластический хирург. Начинал молодым, неизвестным, денег нет. В России тогда было не до пластики. Каким-то образом вышли на меня бандиты. Заплатили, пригрозили; я сделал удачную операцию – и пошло-поехало. Я ведь к тому же разработал способ деформации папиллярных линий, то есть мог менять отпечатки пальцев. Никто этого, кроме меня, пока не делает. Спрос был огромный, и в конце концов я всё равно бы попался, хоть они меня и берегли. Скоро я понял, что моими руками стали торговать: мне платили треть, остальное забирали себе. Надо было спасаться. После рождения дочки жена болела. Я её особо не любил, к дочке был равнодушен и уехал в Америку, сказав, что вызову, когда устроюсь. Поначалу было трудно, потом пошло. Вешать на себя семью не хотелось. Вместо имени взял псевдоним, женился на богатой старухе, владелице клиники, стал там главным и зажил спокойно, но они меня разыскали, пригрозили, и опять пошли нелегальные операции. Что-то делал там, что-то здесь, у них тут своя хорошая клиника. Недавно потребовали, чтобы я помог им захватить мою дочку из охраняемого поместья, обещали после этого больше ко мне не обращаться. Дальше вы знаете.

– Кто передавал приказы?

– Сначала приходили люди с запиской: «Дорогой Владислав Александрович, прими этого человека, исполни мою просьбу». На записке было фото и отпечаток указательного пальца, захватывающий и фотографию, и текст, как печать. Отпечаток необычный, с характерным рисунком в виде треугольника. Последнее время я имел дело только с Анатолием Михайловичем, адвокатом, вы его видели на вашей записи. Он передавал эти записки. Лицо я запоминал, записки со снимками ему возвращал, а потом являлся человек, изображённый на снимке, ему я менял лицо. Чтобы как-то себя защитить на будущее, я установил скрытую аппаратуру и снимал копии.

– Чей был отпечаток на снимке?

– Не знаю. Клянусь. Адвокат знает, это точно. По его улыбочкам было видно.

– Не боитесь, что вас убьют?

– Боюсь, конечно, но я им пока нужен. Кроме того, они понимают, что я мог постараться себя обезопасить. Материалы на них лежат в американском банке, добраться до них можно только с помощью отпечатков пальцев моего и сотрудника банка. Если я месяц не заявляю о себе, материалы передадут в полицию. Что вы собираетесь сделать со мной?

– Сейчас вы всё рассказанное подробно запишете, распишетесь на показаниях, на конверте с записью вашего с адвокатом разговора в машине и поставите отпечаток своей ладони. Если ещё что-то вспомните, напишете. Если всё пойдёт как надо, мы вас отпустим, но когда вернётесь домой, всё, что вы храните в банке, сейчас же пришлёте нам. И без задержки, иначе эта запись и ваши показания сразу пойдут в Интерпол. Вы лично нам не нужны, нам нужен адвокат.

Вошёл охранник. Невельский поднялся, на него не хотелось смотреть. В этот момент дверь открылась, и в комнату вошла мать Лены.

– Вера?! – поднялся ей навстречу Пал Сергеич. – Ты? Почему?

– Я всегда боялась, что ему что-нибудь от нас понадобится и он явится. Это давило, угнетало постоянно, не давало свободно дышать. Я боялась его появления, боялась за себя и за Лену, боялась одна выходить из дому. Это был уже почти психоз. И вот он наконец явился. Когда Лена попросила нарисовать ей портрет её родного отца, я поняла, что он где-то здесь. Он никогда не стеснялся наделать гадостей, а потом прийти как ни в чём не бывало. Я стала следить и в окно увидела его, беседующего с Леной, но не успела. Видела, как Илья спас Лену, как вы взяли его. Здесь он, наверное, прикидывался жертвой обстоятельств? И конечно, врал, что жить без родной дочери не может. Ему она понадобилась или ещё кому-то, и ему за неё заплатили, но это наверняка грязное дело. С ним трудно, есть в нём какой-то гипноз, мерзкое обаяние, к тому же он сам верит в то, что говорит, когда играет роль. Приходил с улыбкой и начинал: «Ну, прости меня, ну, прости, да, я такой, что я могу поделать, но ведь я люблю тебя!» – и всё начиналось сначала. Вечное враньё, любить он вообще не способен. Хорошо, что ты устояла, доченька. Знаю, что ребята помогли. Я даже благодарна ему за то, что он бросил меня и я встретила тебя, Паша. Ты – муж. Защита. А сейчас – всё, я освободилась. С меня как камень свалился. Это ты освободил меня, Павел. Он для меня теперь – никто, и зовут его – никак. Пойдёмте отсюда, ребята, не нужно вам смотреть на это…

Последнее слово она не произнесла и вышла из комнаты. Мы потянулись за ней. Из всех на Невельского оглянулся только я: да-а, тётя Вера права: действительно… дерьмо.

Едва мы вышли из дома, Ленка ухватилась за мать и заплакала так, как дети не плачут. Она захлёбывалась, ей перехватывало горло, её трясло, как меня тогда под сараем, и я понял, какое страшное напряжение свалилось с неё. Да ещё это подлое обвинение в предательстве родного отца… Тётя Вера тихо гладила её рукой по спине и что-то шептала, а потом повела к её башне, оглянулась и сказала:

– Ира, пойдём с нами. Мальчики, нам, женщинам, нужно иногда вместе поплакать, это помогает нам выжить. Запомните это, пригодится в будущем. К сожалению, уже в недалёком будущем.

– Вернёмся? – спросил я Ильюшку. – Интересно узнать, что он ещё рассказал, этот мешок.

– Нет, не могу я, когда она так плачет, – ответил брат. – Я пока здесь побуду, а потом попробую к ней пойти.

Я вернулся к Малой гостиной. У приоткрытой двери стоял Николай. Выздоровел. Я подошёл и ткнулся головой ему в плечо. Он улыбнулся и поднёс палец к губам. Ясно, идёт допрос. Ещё Невельский? Нет, голос другой. Я вопросительно поглядел на Николая, он приставил два кольца из пальцев к глазам – очки, и я понял: адвокат.

– Можно? – спросил я одними губами.

Николай кивнул, и я стал слушать.

– Что вы можете мне предъявить? На суде я эту вашу запись запросто обесценю. Подвёз знакомого на встречу с дочерью, договорились, что жду тридцать минут, потом уезжаю. Наш разговор в машине – абсолютно невинный: общий наш друг пригласил меня и его с дочкой в лесной домик, девочка сомневалась, боялась, что мать не разрешит, ведь всё так неожиданно… Остальное – шутка, разговор двух друзей, отголоски давней словесной игры, скрытого смысла не имеющей. И я ещё выдвину вам встречный иск за незаконное удержание и повреждённую машину.

– Ты сам-то, Анатолий Михайлович, веришь в то, что говоришь?

– Абсолютно уверен. Ещё что-нибудь против меня у вас есть?

– Есть. Твои люди залезли в мой дачный дом и подменили завещание. Мы их засняли за делом, потом поймали и допросили, их показания у нас. В нотариате завещание тоже, конечно, подменено. Выкраденное у меня завещание – копия, подлинник хранится в сейфе. Там же хранится заключение экспертизы: мой экземпляр – подлинный, твой – подделка.

– Ничего я об этом не знаю.

– Ну ладно, не будем зря тратить время. Вот показания нотариуса о том, что ты оставался один на один с завещанием. Его «случайно» отвлекли, и ты имел возможность подменить завещание. Врёт, конечно, взял с тебя деньги, но не это важно. А важно то, что на подменённом завещании, в опечатанном конверте, отпечатки твоих пальцев. А вот отпечатки, снятые со стакана, из которого ты пил у меня на даче. Сейчас сюда принесут показания Невельского, где он совершенно по-другому истолковывает ваш с ним разговор. У него же мы нашли записку с фотографией и отпечатком пальца с характерным треугольным узором. Чей – надеюсь, ты нам расскажешь. На этой же фотографии есть и твои отпечатки. Невельский утверждает, что ты угрозами вынуждал его делать операции по изменению внешности преступников. Есть и показания «пожарных» о налёте на это поместье и захвате детей, ты в них тоже присутствуешь. А сейчас мы тебе покажем коротенький фильм о ваших тайных встречах и разговорах с Людмилой Афанасьевной Сидякиной, с лазерной записью разговоров, снятых со стёкол твоей дачи. И не говори, что это незаконное деяние и суд не примет эту запись во внимание. Мы же не в суд её передадим, если нам не удастся с тобой договориться. Ну что, посмотрим кино?

Наступило молчание, глухое, долгое. Наконец адвокат подал голос:

– Не надо. Чего хотите?

– Сидякина.

– А со мной что будет?

– Посмотрим, какая будет от тебя польза.

– Какие гарантии?

– Ещё чего! Будешь жить под страхом. Это тебе награда за твои пакости. И если хоть что-нибудь случится с кем-нибудь из нас или наших близких, по твоей вине или нет, отвечать будешь ты. Попытаешься удрать за границу, перешлём всё в Интерпол. Ты же профессионал, сам всё знаешь, зачем тебе объяснять. А сейчас мы тебе выделим отдельное помещение, стол, стул и пиши. Пиши так, чтобы нам было интересно читать. Если что понадобится, стучи в дверь, принесут. Да, и не забудь написать, чей это отпечаток пальца с треугольником. Скажешь, что не знаешь, не поверим.

Опять долгое, глухое молчание.

– Ну вы и волки! Развели меня и Ваську, как лохов. Говорили мне, не связываться с тобой, Иван Ильич, да не поверил я, простачком ты мне показался. И Васька недочуял, а уж у него чутьё, на что нельзя пасть разевать, – собачье. Видать, жена ему мозги совсем задурила, это она умеет. Ну что ж, ваша взяла. Куда идти, где писать?

Николай мотнул головой, я понял и быстренько убрался. Брата во дворе не было, наверняка сидит у Ленки. Я даже обрадовался, что его нет, голову распирало от услышанного, необходимо было всё обдумать. Я не мог понять, как папе удалось за такой короткий срок проделать такую работу, всё это организовать. Интересно, что он сделает с Сидякиным? В том, что отец жестоко накажет его, я не сомневался. И вдруг неистовая злая радость охватила меня, ощущение надёжной защиты и уверенности, что она будет всегда, и у меня с Ильюшкой, и у Иры, и у Рыжей. И мне впервые захотелось стать изобретателем приборов и разведчиком, как папа.

Из Ленкиной башни вышли Ира и Илья.

– Как Ленка? – спросил я.

– Спит, – ответил младший. – Тётя Вера дала ей снотворное, четверть таблетки, чтобы стресс прошёл. А как там допрос?

– Допрашивали этого поганого адвоката. Там под дверью стоял Николай, он дал мне послушать. Пойдёмте куда-нибудь, расскажу. И решим, стоит ли пересказывать это Ленке.

Мы сели в библиотеке. Я рассказал им всё, и про адвоката с женой Сидякина тоже.

Ильюшка слушал молча, опустив голову, Ира тоже глядела в пол. Потом подняла глазища:

– Что Пал Сергеевич и дядя Иван собираются делать дальше?

– Не знаю. Как только допрос закончился, пришлось смываться, и я больше ничего не слышал.

– А что бы вы с Ильёй стали делать?

– Ну-у, предъявили бы Сидякину всякие показания против него, пригрозили судом. А если бы не испугался, отнесли все материалы в полицию.

– А если он депутат и у него есть неприкосновенность? Ждать, пока лишат или переизберут? А он за это время против нас что-нибудь такое устроит, что и защититься не сможем. Сколько раз про такое по телику рассказывали.

– Не знаю, – честно ответил я. Ощущение защиты и уверенности дрогнуло, стало тревожно. – А ты что думаешь, Илья?

– Надо его гадёныша Алика похитить, как он сам хотел украсть нас. И заставить Сидякина написать на себя такие признания, от которых он никак не сможет отказаться. И держать его ими, как на цепи.

Лицо у Ильюшки стало просто бешеным, глаза сузились. Ира глядела на него с испугом.

– А дальше что? – спросил я. – Если он не испугается? Ведь он не дурак и понимает, что мы не преступники и этого его гадёныша не убьём. Нам с тобой даже бить его не дадут. А папу и Пал Сергеича за похищение арестуют.

Брат сник.

В библиотеку вошла тётя Вера. Как она изменилась! Она теперь была спокойная, уверенная и ещё более красивая, чем раньше. Глаза смотрели прямо, а не вниз, как прежде.

– Ильюша, Лена проснулась, просит тебя зайти к ней. Пойдёшь?

Илья вскочил и вылетел из библиотеки. Я засмеялся, улыбнулась и тётя Вера:

– И я пойду. Спасибо вам за Лену, ребята. – И она ушла.

Мы с Ирой сидели молча. Я видел, что она хочет что-то спросить и не решается. Наконец она произнесла медленно и с трудом:

– Пал Сергеич и дядя Иван расскажут этому гаду про его жену и адвоката?

– Не думаю, – быстро ответил я, хотя сомнение у меня было: они же спасают от преступников нас, своих детей, да и себя, конечно. Не жалеть же этих гадов. Но я почувствовал, какой ответ хочется услышать Ире, и даже догадался почему: а если эти отношения – любовь? И сам спросил: – Ты думаешь, у них это любовь? И нечестно о ней доносить? Ни за что не поверю, у таких любви не бывает.

Ира покраснела.

– Как ты догадался? А любовь, наверное, бывает у всяких. Ты сам рассказывал, что сидякинская жена добивается от него всего, чего хочет. Значит, он её любит, хотя совсем дрянной человек. Вот. Согласен?

– Не знаю… – вздохнул я. – Наверное, папа сказал это адвокату, чтобы напугать его. Сидякина этот гад хорошо знает и поэтому испугался. Согласна?

Ира засмеялась.

А мне почему-то было невесело. Что-то мешало.

И я вдруг понял: это тихая тревога вернулась ко мне.

А потом мы увидели, как уезжал Невельский. Он опять выглядел уверенным и довольным. Подошёл к Пал Сергеичу, собиравшемуся выезжать на работу, и спросил, не подбросит ли он его до гостиницы. Пал Сергеич изумился такой наглости настолько, что только пробормотал: «Да», но тут же опомнился и сказал:

– Ну вы и наглец!

– Почему?! – удивился Невельский. – Дела делами, но мы же интеллигентные люди и вполне можем сохранить нормальные, человеческие отношения.

Пал Сергеич долго смотрел на него и наконец сказал:

– Ох, как хочется дать вам по морде, господин Невельский. Это как раз и было бы нормальным к вам отношением. Но, раз согласился, довезём. Только поедете вы во второй машине, не со мной. – И пошёл от него, а потом обернулся и добавил: – Чтобы заверенные копии документов были у нас не позднее, чем через три дня! Экспресс-почтой! Ясно?

Невельской как будто даже обиделся:

– Конечно! Я же обещал.

После этого он повернулся к Ленке и протянул к ней руки:

– Ну, дочь, попрощаемся. Мы оба пережили нелёгкие минуты…

Ленка повернулась и пошла от него. Ира засмеялась. Невельский обиженно поджал губы и полез в машину.

…Вечером все обедали в столовой замка. Мы – это я, Илья, Ленка, Ира, наши папа с мамой и Пал Сергеич с тётей Верой. Она стала совсем другая: весёлая, живая, внимательная. Пал Сергеич изображал посетителей банка: недавнюю вдову с мокрым платочком и пристальным, цепким взглядом, пришедшую с молодым бугаём-охранником выведать, что там у покойника на счетах. Потного скоробогатея, демонстрирующего себя молоденькой «секретарше» на фоне крутого банка. Надутого депутата, явившегося с женой, на счёт которой ложатся его неправедные доходы, и пытающегося устроить так, чтобы у него был доступ к этому её счёту, а у неё – нет. Мы хохотали до слёз. Вдруг зазвонил папин телефон. Папа сделал знак, чтобы мы притихли.

– Слушаю. А-а, здравствуй, Василий Степаныч, здравствуй, дорогой…

Маму аж передёрнуло, у тёти Веры так вытаращились глаза, что заняли чуть не пол-лица. Мы с братом уставились друг на друга. Ира потом очень веселилась, говорила, что мы – как отражение в зеркале: у нас одновременно открылись рты да так и остались. Очень смешно! Сама-то она аж под стол полезла от страха! И нечего меня убеждать, что за вилкой, которую уронила. И Ленка перепугалась. Один Пал Сергеич не изменился в лице, будто ожидал этого звонка. Неужели они с папой вычислили, что этот гад позвонит им?

– Да, – сказал папа. – Знаю. Он у нас в гостях… Понимаешь, тут опять была попытка похищения дочки Павла, да, этой рыженькой, но нам удалось предотвратить… Представь себе, её отец! А привёз его Анатолий Михалыч, камеры зафиксировали… А Невельский говорит, что выполнял его приказ, вот мы и попросили Михалыча остаться у нас, чтобы разобраться в этом вопросе… Почему его телефон не отвечает? Не знаю, может, уронил он его или в машине забыл… Да, я тебя понимаю, но пойми и ты нас: он сейчас нам позарез нужен, чтобы вывести этого негодяя Невельского на чистую воду. А знаешь, приезжай ты лучше к нам, например, через два дня, посидим по-дружески, выпьем, глядишь, и дела сами решатся. Кстати, не нашлись ещё наши ребята, которых похитили в прошлый раз?.. Ладно, ладно, не кипятись, приезжай сюда, всё решим… Нет, в ресторан не пойду, там толком не поговоришь, а тут тишина, покой, все условия… Ну, как знаешь, я тебе не указчик, решишь приехать – будем рады. Пока, Василь Степаныч, здоров будь.

Мы все молчали, потрясённые. Первым заговорил Пал Сергеич:

– Ну что, Иван, как думаешь, приедет?

– Приедет, никуда не денется. У него никого не осталось. С Рваным он рассорился, отказался ему платить за Алёшку и Иру, раз убежали. Рваный мне сам рассказал. Договор был только на доставку, охранять должны были сидякинские, по бандитским понятиям – их вина. Другие помощнички попрятались после наших с ними бесед, а тут ещё и адвокат попался, а уж он-то знает о нём почти всё. Жжёт его неизвестность, размеры бедствия непонятны, а это очень страшно. Не вытерпит.

– И ты будешь сидеть и пить с ним за одним столом? – спросила мама.

– Буду, Катя, буду. И радоваться буду, потому что смотреть буду, как этот крысиный царь, слуга народа, корчится. Вместе с Пашей радоваться будем. Завтра-послезавтра от Невельского прибудут документы, он уже звонил. Одной мелочи нам, правда, не хватает, чтобы крысоловку за ним захлопнуть намертво, вот её и постараемся добыть. А за одним столом с преступниками и в допросной сидят.

Раздался резкий телефонный звонок. Папа выдохнул и заговорил:

– Да, Василь Степаныч, рад, что ты решил приехать… Прямо сейчас? Ну, ладно, ждём, стол накрываем. Ничего с собой не привози, уж этого добра здесь хватит. Я у тебя ещё за прошлое застолье в долгу. До встречи! – Папа отключил телефон. – Паша, пусть накроют стол на троих, вон там, ближе к окну. Если захочет охрану взять с собой, накрой им столик вон в том углу, закуску побогаче, минералку, морс, водки не давай. Оружие у них пусть на входе отберут и всех проводят сюда, чтоб по дороге не разбежались. Наших посадим под окнами, если что – вскочат мгновенно. Катя, Вера и вы, мелкие, все в Малую гостиную, Павел Сергеич пришлёт туда охранника. Всё расскажем потом.

Мы ждали долго. Девчонки не выдержали, улеглись на диване и сразу заснули, а мы с Ильюшкой сидели на стульях и глядели на них и не стеснялись, что мама и тётя Вера рядом. Ленка спала носом в спинку дивана, рыжие волосы свешивались вниз, а Ира повозилась и заснула лицом ко мне, и я вдруг увидел, какой она была, когда ещё была маленькой. Мне почему-то подумалось, что она и есть ещё маленькая, хотя временами и ведёт себя как старшая сестра.

Тётя Вера тоже уснула в своём кресле, опершись щекой на руку, а мама делала вид, что читает книгу, но почему-то редко переворачивала страницы и часто взглядывала то на нас с братом, то на девочек, то на дверь. Вот и Ильюшка стал ронять голову, вскидывал, смотрел пустыми глазами в никуда и снова ронял.

Наконец послышались тяжёлые шаги, и в гостиную вошли папа и Пал Сергеич. Оба улыбались. Мама вскочила, подняла голову тётя Вера, Ильюшка помотал головой, отгоняя сон. А девчонки так и не проснулись, только Ира повернулась к нам спиной.

– Вот и всё, – сказал папа. – Вот мы и получили отпечатки пальцев с его обеих рук. Теперь мы знаем, кто отдавал приказы на пластические операции бандитам.

Он покосился на спящих девочек, некоторое время смотрел на них и сказал:

– Ясно. Спать, дорогие мои. Завтра суббота, никто никуда не спешит, завтра утром всё-всё вам расскажем. Да, Паша? Обещаем. Спать.

Всё-всё узнать очень хотелось, но спать – больше.

Наутро нам рассказали вот что.

Сидякин приехал с четырьмя охранниками, был недоволен, что их не пропустили с оружием, но Пал Сергеич сказал, что иначе разговора не будет. Без оружия они могут присутствовать при переговорах: им выделят отдельный столик. Сначала Сидякин сказал, что он знает, что я и девочка нашлись, спросил, как это произошло, и изобразил обиду, почему не сообщили, что мы с Ирой уже дома. Папа ничего не ответил.

Сидякин помолчал и осторожно спросил, что мы рассказали про похищение, и папа ответил, что в доме, где нас держали, были его сын и жена и что его Алик даже подрался со мной. Сидякин заохал, сказал, что его Алику очень понравилась златовласка Лена, что он приревновал Илью к ней и мы должны его понять и извинить. И вообще, мальчишки часто дерутся из-за девочек. Потом Сидякин сказал, что хочет увидеть своего адвоката. Папа ответил, что у него есть подозрение, что именно адвокат организовал попытку второго похищения, и его отпустят, как только убедятся, что он не виноват. Тут Сидякин покраснел, побледнел и заорал, что сейчас скажет своим ребятам и они мгновенно найдут адвоката и увезут его с собой. Сидякинские охранники вскочили, тут же в больших низких окнах столовой появились охранники Пал Сергеича, и сидякинские скисли.

Сидякин закричал, что вызовет ОМОН, заявит, что мы силой захватили его друга, и, как депутат, потребует обыскать весь дом и его найти! Папа пожал плечами и ответил, что тогда ОМОН найдёт и кое-какие материалы, которые Сидякину лучше было бы сначала посмотреть самому. А сделать это можно будет не раньше чем послезавтра в этом же месте.

– И без охранников, – добавил Пал Сергеич.

Сидякин сник. Какое-то время он сидел молча, потом поднял глаза:

– Ладно. Чувствую, у вас козыри в рукаве и вы мне их сегодня не выложите. Послезавтра так послезавтра. Едем, ребята!

Он встал, вскочила и охрана. Встали и папа с Пал Сергеичем.

– Ну что, Степаныч, – сказал папа. – Дела есть дела, ты стараешься о своём, мы о своём, так что – без обид. Мы же мужики и жизнь понимаем. Выпьем на посошок, – и налил коньяк в три стакана.

Он протянул Сидякину руку, и Сидякин переложил свой стакан из правой в левую, подал папе правую, они пожали руки и выпили.

Когда Сидякин со своими охранниками вышел, папа и Пал Сергеич бросились к его стакану, и папа дунул на его поверхность приготовленным специальным порошком: на отпечатке одного из пальцев Сидякина был чётко виден характерный треугольный узор. Завершающая улика.

– Ну и что дальше? – спросила мама. – Сдастся Сидякин на милость победителя?

– Сам он мужик трезвый, – ответил папа. – Думаю, что проигрывать умеет. Но его жена – «из грязи в князи» – свихнулась от его власти и возомнила себя чуть ли не царицей. Ума нет, одни капризы. Но почему она добивается от него всего, что ей взбрело в голову, понять не могу. Не может ведь он не понимать, что она их всех доведёт до краха.

– Не понимаешь? – удивилась мама. – А я понимаю. Любовь это. Любит он её. А она его – не знаю. Может быть, тоже любит, по-своему. Во всяком случае, им дорожит.

– Хм… – сказал папа и вдруг рассердился: – А почему тогда она… – Он оглянулся на нас и грозно сказал: – А ну-ка, мелкота, давайте отсюда, нечего вам наши разговоры слушать! Что обещали, всё рассказали, остальное – уже не для вас. Брысь!

Мы быстренько вымелись из столовой. Девчонки ушли вперёд, а я задержался и подмигнул Ильюшке. Он понял меня, усмехнулся и выбежал вслед за девчонками. Я прислушался.

Говорила мама:

– Давай я ей позвоню, может получиться. Когда такое говорит женщина, действует сильнее. Какой номер? Как её зовут? – И после короткого молчания снова мамин голос: – Людмила Афанасьевна? С вами говорит Екатерина Дубровина, соседка Павла Крутова по даче. Есть разговор.

Мама включила громкую связь, и ответы этой тётки были слышны отчётливо:

– Кто? А-а, это ты? Из своей избушки звонишь? Ну и чего тебе надо? Продать свои бриллианты решила? Разве твою семейку из вашего курятника ещё не выкинули? Это же место не для таких, как вы, это для таких, как мы. Я на твоём и крутовском участке такое поместье отгрохаю, что все ахнут. И тебе разрешу посмотреть на него, с улицы конечно. А брюлики свои ты мне даром отдашь, чтобы я ублюдка твоего в колонию не упекла! И ещё благодарить будешь. Как он посмел на моего сына руку поднять! Уму непостижимо…

– Заткнись, дура, – вдруг спокойно и даже ласково ответила мама. – Ты не в клубе, где тебя твой Вася встретил. Какие тебе, халде, бриллианты, ты скоро и свои-то все продашь и по миру пойдёшь с твоим Аликом из-за своей глупости и жадности. Ты бы хоть Пушкина «Сказку о рыбаке и рыбке» прочитала, если ещё буквы не забыла, там про это доходчиво написано. А оттягать у своего Васи и копейки не сможешь, а если мне не веришь, то спроси у вашего адвоката Толечки, он тебе всё подробно разъяснит. Мы его уже на допросах досуха выдоили и скоро отпустим. И пойми наконец, что ты не императрица Людмила Великая, а никто, и веди себя, как никто. И на Ваську своего не дави, он тебя в тыщу раз умнее, а то скоро оба на нарах спать будете. Дошло?

Раздался хрип, потом какое-то кваканье и шёпот:

– Что вы такое говорите? Кто вы такая? Какой адвокат? Вы о чём?

– Нам твой Вася в разуме нужен, чтобы глупостей не делал и нам лишних забот не создавал, а не перестанешь ему и дальше советы давать, он тебе сам всё объяснит. Ладно, всего вам доброго, Людмила Афанасьевна, рада была побеседовать с вами.

И мама отключилась.

– Да-а, Катя… – после долгого молчания сказал папа. – Блеск! Мастер-класс! Кто бы мог подумать!

Задвигались стулья, и я выскочил во двор.

…Когда я рассказал Ильюшке и девочкам о мамином разговоре с Аликиной мамашей, на нас напал такой смех, что пришлось убежать в оранжерею, чтобы взрослые не стали выяснять, что нас так рассмешило. Наконец мы успокоились, и только девчонки иногда фыркали, вспоминая то или иное мамино выражение. А я подумал: неужели даже такой человек, как Сидякин, может кого-то любить. Неужели что-то человеческое в нём всё же есть. Даже обидно. Нет, всё равно он – гад, и место ему в тюрьме. Посмотрим, что решат папа и Пал Сергеич.

А через два дня в замок опять приехал Сидякин, и они с папой и дядей Пашей заперлись в Малой гостиной и там долго говорили. Папа потом рассказывал, что Сидякину сначала сказали, что он организовал нападение на замок с пожаром, чтобы похитить нас с братом и Лену, но похитили меня и Иру. Он ответил, что ничего подобного он не делал и даже не собирался.

Тогда ему показали записанный наш с Ирой рассказ про подвал, про Рваного, который говорил по телефону с «хозяином» и назвал имя Василия Степаныча, про Алика, который бил меня, беспомощного, и его мамашу, которая кричала, что разрежет меня на куски, и так далее. Прочитали показания Рваного, который сам написал их папе после того, как Сидякин отказался заплатить ему за похищение. Потом показали снимки, доказывающие, что подменили тёткино завещание, и то, которое у нас дома, и то, которое у нотариуса, и показания адвоката, что это было сделано по его, Сидякина, приказу. Потом предъявили показания Невельского и адвоката о второй попытке похищения Лены, там Анатолий Михайлович прямо назвал Сидякина как заказчика и написал, что это было ему нужно, чтобы склонить Павла Крутова на передачу своего банка в собственность Сидякину в обмен на дочку. Много чего ему показали…

Сидякин слушал молча, внимательно прочитывал все бумаги, но когда под конец папа предъявил ему записки об операциях по изменению внешности, заверенные юристом банка, где они хранились, на которых был отпечаток его пальца, и показал сам отпечаток на стакане, Сидякин обхватил голову руками и замер. Молчал он долго.

– Все меня продали? – спросил он.

– Зачем «продали»? Даром отдали. Свою шкуру спасали, – ответил Пал Сергеич. – Здесь лет на семнадцать строгого. В лучшем случае.

– А они, – Сидякин кивнул на груду показаний, – не боятся, что всех потяну за собой?

– Чистосердечное признание, помощь следствию, принуждение угрозами, – сказал папа. – Больших сроков не получат.

– У меня неприкосновенность. У нас своих не сдают.

– Уж очень много за тобой грехов, Василий Степаныч. Быстро ли, медленно, но всё равно посадят. Скорее – быстро: у Паши после отца связи в прокуратуре, а уголовнички с новыми лицами, которых раскроют, тебе этого не простят. До суда не доживёшь.

Сидякин опять надолго замолчал и наконец спросил:

– Значит, смерти моей хотите?

– Как вести себя будешь.

Сидякин поднял голову:

– А чего хотите?

– Мне, моей фирме оплачиваешь затраты на расследование всех этих твоих дел. Плюс большой моральный ущерб. Из этих денег вычтешь стоимость роликов, которые ты подарил моим ребятам, иначе, боюсь, они их не наденут. Паше передашь все акции его банка, и свои, и те, которые ты скупил на подставных лиц. Как всё это сделать, он тебе скажет. Моральный ущерб, само собой. Отдельно оплатишь сожжённую беседку, счёт он тебе представит. В Пашином банке наверняка у тебя есть твои люди, их назовёшь. Да, чуть не забыл: подлинное завещание на мой участок вернёшь нотариусу. Все материалы на тебя остаются у нас, и не дай тебе бог даже отозваться плохо о любом из нас, а уж если с кем-нибудь из близких нам людей что-нибудь случится, спрос будет с тебя, даже если ты будешь ни при чём. Запомни это. Помощникам твоим, что тебя сдали, я обещал прощение, всем, кроме Анатолия Михалыча, друга твоего верного. А Алику, сыну своему, объясни, что, если он посмеет даже подумать о том, чтобы напасть на Лену, подругу её Иру или на моих ребят, ответите вы все. Тут уж не пощадим ни его, ни тебя, ни твою Людмилу. Так скажи, чтобы дошло. Да, ещё: ни в министры, ни в мэры, ни в губернаторы пройти не пытайся, не дадим. А сейчас пиши признание по всем своим делам, что здесь упомянуты, все имена-отчества-фамилии подельников твоих и исполнителей, на каждом листе распишись и отпечатай свой палец с треугольником линий.

Сидякин сгорбился над столом, долго молчал и наконец сказал:

– Выхода у меня нет. Обложили плотно. Давайте бумагу.

Когда всё было написано, подписано и передано папе и Пал Сергеичу, договорено о дальнейших действиях и Сидякин уже шёл на выход, он вдруг остановился и спросил:

– А чего это моя Людмила вдруг стала меня уговаривать, чтобы я бросил это дело, с банком и твоим участком, Иван Ильич? Якобы стал я дёрганый, нервный, плохо выгляжу, ну и всё такое. И чтобы мы уехали за границу отдохнуть… Ещё вчера кричала, что мне на неё и на сына наплевать, что я… Ну да сами знаете, что кричат бабы, когда им от тебя что-то нужно, а тут – словно подменили? Ваша работа?

– Ты извини, Василь Степаныч, но жена твоя тебя на опасные поступки толкала, и ты этого не видеть не мог. И устоять против неё не мог. Мы люди посторонние, мы позвонили ей и объяснили, насколько это опасно для тебя и для неё с сыном тоже. И она поняла. Бабы чужих слышат лучше и верят им легче, чем близким своим. «Нет пророка в своём отечестве». И ещё совет, примешь, не примешь – твоё дело, но разбаловала она твоего сына до опасных пределов: границ своим желаниям знать не желает. «Хочу! Подать!» Мама тут же к папе: «Папа, сделай, Алик хочет». Последствий он не боится: папа вытащит. Он растёт, и желания растут. Пока он просит, требует, истерики устраивает, а потом сам будет брать, а не дадут – вырвет с мясом, может быть, и с родительским. Отправил бы ты его учиться подальше от матери, хоть в Англию. Там вседозволенности ему не будет, границы чётко обозначат, ни учителя, ни соученики перед ним пресмыкаться не станут. А если и в деньгах ограничишь жёстко, будет ещё лучше. Может, дойдёт до него.

Сидякин выслушал всё молча и вышел.

И пошла у нас спокойная, размеренная жизнь. Тревога, которая до этого время от времени просыпалась во мне, ушла. Строгие наши родители забрали нас домой, хотя Пал Сергеич, тётя Вера и Лена с Ирой очень просили папу, чтобы он оставил нас жить в замке. Но папа рокотал, что мы совсем разбаловались, что у всех людей должны быть обязанности, что на даче полно работы и мы должны помогать родителям, да и школьные задания запущены безобразно. Как всегда, возразить было нечего, и до обеда мы с братом трудились, лишь вспоминая о тех опасных временах, когда сидели в осаде.

Пал Сергеичу удалось настоять, что обедать мы будем приходить в замок и оставаться там до вечера, когда папа и мама вернутся с работы и хоть немного отдохнут. А потом будем все вместе ужинать в замке, и так будет хорошо для всех. Сначала мы с Ильюшкой здо́рово скучали по девчонкам, но постепенно привыкли, и тем радостнее было встречаться с ними. И начиналось замечательное время, которое кончалось совместным ужином, долгими разговорами и ожиданием следующего дня.

Мы на удивление быстро подогнали все наши летние задания, у меня почему-то легко стали решаться самые сложные задачи. Работы, порученные нам родителями, мы старались делать быстро и хорошо, чтобы не заставили доделывать и переделывать за счёт послеобеденного времени. Мама, приезжая, громко удивлялась, а папа только довольно улыбался.

Ире звонили родители, сказали, что хотят забрать её домой: сколько можно сидеть на шее у добрых людей, даже если это родители лучшей подруги! Но Пал Сергеич и тётя Вера взяли трубку и уговорили их, чтобы оставили Иру до конца лета, и предложили им приехать в гости на субботу-воскресенье. Иркины родители сказали, что в субботу день рождения Иры и они должны увезти её домой. Пал Сергеич и тётя Вера предложили отпраздновать день рождения в замке, но родители стали говорить, что это неудобно, что соберутся родственники… И тут тихая Ира вдруг твёрдо заявила, что это её день рождения и она хочет встречать его здесь, со своими друзьями, а не с тётками-бабками-дедками и их детьми-внуками, от которых её тошнит. И это будет для неё лучшим подарком, и других ей не надо. И её родители согласились! Нашим бы папе с мамой быть такими покладистыми, мы тогда остались бы жить в замке…

Хм! И не сделали бы много чего нужного и полезного.

До воскресенья оставалось десять дней, и я начал волноваться. Прежде всего я напомнил папе про подарок – крестик, и папа снова молча кивнул. Потом я стал выяснять у Иры про её родителей: какие они, как их зовут, как мне при них нужно себя вести, а как не надо… И вообще, как её фамилия?! Мою фамилию она знает, а я её фамилию – нет!

Оказалось, что у неё очень известная фамилия: Беринг. Ира сказала, что её отец из того же рода, что и сам знаменитый мореплаватель. Правда, мама утверждает, что папины предки охотились на моржей и случайно свалились со льдины в Берингово море и с тех пор их стали называть Берингами. Папа делает вид, что сердится, и кричит, что мама должна гордиться такой фамилией, а если ей не нравится, может вернуть себе свою бывшую фамилию: Шумкина. Папу зовут Владимир Львович, маму – Ольга Олеговна. Папа называет её «Оля-в-квадрате». А вести себя с ними надо как со всеми.

Тогда я сказал, что как со всеми – невозможно, потому что я никогда ещё не знакомился с родителями, тут я запнулся, но заставил себя выговорить: с родителями своей невесты. Ира порозовела и сказала, чтобы я сейчас же перестал об этом думать и что как получится, так и получится. Я вздохнул и замолк.

Родители Иры приехали в субботу днём – мы слышали оповещение: «Владимир Львович и Ольга Олеговна Беринг». Больше никого не объявили, значит, Иркины сердито-весёлые опасения, что они притащат с собой двух бабушек и дедушку, не оправдались. Это было хорошо.

Потом папа достал коробочку с подарком и раскрыл её. Ильюшка, конечно, сунулся первым и охнул. Я отодвинул его и наконец увидел, что буду дарить, и сам охнул. Это был тоже крестик, но совсем другой: он был прозрачный, из хрусталя или стекла, но меньше Ленкиного и как бы лежал на тонком полупрозрачном зеленоватом, чуть изогнутом листике, с прожилками и зубчиками по краям, совсем как настоящем. На листике крестик был не очень заметным, но стоило его чуть наклонить, как он вспыхивал синим блеском, и вместе с ним мягким зеленовато-серым светом начинал светиться листик.

Подарок был такой красивый, что я долго не мог оторвать от него взгляд. Я даже подумал, не обидится ли Ленка, ведь этот подарок даже лучше, чем у неё. Потом поднял глаза на родителей и спросил:

– Кто это сделал?

Мама улыбнулась:

– Кулон придумала я, а сделали папины ребята.

Кулончик был на такой же серебряной цепочке, как и Ленкин, и коробочка была такая же, только тёмно-синяя. Я молча поцеловал маму и ткнулся головой папе в плечо. Мама достала из холодильника большой букет белых тюльпанов, и мы пошли.

Когда нас объявили и мы вошли в замок, первое, что я увидел, – бегущую к нам Иру.

Это была она и не она: в длинном, до земли, светло-синем платье с открытыми плечами, совсем взрослом, голубых туфельках, с незнакомой причёской, такая, что у меня тяжело забилось сердце. Подальше на лужайке стояли Пал Сергеич с тётей Верой и Леной, рядом с ними высокий, почти как мой папа, лысый мужчина в очках и тонкая женщина: отец и мать Иры. Ира схватила меня за руку и потащила к родителям, папа, мама и Ильюшка с букетом двинулись за нами.

– Вот Алёша, – объявила Ира. – Я вам о нём рассказывала.

Её папа и мама стали с интересом рассматривать меня, Ира не отрывала от них взгляд, стараясь уловить, понравился ли я им. А я стоял и боялся, что сейчас начну от смущения краснеть и улыбаться как дурак, рассердился на себя и сказал:

– Владимир Львович, Ольга Олеговна, поздравляю вас с днём рождения дочери. Вот подарок для Иры, ей, наверное, неинтересно, можно я отдам его вам, а она посмотрит потом? – и протянул им коробочку.

Ирка мгновенно оторвала взгляд от родителей, выхватила коробочку у меня из рук, раскрыла её, ойкнула и замерла над ней. Её папа снял очки, нагнулся к коробочке и удивлённо помотал головой:

– Надо же!

У её мамы расширились глаза, и она спросила:

– Дашь поносить?

Пал Сергеич, тётя Вера и наши папа с мамой засмеялись, а Ленка хлопала в ладоши и хохотала вовсю: права была Ира, она умеет радоваться радости друзей, нет в ней зависти.

Ира долго не могла налюбоваться кулоном, потом надела его, быстро прижалась ко мне, потянулась к моему папе – папа нагнулся – и поцеловала его, потом мою маму, потом Ильюшку и взяла у него букет. Ну вот, брата клюнула в щёчку, а меня даже не обняла. Зато так посмотрела…

Всем было хорошо. Илья, как обычно, был возле своей Ленки, которая с тётей Верой обсуждала что-то очень важное, похоже, связанное со стрижкой её рыжей гривы, и отмахивалась от Ильюшкиных советов. Моя и Иркина мамы весело болтали и смеялись, будто были знакомы уже сто лет. Владимир Львович о чём-то серьёзно беседовал с Ирой, она кивала и всё время оглядывалась на меня. Папа с Пал Сергеичем тоже серьёзно разговаривали, и я неожиданно уверенно прочёл по губам папы слово «Сидякин», и тихая тревога опять зазвучала во мне. «Пройдёт», – подумал я и тут же понял, что не пройдёт, что теперь эта тревога навсегда останется со мной, потому что Сидякиных много и я должен буду защищать Иру, а если понадобится, и брата, и маму с папой, в которых живёт та же тревога за нас и друг за друга. А потом придёт тревога за наших с Ирой детей, и в своё время эта тревога за близких передастся им, и надо будет постараться, чтобы они поняли и приняли эту тревогу, когда наступит их время…

И ещё я подумал, что, наверное, это кончается моё детство.

Content

Генрих Книжник
Мы с братом и Рыжая