Сергей Владимирович Чуев

Настоящее лето Димки Бобрикова

© Чуев С. В., 2020

© Курбанова Н. М., иллюстрации, 2020

© Оформление серии. АО «Издательство Детская литература», 2020

Памятная находка

Ноябрь. 1997 год

Пожелтевший свернутый двойной тетрадный листок в линеечку лежал в стопке моих фотографий школьных лет: кошка с котятами в коровьем базу[1], мы с Анькой на речке, степной пейзаж, на лавочке бабушка с соседками. А вот, как мне тогда чудилось, улыбающаяся утка, хотя на самом деле она возмущенно кричала что-то на своем утином. Я, чтоб ее сфотографировать, полдня за ней охотился, пока та не изобразила свою фирменную улыбочку. Черно-белые снимки с бликами, пятнами по бокам были моими первыми фотоопытами. А вот – надо же! – Наташкина фотография. По сердцу и груди разлилась вязкая и горячая волна воспоминаний.

Я пересматривал снимки в опустевшем деревенском доме своих бабушки и деда, которых мы забирали в город. Вокруг стояли свертки, коробки с нехитрым и памятным скарбом. Вывозить отсюда было практически нечего: кое-что из одежды, фотографии, дедовы ордена и медали, какие-то безделушки и дешевые статуэтки. Все это было упаковано в несколько картонных ящиков. Остальное раздали или продали за копейки местным. Тем, кто еще остался здесь, в деревне.

Мое сочинение привезла сюда мама – показать своим родным, как учится ее сын и их внук. Внизу красными чернилами были выведены строгая цифра «5» и надпись: «Молодец!». А еще важнее то, что темой сочинения были каникулы, значительную часть которых я пробыл здесь, в деревне.

Никто не думает о том, что школьное сочинение «Как я провел лето» – одна из первых автобиографий, а может, и единственная, написанная кем-то за всю свою жизнь. Но, как и все мемуары, эта история является правдой лишь отчасти. Мне раскрывать свою душу перед Жанной Ивановной, нашей незамужней учительницей с печальными глазами, не хотелось. Она больше любила упиваться своими драматичными наставлениями о несправедливости мироздания, чем интересно рассказывать о литературе и русском языке. Впрочем, мы всем классом давно понимали, что главная несправедливость в ее представлении заключалась в неравномерном распределении мужского внимания среди женщин, из-за которого менее достойные, по ее мнению, представительницы слабого пола этим вниманием пользовались с лихвой, а вот настоящие женщины, к числу которых она причисляла и себя, оказывались в пролете.

Я перечитал свои ровные строки о том, как должно было выглядеть, на мой взгляд, образцовое лето ученика седьмого класса, претендовавшего на пятерку по русскому языку. Там не было лжи – была лишь глянцевая пионерская правда о работе помощником вожатого в пришкольном летнем лагере «Спутник» для младших классов, о помощи родителям и бабушке с дедом на огороде, о поездке в начале лета в Азов, где в музее показывали кости мамонта. Но мое настоящее лето было совсем другим. В нем были другие события. И наверное, это лето Жанне Ивановне понравилось бы меньше.

Скандал с Клопихой

Июль. 1991 год

– А ну слезай оттудова! – раздался внезапно крик сзади. – Вы чего туда забрались? Ах вы, негодяи! Шихвер весь поколете на амбаре! Поломаете всё! Слезайте! Позалазили!

Внизу, метров за десять от нас, за забором, около курятника стояла бабка Машка Клопиха, совершенно неожиданно появившаяся из прятавшегося в глубине двора деревянного сооружения с вырезанным сердечком на двери. На ней были выцветший халат, желтая косынка, легкие чувяки[2], хлопчатобумажные чулки, спущенные на посиневшие от варикоза икры. «Клопы» – семейная деревенская кличка. Их тут не любили. А назвали так, потому что росточком все были небольшие, а «вони», как говорила наша соседка баба Нюра, было много. Так и повелось. И когда говорили: «там, у Клопов», это означало второй дом от угла, где они и жили. Хотя фамилия у них была совсем другая, уже и не помню, какая именно.

– А чо, нельзя тютины[3] поесть, что ли? Все равно не ваша! – с претензией и справедливым недоумением прогундосил Витька.

– Я тебе дам «поесть»! По сараю ж ходите! Сейчас обломаете мне всё тут! А ну слезайте! Сейчас, Витька, бабке твоей пойду и расскажу, какой ты шалопутный[4]! Она тебе задаст! И к тебе зайду, Катьков! Приехал тут, городской! Своего фулиганья хватает! Дед тебе всыпет по первое число!

Я все никак не мог привыкнуть, что меня в деревне называют Катьковым. Это фамилия деда с бабушкой. А настоящая моя – Бобриков. Но дела это никак не меняло: обращалась Клопиха явно ко мне, и радости это не доставляло.

– Да мы не на вашем сарае стоим! На соседнем! А Димка вон вообще на ветке сидит! – Витька пылал праведным гневом.

– Ага! Знаю я вас: чуть отвернешься – и полезете! Слезай, тебе говорят! Я вам сейчас! Шалаются[5] тут, бессовестные!

Бабка Машка решительно двинулась по территории широкого скотиньего база, разгоняя стайки домашней птицы – неуклюже переваливающихся со стороны на сторону уток и рыщущих курей. Около металлического корыта с питьем она схватила потрескавшийся резиновый шланг и, зажав пальцем бо́льшую часть отверстия, направила мощную струю холоднющей воды на нас. Похожа она была на нацистского надсмотрщика в концлагере или гестаповца.

– А ну быстро отсюдова, негодяи!

Клопиха все орала, а мы с Витькой в мокрых майках и шортах спрыгнули с дерева, прокричали в ответ что-то дерзкое и были вынуждены отступать по меже у кушерей[6], подальше от земельной делянки скандальной бабки Машки.

Двор бабы Люси был крайним – у самых зарослей. Если идти мимо него, то попадешь на реку, делающую разворот в этой части деревни. Другая улица шла перпендикулярно нашей: всем хотелось, чтобы их участок спускался к воде.

Мы с Витькой шли по меже бывшего огорода бабы Люси в сторону камышей, мимо засаженной люцерной[7] делянки. Темно-сиреневая тютина, которую мы обносили, была на территории ее двора. Но баба Люся умерла в прошлом году, а низенький саманный, обшитый досками домик на два окна с огромным огородом, упирающимся в речку, так никто и не купил. Дети ее вроде бы погибли очень давно в какой-то аварии все разом, а родственники бабы Люси жили далеко и переезжать в деревню не хотели.

Бывший палисадник, где всегда летом цвели пышные георгины, алые маки, бархатцы, вьюнки, львиный зев, стоял заброшенным и пустым. Окна дома были закрыты шелушащимися от вздыбившейся краски ставнями.

После смерти бабы Люси присматривать за имуществом попросили Клопиху, которая тут же засадила огород соседки кормовой травой на продажу. Во двор она пустила своих цыплят и гусей, быстро уничтоживших любую зеленую растительность, а главным украшением палисадника стали половинки покрышек от трактора, куда Клопы высыпали зерновую дерть[8] и наливали воду для птицы.

Баба Люся последние годы жила одна, и к ней редко кто приезжал. Наверное, поэтому она всегда была к нам добра, и мы ее за это любили.

На покосившейся лавочке у забора бабы Люси было место нашей встречи перед походом на речку. Мы крутились там и днем, и поздней ночью. Никогда баба Люся нас не гоняла, наоборот, порой выносила на блюдечке растаявшую халву или свои пирожки, угощала нас. Эту тютину она нам показала сама и разрешала ее обрывать. Тютина была чудесная, с крупными, похожими на ежевику плодами, оставлявшими чернильные следы на руках и губах, майках и шортах. Ни у кого в деревне не было такой крупной и сладкой!

Мы с Витькой обычно собирали и для бабы Люси литровую металлическую кружку ягод, которую та принимала, как будто это было не ее дерево, а наше.

Дед Петька, ее муж, умер уже несколько лет назад, но в памяти осталось несколько штрихов. Он лихо мотался на мотоцикле с коляской по деревне, развеивая степную пылюку. Бывало, где-то накашивал целую мотоциклетную люльку гороховой ботвы, собирал нас, пацанов, на лавочке перед своим домом, и мы часами выбирали зеленые стручки с нежными молодыми горошинами. Оставшуюся траву относили корове.

А еще как-то дед Петька, пьяненький, купил в сельском магазине целый ящик мороженого, которое привозили не каждый день. Пока довез коробку до дома, замороженная сладость поплыла, расквасив вафельные стаканчики. Мы пацанячьей стаей пожирали этот подарок судьбы, пока хмельной дед, опираясь на забор, покуривал свою дымящуюся «Приму», а баба Люся, получив от мужа из ящика пяток стаканчиков с растаявшей молочной жижицей, умиленно улыбалась, смотря на нас.

– Пусть детвора хоть сладкого поест, – говорил дед Петька, щурясь то ли от солнца, то ли от щемящих мыслей.

Потом он заболел и пропал с наших глаз, пролежал в больнице несколько недель и умер. После скромных деревенских похорон баба Люся стала еще тише. Корову она продала по весне, когда закончились корма, заготовленные дедом. Сил держать ее в одиночку не было, да и смысла, наверное, тоже. Куда ж это молоко девать-то?

У бабы Люси мы просили деревянную лодку, чтобы съездить на рыбалку, и нам она никогда не отказывала. Наши деды рыбаками не были. А бабе Люсе мы приносили рыбу, если она ловилась, вместо благодарности. Ей пригодится. Нам-то эта рыба была не нужна, хоть и важно наловить побольше! Но тут и бабы Люси не стало. Умерла она по весне, пережив мужа на пару лет.

Мне Витька рассказывал, что на похоронах родственников было совсем мало, в основном местные. Так не стало доброй соседки, и нет больше пирожков и халвы, а теперь еще и нашей тютины. Да и лавочка у забора в какой-то момент исчезла. Говорят, что ее дед Пашка Клоп раскурочил[9] и попилил на дрова. Теперь еще и из шланга поливают!

Стояла обеденная жара. Распаленная земля немощно растрескивалась под солнечным пеклом, прося дождевой влаги. Был июль, время уборки урожая.

– Вот гадина! Это же наша тютина! Неужели жалко ей?! Там вся земля черная – все усыпано. Куры с гусями жрут! А нам нельзя! – возмущался Витька. – Небось самогон из тютины решили гнать, крохоборы!

Мы сидели на перевернутой лодке деда Петьки в камышах у прокошенного рыбацкого прохода к реке, сильно заросшего молодыми побегами. Ветер шумно волновал зеленую упругую камышовую массу. На жаре одежда уже почти просохла. Витька грыз один стебелек пастушьей сумки и обдирал следующий от тоненьких ножек с треугольными приплюснутыми наконечниками.

– Поехали завтра с Наташкой и Катькой на лодке прокатимся! На тот берег! Там, говорят, раков уйма. Берег высокий, и в нем нор море! Прям одна на одной!

– Я в норах не люблю ловить. Змею можно вытащить, – засомневался я. Но сама идея была то что надо.

Катька была ровесницей Витьки, на год старше меня, веселой и разбитной. Мне кажется, что лишние килограммы у человека придают их обладателям оптимизма и самоиронии, которыми они пытаются замазать свою ранимость, уязвимость и неуверенность. Никаких чувств, кроме товарищеских, вечно гогочущая Катька у меня не вызывала, не то что ее младшая сестра Наташа. Худенькая, небольшого роста, со светлыми глазами и русым хвостиком или двумя по бокам. Мне она очень нравилась.

С сестрами мы давно дружили. Деревня небольшая, и познакомиться со всеми было несложно. Дворы наших бабушек были недалеко.

Кстати, увидел впервые Наташку я года четыре назад. В деревню она приехала на автобусе со своей мамой и стояла на остановке у сельпо в белом платьице с бантиками. А я уже казался себе взрослым, почти окончил начальную школу и перешел в третий класс. И мне было очень надо, чтобы она обратила на меня внимание.

Мы стояли около магазина с Витькой и ждали, когда привезут горячий колхозный хлеб. Ничего лучше в тот момент я не придумал, как запрыгнуть на Витьку, крикнуть: «Вези меня, моя кобыла!» – и хрястнуть[10] его ногой по заднице. Тот заорал и попытался меня скинуть со спины, а я уцепился, как обезьяна, за его шею и поглядывал на девочку. Она равнодушно смотрела куда-то в сторону, и ей происходящее было безразлично. А вот ее мама решила вмешаться.

– Мальчик в белой рубашке, а ну прекращай хулиганить! – строго сказала она.

И я, хоть и был одет в светлую футболку, а ни в какую не в рубашку, понял, что обращаются ко мне. Наташа посмотрела на меня. И это было самое главное.

Но тут из-за угла появился синий «ижак» – крашеный-перекрашеный обычной малярной кистью мотоцикл с ее дедом за рулем. Бабуля, расплываясь от счастья, ехала в люльке, широко улыбалась и освещала округу блеском своих золотых коронок. Она, казалось, была готова выпрыгнуть на ходу из коляски, чтобы побыстрее напасть на своих родственников с обниманиями и радостными причитаниями.

Это и произошло через несколько мгновений, когда дед, лихо напылив, остановил мотоцикл у магазина. Пока бабуля душила своими объятиями и поцелуями дочку с внучкой, дед щеголевато, как с верного коня, слез с мотоцикла и, растопырив руки, двинулся к гостям.

Тут подъехала машина с хлебом, и все хлынули в магазин занимать очередь. А когда я вышел с тремя буханками, то ни Наташки, ни ее мамы с бабушкой и дедом на улице уже не было. Меня это немного расстроило, но я не успел насытиться своим чувством, потому что ко мне сзади подкрался Витька и одарил смачным пенделем.

Картофельные страдания

Утром бабушка погромче включала радио, чтобы разбудить нас – меня и мою младшую двоюродную сестру Аньку. Поднимали нас с кровати с известной целью – эксплуатации детского труда на сельскохозяйственной ниве. Огород у бабушки с дедом был будь здоров. Половину его засаживали травой для коровы, а другую – картошкой, бахчой[11] и овощами. У нас в городе тоже был земельный участок, или, как его называли после сериала про рабыню Изауру, «фазенда», но он ни в какое сравнение не шел с теми владениями, которые простирались здесь, в деревне. Бабушкин огород был раз в десять больше нашей дачи. В его низине, у камышей, имелся участок, поросший травой, – место сенокоса. Каждую весну река разливалась и затапливала эту часть угодий. Поэтому там ничего не сажали. А когда вода уходила с огорода, в небольших озерцах-лужах, отрезанных сушей, оставались отнерестившиеся сазаны и караси. И тут начиналось самое интересное: рыбу ловили руками, вилами, ведрами, сачками, короче говоря, кто во что горазд. Но об этом я еще, может быть, расскажу отдельно.

Мы с Анькой после нескольких бабушкиных заходов в комнату были вынуждены вставать ни свет ни заря и умываться, а потом тащиться на завтрак. Он у нас проходил в холодке, под виноградной беседкой, где стоял покрытый клеенкой стол с лавками. Вечерами бабушка принимала заказы на утреннюю кормежку любимых внуков. Можно было не скромничать – это ж не в городе, где все всегда заняты. Любые варианты пирожков, вареников, не говоря о каше, исполнялись по щучьему веленью. Бабушка наша любила просыпаться пораньше и вкалывать. Наверное, поэтому она все успевала: выгнать корову к сельскому стаду, предварительно ее подоив, подмести во дворе. Потом она садилась за сепаратор перегонять молоко на сливки. И еще готовила завтрак. А дедушка тем временем кормил и поил свиней, кур, уток, гусей, индюков, собаку, кошек и прочих подопечных, после которых наступала и наша очередь питаться. Анька вчера заказала пышки. Это дело хорошее, я всегда был «за». Одно меня беспокоило: если так дальше пойдет, то саму Аньку от пышки с глазками будет не отличить. Другое дело я – худой, как верба. Так бабушка говорила.

Когда я вышел из дома, Анька уже сидела за столом, а перед ней стояла целая стопка горячих пышек, утопающих в сметане и густо политых медом. Честно говоря, мне магазинная сметана больше нравилась, но тут уж выбирать не приходилось. Пышки были хороши и с этой, домашней. Правда, мои родители, особенно папа, всегда за эту любовь к магазинной сметане надо мной подсмеивались. Ну ничего, я на отца не обижался в надежде, что когда-нибудь, может быть, он разберется и поймет, что я был прав.

Мы с кислыми мордами сидели за столом, пили утреннее молоко и ели пышки. Они были очень хороши и, видимо, служили компенсацией того, что сейчас вместо размеренного времяпрепровождения начнется адское угнетение на огороде.

Нужно сказать, что еще несколько дней назад все было прекрасно. Никакой картошечной «стахановщины» не было. Я про этого героя труда Стаханова, кстати, доклад делал по истории в школе – «пять» получил. Утро начиналось позже, длилось размеренно и в чем-то даже по-барски. Мы с Анькой валялись под деревом на надутых шинах от грузовика, ели краснобокие яблоки, читали книжки или играли в карты. Но на выходных приехала решительная группа борцов за урожай (мои родители и дядька с теткой – Анькины предки) и начали картофельную страду. Поработали они два дня и уехали, а мы остались. Как рабы, без выходных. Мне кажется, что ради этой картошки нас и вывозили в деревню. А может быть, даже, порой думал я, и произвели на свет. Деревенская поездка называлась заманчиво: «поедешь к бабушке отдохнешь», но, как затем показывала практика, вслед за отдыхом наступало время неприкрытой эксплуатации. Мы ежедневно утром и вечером прямо на поле выбирали из земли грязные картофелины и сортировали их на три ржавых ведра.

Я, как человек современный, разумный, более того – начитанный о современных технологиях сельского хозяйства, много раз предлагал процесс изменить и упростить: собирать картошку в одну кучу, чтобы потом в прохладном сарае, спокойно и без палящего солнца, перебрать ее. Может быть, даже под музыку. Но меня, конечно, никто не послушал. В итоге крупную в одно ведро – на зиму, среднего размера – на семена в другое, а мелкую или поврежденную (мы ее называли резаной) для скота или чтобы сейчас есть – в третье. Затем картошка ссыпалась в мешки, которые дедушка носил в сарай и вываливал в разные углы. А вообще он нам помогал картоху из земли выбирать. Таким образом, мы втроем собирали то, что накопает бабушка. Она делала вид, что лопатой выполняла работу инженерной точности, потому что если не там копнуть, то можно всю картошку перерезать. И меня в копари[12], несмотря на все мои уговоры и аргументы, не переводили. Даже весной, когда эту картошку сажали, копать мне не всегда доверяли – только в лунку клубни закладывать. И то постоянно «не кидай», «вон какой хороший глазок[13] у тебя отвалился»… А мне не нравится, когда руки в земле, грязные. По мне, уж лучше копать. Но если все-таки давали лопату в руки, то слышалось:

– Димка, смотри, какими крыгами[14] ты картошку засыпаешь! Разве она прорастет?

Короче говоря, не картошка, а целая нервотрепка, хоть весной, хоть летом.

Но бабушка, когда выкапывала урожай, тоже ошибалась: под жухлой ботвой не всегда было понятно, где втыкать лопату, особенно если смотреть в очках, и порой на земляном срезе оставались ярко-белые картошечные круги. Это вызывало у нее обычно резкий звук вздоха-сожаления: «Уй-ю-ю-юй, какую картошку порезала!» Мне казалось, что если так из-за картошки переживать, то нервов на все остальное не хватит. Но бабушка была во внекартофельных случаях само спокойствие.

Мы с Анькой руками выбирали ненавистные клубни из земли и ссыпали их в мешки. Дедушка сзади полз на коленях и своими огрубелыми пальцами так просеивал и боронил за нами, что оставалось ровное поле. Когда картошки набирался оклунок[15], то дед тяжело вставал с колен, а я помогал ему закинуть мешок на плечо. Зачем их таскать на плечах – одному Богу известно. Есть ведь тачка! Но тогда, как мне сказали, дорожки на огороде надо будет делать широкими, как тротуары в городе, или колесами всю ботву можно помять. Вот такой научно-технический прогресс в аграрном секторе.

А до картошки еще была развлекуха – помидоры поливали из ко́пани. Вообще это штука забавная: в низине, недалеко от речки выкапывал дедушка ямку, куда через время натекала вода, то ли грунтовая, то ли по принципу сообщающихся сосудов. Мне эта копань была интересна как учебный полигон по выращиванию рыбы. Я туда много раз мальков закидывал. Но как же они там выживут, когда оттуда ведрами почти всю воду вычерпывают через день?!

В момент дедушкиного похода в сарай мы с Анькой должны были увеличивать нормы выработки, потому что число собиральщиков сокращалось на треть. Вообще разовым минимумом было три рядка. А когда погода была, по мнению бабушки, хорошей, то есть не палило солнце и не шел дождь, то она могла и на четыре, а то и на пять рядков нас всех заэксплуатировать. Таким образом, отсутствие солнца увеличивало трудовой день и обрывало главную радость деревенского дня – поход на речку. Потому что в пасмурную погоду нам туда не разрешали ходить. Правда, мы не всегда и слушались.

Но тот день был что надо: солнце припекало уже с самого завтрака. На огороды выползли все соседи. Витька в красной майке со своими родными мученически страдал на картофельной поляне с правой стороны от нас. Еще дальше виднелись силуэты Наташки и Катьки. Слева, через несколько огородов, маячила задом Клопиха со своим дедом. Она развернулась, как будто почуяв наше появление, приложила руку козырьком ко лбу и всматривалась в нашу сторону. Мне показалось, что я видел ее нервно двигающуюся из стороны в сторону челюсть, как в фильме ужасов.

Радовало только одно: сегодня мы поедем на тот берег на лодке с девчонками. Даже не так. Катька была для меня как балласт, веселое приложение, а вот Наташа – другое дело. С ней я давно хотел покататься на лодке. Лучше б, конечно, вдвоем, но было боязно, что она на такое не согласится, да и мне как-то страшновато предлагать. Вчера вечером о поездке с ними договорились, когда сидели на лавочке, грызли семечки и травили анекдоты. Надо бы еще сплавить куда-то Аньку, чтоб не увязалась вслед. В лодке места не так много, чтоб целыми толпами перевозить, особенно тех, у кого вес лишний. Но, по-моему, ее оставить дома не составит труда. Во-первых, она трусиха, а во-вторых, ее маманя, тетя Надя, привезла какую-то новую куклу, и Анька с подружками будет в обеденный перерыв очередной домик для нее строить. Натаскают лоскутов всяких, бумажечек, веточек, баночек и нянькаются там с ними около дома в кустах сирени, своими противными голосами кукол озвучивая. Анька среди подружек самая большая по объему, но когда она со своей тушей начинала говорить за куклу, то можно было от смеха укатиться. Как ее подружки это терпели? Хотя у них не лучше получалось. А потом, после бабушкиного дневного сна, вся эта девчоночья банда ходила купаться на то болото сзади огорода, где рыбу можно руками ловить. Там воды по пояс, но она теплая-теплая и прозрачная. Каждую травинку видно.

Солнце пекло конкретно. Мы на картошке выхлебали весь кувшин холодного компота, спрятанный в траве и укрытый косынкой, чтоб не грелся. Вообще поход к кувшину – форма отдыха и расслабления. Ты бросаешь выбирать картошку и не торопясь, плавно, как по сцене, движешься к заветным зарослям, медленно поднимаешь сосуд с прохладной сладкой влагой, пьешь, смотришь на небо, птиц, соседей. А в это время Анька на корточках выбирает картошку. Красота! Я ходил пить через каждые пять минут. Но Анька тоже поняла прелесть этой технологии, и кувшин быстро иссяк.

Мы завершили план-минимум, и бабушка, проявив благосклонность, отпустила нас на волю. Ей нужно было собираться ехать доить Зорьку на так называемое ты́рло. Ну, так, короче говоря, называется дальнее пастбище, куда гонят коров. Они по дороге нажираются травы, а там, на тырле, пьют, их доят, и они отдыхают. Лежат и жвачку свою мусолят. Замечу, что даже коровы жвачку любят, а тогда у нас, у людей, ее и купить-то было нельзя! Нажевавшись травы, коровы потом назад идут, в деревню. Такая у них жизнь размеренная и тупая. Почему я это знаю? Да потому что в начале того лета я все это стадо тоже пас. Коров была тьма целая – штук триста. Пастух деревенский запил, а потом и вовсе отказался коров пасти. Вот и пришлось всем деревенским по очереди его работу делать, пока нового не нашли. Даже мне пришлось пасти – отличнику учебы. Но если пастух на коне ездил и возил все свое добро на нем, то мне воду и все такое довелось на себе тащить и целый день бегать за этими коровами, будь они неладны! Туда они еще смирно шли, как будто знали, что путь не близок, а домой как шарахнулись – кто через кусты, кто через камыш, кто в воду залезет по брюхо и мычит, как умалишенная. Идут по пылюке степной, а молоко брызжет. Вымя раздутое в разные стороны смотрит. Вот они, коровы эти, и несутся домой, как спринтеры, видать, невмоготу уже им от молока распирающего. Ужас, чего я натерпелся! Благо со мной сосед был – дядька Колька. Он тоже, как и я, бегал за коровами. А потом хоть пастуха нашли, и не надо больше никого было пасти.

Бабушка взяла бидон и пошла к Витькиному двору – она вместе с его стариками ездила на мотоцикле. А это означало, что наступала свобода.

Начало арбузного путешествия

Я, переодевшись в приличные шорты и майку с вышитой надписью CHANEL, помчался к Витьке, когда мотоцикл с бабушкой скрылся в первой балке[16].

– Ну что? Помчали?

– Давай!

Через скотный двор мы вышли в Витькин огород и двинулись к камышам. Решили по-над ними пройти к лодке. Мы пересекли нашу травяную делянку с озерцом, где Анька купаться будет после обеда, огороды соседей и ступили на землю Клопов. Здесь появляться было не лучшей идеей, но если идти через улицу, а не по огородам, то нас заметили бы еще скорее. На огороде бабки Машки в кудрявых зарослях валялись огромные шары арбузов. Недаром же говорят, что собаки похожи на своих хозяев. Вот и арбузы, видать, тоже. Мне они напоминали россыпь клопов, насосавшихся крови.

Витька присел на корточки и, не говоря ни звука, подобрался гуськом к крайнему полосатому шару. Он схватился за него, пытаясь оторвать огудину[17].

– Что ты делаешь? Она же нас убьет за этот арбуз!

– Да не боись! Никто не увидит! Они все на дойке. И Клопы тоже, – уверенно пробурчал Витька.

– Может, уже вернулись!

– Да нет, я точно знаю!

– А чо тогда прячешься?

– А это так, для конспирации. Чтоб интереснее было!

– Мог бы и у себя или у нас арбуз сорвать! Их вон сколько, целая пропасть!

– Не-е, – протянул Витька, – ты не прав. Ворованный арбуз всегда слаще! Это всем известно!

Он обхватил полосатый зеленый сочный шар и понесся к лодочному проходу. Я побежал за ним.

Лодку мы быстро втащили в воду, нашли в камышах спрятанные деревянные весла и уселись в посудину. Проход сильно зарос. Справа от нас вспорхнула дикая утка, поселившаяся в сваленном набок чакане[18] со своим семейством. По поверхности бегали десятки водомерок. Река была прозрачной, с желтоватым теплым оттенком. Лодка едва поднимала муляку[19]. Было видно дно, стаи мелких рыбешек, речных улиток, усевшихся на коричневатые отмершие стебли камыша. Судорожные движения дафний и прочих мельчайших создавали тихую водяную суету.

С девчонками мы договорились так: подплывем к их огороду и там заберем с мосточка, где их дед лодку ставит. У нас еще было полчаса времени, когда мы еле-еле пробрались сквозь затравенелые камышовые заросли и выплыли на водный простор. Река была спокойной, а солнце светило вовсю. День был чудесный. Издалека доносились детский шум и плеск воды: за чащей у бывшего огорода бабы Люси располагалось место для купания. В это время мамы и бабушки водили своих детей и внуков на речку, сидели на табуретках на берегу в качестве спасателей. Можно подумать, что, случись какая-нибудь беда, бабули смогли бы забежать в воду и спасти кого-то. Но, видимо, им так спокойней было.

Витька по праву местного сел на весла и тихонько греб. Мы проплыли метров пятьдесят и увидели прямо по-над камышами дорожку из притопленных кусков пенопласта.

– Гляди, Диман, у Клопов и сеточка стоит! Браконьерничает, гад!

Мы приблизились к поплавкам. Сеть была с малыми ячейками из тоненькой, почти прозрачной нити, в расчете на мелочовку.

– Он потом эту рыбу свинье и курям варит, чтоб они быстрее росли и блестели. Все мало им в кубарях[20] рыбы! Вон целый десяток стоит.

И правда, недалеко от клоповской сетки в воде торчали потемневшие жерди – словно копья богатырей, ведомых заплутавшим в донских степях Черномором. Витька подгреб к одной из них, ухватился за шест двумя руками и рванул вверх с такой силой, что лодка чуть хлебнула через край. Из воды появился заросший темно-зелеными водорослями кубарь. Внутри прыгал пяток себелей[21] и бычков с мизинец величиной.

– Даже макухи[22] жалко ему положить! Какая ж дура сюда залезет?

Витька воткнул кубарь обратно.

– Жара-то какая! Хорошо!

В камышах пели овсянки. Стрекозы летали парами, садясь на торчащие из воды стебли. В воздухе пахло свежестью разнотравья, сладковатой речной влагой. То тут, то там слышались всплески игривой рыбы. Легкий ветер шелестел мощными камышовыми будыльями[23], волна билась о борт, создавая уютный звук речной песни. Я сидел в лодке и, опустив ладони в теплую воду, чувствовал слабый ее ток.

Мы подплывали к мосточку, где должны были забрать девчонок. Обзор загораживал вездесущий камыш, который то вылазил вглубь реки, отвоевывая у нее пространство, то сдавался под ее напором и прятался по-над берегом.

Наконец завиднелись серые от воды знакомые столбики с настилом из досок. Мы часто с Витькой рыбачили здесь, неподалеку. Что меня сюда тянуло – известно. Даже увидеть деда Наташки было для меня хорошим событием. А как-то, когда мы с ней были почти незнакомы, он рыбачил вместе с внучкой. Мое сердце тогда выпрыгивало из груди только от того, что я видел ее.

Через мгновение, аккуратно ступая босиком по шаткой конструкции, из-за камышей появилась Наташа. Она была в коротенькой розовой юбке колокольчиком и белой маечке, из-под которой выглядывали тесемки голубого купальника, завязанные на загорелой шее. Увидев нас, она замахала рукой. Ее хвостики, стянутые разноцветными резинками, мотылялись на ветру, учащая ритм моего пульса.

Катька сидела на берегу и лопала розовый помидор, едва помещавшийся в ее ладони.

– Привет, пацаны! Щас поедем! Дайте доесть. Погодите.

Витька подгреб к мостику и быстрее меня протянул руку Наташе. Она посмотрела мне в глаза, позволила Витьке себе помочь и села на нос лодки. Катька, не церемонясь, прямо в резиновых шлепках зашла в воду и протопала к нашему судну. Она закинула одну ногу в лодку, затем чуть не растянулась в воде и не перевернула всех нас. Неловко схватившись за мои плечи, она сильно наклонила посудину, залезла и села рядом со мной на скамейку.

– Ну что? Поплыли! – скомандовала она, набрала пригоршню воды и брызнула на ухмылявшегося Витьку.

Мы двинулись на тот берег. Вообще плавать туда не разрешалось. Вернее, разговоров об этом как-то никогда и не было, но, анализируя уровень возможных запретов и ограничений, можно было сделать такой вывод. И мы решили не уточнять, а действовать.

Витька так же сидел на веслах и балабонил[24]. Рот у него не закрывался.

– Вы слышали, как Вовчик, бабы-Катин внук, ну из Москвы который, он около балки еще живет, раков ловил? Умора! Услышал он как-то о том, что когда раков ловишь руками, то их удобно в реке, чтоб не упустить, в трусы прятать. На берег с каждым раком не набегаешься, с ведром неудобно: переворачивается, можно всю добычу потерять. Сетка руки занимает, а на шею ее не наденешь: мешает обзору. Самое лучшее дело – семейные трусы. Натягиваешь их поверх плавок и лезешь в камыш или по норам. Как поймал рака, так его в семейники и закручиваешь, с внешней стороны подворачивая ткань. Этому дурачку-то Вовке в Москве не рассказали, как надо. Полез в плавках в камыш и орет оттуда как ненормальный. Поймал двух раков и засунул их себе! Ну дебил! Ладно б еще под резинку закрутил их. Нет же! И они ему, эти раки, там, в плавках, устроили инквизицию. Так еще б раки были как раки – мелочовка!

Девчонки смеялись, и я тоже.

– А вообще он странный парень… Как двадцать градусов на термометре покажет – так он уже от жары с ума сходит. Как-то он приезжал в мае, места себе не мог найти – запарился. Мы все ходим с длинным рукавом, а этот расплавился весь. Ну, в принципе, у них в Москве все почти такие. Я с мамой как-то осенью ездил. Пятнадцать градусов на улице, холодрыга, а народ в шортах ходит, жарко ему. Это все потому, что они нашей жары не видывали. Жарко – это когда задницей на лавочку невозможно сесть, потому что сожжешь ее в угли. И садиться нужно на такую лавочку уметь. Не сразу, а присесть, пока чуть припечет, потом на руках приподняться, подождать чуток, опять присесть. Раза три-четыре так сделаешь – уже терпимо горячо, можно и пятую точку свою мостить. Вот это класс! Вот это жара! Настоящая!

Я слушал Витьку и смотрел мимо него на Наташу. Она хихикала над его шутками и оглядывала речную ширь. Когда наши взгляды встречались, она неловко смущалась.

Витька – хороший рассказчик. Уж и не знаю, как бы я жил без него в деревне. Мы с ним дружили уже столько лет, что и не помню, когда познакомились. Наверное, в детстве. А подружились после одного дурацкого случая. На улице, недалеко от дома моей бабушки с дедом, была водяная колонка – старая такая, с рычагом на носике. Надавишь на него – вода течет. И я туда пришел попить. Ну не только. Там вообще было интересно. Рычажок этот, видать, уже барахлил, и вода там всегда бежала тоненькой струйкой, образовывая небольшое болотце с головастиками, зеленой водоросляной тиной, канальчиками, где собирались стаями осы. Короче говоря, классно. Приплелся я к этой колонке и играл там. А потом появился Витька, который решил меня прогнать, потому что считал колонку своей. Мне было лет пять. Он что-то орал, говорил, чтоб я убирался с его места, и так далее. А я был против. Тогда он ничего не нашел лучше, как набрать репяхов[25] и кидать их. По одному они летали плохо, поэтому он их начал срывать целыми гроздьями и целиться в меня. Но не попадал. А я стоял на месте и держался около колонки. И чтоб его подзадорить, кричал:

– Косой! Не попадаешь! Косой!

Мои слова на Витьку действовали озлобляюще, и он в ярости рвал еще больше репяхов, подбирался ближе, пока мы не подрались чуток.

Нас разнимали наши мамы. А Витька своей объяснял: «Он меня косым обзывал!»

Кто же знал, что у него на самом деле глаза косые? Правда, говорил он это тоже смешно: «У меня небольшое сокоглазие». Вот так мы с этим сокоглазым и подружились.

Мы поплыли от мостика вдоль камышей, возвращаясь к тому месту, откуда начали свой путь с Витькой. Здесь, на развороте, речку переплывать было интереснее всего: она открывалась во всей своей шири. Виден был не только наш край, но еще и тот, который прятался за поворотом.

Наташа ехала лицом к нам, и мне несложно было поглядывать на нее. Обзору мешал Витька со своими веслами, ну да ладно. И еще Катька занимала много места на лавочке. Она постоянно вертелась и юморила. Они с Витькой были как та радиопрограмма, с помощью которой нас с Анькой бабушка будила, разве что песен не пели.

– О! Арбузик! – заверещала Катька, увидев полосатый шар, спрятанный под сиденьем лодки, где мы с ней располагались. – Давайте его заточим!

– Нет, лучше как переплывем. На том берегу, – сказал Витька.

Катька выкатила арбуз из-под лавки, подняла на своих руках. Он был среднего размера. Катька поднесла арбуз к своему длинному носу и вдохнула его зеленый аромат.

– Ах! Как пахнет! – Губы ее растянулись в слащавом предвкушении.

– Подождать не можешь? – Витька бросил весла и начал отбирать украденное добро. – Тебе лишь бы брюхо набить!

Катька, заливаясь смехом, арбуз не отдавала. Лодка качалась под весом борющихся, как будто мы попали в шторм.

– Мы сейчас перевернемся! – пропищала Наташа то ли в шутку, то ли всерьез.

Но эти слова стали для меня сигналом. Я схватился за арбуз сбоку. И как-то так получилось, что Витька с Катькой ослабили хватку, а зеленый шар, оказавшись на секунду у меня в руках, выскользнул и ударился о бок лодки. Арбуз оказался в воде, а следом за ним в реку полетел и я, свалившись в воду спиной.

Вся эта картина вызвала дикий смех у Катьки с Витькой. Они прямо ржали как умалишенные. Конечно, в воде-то оказался я, а не они! Наташка смотрела на меня и тоже смеялась. Но как-то по-другому. И мне от этого было приятно и самому смешно.

Я доплыл до треснувшего арбуза, передал его в лодку и следом с помощью Витьки забрался в нее сам. Пришлось скидывать свою мокрую майку с шортами и оставаться в одних плавках.

– Давайте уж, раз такое дело, его здесь и съедим! Все равно лопнул. Видимо, такая его судьба, – сказал я, поправляя свои мокрые волосы.

Больше всех этому решению радовалась Катька. Она посчитала себя победительницей и всячески это демонстрировала.

Ножа у нас не было, поэтому я приподнял арбуз и бахнул его о скамейку. Он раскололся на две неровные части. Разделив их еще на несколько ломтей, мы стали выедать теплую алую мякоть, смеясь и пачкая подбородки, щеки, губы. Сок тек по рукам и капал на дно лодки. Арбузные корки мы побросали в камыши и поплыли туда, куда и собирались, – на ту сторону.

На том берегу

Лодку мы вытянули из воды. На берегу ровный слой чистого песка, и лишь у кромки небольшой, намытый волнами бугорчик. Между камышами – большая прогалина, словно сама природа создала место для купания. Никакой малышни и бабушек на берегу, как на пляже с нашей стороны. Девчонки взяли с собой кулёк[26] бабушкиных пирожков с паслёном[27]. Вроде бы сорняк, а какая вкуснотища получается, особенно когда знаешь, что это пекла бабушка Наташи.

Степная трава невысокая, но из-за близости речной влаги зеленела пышнее и была затянута повиликой[28]. Меж травяных стеблей были протоптаны тысячи дорожек для жуков и юрких ящериц. Сновали деловые красно-черные солдатики с африканской маской на спине. Муравьи напоминали работников завода, расхищающих социалистическую собственность, тащили в свой дом все что ни попадя. Вокруг летали длинные стрекозы со стеклянными крыльями, огромные начальственные махаоны, а группками – бледные рядовые мотыльки. Жужжали толстые шмели и прыгали акробаты-кузнечики. Здесь, в траве, находили свой дом и степные птицы. А чуть дальше, в высоком берегу реки, селились ласточки – нежные, элегантные и стремительные.

Мы лежали на небольшом покрывале и играли в карты. Я расположился на боку, опираясь на локоть, и легко касался им Наташкиной ноги. И хотя лежать на земле было не очень удобно, я боялся пошевельнуться, чтобы не нарушить такое важное и волнующее соседство. А еще хорошо то, что, купаясь в реке, можно было подплыть к Наташке и схватить сзади, как будто ты хочешь ее в шутку притопить или подкинуть. Я заметил, что Витька тоже часто подплывал к Наташке с такими же намерениями. А вот Катька сама нападала то на меня, то на Витьку. Видимо, потому, что ее никто в воде не хватал, а ей без этого было скучно.

Нажарившись на солнце и накупавшись до посинения губ, мы исследовали местность около берега. В траве тут и там возвышались земляные пирамиды. Здесь, у речной полосы, почву никогда не вспахивали и кротов не беспокоили. И если судить по количеству земли, вытащенной наверх, их тут было видимо-невидимо.

– А давайте суслика поймаем! Вон его нора! – заверещал Витька.

В траве виднелась небольшая вытоптанная площадка, сбоку которой располагался вход в подземное жилище.

Витька помчался к лодке и притащил полный воды черпак, вырезанный из какой-то пластиковой канистры. Но как только он наклонился к норе и стал тонкой струйкой заливать жидкость внутрь, послышался звонкий голос Наташи:

– Стой! Зачем ты это делаешь? А если у суслика там детки? Зачем ты так?

Витька не ожидал такой реакции. В его планах было удивить, рассмешить, позабавить, но никак не расстроить или предстать в виде жестокого и бессердечного.

– Да ему в нору можно и пять ведер залить! Они, эти норы, по двадцать метров бывают! У них же там ходов и выходов много! А суслики хитрющие очень, их так просто не поймаешь. Да и если дождь идет, то в нору заливает. У них все предусмотрено, – оправдывался Витька.

Но все равно было заметно, что Наташина реакция его расстроила. А я для себя отметил еще одно ее качество – доброту. Впрочем, я и так в любом Наташкином поступке видел только доброе, изысканное и светлое.

Вокруг было безлюдно. Недалеко располагались колхозные поля, разрезанные надвое лесополосой. Слева от нее во всю ширь обзора простирались желтые шляпки подсолнухов, только набиравшие сок. Справа шумели кукурузные громадины выше нашего роста.

– Пойдемте тогда лучше кукурузы наломаем! – предложил Витька еще одну инициативу.

Возражений уже не было, и мы двинулись к зарослям.

Катька в своем малиновом купальнике, обогнав всех, помчалась к кукурузному полю. Она подбежала к невысокому стеблю и ухватилась за торчащий кукурузный кочан, затянутый зеленой многослойной одёжкой, повисла на нем всем своим весом и оторвала его. Добравшись до молочного початка, Катька впилась в него зубами и замычала:

– Какая вкуснота!

Кочан был совсем еще молодой и нежный.

– Не такие надо рвать! Надо, чтоб желтенькие были, хоть чуть-чуть, – многозначительно сказал Витька. – Смотрите, чтоб волосы на кукурузе были засохшие. Тогда, значит, спелая.

– Сам ты волосы! Рыльца! – решил я продемонстрировать свою осведомленность.

Про эти рыльца, кстати, сам узнал месяца за два до этого, на биологии, когда наша училка точно так же надо мной смеялась. Странно то, что в журнале про сельское хозяйство, который я читаю, про кукурузу ничего никто не писал, а то б я узнал раньше! Ну да ладно. Я ведь уже в курсе. А то разумничался тут!

Мы разбрелись по полю в поисках спелых кукурузин. Я держался неподалеку от Наташки и поглядывал на нее. Она была меньше всех и тоньше, и справляться ей с мощными початками было нелегко. Наташа на стебле раскрывала зеленую обертку с подсохшими волосками и, найдя первый спелый кочан, тщетно пыталась его оторвать.

– Давай я тебе помогу, – подскочил я.

Наташа посмотрела на меня своими серыми глазами, и я утонул.

Вчера вечером после того, как мы проводили девчонок с посиделок и отправились по домам, я улегся в скрипучую пружинную кровать с мягкой периной и представлял сегодняшний день. Думал о том, что во время купания возьму Наташку за талию, чуть подниму на своих руках. А она будет нежно смотреть на меня. В моих вечерних фантазиях Катька с Витькой не присутствовали – только мы вдвоем с Наташей. Потом я думал о том, как расхрабрюсь настолько, что прикоснусь к ней своими губами. И она все поймет. Мы будем стоять в речке обнявшись и целоваться.

Я почувствовал на своей руке Наташкину ладошку. Она смотрела на меня и слегка улыбалась. Рядом стояла кукурузная бамбучина с кочаном. Мне показалось, в этой ситуации самый верный путь к сердцу Наташки – наломать ей кукурузы столько, чтобы она впечатлилась и поняла, как я сильно ее люблю. Я решительно шел по рядам и неистово, от большого чувства, обрывал зеленые оболочки початков, выискивая самые спелые и красивые кукурузины.

Наташа несла нашу общую добычу за мной, а когда та стала выпадать из рук, пришлось по-джентльменски снять с себя парадную футболку, уже побывавшую в реке, завязать на горле узел и этот образовавшийся мешок набить кочанами. Мне грела душу мысль о том, что это наше первое с Наташей общее дело, связанное с домом, уютом, бытом, едой. В наш общий мешок – мою футболку – мы с ней собирали кукурузу на двоих, вместе, как одно целое. Так не хотелось, чтобы эта история заканчивалась, но Витька и Катька, нарвав початков вдоволь, начали подавать голоса и окликать нас. Времени было уже много. Солнце сбавило градус своего жара и снизило яркость. Нужно было возвращаться.

Вчетвером мы сели в лодку и в хорошем настроении поплыли обратно. Я хоть и не смог реализовать то, о чем думал ночью, все равно чувствовал себя счастливым. Столько прекрасных мгновений грели мое сердце – мы были с Наташей вместе так долго! Она так же сидела на носу лодки и задорно улыбалась. Нос и щеки ее были розовыми – обгорели на солнце, а мы с Витькой были красными полностью, как раки, которых мы так и не поймали.

– Завтра давайте еще поплывем! Теперь уже за раками! Сегодня не успели, а завтра точно!

С Витькой никто не спорил. Катька с Наташкой выглядели довольными. Мы отвезли девчонок к мостику, откуда забирали их, и поплыли ставить лодку. Пока нас еще не кинулись искать, нужно было вернуться домой. Вытащив лодку на берег, мы вышли из камышей. Справа у бахчи Клопов возился дед Пашка, и идти по огородам расхотелось. Мы решили незаметно проскочить по-над камышами и сквозь кушери пробраться на улицу, но не тут-то было.

– А-а-а, это вы лодку брали! Кто вам разрешал? Ну, я вас сейчас! – услышали мы грозный голос.

Клоп наносит ответный удар

Изо всех деревенских дед Пашка Клоп был единственным лысым. Почему природа забрала у него волосы – неизвестно.

Я до сих пор думаю, что это, возможно, потому, что концентрация гадостей в его голове как-то негативно сказывалась на густоте растительного покрова. Волосинки в ядовитой среде не могли расти и выпадали одна за одной. В пользу моей версии говорило то, что шевелюра покинула Клопа как раз там, где предположительно находился отравленный ненавистью мозг, а оставшееся условно волосяное обрамление головы сзади, чуть выше шеи, контурно, но весьма демонстративно очерчивало его границы.

Мое предположение о причине лишения волос вытекало из информации моей престарелой учительницы алгебры Татьяны Никаноровны, которая на каждом уроке рассказывала, что через макушку человека непрерывно происходит энергетический оздоровительный обмен с космосом. Поэтому если в данном контексте рассматривать случай деда Пашки, то его облысение – естественная реакция организма, попытка убрать волосяной барьер на пути лечебного воздействия со стороны небесных покровителей.

Кстати, Татьяна Никаноровна начиталась этого добра в «Мире наоборот» – новом приложении к областной газете «Донской комсомолец», посвященном потусторонним силам и внеземным цивилизациям. Видимо, журналисты издания, десятилетиями писавшие об успехах ростовского обкома ВЛКСМ и наблюдавшие перестроечные кульбиты, могли сохранить психическое здоровье и себя в профессии, только найдя новых героев для прославления: контактеров, уфологов, астрологов и экстрасенсов. Служение марксизму-ленинизму было с комсомольским задором сменено на поклонение перед вещавшими по центральному телевидению Чумаком и Кашпировским, пропаганду уринотерапии и разжевывание заманчивых перспектив знакомства с пришельцами.

Татьяна Никаноровна, по словам пацанов из нашей школы, под впечатлением от материалов газеты в своей малогабаритной кухне соорудила пирамидообразный потолок, который обклеила изнутри серебристыми вкладышами от дефицитных шоколадных конфет. Сделано это было с целью обеспечения более надежной связи со Вселенной. После занятий – а учительница жила на первом этаже двухэтажки – Татьяна Никаноровна садилась под купол пирамиды, медитировала, а затем проверяла тетради с домашними заданиями. Да, математичка у нас была весьма продвинутая особа, а может, и просто… двинутая.

Но вернемся к лысине Клопа. Витька не разделял концепции оздоровительного обмена и был сторонником более категоричного варианта объяснения. Он считал, что у деда Пашки мозгов вообще нет, вместо них старая матрасная вата, в которой клопы и живут, следовательно, лечить там нечего. Но в целом Витька сходился со мной в том, что в выпадении волос виновата интоксикация, то есть отравление организма человеческой злобой.

Расходились наши представления лишь в том, на что же похожа голова деда Пашки. Я говорил, что на огромную блестящую коленку. На это Витька отвечал, что на коленях не растут волосы по бокам. Его собственной версией было то, что обтянутый череп Клопа похож не на коленку, а на задницу. Но, на мой взгляд, полного анатомического сходства тоже не наблюдалось в силу отсутствия зримого разделения левой и правой части головы, как это четко реализовано в объекте сравнения. Катька говорила, что его голова – яйцо с волосяным обрамлением.

– Предлагаю его называть «страусиное яйцо»!

– Лучше уж Фаберже – яйца такие есть! Так и ему будет непонятно, и нам смешно! – предложил я.

– А кто это – Фаберже? – спросил Витька.

– Есть такая злобная птица, и у нее яйца волосатые, типа как у Клопа голова! – придумал я на ходу.

Думаю, эти шуточки были для деда Пашки не новы. В деревне, уверен, и не такое придумывали, но насмешки его смущали, поэтому он все время носил головные уборы. А может, он этой кепочкой мешал энергетическому обмену с космосом, кто знает? В ней он был и сейчас на огороде – стоял и орал на нас.

Я хотел было дать деру, но Витька развернулся к деду и прокричал ему:

– Мне баба Люся разрешала лодку брать всегда! Она не ваша!

– Я тебе дам «не ваша»! Умный нашелся! Быстро бабке твоей скажу, что вы тут творите! Больше чтоб не брали! Сегодня же ее цепью прикую – и всё! Будет вам!

Дед еще что-то кричал вслед, а мы с Витькой шли по-над зарослями и возмущались.

– Нашелся тут – Фаберже! Точно Клоп! Жалко ему чужой лодки! Своей мало! Браконьер несчастный! А ведь расскажет! И больше лодку не увидим! У него, что ли, теперь спрашивать? Да у него снега зимой не допросишься! – бухтел Витька. – Надо было ее не сюда ставить, а у себя в камышах спрятать.

Я шел и думал о том, что если дед Пашка на самом деле не даст лодку, то мы завтра ни за какими раками не поплывем. Все мои мечты провести еще один такой же прекрасный день, как этот, рушились на глазах.

Дома уже начали беспокоиться. Бабушка собиралась отправиться на поиски. На столе стоял остывший обед, после быстрого поглощения которого начался второй этап картофельной страды. Не зря наши предки это слово таким придумали. Страда – от слова «страдать», что значит «умирать», «кончаться в муках». Мы с Анькой, которая со мной почему-то не разговаривала, наверное, из-за того, что я не взял ее с собой, выбирали картоху и страдали под солнцем, которое верно шло к закату, но светило еще вовсю. Все мои мысли были о том, какой чудесный день мы провели с Наташей, и как горько было думать о том, что мы завтра можем остаться без лодки.

Мои рассуждения прервало увиденное. К нашему огороду через соседские угодья решительной походкой двигался дед Пашка Клоп. В груди у меня похолодело. Он опирался на какую-то палку и, как мне казалось, планировал ее использовать в качестве орудия нападения.

Бабушка тоже увидела соседа, остановила процесс выкапывания очередной картофельной семьи. Она оперлась на черенок лопаты и смотрела в сторону Фаберже. Отношения между «нашими» и Клопами были, на мой взгляд, не очень. В гости они друг к другу не ходили, и если заводился разговор о них вечером на лавочке, то вспоминались какие-то комичные истории, демонстрирующие их недалекость, глупость, жадность и тому подобное.

Так, например, их внучка Танька пользовалась репутацией непутевой, то есть недалекой, или, как еще говорила бабушка, «зрячей». Не потому, что она обладала прекрасным зрением, наоборот. Танька все время щурилась, видимо, оттого, что с глазами были какие-то проблемы, хотя очки не носила. «Зрячая» – от слова «зря». Так вот эта Танька была еще, по деревенскому мнению, и известной «засранкой», потому что «выросла будь здоров, а ума нет». Витькина бабуля все время рассказывала, как она «вырядилась в платье новое, мать ей сшила, красивое с оборочками, бретельками. Носила его дня три, пока не замызгала. Нет чтоб постирать, так она его задом наперед надела и пошла на гульки. И думает, что никому не видно ее спину в пятнах». Ростом Танька удалась выше моего деда. Почему она такая вымахала – неизвестно. Все Клопы невысокие, а Танька как каланча. Да еще и темноволосая, а родители-то ее светлые.

Говорили, что клоповский сынок в молодости Танькину мать от ревности гонял по всей деревне. А сейчас как ни приедет, так пьянющий по двору еле ходит, но ругаться на всех своих у него сил хватает. Когда Танька шла мимо нашего двора, дед с бабушкой всегда над ней подсмеивались, типа: «Вон пошла, непонятно, то ли пешая, то ли верхом на лошади поехала» – так она над забором возвышалась. А еще Танька любила так разукрашивать себя, что даже какой-нибудь американский индеец племени команчи в своей боевой раскраске выглядел бы как бледная моль по сравнению с Танькой, которая собралась съездить в город. Мой дедушка, убежденный сторонник естественной красоты и противник декоративной косметики, на этот счет всегда говорил: «Накрасилась, как обезьяна американская». В тот год Таньки видно не было, говорили, замуж кто-то ее взял. Может, косметика на кого-то подействовала.

Дед Пашка подошел к нам:

– Пришел, Матвеевна, к тебе ругаться. На внука твоего.

Бабушка встрепенулась, посмотрела на меня. Не то чтобы строго, а как бы проверить, все ли со мной в порядке, не выросли ли рога или хвост чертячий. Но после того, как бесовские атрибуты не были обнаружены, она с удовлетворением повернулась к Клопу:

– Что натворил?

– Мало того что лодку Люськину берут без спроса, так еще кавуны[29] на нашем огороде все порвали-потоптали. Жрали и шкорки в камыши кидали! Да еще из кубарей все повытрясли! И рыбу, и раков!

Дед Пашка с ненавистью посмотрел на меня и поправил свою кепочку, как бы в знак доказательства. Из его щербатого рта летели слюни. И он не останавливался:

– Залезли на днях на тютину, по сараю ходили, там шихвер тоненький, покололи весь! С этим, с Витькой! Одно разорение от них!

Негодование переполняло меня.

– Да ничего мы не попортили! Ни шифер, ни рыбу вашу не брали. Ее и не было в кубаре! А нас за тютину ледяной водой из шланга, как фашисты в Освенциме, правильно обливать?

Дед Пашка, услышав меня, грозно приподнял палку:

– Ах ты брехун[30]! Сейчас я тебе покажу!

Тут моя бабушка решила действовать и весьма красноречиво взяла лопату за держак[31]:

– Иди отсюдова, будешь на своих палками замахиваться! А мы разберемся! Арбуза жалко – пойди наши порви, сколько надо! Или они, детвора, КамАЗ целый этих арбузов у вас съели?

С этими словами она для пущей убедительности чуть приподняла лопату над землей и, словно орудуя царским посохом, воткнула инструмент в землю между рядками, но так, чтоб ни одна картошка не пострадала.

Фаберже сплюнул и растер слюну грязной калошей. Он хотел что-то сказать, но тут из калитки скотного двора с пустым мешком вышел наш дедушка. Клоп засуетился и решил спешно ретироваться.

– Бандитов растите! Уголовников! Вот посмотри, какие глазюки злые у него, у волчонка вашего! – прошипел он.

– Не плети ерунду! Разберемся! За своими смотрите!

Клоп еще раз плюнул, развернулся и поковылял в сторону своего огорода.

Анька на меня обиженно смотрела: она не знала, что мы поедем на лодке, да еще и есть арбузы будем. Бабушка молча взяла лопату и продолжила копать. Она выглядела немного раздосадованной, и пауза казалась тягостной. Тишину разбавлял только степной ветерок, приносивший волнительную свежесть.

– Чего приходил энтот? – спросил вернувшийся дедушка.

Сердце мое заколотилось в ожидании нагоняя. Бабушка задумалась. Перед тем как ответить, она посмотрела на меня, и ее расстроенный вид вмиг улетучился:

– Да тютины ему жалко! Приходил ругаться. Ненавистный! Понапраслину[32] всякую городил!

– Клопы – они и есть Клопы. Почем зря балакать[33] – это они могут!

Я помог взвалить на плечо еще один оклунок, и дедушка двинул по дорожке в сторону сарая.

– Димка, на кляп тебе сдались их арбузы? Своих, что ли, нет? – наконец-таки нарушила тишину бабушка. Говорила она это не то чтобы сердясь, а скорее с сожалением, что мы предпочли съесть не свое, а чужое.

– Да мы всего один сорвали, и то небольшой, – оправдывался я. Было стыдно.

– Я бы их арбузы ни за что не стала кушать.

Больше никаких разговоров на эту тему за вечер не возникало.

Свиное возмездие

Все мои мысли были о том, как спасти завтрашний день. Это можно было сделать только так: забрать лодку и переставить ее в другое место. Все равно каникулы заканчивались, и можно было бы ее вернуть до отъезда. С этими размышлениями вечером я приехал к Витьке на велосипеде. Для конспирации. Бабушке я сказал, что мы решили кататься по селу, на что она покачала головой:

– Кто ж по ночам мотается на велосипеде-то? А хотя вы и сами грамотные. Голову только не теряйте.

Мы с Витькой сделали демонстративный круг вокруг лавочки, где собрались бабушкины соседки. А потом бросили велосипеды под раскидистой грушей, растущей у Витьки в центре двора, взяли фонарик и, дождавшись темноты, двинули в сторону лодки по огородам.

Южный вечерний сумрак наполнялся звуками степи. Отовсюду раздавались пронзительные трели сверчков, каких-то других неведомых насекомых. В ушах звенел писк комариных стай, собиравшихся у водной глади. Река дышала мощью своего спокойного и умиротворяющего плеска. Пахло свежескошенной травой, землей и речной влагой.

Мы подобрались к тому месту, где оставили лодку. Я подсветил фонариком. Она была там же, но прикована железной цепью к какому-то пруту, вбитому в болотистую почву. Витька подергал за цепь, пытаясь отсоединить ее от лодки, но та была прочно прикреплена к носовому кольцу. Прут тоже не поддавался.

– Чёрт! Что же теперь делать?

Витька был явно раздражен. Мы сидели в лодке, слушая шелест камыша. Планы на завтрашний день рухнули.

– Точно Клопы! Сколько от них пакостей и вони! – кипятился Витька. – К нам сегодня приходил Фаберже и начал рассказывать, какие мы воры и негодяи, сколько арбузов у него украли и рыбы с раками. Зачем брехать, что мы рыбу украли? А то, что они рыбу сеткой ловят, значит, ничего?! Браконьер несчастный! Один арбуз ему жалко! Обидно! Да я пойду сейчас все арбузы ему перетопчу, чтоб знал! Хотя нет, это уже слишком… Надо бы проучить его как-то! Только как?

Фонарик уже почти разрядился и светил совсем тускло. Я сидел и думал о том, что совсем скоро за мной приедут родители и нужно будет уезжать, а значит, расставаться с Наташей. Завтрашняя поездка была испорчена. И, судя по всему, это путешествие на тот берег должно было стать самым главным впечатлением лета.

– Я придумал! Вот смеху будет! Сейчас мы ему устроим! Будут Клопы помнить всю жизнь!

Витька искрился счастьем и задором.

– Что ты придумал? Расскажи!

– Скоро все не только узнаешь, но и поучаствуешь! Надо только так, чтоб нас никто не увидел!

Мы быстро по огородам пошли в сторону Витькиного двора. Идея разрисовать клоповского хряка зеленкой была немного опасной, но казалась жутко смешной и забавной. В груди от волнения образовалось пустое пространство, которое сжимало все внутри и наполняло каким-то безумием.

Витька завел меня в летнюю кухню. На подоконнике стояли какие-то пузырьки. Он выбрал пару из них и торжествующе поднял над головой:

– Представляю их Клопиные рожи, когда они утром придут кормить кабана, а тот зеленый весь!

Нужно было дождаться глубокой ночи, когда все улягутся спать и нас никто бы не смог засечь. Витька воткнул фонарик в розетку для зарядки, и мы пошли к девчонкам. Настроение было приподнятое. Витька искрил шутками и паясничал. Катька ему подыгрывала и, казалось, соревновалась с ним в остроумии. Я тайком поглядывал на Наташу, которая тихонько смеялась.

Вечерние посиделки на лавочке при всей простоте обладали неповторимой прелестью. Это было наше главное время для общения. На лавочку приходили только в самой лучшей одежде. Вечерняя прохлада и принадлежность посиделок к категории светских мероприятий позволяли надеть на себя что-то посерьезнее майки с шортами.

Темнота дарила оттенки таинственности, повышала градус откровенности и чувственности. Во всяком случае, на меня это так действовало. Может быть, потому, что на каждую такую встречу я строил какие-то планы, связанные с Наташей, которым ежевечерне не суждено было сбываться. Но само ожидание, поиск вариантов и борьба с самим собой, с нерешительностью были основными событиями нашего коллективного свидания. Встречи раскрашивались деталями: местом посиделок, какими-то их случайными участниками, обсуждениями, анекдотами, спорами и шутками. А потом, спустя время, слились в общую панораму подростковой дружбы и любви. Сложно вспомнить детали этих разговоров. Есть только памятные впечатления: доверие, симпатия, тайна, чувства, ночь, лето, звезды, мы.

Пару раз все вместе мы ходили в сельский клуб на дискотеку. Зрелище это убогое. В середине большого зала клуба обычно кочевряжилось не больше десятка танцоров. Как правило, это были девки постарше, потолще, которым терять уже нечего. Если в их девичью компанию танцующих и попадал деревенский парень, то принадлежал он либо к категории отъявленных шутников, рискнувших поколебать своим нахождением здесь все сложившиеся традиции, либо к категории употребивших. Впрочем, представители второй группы тоже, вероятно, считали себя остроумными либо, на крайний случай, крутыми танцорами.

Интересно было еще одно явление: вокруг пляшущих нескончаемым потоком, как в Мавзолей, двигалась толпа наблюдателей. Рассматривающих, обсуждающих, осуждающих, завидующих, выискивающих было кратно больше, чем тех, кто пришел в клуб поплясать. Так и говорили: «Были на дискотеке. Пару кругов прошли. Делать там нечего…»

А еще туда ходили драться. Особенно по пьяному делу. Короче говоря, появившись там раз для изучения ситуации и второй – чтобы удостовериться, что первые впечатления не были случайными, мы предпочли оставаться по вечерам на своей лавочке. Когда-никогда к нам подходили сверстники, но чаще мы сидели вчетвером: болтали, выбирали из широченных подсолнечных шляпок молодые, еще влажные и мягкие семечки или отмеряли жменями[34] жареные, совершали ночные набеги на чужие сады и получали свою дозу адреналина от нагоняев. Но самые острые эмоции я испытывал от того, что мог находиться рядом с Наташей. Слушать ее голос, смешить, делиться с ней конфетами, предлагать свою кофту, чтоб потом, после расхода по домам, кутаться по дороге в оставленное ею тепло. Мы ходили вместе до колонки и пили из одной кружки по очереди. Я пытался прикоснуться там, где только что были ее губы. Эти вечера – эмоциональный, чувственный калейдоскоп моей первой любви, когда картинки так хороши, так хрупки и так недосягаемы.

В тот раз мы посидели с девчонками на лавочке до глубокой ночи, а потом, когда тех позвала бабушка и они отправились домой, двинулись в сторону Клопов. Решили идти опять огородами. По дороге мы захватили пузырьки с зеленкой и фонарик.

Было темно и страшновато. Дороги не разобрать, а под ногами путалась трава. Вокруг какие-то посторонние шорохи и звуки, разреза́вшие привычную музыку деревенской ночи.

– Надо хряка будет подкормить чем-то, чтоб вылез из база своего. Яблок давай наберем!

– Можно у нас. На огороде есть яблоня, мы там рвем только для свиней. Они кислые, а им самое то.

Мы набрали за пазуху яблок и почти на ощупь двинулись к скотному двору Клопов.

Калиток никто в деревне не закрывал, ну максимум на проволочное кольцо от ветра и чтобы птица не повыбегала на огород. Мы зашли во двор. Было очень темно. Сзади мирно жевала свою траву Клопиная корова. Слава у нее в деревне была такая же дурная, как и у хозяев. Рога были неровные, видимо в силу коровьей бодливости и склочности. Она не раз проявляла свой норов в деревенском стаде, прыгала на других коров, не слушалась пастуха, а когда шла домой с пастбища, могла завернуть не в свой двор и громко мычать, как дура, пока ее оттуда не вытурят хворостиной. И еще пару раз эта корова бычилась при виде соседских детей: нагибала голову к земле, поднимала безумные глаза и намеревалась пуститься вперед, тараня своими кривыми рогами все встречное. Оба раза охлаждали ее порывы пастушьим кнутом по спине. Мамаши во время прохода коровьего стада после этих случаев никогда без присмотра детей не оставляли, загоняли их во двор с улицы.

Витька пошел по скотному двору Клопов первым – смело и бесстрашно. На дороге к свинарнику расположилась стая белых уток. Они уселись группой около дерева и мирно дремали. И стоило одной из них увидеть Витьку, как все разом вскочили со своих мест, закрякали и побежали по двору, истошно оповещая всех вокруг о своей трусости и скудоумии. Утиные крики отзывались у меня в груди сердечным звоном, ухающим с такой силой, что никакие звуки не могли перебить его.

Залаяла собака. Через минуту на крыльце у Клопов зажегся фонарь, и вышел дед Пашка в семейных трусах до колен. Мы с Витькой присели на корточки и поползли по-гусиному к свинарнику.

Фаберже всматривался в ночную темень и как рявкнет на собаку:

– Цыц! Шавка несчастная!

Говорил он еще какие-то странные ругательства, что-то вроде «летит твоя мать». Мне тогда казалось, что эти слова появились во время начала космической эры, когда на ракете отправляли Белку и Стрелку. И как бы говорили тем самым: «Твоя мать летит, а ты, дурная собака, на привязи маешься». А может, их псина и на самом деле была родственницей покорителей космоса. В любом случае нам было очень страшно. Собака успокоилась, а Клоп, недолго думая, подошел к кусту сирени и оросил его. Лысина его торжественно блестела от света фонаря, но приятнее нам от этого не становилось.

Нужно было переждать какое-то время, когда все опять улягутся. Мы сидели около свинарника и вдыхали органические ароматы, сопровождающие выращивание свиней, даже самых чистоплотных и красивых. Хряк их ходил по базу и чавкал.

– Сейчас нажрется и не будет наши яблоки есть! – прогундел Витька и хрустнул одним из них.

– Не шуми!

– Да не боись! Второй раз он не выйдет. То, зачем Клоп просыпался, уже выполнено! Сейчас захрапит, как младенец.

Мы съели половину яблок, собранных для свиньи, а огрызки бросали в баз. Клопиная свинья ходила по своему загаженному огороженному дворику, выбирала из «того самого» наши огрызки и хрустела ими.

– Да-а-а-а… – протяжно произнес Витька. – Сомнительное счастье – свиньей быть. Где под себя ходит, там и спит. А еще я читал, что какие-то органы свиней людям думают пересаживать! Ты бы захотел, чтобы у тебя было свиное сердце?

Меня вполне устраивало и мое собственное, о чем я Витьку и проинформировал.

Прошло четверть часа. Наконец было решено действовать. Мы поднялись с корточек и подошли на затекших ногах к свинарнику. Колени отзывались ноющей болью.

Свинья стояла около изгороди и щурилась своими круглыми глазками от света фонарика.

– С рук давать им нельзя, могут и палец откусить. Это такие твари!

Витька кинул пару яблок в свиное корыто. Хряк потянулся к ним и зачавкал.

– Кидай свои! Чтоб не убежал!

Я решил сделать иначе: приоткрыл дверцу к корыту и вывернул запазуху. Яблоки градом посыпались в кормушку. Свинья наклонила свою морду к нежданному ночному десерту. Витька тем временем вытащил пузырек, отвинтил крышку и зубами открыл пластиковую заглушку. Он потянулся к свиной голове и начал капать ей между ушами. Горлышко пузырька было узкое, и зеленка капала медленно. Витька решил ускорить процесс и тряхнул рукой с пузырьком, но не подрассчитал силу и коснулся торчащего свиного уха. Этого свинья совершенно не ожидала. Она взвизгнула, заскользила на своих копытах по нечищеному базу и спряталась в домике.

– Блин! Вылил совсем чуть-чуть! Как бы ее опять оттуда выманить?

Он светил ей в морду, кидал яблоки, но свинья обиженно поглядывала на нас своими глазенками и из домика не шла. На голове у нее между ушами расплылось небольшое зеленое пятно.

– Чёрт! Теперь она оттуда не выйдет. Такая идея сорвалась!

Мы повертелись вокруг свинарника и вынуждены были отступить, посчитав свою задачу невыполненной.

Разошлись по домам мы около двух ночи. Я прикатил свой велосипед, поставил его около двери и зашел внутрь. Все уже спали. Я тихо пробрался к кровати и улегся.

Анька что-то бурчала во сне, в соседней комнате был слышен пересвист дедушки, который дополнял мелодичный бабушкин храп. Я закрыл глаза и поблагодарил Бога за то, что он мне подарил этот прекрасный день.

Еще одна встреча с Клопихой

– Это ж надо – свинью разрисовали под Горбачёва[35]! Да я его ненавижу, этого подлюку! Тошнит уже, когда его по телевизору кажут! А тут еще на базу́ теперь свой Горбачёв живет с зеленой чертовнёй на башке! Очков только не хватает! До того отвратительная рожа у свиньи теперь! Да куды ж мы докотимся с этими негодяями?! Придется теперь свинью порешить, что ли?! Следите за своими хулиганами! Это все Витька, подлец! Я ему устрою сейчас!

На улице, во дворе нашего дома орала бабка Машка Клопиха. В принципе, визжала она даже громче, чем их хряк. Я даже себе представил, что это не Клопиха пришла ругаться, а их свинья. И мне от этого стало весело. Клопихе что-то отвечала моя бабушка, но я ее не слышал, только незаметно наблюдал за происходящим из-за оконной шторы.

– Понакидали свинье огрызков! Думали, никто не узнает, что это они были! Яблоки-то с вашего огорода! Бессовестные! Невоспитанные! Когда ж уже эти каникулы закончатся?! Да когда же оставют нас в покое?!

Выходит, что с зеленкой получилось даже лучше, чем мы планировали. Зеленой свиньей в наше время уже никого не удивишь, а вот свиной «Горбачёв», наверное, один в мире!

Наоравшись вдоволь, Клопиха развернулась к калитке, налегла на нее своей тушей и с шумом отворила, волоча деревянные планки дверцы по асфальтовой дорожке. Бабка Машка в наступательной динамике пошла в сторону Витькиного двора.

Вообще, размышлял я, на свинью больше Ельцин похож. Такие же глазки маленькие, как у хряка, щетина белая, сам огромный, напористый, нахрапистый. Мне кажется, когда дедушка нашего кабана Борькой называл, он так же думал, как я. А теперь этот Ельцин – наш президент. Их у нас теперь, этих президентов, два. Недавно оба появились. Вернее, Ельцин с Горбачёвым и раньше были, только не президентами, а так, большими «шишками». Все не могут понять, кто из них главнее. И вообще: как в одной стране может быть два президента? А у нас есть! Но оба, по большому счету, свиньи! А теперь и в деревне два: один у Клопов живет с зеленым пятном, а другой – Борька – у нас в свинарнике.

Лично я на этих выборах больше за Рыжкова был, как и бабушка. У него такие глаза грустные, как будто он только что из продуктового магазина нашего вышел, где по талонам колбасу покупал или масло сливочное. Сразу видно: наш человек, осознаёт все народные невзгоды. Хотя что нам-то? У нас продукты из деревни есть. А вот тем, кто в городе живет, приходится в очередях стоять, чтоб несчастную синюю курицу купить. Синяя она не потому, что курица эта – птица синяя, как из книжки. Нет. Папа говорит, что магазинные куры сами помирают, от голода. Поэтому и синие. Мы таких не берем. Зачем? Есть же бабушкины.

А еще я думал о том, что сейчас мне влетит по первое число от бабушки. И когда она вошла в хату, я притворился спящим. Бабушка включила радио, висевшее у зеркала над столом в соседней комнате, и заглянула к нам. Анька дрыхла на своей кровати в дальнем углу, а моя была около двери. Я сквозь щелочки век поглядывал за бабушкой и пытался понять ее настроение. Она минутку постояла, оглядывая нас, потом приблизилась к моей кровати, положила свою сухую ладошку мне на лоб, чуть подняла мои волосы наверх и тихо сказала:

– Вставай, художник, завтракать. И картошку пойдем копать.

Я открыл глаза и поглядел на бабушку. Она, прищурившись, по-доброму чуть улыбалась мне, думая о чем-то своем. Бабушка ничего не сказала ни про Клопиху, ни про их несчастную горбачёвскую свинью, чем сохранила интригу.

– Полуношник! Пришел вчера поздно, я слышала.

Я находился в волнительном ожидании разговора и во время завтрака, и во время уборки картошки – он мог состояться в любой момент. Мне не очень хотелось, чтобы кто-то, например Анька или дедушка, был его свидетелем. Но он так, к моему удивлению, и не состоялся.

Когда бабушка отправилась на дневную дойку, я пошел к Витьке. Тот, как говорили тут, в деревне, «развалился, словно кобель», под раскидистой грушей на сетчатой кровати, в кепке, надвинутой на глаза, и дремал. Стояла полуденная июльская влажная духота. Капли пота стекали струйками по Витькиным вискам, собирались мелкими росинками над верхней губой, где едва заметно пробивался пушок.

– Витёк, ты жив? Вставай! Сколько можно хорька давить?

Тот приподнял козырек кепки, уставился на меня мутным взглядом, как будто не узнавая.

– Приходила к вам сегодня Клопиха?

Витька сладко потянулся, еще раз подтверждая свое сходство с деревенским Шариком, безмятежно нежащимся на траве.

– Да я только проснулся. Может, и приходила, я не слышал. А мои дед с бабулей ездили утром куда-то, наверное к фершалице. У деда почки разболелись.

– К кому ездили?

– Ну, к врачу, фельдшеру. Это бабушка ее так зовет, и мне привычнее.

Рядом с кроватью стояла миска со спелыми яблоками с соседнего дерева. Витька протянул свою клешню, схватил самое краснобокое и захрустел. Я уселся на край кровати рядом с его ногами. Старая металлическая сетка подо мной нервно заскрипела и попыталась завалить меня на бок. Чтоб на такой кровати сидеть, надо равновесие поддерживать, ухватившись за спинку, такая уж особенность у них. Зато спишь на этих сетчатых кроватях как в гамаке: середина у сетки провисает, а голова и ноги наверху.

Витька на ней спал без подстилки, видимо, чтоб снизу ветерком обдувало. Но если спать, как нормальные люди, на мягкой перине, а лучше не на одной, а на парочке, то можно просто утонуть. Тут, в деревне, у всех такие кровати. Когда гостей нет, на них бабули подушки складывали горкой – по три, в вышитых наволочках-наперниках, а сверху еще и какой-то фатой накрывали. Для красоты. А когда на такой кровати переворачиваешься, звуком можно весь дом перебудить. И еще есть в них одна классная штука – холодные, кованные из металла спинки. Высунешь ногу из-под теплого одеяла, дотронешься до прохладного прута в спинке кровати и мигом обратно, в домик, под одеяло.

– Пойдем на речку – жара вон какая! – предложил я.

Витька снял кепку, потер свои сонные глаза, взъерошил свалявшиеся мокрые волосы:

– Щас! Съесть бы только чего-нибудь…

Он встал с лежанки и пошел в сторону летней кухни. А я от Витькиного подъема, повлекшего серьезные изменения равновесия на сетчатом основании, был вынужден еще крепче вцепиться в спинку, чтобы удержаться от заваливания.

– Димон, иди сюда, тут есть чем поживиться, – услышал я голос Витьки из летней кухни.

На столе стояла миска бабушкиных сдобных орешков[36], покрытых чистым полотенцем. Витька с полной кружкой свежей простокваши уже трескал их за обе щеки. В кухне чем-то резко пахло. Я огляделся и увидел три больших бидона в углу, около угольной печки.

– Это у деда спиртовой завод здесь. В бидонах брага настаивается. Вокруг вон сколько всего растет: и тютина, и абрикосы, и яблоки. В самогон все идет у деда. Безотходное производство. Это ж деревенская жидкая валюта. Сейчас уборка урожая, а комбайнеры и шоферы ему за бутылку мешки с зерном привозят. А он потом этим скотину кормит. Сейчас самая пора запасаться на зиму кормом. Самогону много надо. А когда фруктов не хватает, он из дрожжей с сахаром делает. Это самая вонючая брага. Вон она как раз в углу стоит.

Витька приоткрыл крышку бидона, и оттуда пошел кислый запах. Внутри была мутная пузырящаяся жижа, набирающая градус алкогольного яда.

– Рекламу видел: «Нескафе. Нового дня глоток»? Так вот у моего деда этот глоток здесь происходит. Пришел, взял ковшик, браги зачерпнул – и день начался. То-то его почки и схватили. Бабка его гоняла-гоняла, да все без толку.

Витька отворил облезлый холодильник и спрятал туда кувшин с простоквашей. Рядом на полке лежал целый брикет дрожжей – припасенное для самогона сырье.

– Пойдем за девчонками! Как раз им про свинью расскажем! Они же еще не знают!

Мы зашли за Катькой с Наташкой. Во дворе их бабушка насадила разных цветов, но бо́льшую часть палисадника занимал огромный малинник с крупными ягодами. Ветки выглядывали сквозь деревянный штакетник, и, пока девчонки собирались, мы обнесли[37] все прилегающие к забору кусты, до которых дотягивались руки.

Через палисадник была протянута бельевая веревка, на которой сохли Наташкины и Катькины вещи: белые маечки и трусики. Одни побольше, другие поменьше болтались на ветру. Бабушка старательно прикрепила их разноцветными прищепками. Мне показалось, что в этот момент я в этих белых кусочках ткани увидел что-то предельно интимное и щемящее. Я посматривал в сторону веревки, обращая внимание на вещи поменьше, и думал о том, что мне доверили увидеть то, пусть даже совсем случайно, с чем могут быть знакомы только совсем-совсем близкие.

От этих мыслей меня отвлекло только появление Наташи. Она приветливо помахала рукой и вышла к нам. Через несколько минут появилась и Катька, на ходу поправляющая одежду.

Идти на речку мимо Клопов совсем не хотелось, поэтому Витька предложил отправиться на другой пляж – подальше от наших дворов. Для того чтобы на него попасть, надо было пройти по деревне на другой ее край. Туда не ходили бабули с внуками, и там было тише. Катька тут же заныла, что это очень далеко и она готова туда ехать только на велосипеде. Ну, или, по крайней мере, обратно на нем. Делать было нечего. Катька выкатила свою «Десну», и только после этого мы двинули в сторону реки. Но кататься рядом с нами на велике Катьке было тяжело, и она решила почетную миссию транспортировки ее двухколесного товарища делегировать Витьке. А тот и рад был стараться. Он выделывал всякие трюки: становился на одно колесо, ездил без рук, садился на задний багажник и рулил оттуда…

Мы шли вдоль деревенских дворов, а Витька своими выкрутасами коллекционировал голоса всех цепных собак, мимо которых он проезжал на велосипеде. В районе ближней балки он решил нам показать свой коронный номер – рулить ногами. Нужно сказать, что спуск в балку был довольно глубокий, по узенькой асфальтированной дорожке. Я, честно говоря, на такое бы не решился. Но Витька был местным, и у него такие номера выходили гораздо легче, чем у меня, приезжего.

Витька попросил меня подержать велосипед, сам забрался на сиденье, поглядывая на девчонок, одну ногу закинул на руль и крикнул:

– Толкай!

Я и толкнул. Витька поднял на руль вторую ногу и понесся на двух колесах вниз по склону балки. Скорость, которую он развил, была очень приличная, и стало страшно, что он переломает себе что-нибудь. Но через несколько мгновений я понял, что не в этом главная опасность. С другой стороны балки, переваливаясь со стороны на сторону, словно уточка, плыла Клопиха с пакетами, набитыми хлебом. Витька на велосипеде с ногами на руле несся прямо на нее.

– А-а-а! С дороги! – орал он.

Клопиха метнулась к забору, в растущие там кусты. А Витька, опустив ноги на педали и схватив руль руками, дал в сторону, прямо в грязную лужу, где по берегу сидели стайки гусей и уток. Вода здесь стояла всегда, пересыхая только в самые засушливые дни знойного лета. Витька свалился с велосипеда набок и сел задом в грязь. Птицы всполошились и захлопали крыльями. Витька остался цел, да и велосипед тоже, но ситуация была неприятной и скандальной. Мы с девчонками спустились ниже по склону балки и от волнения не могли вымолвить ни слова.

Клопиха отлипла от забора и, отряхиваясь, заголосила:

– Ах ты, ирод проклятущий! Вот ты и попался, байстрюк[38]! Это тебя Бог наказал! И еще накажет! Ты куда, выродок, прешь? Чуть не задавил насмерть! Ты чего это удумал хулиганить? Свиней по ночам рисовать? Думаешь, все можно тебе? Думаешь, не достану тебя нигде? Вот и сиди в этой луже! Чтоб ты захлебнулся в этой грязи! В болоте тебе и место! И матери твоей, потаскухе! Ублюдок! Будь ты проклят, окаянный!

– Мать не трогай мою! – завыл Витька диким голосом. – Не трогай!

– Стану я еще мараться! Нечисть проклятая! – Клопиха плюнула в сторону Витьки и двинула по направлению к нам.

– Зачем вы так говорите? – попыталась вставить слово Катька.

– Заткнись, пакость! Не твоего ума дело, малолетка! А не то как двину сейчас! – Клопиха сделала угрожающий жест локтем.

Меня переполнило негодование, хотелось сказать ей что-то гадкое, но слова застряли в горле. Озлобленная бабка Машка прошлепала мимо нас, окаменевших, сказала сквозь зубы что-то мерзкое и зыркнула своими глазюками, кратно увеличенными линзами очков.

Витька вылез из лужи. На него было больно смотреть. Он был весь в грязи, как и велосипед. На нем не было ни одной царапины – грязь лужи смягчила удар, но выглядел Витька плачевно.

– Она еще пожалеет! – вот все, что он произнес.

На речке Витька, здорово обогнав нас, бросился в воду прямо в одежде и поплыл подальше от берега. Мы беспокоились и поглядывали за ним, высматривая среди волн его темноволосую голову и светлую майку. Вернулся он минут через пятнадцать, скинул с себя мокрую майку и шорты, а потом пошел отмывать велосипед.

Настроение у нас было испорчено, но мы, как могли, подбадривали Витьку. Он был расстроен, но старался отшучиваться. Мы лежали на покрывале, расстеленном Наташей и Катькой на траве, и играли в карты. Витька задумчиво молчал, а потом вдруг решил рассказать нам одну историю:

– Как-то к Клопам вместе с их Танькой приезжал ее брат двоюродный – Генка. Неплохой вроде был, веселый парень. Мы с ним даже общались, на речку ходили. Я уж и подумал: ну и что из того, что он Клоп? Был бы человек хороший! И поехали мы с ним на рыбалку на велосипедах. Взяли ведра, удочки, прикормку и покатили на тырло, где коровы пасутся. Наловили за утро неплохо, по полведра всякой рыбехи: и гибридов, и красноперок, и таранки. Решили возвращаться. Ведра повесили на рули велосипедов, едем вдоль реки. А тут дождь как бахнет! Мы в степи, укрыться негде. Под деревьями страшно: а вдруг молния ударит? Промокли до нитки. Ведра полны воды, хоть выливай. И уже подъехали к деревне, как должны были проскочить по узенькой дорожке мимо грязной лужи. Я впереди чуть катился, а Генка сзади. Так ему приспичило меня именно на этом месте подрезать и обогнать. Лужа с двух сторон дорожку накрыла водой. Места, чтоб проехать, почти не было, а уж двоим сразу тем более. Ну, короче, довыделывался он, завалился сам в лужу, а за собой и меня утянул. Свалились мы в грязь со своими ведрами, благо неглубоко было, посмеялись друг над другом. И начали руками рыбу свою вылавливать. А она прыгает! Скользкая! Мы все в грязи. И тут началось самое интересное. Я как поймаю какую-нибудь рыбеху, так тут же этот Генка ныть начинает: «Это моя – я точно помню, могу рассказать, как я ее поймал, клади в мое ведро!» Всех рыб он, видите ли, в лицо запомнил! Я так раз-два стерпел, а потом высыпал все, что руками наловил, обратно в лужу к нему и пожелал удачи. Сел на велосипед и уехал! Клопы – они и есть Клопы! Жадность у них в крови, видать. Так что в луже я не первый раз из-за них вывалялся!

Витька, казалось бы, успокоился и даже улыбался, но в глазах его мерцала какая-то грусть, как будто задета была старая рана, которую он долго старался залечить, а она снова дала о себе знать. Так себя вел только мой дедушка, когда мы с Анькой расспрашивали его о войне. А он почти ничего не рассказывал. Отшучивался только.

Мы возвращались домой, накупавшись вдоволь. Катькин велосипед катил я. Витька шел рядом и в основном молчал. Паузы заполнять пришлось мне, и все равно было неловко. Девчонки под влиянием Витькиного настроения тоже немного поникли. Катька, хоть и всегда веселилась, в этот раз все чаще молчала и, повесив голову, смотрела куда-то в сторону. А грустные и немного усталые Наташины глаза меня просто сводили с ума. Я предложил ей сесть на багажник, чтобы я ее прокатил, но она, подумав немного, отказалась и решила идти со всеми. Мы довели девчонок до дома и договорились, как обычно, вечером встретиться.

Вдвоем с Витькой мы побрели дальше. Он молчал и только у самой своей калитки посмотрел на меня и сказал:

– Я знаю, что сделаю. Сам. Сегодня ночью.

– Не пугай меня, что ты задумал? – забеспокоился я.

– Не переживай, никто не пострадает. Только те, кто этого давно выпрашивал, получат по заслугам! Если мое место в болоте, вместе с моей мамой, то их место будет поинтереснее.

– Расскажи мне!

– Нет. Все узнаешь. В свое время. А может, и почувствуешь…

В этот момент Витька загадочно и подкупающе улыбнулся. И я вместе с ним.

Попрощавшись, я пошлепал к нашему дому и думал о Витьке. Не мог понять, почему его так задели слова этой агрессивной бабки, что стало причиной такого расстройства. И меня беспокоил его таинственный план мести.

Любовная незадача и тайный план Витьки

Дома было спокойно. Бабушка уже нажарила пирожков и густо обмазала их сметаной. Дедушка что-то строгал, сидя на лавке, а Анька благоустраивала свои кукольные домики, каждый раз доделывая в них что-то очень существенное и важное.

Я думал о Наташе, о ее нежных глазах и о своей бестолковой робости. Скоро нужно было уезжать, а я так и не сделал того, о чем думал днем и ночью. Все время мы проводили вчетвером, и пообщаться с Наташей один на один начистоту так и не удалось. Да и собраться с духом, рассказать ей о том, что она мне очень нравится, было космически тяжело. Я мысленно это проигрывал и продумывал уже много раз до мелочей, но когда дело доходило до исполнения, что-то давало сбой, стопорило, затормаживало, я каменел, робел, забывал слова, и дальше все по новой: я мечтал о том, что на следующий день все случится, но ничего не происходило.

На картофельном поле я ползал на корточках и думал о Наташе. Эти мысли волновали меня, занимали, позволяли насытиться своим чувством, скоротать время, проведенное за рутинной работой, разнообразили мою эмоциональную жизнь, но пока не приводили ни к какому результату.

Я в очередной раз давал себе слово во всем ей признаться. И в тот день, как мне казалось, настал для разговора самый подходящий случай. У меня еще была пара дней до того момента, как я уеду, что все еще позволяло провести чудесное время с Наташей. По-новому – вместе, то есть вдвоем. Как это – для меня было пока неведомо. Тем не менее во что бы то ни стало я решил обо всем Наташе рассказать именно сегодня.

Вечером я намылся в душе, нагладил белую футболку и натянул выстиранные джинсы. С помощью бабушкиного гребешка и геля зализал волосы и полчаса торчал у зеркала с целью приведения себя в наиболее товарный и соблазнительный вид. С последним получалось не очень.

Вид у меня был самый привычный, скорее даже простецкий, а то и дурацкий. И формула укладки волос никак не становилась похожей на то, что, например, имел, хотя что там например – в первую очередь имел у себя легендарный певец и звезда всех времен и народов Алексей Глызин, ну, или, на худой конец, Дитер Болен. Волосы у меня были не такие светлые, как у него, не торчали на макушке красивым ежиком, а сзади не были столь длинными. И главное то, что вместо прекрасной стильной прически получались взъерошенные нестриженые патлы. Я, скорее, был похож на кумира гопоты[39] – солиста группы «Сектор Газа» Юрия Хоя, который пел хулиганские песни, чем на романтичного Глызина, и это меня расстраивало.

Скрашивало ситуацию только одно: орущий во всю громкость магнитофон «Романтик», привезенный в деревню с целью знакомства бабушкиных соседей с миром прекрасного, содержащегося в концентрированном виде в современных музыкальных произведениях.

Для большей полноты отождествления с лиричным исполнителем в настоящий момент не хватало только гитары. Решение проблемы нашлось неожиданно и весьма эффектно.

Около бабушкиной стиральной машинки, где я вертелся перед зеркалом, интеллигентно стояли новый пушистый веник и синий совок. Последний меня мало заинтересовал, а вот веник был приспособлен очень быстро в качестве аналога электрогитары. Благо завязки на ручке веника напоминали соответствующие деления гитарного грифа.

Ветер, ветер, ветер-бродяга

Без следа развеет этот горький дым.

Пеплом, пеплом станет бумага,

Пеплом твоим и моим!

Алексей Глызин надрывался в скромных колонках отечественного музыкально-электрического чуда, а вместе с ним и я с веником-электрогитарой в руках, ритмично наклоняясь к деревянному полу. Замечу, что мои движения чем-то напоминали технику прополки картошки, ну да чёрт с ней, в печенках уже сидит.

В момент кульминации гитарного соло, которое я вместе с глызинским гитаристом выводил, перебирая пальцами прутики веника вместо струн, послышался скрип двери, и в дом вошла Анька. Она появилась в самый неловкий момент, когда я, присев на колено, играл самые тонкие и виртуозные ноты на рукоятке веника.

Сказать, что ее визит меня смутил, мало. Анька попыталась что-то меня спросить, но слышно ее не было. Голос «Романтика» заглушал любые иные звуки.

Я опустил веник, делая вид, что меня застали в самый разгар уборки в доме, сделал несколько подметательных движений, потом бросил его в сторону и приглушил громкость магнитофона. Последнее я сделал с двойной целью: не выключил совсем, для того чтобы Анька продолжала напитываться настоящей музыкой и соответствующей эстетикой, а во-вторых, чтобы было ее слышно. Хотя изначальная уверенность в том, что ничего интересного она мне не скажет, присутствовала.

Анька деловито меня осмотрела и проследовала в комнату, взяла какое-то кукольное барахло, еще раз на меня пристально поглядела и сказала:

– А что это ты у себя на голове устроил переполох какой-то? Как будто из курятника вылез.

Она хихикнула и скрылась за дверью, вильнув своим широким боком. Ее слова не очень много для меня значили, но я и сам себе был почти готов признаться, что с прической вышло как-то не так. Формулировка Аньки, вроде бы и обидная, четко определяла мое истинное отношение к тому, что я себе организовал на голове. Но младшая сестра меня немного разозлила.

«Нашлась тут грамотейка! Я ее, можно сказать, вырастил! Лежала в колясочке и поскрипывала, как несмазанная дверь. Я в это время уже в детский сад ходил! И читать умел! А она теперь умничает!» – думал я.

Но делать было нечего, и я смиренно поплелся в ванную.

Вообще, Анька, на мой взгляд, не безнадежная, думалось мне. Если у нее забрать чуток противности, то, наверное, из нее бы и нормальный человек получился. Может, она такая потому, что ума у нее еще не было в силу молодости, может, еще что-то. В принципе я к ней хорошо относился. Ей только нужно было прекратить ябедничать, кривляться, щипаться, ныть, брать мои вещи и совать свой нос, куда ее не просят, и еще играть во всякую ерунду. Кроме того, научиться мне помогать, особенно когда я прошу. И главное: ей надо трошечки[40], как говорят здесь, в деревне, похудеть. И поумнеть.

Вот как-то устроила мне скандал на пустом месте. Я наловил полведра раков: в камышах хорошо ловились. Вода была несколько дней в реке прохладная после ливня, и, видать, никто там не лазил. Вымыл я этих раков, нарвал в огороде головок укропа. Он у нас как сорняк везде растет. Идешь мимо, схватишь за зонтик и между пальцами пропускаешь его до семян, потом сожмешь, дернешь – и у тебя полная жменя укропного конфетти. Его можно Аньке, например, на голову высыпать сверху, для веселья. Она, правда, не очень это ценит. Видимо, с юмором у нее нелады.

Но вернемся к скандалу. Поставил я раков варить прямо в цыбарке[41] на печку. А тут Анька как завоет – раков ей жалко. Плачет, руками машет и все норовит к электроплитке приблизиться – выключить.

– Ты чего их так жестоко убиваешь?! – кричит.

– А как же надо? Когда ты их есть будешь, тебе тоже будет жалко?

– Нет, не будет! Их надо кипятком заливать, чтоб они не мучились! Вот представь, тебя бы на огне варить стали!

Такой ужас я себе и представлять не хочу. Пришлось, чтоб не выла, слить воду, нагреть отдельно и сделать, как она хочет, то есть обварить их до смерти кипятком. Такой вот Анькин гуманизм или как там это будет называться применительно к ракам? Потом, кстати, половину их сама и умяла.

Пока я вымыл еще раз волосы, на улице уже стояла южная непроглядная темень. Парило, и от этого было тяжело дышать. Нещадно пели сверчки, поднимая в груди какую-то пронзительную волну. В момент выхода из дома моя уверенность в том, что признание состоится сегодня, куда-то исчезла, а волнения прибавилось.

Сегодня я обязательно должен сказать Наташе о том, что я… Ой, даже про себя произносить это было страшно.

Я шел на ватных ногах в сторону Витькиного дома. Тот опять лежал на улице на своей сетчатой кровати и смотрел в небо. Россыпь крупных и мелких, ярких и тусклых звезд, в которой узнаваемыми были только Луна и Большая Медведица, создавала сложно передаваемую картину гармонии и настраивала на откровенные разговоры.

Мы двинули к девчонкам, зашли в их двор и постучали в окно. Дверь открыла Катька в домашней одежде.

– А у Наташки температура. Вон она сидит, у печки. Мы сегодня никуда не пойдем. Бабушка не пускает. Давайте посидим здесь, на кухне, чаю попьем, недолго только.

Катька провела нас внутрь. На кухне пахло чем-то домашним и печеным. Чайник на плите набирался сил для умалишенного свиста, а Наташка сидела на большом крашеном табурете и виновато улыбалась.

Она была прекрасна с розовыми температурными щеками, чуть влажными припухлыми губами, больными и от этого чуть загадочными глазами. Я смотрел на нее с нежностью, и мне хотелось ей чем-то помочь. Все, на что мне хватило смелости, – это по-братски, легонько похлопать ее по худому плечу и улыбнуться.

Наташа нежно подняла на меня свои серые глаза. А Витька подошел к ней и приложил руку ко лбу и щекам. Ну надо же! Почему я не додумался до такого простого прикосновения?! Я потом долго корил себя за то, что оказался столь недалеким.

– Тридцать семь и семь. Бабушка уже накачала ее малиновым вареньем, медом, горячим молоком, а сейчас разотрет чем-то, и завтра Наташа будет как новенькая, – отчитывалась Катька. – Видать, перекупалась сегодня.

Очередные мои романтические планы рушились на глазах, и я был расстроен. Мне хотелось остаться и сидеть с Наташей, у ее кровати, носить ей горячий чай и молоко, проверять температуру и рассказывать ей смешные истории, потом сторожить ее сон. Но реализовать это можно было только в фантазиях.

Я во что бы то ни стало планировал поговорить с Наташей о своих к ней чувствах до отъезда и провести вместе с ней оставшиеся дни. И мне бы не хотелось терять эти важные мгновения. Ведь я так рассчитывал на них! Столько строил планов, чтобы затем, после окончания каникул, переписываться с ней, ждать новых встреч – осенью, зимой, весной. А уж следующее лето провести вместе, как пара. Но при всех признания не делаются…

Мы вчетвером немного посидели, поболтали, пока к нам не заглянула бабушка девчонок и не позвала Наташу на процедуры. Наташка сделала кислую и немного смешную мину. Катька решила с ней посоревноваться и состроила такую рожу, что мы просто покатились со смеху. А потом мы с Витькой вынуждены были попрощаться с сестрами и уйти.

– Пойдем ко мне, посидим. У меня арбуз есть! Отличный! – предложил Витька, пока мы двигались по асфальтовой аллее по-над дворами.

Я согласился, и мы проследовали к его привычному лежбищу под грушей.

На дворе, как, впрочем, и за ним, стояла такая темнотища, что приходилось ощупывать руками предметы.

Лампочка у крыльца Витькиных стариков включалась в коридоре дома, а заходить внутрь и будить их не хотелось, поэтому мы решили сидеть без света. Тем более на лампу налетели бы бабочки, комарье, мошкара и прочие жужжащие и кусающие твари. Только огромная луна, выеденная сбоку темнотой, да звезды позволяли хотя бы определить границы окружавших нас предметов.

С речки свежий ветерок доносил пение с нескончаемой вечерней лягушачьей свадьбы, в воздухе зудели комариные стаи, мелодично пели сверчки, создавая уютную тихую летнюю симфонию.

Витька выкатил из-под кровати арбузный шар.

– Ты ел когда-нибудь в темноте?

Я призадумался.

– Наверное, нет.

– Вот сейчас попробуешь! Концентрируйся на вкусе и смотри не подавись косточками.

На столе он нащупал нож. Через мгновение послышался звук разрезания и треск спелого арбуза. До моего обоняния дошел тонкий аромат зеленой корочки и алой мякоти.

Витька по-хозяйски откромсал мне ломтик-скибку чуть ли не в четверть арбуза, едва помещавшуюся у меня в руке, и приступил к своей, ничуть не меньшей. Послышался хруст арбузной мякоти, сопровождаемый какими-то сосуще-втягивающими звуками.

– А-а-а, хорошо! – затянул Витька с полным ртом арбузной жижи.

Я тоже погрузился в прохладную свежесть.

– А как же тут косточки рассмотреть? Не видно ж ничего!

– А они тебе мешают, что ли? Почувствуешь во рту – выплюнешь, а нет – проглотишь, ничего с тобой не станется.

Действительно. Это только Аньку можно было в детстве дурить, что косточка от вишни, случайно проглоченная, в животе обязательно прорастет.

Помню, что после этой моей шутки она была напугана до ужаса. И правильно, думаю, я ей тогда сказал. Нечего жрать все подряд, как слепая лошадь. Она той вишни полдерева обнесла. Вот и выросла как тумба.

Перед нами стояла миска, куда мы складывали корки и семечки. По рукам до локтя тек сладкий арбузный сок, покрывший и щеки, и даже уши. Мы были счастливы.

Покончив с арбузом, мы сходили к уличной колонке, где во тьме наплескались и умылись. Бабушка часто говорила, что вода в их деревне сладкая. Не знаю, не замечал, но то, что ее можно пить бесконечно, – это факт. Не то что дома из-под крана.

Мы вернулись к груше и развалились друг напротив друга. Была тишина, и никому не хотелось ее нарушать.

Я думал о Наташе, о том, что если она завтра не выздоровеет, то не то чтобы признаться ей, но и увидеться будет непросто. А Витька вдруг заговорил:

– Наташку жалко, заболела. Бедная.

Услышав ее имя, я навострил уши, что-то промычал в ответ, а Витька, чуть подумав, продолжил:

– Мне она нравится. Катька совсем не такая, а вот на Наташке можно и жениться. Я о ней уже давно думаю. Изо всех, что у нас в школе учатся или в деревне живут, она самая красивая. Жаль, что уезжает скоро. Каникулы заканчиваются. Я, когда один остаюсь, а все разъезжаются, про нее думаю, думаю…

Мое сердце отозвалось частым боем, и к голове прилила кровь.

– Да, она красивая, – это все, что я смог из себя выдавить.

Мысль о том, что я не одинок в своих чувствах к Наташе, меня потрясла. Я не мог с этим свыкнуться. Информация о том, что Витька, мой лучший друг здесь, в деревне, тоже в нее влюблен, била меня по голове, нокаутировала, отнимала способность передвигаться, говорить, думать о чем-то другом, кроме этого нового обстоятельства.

А он все продолжал:

– Правда, совсем не рассчитываю, что из этого что-то выйдет. Я деревенский, а она городская. У нее отец какой-то начальник на заводе, а у меня его совсем нет.

– Как – нет? – встрепенулся я.

Витька помолчал, а потом произнес:

– Он погиб в Афгане, когда мама с отцом не были даже женаты. Они встречались со школы, все старшие классы, собирались пожениться. А отца забрали в армию. Мама его ждала. Отец уж почти отслужил, осталось меньше полугода. Приехал домой на побывку, а после этих нескольких дней его отправили в Афганистан. Через две недели, как он уехал, подорвался на мине. А мама сразу после похорон узнала, что родит меня. Я отца никогда не видел. Только на фотографии.

В моих ушах звенела тишина. Я не хотел прерывать Витьку. Было понятно, что об этом он говорил совсем немногим, а может, даже и никому не говорил.

Витька опять сделал паузу:

– И мама не отказалась от меня, хоть ей и было очень тяжело. Не сделала аборт, потому что любила отца и захотела сохранить его частичку. Все, что осталось от него на земле. Меня. Хотя вокруг было много разговоров. Ей тогда предлагали выйти замуж. Даже клоповский сынок – отец Танькин – за ней вился, но мама предпочла остаться одной. Видать, с тех пор Клопиха нас и возненавидела, когда сынок от ворот поворот получил. А я и родился без отца. Это уже когда я в первом классе был, мама замуж вышла и в город уехала. Одной тяжело быть. Особенно в деревне. А я здесь остался, у деда с бабушкой.

Витька замолчал, а потом продолжил:

– Наташа напоминает мне мою маму. У нее такие же серые глаза, немного грустные. Ресницы длинные. И взгляд похож. Я, когда на нее смотрю, не могу наглядеться.

Голос Витьки выдавал его сильное волнение, хотя то, о чем он мне говорил, свидетельствовало о большом доверии, которое возникает только между очень близкими друзьями.

– То, что Клопиха орала в балке про мою семью, меня не волнует. И даже шланг ее я не вспоминаю, и даже лодку. Но то, что она сказала насчет мамы, я ей не прощу.

Мне до сих пор кажется, что именно после откровенных разговоров и становятся настоящими друзьями. Можно сколько угодно играть с кем-то в мяч, ходить на рыбалку, болтать днями напролет – это ничего особенного не значит. Но если между вами хотя бы однажды состоялся доверительный разговор, когда один поделился чем-то таким сокровенным, в чем и себе признаться страшно, то можно быть уверенным в том, что этот человек – твой настоящий друг.

Мы еще посидели немного. Витька рассказывал о своей семье, маме, бабушке с дедом. Мне не хотелось своей пустой болтовней обо всякой ерунде разрушать ту степень близости, которая сложилась. Витька вывернул себя наизнанку передо мной, и я не мог ему не ответить своим расположением и взаимностью.

– Я тоже хотел тебе сказать… про Наташу.

Витька посмотрел на меня внимательно. Глаза уже привыкли к темноте, и можно было различить выражения лиц друг друга под светом звезд и луны.

– Она мне тоже очень нравится. Можно даже сказать больше. Не просто нравится. Только признаться в этом я боюсь, но очень хочу. Уже столько раз об этом думал. Но все никак.

В этой повисшей паузе, связанной музыкой ночной тишины, было многое. Придумать ситуацию глупее, чем случилась, было сложно. Влюбиться в одну девчонку двум лучшим друзьям – что может быть проще и сложнее одновременно? Нам было что обсудить. Мы вспоминали какие-то истории, связанные с Наташей, и я понимал, что ближе друга, чем Витька, на свете у меня нет. Нам даже девочка одна нравится.

– Как же быть нам теперь?

– Не знаю. Надо ей сказать обо всем, а она пускай выбирает.

Мы решили расходиться уже почти под самое утро, когда начало развидняться. Предрассветное небо расцвечивалось акварельными разводами, поднимался ветер, приносивший долгожданную свежесть.

Витька сказал, что пойдет со мной, потому что ему надо «вернуть должок Клопам». Он зашел в летнюю кухню и вернулся оттуда со свертком.

– Пойдем! Я хочу через твой двор на огороды попасть, а то через всех соседей лезть по темноте не хочется.

– Что у тебя там в свертке?

– Все узнаешь. Потерпи немного. Все всё скоро узнают.

Мне было немного досадно оттого, что Витька, с которым мы откровенничали несколько минут назад и знающий теперь мою главную тайну, что-то сейчас скрывает. Но обижаться на него не хотелось.

Мы подошли к нашему двору, и я провел Витьку на огород.

– Счастливо! Только никому ничего не говори! И не переживай. Зло будет наказано, а мы посмеемся!

Я в полном недоумении что-то сказал Витьке вслед и пошел к дому. Его слова насчет Наташи меня сильно взволновали. И я совсем растерялся. Мне казалось, что если выбирать между нами, то Витька больше достоин отношений с Наташей, чем я. С другой стороны, принять эту мысль мне было очень тяжело, потому что Наташа мне нравилась. Очень.

Я вертелся в кровати и не мог уснуть. Решил, что в любом случае скажу ей о своих к ней чувствах, но как теперь это сделать, я не знал. Сейчас нужно было думать не только о том, как преодолеть свою робость, но еще и о том, что есть Витька со своими симпатиями, которые придется учитывать.

Ветер усиливался и шумел ставнями, прикрепленными крючками к стене, волновал сирень и деревья. Щебетание листвы, зовущей дождь, создавало тревожный фон для начала летнего ливня. Крупные капли не заставили себя ждать. Они начали бить по заросшей мхом крыше, дорожке, выложенной из старого кирпича, по иссохшейся земле, ждущей небесной влаги. Где-то громыхнуло. И я уснул, думая обо всем сразу: о нас троих, о скором отъезде, о том, успел ли Витька добраться до дому и в чем же заключался его замысел, о Наташином самочувствии и о своих планах на завтрашний день…

Мечты и чувства

Утром приехали мои родители. Их пребывание в доме, как обычно, было бесцеремонным и менее обходительным, нежели бабушкино или дедушкино. Родители в лучших традициях, напоенные трудовым настроем, усиленным тягостью родственного расставания, решительно ворвались в дом для начала интенсивного общения еще до момента моего полного пробуждения.

Была суббота, и картофельную историю нужно было завершать. С этой мыслью меня родители и атаковали, взывая к моей семейной совестливости и патриотическим чувствам. Моих, как и Анькиных предков, которые приехали чуть позже, но с той же целью, не смущали утренний дождь и влажная земля. Их интересовала картошка. После вероломного пробуждения меня они сидели в виноградной беседке и галдели на все лады. Бабушка с моей мамой и тетей Надей накрывали на стол, а папа с дедом и дядей Женей что-то обсуждали.

Сегодня было ветрено и прохладно, но бабушка сказала, что погода сегодня самая лучшая: не будет сильно жарко и можно на картошке больше времени провести. Не могу сказать, что эта новость меня сильно обрадовала.

Потом мы пошли на огород. Что там было – даже не хочется вспоминать. Все как обычно, только теперь копальщиков стало больше, а выбиральщиков (подчеркну, что я находился в этой, на мой взгляд, самой угнетаемой категории) почти столько же, сколько было, когда мы за одной бабушкой с лопатой ползали. Дядя Женя и тетя Надя, наотдыхавшись на своем заводе за все рабочие дни, приехали к нам в деревню показывать мастер-класс по выкапыванию картошки в рекордные сроки. К нам, кто дни напролет, с утра и вечером на этой картошке проводил лучшие часы своего законного каникулярного времени! Выглядела их самонадеянность смешно. Но если бы меня попросили изобразить этот смех, то он был бы зловещим и надменным, как в театре. Я и сам мог кого хочешь научить картошку копать!

Земля была сырой, и перебирать влажные комья было противно. И вообще я считал, что меня могли бы и освободить от картошечной повинности. Во-первых, я переживал волнительную влюбленность, и мое душевное состояние требовало покоя и умиротворения, чтоб я мог собраться со своими мыслями и чувствами, решиться наконец-то на жизненно важный шаг. Во-вторых, я уже за это лето столько картошки выкопал, что мне и за несколько лет ее не съесть. Вот Аньке, например, не мешало бы поработать еще. Ей и любовь чужда, и поесть она любит. И вообще: мелкая моторика развивает интеллект. Пусть собирает картошку и умнеет! В-третьих, я, как автор множества рацпредложений по усовершенствованию процесса выкапывания, сортировки, переноски этой самой картошки, отказываюсь участвовать в доисторических форматах добывания пищи! На смену монотонному труду на огороде, на мой взгляд, должны прийти технологичные и желательно механизированные решения! Я ведь не зря прочитал подшивку журнала «Современное приусадебное хозяйство»! Там дураки не пишут! Но меня никто не слушал, и, что меня больше всего возмущало, еще и подсмеивались! Особенно Анькины родители. Ну, ничего, эволюция все расставит по своим местам! Но пока получается так, что мое образование даром никому не нужно!

Если говорить честно, то я связывал свою будущую профессию с сельским хозяйством. У меня был бы здесь в деревне новый большой дом со всеми удобствами, не то что у деда с бабушкой. А еще огромный участок земли, убегающий в реку. Здесь бы у меня горох рос, чтоб можно было не искать его по колхозным полям в начале лета. Здесь ягоды. А здесь огородные культуры. Картошки бы было совсем немного – только для себя. А бесполезных культур – ну, например, синеньких[42] или лука – вообще бы не было! Ну зачем их выращивать, если они невкусные? Везде был бы автополив, мульчирование и красота. Работников было бы несколько. Они бы все это и делали.

А еще я планировал завести много живности: коров, кроликов, кошек, свиней. Я люблю их кормить, и они мне за это благодарны. Условия для их жизни были бы самые отменные. И еще на моей ферме никого бы не убивали – только продавали живьем, потому что жалко. Я сам занимался бы стратегией развития, собирал крестьян и рассказывал им о том, как нужно поднимать село. Жили бы мы с Наташей и нашими детьми. Их бы тоже было много, например четыре или пять. Но тут-то как раз незадача. После вчерашнего разговора я уж и не знал, как учесть новый фактор – Витьку с его чувствами. В глубине души, конечно, я надеялся на то, что он Наташку разлюбит, найдет другую или уедет в город, чем откроет дорогу нашему счастью. Так оно, наверное, и должно случиться. Мы же будем жить вместе, в деревне, в любви, на природе.

Родители над моими аграрными планами посмеивались. Называли меня профессором и доктором сельхознаук, рекомендовали при этом не мечтать, а, как сейчас, например, быстрее выбирать из земли картошку. А еще самым обидным обзывательством на здешний деревенский лад меня тетя Надя одарила. Как-то я рассказывал на огороде о том, что надо вместо картошки в следующем году посадить что-то другое, например чеснок. Он ухода почти не требует. Потом его продать на рынке, так как чеснок стоит дорого, и купить на зиму картошки, потому что она стоит дешево. Тетя Надя, услышав меня, смеялась так, что чуть не упала. И говорит мне: «Вон ты какой стоумённый выискался, нашелся тут специалист по сельскому хозяйству, а сам руки боится испачкать и картошку медленно собирает». А я возьми и ответь, что все знаю, что читал об этом в журналах и книгах. А она мне, дескать, что не читала, а много лет на этом огороде горбатилась. А в итоге говорит: «Хочешь сказать, что мы тут все тупые?» Ну, я и ответил, что тупыми никого не считаю, а если у кого-то комплекс неполноценности, то я не виноват. И ум у меня один, а не сто! Но тетя Надя услышала и поняла только часть фразы и чуть мне по ушам не дала. Ну, я на нее не обижаюсь. Видать, она такая нервная, потому что дядя Женя постоянно пил. Душа у нее ранимая, получается. Потом эта тетя Надя еще долго причитала, что я ее неполноценной обозвал. Обиделась на меня. Но я же не обижал! Не называл я ее неполноценной! И прощения просить считал не за что. Я потом все разъяснил, но сомневаюсь, что она поняла. Ну и ладно, что ж теперь делать?

Вообще, я сам должен был обидеться на всех, кто смеется над моими планами! Как им объяснить, что они в моем лице губят тем самым будущее российской деревни, совершенно ничего не понимая в современном сельском хозяйстве?! Они занимаются аграрными вопросами на том уровне, как если бы огонь добывали трением, чтоб конфорку разжечь!

Обеденный перерыв все никак не наступал, и даже бабушкина поездка на дневную дойку, к моему глубочайшему и неприятнейшему удивлению, не прервала этот архаический с точки зрения технологии картошечный марш-бросок. Спасло меня только одно: в обед в сельпо привозили колхозный хлеб, и нужно было отправляться за ним, иначе есть этой приехавшей орде было бы не с чем. Тетя Надя, конечно, предложила Аньку за ним отправить, а нам еще немного поработать, но этот вариант меня не очень устраивал. В итоге, к моему счастью и удивлению, победил здравый смысл. Решено было работу прервать, а меня отправить в магазин. Пусть и не ближний свет, но все же от картошки подальше.

Я не стал заходить к Витьке – обычно он за хлебом не ходил. Это была обязанность его деда, и он туда на мотоцикле гонял. Мне было сложно свыкнуться с тем, что Витька рассказал вчера. Я шел и размышлял над этим. Нужно было время все обдумать. Но существовала и еще одна причина: завтра нужно было уезжать, и я очень надеялся на то, что, когда буду проходить мимо двора девчонок, увижу Наташу. Как бы там ни было, но меньше она мне нравиться не стала. Во дворе сестер не было видно, а у калитки стояла их бабушка Маруся.

– Здрасте! Как там ваша больная?

– Здоров, милок! Уже вылечилась. Ускакала куда-то с Витькой. Он заходил. Да только что здесь были. Катю позвать?

Новость про Наташу и Витьку шарахнула меня по ушам. Получается так, что он меня опередил. Куда-то ушли вдвоем и даже не взяли с собой Катьку. Что это могло значить? Только одно! Перед глазами расплылась картинка, и я, неловко попрощавшись, даже не ответив на вопрос бабушки Маруси, поковылял в магазин. Их нигде не было. А в моей голове они были повсюду: они шли за ручку по асфальтовой аллейке, весело смеясь, сидели на лавочке у соседнего дома и мило болтали, улыбались друг другу, целовались за деревом, обнимались за теми кустами… Я делал шаг за шагом, оглядываясь вокруг, и высматривал всё новые укромные уголки для влюбленных, злился на себя, на свою робость и успокаивался тем, что раз уж теперь они будут вместе, то, значит, влюблены друг в друга.

Насчет Витькиных симпатий теперь-то я уж точно знал. Весь вопрос в том, что чувствовала Наташа. Хотя, если она решила с ним встречаться, значит, тоже любит его! Как же иначе? Встречаться можно только так. Раньше бы я пришел или позже – ничего бы не изменилось. Если Наташа любит Витьку, то у меня тогда и шансов-то никаких не было! Поперек судьбы не попрешь! Потому что если девочка решила завести отношения с мальчиком – она точно к нему неравнодушна, по-другому разве бывает? А раз любит, значит, им повезло: нашли свою судьбу. А я в пролете! Ведь взаимность – это такая чудесная редкость. Так трудно найти человека, чтобы он тебя тоже любил, как и ты его. Мне кажется, это так же сложно, как, например, выловить осетра в Егорлыке. Вроде бы и речка не мелкая, и рыбы вокруг полно, да все не то, что надо. Вот Катька хоть и сестра Наташкина, а никому не нужна.

Тогда, я сделал вывод, как бы тяжело ни было признать, что Витька и Наташа теперь вместе, нужно порадоваться их взаимности, тому, что они нашли свою половинку: мой лучший деревенский друг и моя самая-самая… Ком в горле. Моя ли? Моя! Потому что моей любви ничто не помешает. Если только я смогу это принять. Смогу ли? Как теперь мы будем общаться? Витька вдвоем с Наташей, а я буду на них смотреть, и сердце будет разрываться на части? И плюс Катька в придачу. А если она, впечатлившись опытом сестры, вдруг станет прозрачно намекать мне, что было бы хорошо и нам пару образовать? Я же просто не смогу это вынести!

Нет! Я буду приезжать в деревню и проводить время в одиночестве: помогать по хозяйству бабушке с дедом, ходить на рыбалку, время от времени встречаться с Витькой, по старой дружбе интересоваться его счастьем. Но прежних отношений уже не будет. Может, к тому времени Анька подрастет и станет собеседником, разнообразит мою одинокую деревенскую жизнь. А потом, когда я женюсь на ком-нибудь от безысходности, может, мы и будем опять дружить, теперь уже семьями. Но это тоже непросто. Потому что такой, как Наташа, мне уже не найти. Все изменилось, и ничего уже не будет так, как прежде. А еще, похоже, рухнули все мои планы насчет счастливой деревенской жизни с фермой, домом и большим огородом. Потому что этот дом без нее был мне не нужен.

Витька с Наташей по дороге в магазин и обратно мне так и не встретились. И это обстоятельство взволновало меня еще сильнее. Я представлял, что они сидят где-то вместе и воркуют, как голубки. Думать ни о чем, кроме их любви, просто не мог. Я даже изменил своей традиции объедать хлебный край в булке по дороге домой. Не до того, чтоб брюхо набивать!

Погруженный в свои мысли, я не стал заходить ни к кому, а прошел мимо – к нашему двору. Около калитки на толстом вязе – деревянный самодельный почтовый ящик. В нем жил паук, порой обтягивающий своей тонкой нитью свежую газету, всунутую почтальоншей тетей Лизой. Она ездила на старенькой упряжке с кобылкой и всегда приветливо здоровалась. Помню, я как-то показывал этого паука Наташке и Катьке. А они визжали, как испуганные поросята. Витька тогда предложил убить паука, а я не разрешил, потому что это был наш паук, я к нему привык, и он был живой. У меня с ним связаны воспоминания. Мои и ничьи другие. Я открыл ящик и посмотрел внутрь. Почты по субботам не было, но мне нравилось проверять ящик, как будто бы в нем могло что-то появиться такое необычное и фантастическое. Паук сидел в углу. Я грустно улыбнулся ему и сказал:

– Помнишь Наташу, которая визжала громче всех, когда тебя заметила? Больше мы ее с тобой не увидим. Замуж выходит. Но не за меня.

Мне стало так грустно от своих слов и мыслей, что я зашел во двор, положил тряпичную сумку с хлебом в кухонный стол, пахну́вший на меня чем-то уютным и пряным. Заходить в дом мне не хотелось. Все наши небось спали, как бобры, и готовились к вечерней картошке.

На цепи маялся от жары и от нечего делать лохматый Тузик. Он, как всегда, виртуозно-жалостливо выклянчивал что-то повкуснее. Научился он этому искусству давно, когда был еще кутенком[43] и бегал без привязи по двору. Я пожертвовал ему пару пирожков с картошкой и печенкой, которые вчера пекла бабушка. Тузик брал еду с рук аккуратно, боясь укусить добродетеля, то есть меня. Он был искусным попрошайкой, мог выцыганить все что угодно. И ничего не стеснялся. Мне бы так уметь! В качестве благодарности за пирожки он ткнул мокрым носом мою руку и лизнул ее, а затем преданно смотрел в глаза, надеясь на еще одну подачку.

Мне захотелось посмотреть куда-то вдаль, на степной простор, разбавить свою печаль бескрайним небом и насытиться видом недосягаемого горизонта. Я вышел на скотный двор, а оттуда и в огород. За камышами синела река, желтели поля на том берегу, где мы были счастливы. Белые кучи ватных облаков ползли по небу. Природа жила и наслаждалась своим неусыпным ритмом. Ноги меня привели к сеновалу за коровником, я залез в ароматную мякоть свежего сена и через несколько минут провалился в сон.

Тот самый разговор

Я стоял с удочкой в зарослях и верил, что поплавок запрыгает по воде, утонет, его поведет в сторону и вглубь, но зеркало реки было не тронуто волнением, и гусиное перо с красными отметками, приспособленное под рыболовную снасть, стояло как вкопанное. Это было мое укромное местечко – земляная куча в самой глубине камышей позади нашего огорода. Той весной деревенский алкаш Толик привез деду с колхозной фермы прицеп перегноя[44], густо перемешанного с глиной. Видать, вечером так захотелось напиться, что грузили экскаватором впотьмах. Вот и накопали. Раскидывать по огороду такое «удобрение» дедушка не захотел, а везти назад это добро не имело смысла, поэтому его и вывалили в речную поросль. И нежданно из «негожего» перегноя получилась чудесная насыпь, с которой шла такая рыбалка, что эмоций было как на картинговых гонках – хоть отбавляй. С бугорка начиналась хорошая речная глубина, а куча, забракованная как подкормка для растений, сработала «на ура» для рыбной братии. Ловить тут – одно удовольствие. За утро можно было на обычную бамбуковую удочку, а то и на выломанную в кушерях палку с привязанными снастями поймать с ведерко метисов[45], красноперок, сазанчиков, окуней.

Солнце поднималось все выше и начинало припекать. Я услышал шорох позади и обернулся. По камышовой дорожке, держась за торчащие стебли, шла Наташа и улыбалась. Мое сердце забилось часто-часто.

– Привет, Димчик! – услышал я, и от этого обращения мне стало так тепло.

Я подумал о том, что сейчас редко называют по имени. В школе – по фамилии чаще всего учителя кличут. «Бобриков, к доске!» – и сердце замирает. Друзья обращаются безлико, на «ты», будто бы и нет имени у тебя. Или кликухи придумывают. Нет в школе Андреев, Сереж, Виталиков, Игорей; есть Жирный, Армян, Лось, Псих и прочие. Меня, естественно, Бобром звали во дворе. Что ж, не так плохо! По имени называют в наше время только самые близкие, да и то со своими оттенками. Вот, например, когда мама приходит с родительского собрания или с работы и из коридора слышится: «Дмитрий!» – знай: хорошего не будет. Жди нагоняя. «Дима» – нейтральнее и безопаснее, а «Димка» – совсем хорошо, как бы любя. Так меня бабушка с дедушкой обычно называют. И Анька еще, но у нее как-то немного задиристо получается. А тут – Димчик. Это же просто чудесно!

Наташа преодолела все камышовые препятствия, я протянул ей руку и помог забраться на бугорчик. С него открывался чудесный вид на реку, другой берег был как на ладони, а нас укрывали камыши с трех сторон – по бокам и сзади.

Усевшись совсем рядом на мою старую куртку, расстеленную на вершине бугра, Наташа прикоснулась ко мне плечом и не стала отодвигаться. Она чуть опиралась о мою руку и смотрела вдаль. Происходящее было похоже на невероятную сказку, выигрыш в лотерею, на пятерку по химии, когда ты ничего не учил. Я слегка повернул голову и встретился с Наташей взглядом. Она чуть смущенно опять заулыбалась, посмотрела на поплавок и еще сильнее улыбнулась, всматриваясь в сторону горизонта.

В воде что-то зашевелилось, зашуршало, и из камыша деловито выплыла рыженькая ондатра. Она по-хозяйски подобралась к поплавку, а потом нырнула в речную глубину.

– У нее здесь недалеко домик-хатка. Она тут живет, – сказал я.

Мне вновь подумалось о том, что у нас с Наташей через несколько лет тоже может появиться собственный уютный уголок здесь, в деревне. И от этого стало тепло.

Для меня был важен каждый артефакт, каждое свидетельство того, к чему прикасалась Наташа. Я хранил обрывок бумажки с ее почерком, где она записывала стихотворение. Нашел его случайно, под лавкой в ее дворе, и не мог не забрать себе на память. Малиновая резинка с ее волос, которую она потеряла во время игры в бадминтон, тоже хранилась у меня. Я, конечно, пытался вернуть ей пропажу, но Наташа сказала, что ее давно пора выбросить, положила резинку на почтовый ящик у калитки и забыла. А я забрал.

В моей коллекции было сокровище – Наташина фотография годичной давности, которую я сделал на простенький аппарат «Смена». Вернее, у меня должна была получиться целая серия снимков, но после проявки пленки выяснилось, что все негативы оказались засвеченными и получился только один. Наташа в коротеньком платьице стояла у дерева и снисходительно позировала. Я часто рассматривал снимок, когда скучал по ней. А скучал я по ней всегда. Фотографию я взял с собой в деревню и доставал ее, когда никто не видит, особенно Анька.

Хранить эту коллекцию, посвященную Наташе, было непросто. В деревенском доме не так много мест, куда не мог бы залезть кто-нибудь. Свою коробочку с ценностями я спрятал наверху – на платяном шкафу, единственном в доме. Там же лежало и мое «письмо», которое было написано Наташе. Я много раз садился за него. Писал, но безжалостно уничтожал итог: сжигал, разрывал на мельчайшие бумажные атомы, чтобы никто не мог восстановить. Выход я нашел следующий: зашифровать свое признание. Это упрощало и мою откровенность, поскольку сразу понять, что написано, было невозможно, только покумекав, можно было разобраться, что к чему. Да и в случае нахождения кем-то посторонним шифровка делала мое положение более безопасным. Шифр я придумал сам. Решил от каждой буквы отсчитать шесть вперед. Почему именно столько? Да потому что у Наташи 6 января день рождения. И это мое самое любимое число.

Текст был кратким, но емким: «УЁШЁЮЁ, Е ШКЖЕ СДЖСД! Е ЫФЭЩ ЖБШВ Ч ШФЖФП УЁЗКРО! ШЗФП КОТЁ ЖФЖЦОРФЗ!»

Означало это следующее: «НАТАША, Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ! Я ХОЧУ БЫТЬ С ТОБОЙ НАВЕКИ! ТВОЙ ДИМА БОБРИКОВ!»

Нравилось мне в этом шифре еще и то, что мое имя получалось очень красивым – КОТЁ, почти что котёнок. Тем не менее отдать я «письмо» не решился. Вернее, записка ждала своего звездного часа. Было множество идей: вручить, подкинуть, передать с кем-то, но что-то мешало. А окончательно испортила идею Анька, которая в момент, когда я в очередной раз прятал Наташкины сокровища, тихо зашла в дом и на столе увидела мои черновики. На них я предварительно писал свое зашифрованное сообщение. Как она разгадала ключевой смысл письма – непонятно.

– Влюбился, значит! – сальной издевательской улыбочкой одарила меня Анька. – Сейчас узнаем в кого! Небось в Наташку!

Мое сердце ёкнуло. Я вырвал остатки черновиков из рук Аньки и молниеносно уничтожил их. Тайник после этой истории пришлось перенести, потому что любопытные глазки младшей сестры уже забе́гали при появлении мыслей о том, что она может узнать больше. Поэтому нахождение тайника Анькой в каком-то смысле было самым опасным сценарием.

Наташа сидела рядом со мной и молчала. Мы смотрели на реку, поплавок, камыши, пролетающих стрекоз и птиц. И в этой нашей общей тишине было столько интимного, близкого и щемящего, что у меня сердце стучало боем в ушах. Наташа положила свою ладошку на мою и посмотрела на меня со всей нежностью мира. В этот момент теплый поток счастья окутал меня с ног до головы.

Потом я повернул голову в Наташину сторону и внезапно для себя увидел Витьку. Он сидел рядом. Наташина рука лежала и на его ладошке. Витька млел от счастья, держал удочку, а другой рукой приобнимал Наташу за плечи, касаясь и меня. Так мы и сидели втроем. Наташа улыбалась мне и Витьке. Было волнительно, но хорошо. Она положила голову на Витькино плечо и смотрела на меня.

– Дед! Дед! Сюда иди! Что это?! – раздались крики где-то неподалеку.

Мы с Витькой и Наташей оглянулись и увидели пробирающуюся сквозь камыши Клопиху с тяпкой в руках. Она двигала на нас и орала:

– Дед! Давай сюда! Живо! Ах, сволочь! Вот это дела!

Клопиха угрожающе размахивала своим орудием и приближалась к нам. Я бросил удочку, схватил Наташу за руку и понесся сквозь чащу. Витька тоже бежал. Лицо колола и резала листва камышовой поросли. Наташа двигалась за мной. Сзади нас – Клопиха. Моя нога ступила на зыбкий, поваленный набок пучок старых, пожухлых камышовых стеблей и стала куда-то проваливаться. Но не в воду, а в мягкую пустоту. Наташу и Витьку я потерял из виду, и это меня очень взволновало. Они остались вдвоем с агрессивной бабкой. Я метался в этой пустоте, но ничего не видел – ни Наташу с Витькой, ни Клопиху. Лицо жгли и кололи камыши. Трава и листья были повсюду: в голове, в руках, на ступнях, на шее, груди. Душистый аромат высушенной под южным солнцем травы заполнял все пространство. Я, вырываясь из пряного плена, дернул рукой и понял, что сплю на сеновале. Наташи и Витьки рядом не было, но крики Клопихи доносились наяву:

– Дед! Что ж делать-то? Это ты устроил? Вонищ-ща-то какая! Зачем ты ее туда залил, гад? Брагу свою! Воняет невозможно! Да ты уже и сам наклюкаться успел где-то! Морда красная! Признавайся, сволочь!

Деда Пашку было не слышно, доносилось только глухое и возмущенное бухтение.

Я пожевал сладковатый полый стебелек и решил выползать наружу. Во дворе, кроме Аньки, никого не было. Она возилась около дома со своими куклами и создавала игрушечную гармонию из коробочек, лоскутков, веточек, из которых были выстроены воображаемые стены, мебель, предметы интерьера. Анька что-то бурчала себе под нос, разговаривая со своими пластмассовыми любимицами. Но, увидев меня, она замолчала и ехидно заулыбалась.

– Солому из волос бы повытаскивал, чудо огородное, а то подружек своих испугаешь. Они, кстати, приходили: Катя и твоя любимая Наташка. – Проговорив это, Анька, прищурив глаза, наблюдала за моей реакцией.

– Почему это моя любимая? Кто тебе сказал? С чего это ты взяла?

– Можно подумать, что кому-то не видно, как ты по ней сохнешь! – насмешливо продолжила Анька.

– Ничего я не сохну! И вообще! Не твоего ума это дело! Когда приходили? А куда пошли? Зачем? – выпалил я.

– Ну, если не моего – то я тогда тебе ничего не скажу!

Анька надула свои пухлые губы, демонстративно развернулась к домикам для кукол и стала перебирать какие-то тряпочки.

– Говори давай, а то сейчас все твои хатки поломаю! – сказал я грубо, но примирительным тоном.

– Да на речку они шли, тебя спрашивали.

Я схватил с бельевой веревки плавки, высохшие до состояния вчерашней коровьей лепешки, запеченной в горячей степной пыли, сложил их, засунул в карман и побежал на речку. Со двора Клопов все еще доносились какие-то возмущенные причитания и бухтение. Шаг мой замедлился. Я не знал, как себя вести, если Наташа будет вдвоем с Витькой. Как быть со своими чувствами? Куда девать глаза и как не выдать свое израненное состояние? В кустах я выломал прут, очистил его от веточек и листьев и, шумно размахиваясь, срубал головки растущей конопли и крапивы. Повалил их порядком.

Чтобы попасть на деревенский пляж, нужно было идти сквозь кушери, по дорожке, а я поплелся прямо к реке, где обычно заходила в воду домашняя плавающая птица – стайки гусей и уток, поэтому здесь люди не купались. Мне хотелось идти к девчонкам, но, как только я думал об этом, что-то сковывало. Ноги меня несли туда, а сердце останавливало, гулко билось в груди.

Было тихо и солнечно. Недалеко от берега проплывала стайка домашних уток. «Вот интересно, – подумал я, – как только они находят дорогу домой, не сбиваются с пути, когда даже человеку, отличнику, короче говоря мне, так легко потерять жизненные ориентиры?»

Ближе к середине реки прогудела моторка. Виднелись исследованные нами поля кукурузы и подсолнухов. Какой же хороший был тогда день! На том берегу у камышей купалась группа старших пацанов. С ними были визжащие девчонки – их сверстницы. Они смеялись и брызгались друг на друга. Я смотрел на это веселье и думал о том, что счастье и несчастье могут находиться совсем рядом. А еще я, как ни всматривался, не видел на тех, с того берега, плавок и купальников. И от этого сердце застучало быстро-быстро. Но, наверное, мне показалось. Может, у меня со зрением что-то не то стало?

Я кинул в воду несколько камней, которые проскакали лягушкой по водной поверхности, и поплелся-таки к месту нашего купания. Наташа и Катька были там и лежали на берегу, застеленном стареньким покрывалом. Витьки с ними не было. В воде плескалось несколько местных пацанов помладше.

– О, здоро́во, Диман! – как всегда панибратски, поприветствовала меня Катька.

– Привет, – выдавил из себя я.

Наташа казалась немного взволнованной. Она приветливо помахала мне рукой с земли, немного виновато посмотрела на меня и тихо поздоровалась. На ней был голубой купальник, который очень ей шел.

– А где Витька? – спросил я у нее.

Наташа пожала плечами. Я уселся на их подстилку и не знал, как продолжить разговор. Катька ходила по-над берегом по колено в воде и звала нас купаться, но, не дождавшись какого-то внятного ответа, погрузилась в воду и поплыла на глубину. Наташа смотрела ей вслед и молчала. Мне хотелось многое сказать и расспросить обо всем, но слова не клеились. Я был погружен в мысли о том, что сегодня Витька мог признаться ей во всем, о чем он разоткровенничался вчера со мной. И думал, что второе признание за день будет выглядеть как-то глупо, неестественно, вторым сортом. Тем более неизвестно, что ему ответила Наташа.

– Дим, – обратилась ко мне она, – ты завтра ведь уезжаешь.

– Да, – встрепенулся я.

– Мне кажется, ты о чем-то хотел мне рассказать.

У меня зазвенело в ушах от ее слов. Я, конечно, давно собирался, планировал, проговаривал вслух, думал, как это может произойти, но никак не мог себе представить, что Наташа сама может подтолкнуть к разговору. Меня переполняло жуткое волнение. Сердце выпрыгивало из груди. Наташины глаза мягко изучали меня, выжидали чего-то важного.

– Ты мне снилась сегодня. Ты, я, Витька и Клопиха – как наяву. Мы ловили рыбу, а потом спасались от бабки Машки с тяпкой. Я куда-то провалился, а ты убежала с Витькой. Короче говоря, рад за вас, – выдавил я из себя многозначительно.

– То есть? – Наташа нахмурилась. – Что значит рад? Я не понимаю тебя.

Во мне пульсировало волнение, било внутри груди боем курантов, глушило, как рыбу динамитом, и размывало все вокруг, как ливень на стекле. Лучше ситуации для признаний представить было нельзя. Поблизости никого. Было уже поздновато для купания, почти все разбрелись по домам. Катька плавала где-то вдали. Мы вдвоем. Может быть, даже впервые за долгое время. И уже сложно отвертеться. Я глубоко вздохнул. Воздух распирал мою грудь, но ничуть не придавал решимости.

Кто вообще придумал эти признания? Почему обязательно надо начинать дружить со слов «Я тебя люблю»? Их же так трудно произнести!

– Есть один человек, которому ты очень нравишься! – выпалил наконец я.

Наташа молчала и уже, казалось, была готова заплакать.

– Не просто нравишься. А намного больше. Я это точно знаю. Ему бы хотелось быть с тобой.

Я говорил медленно. В горле было сухо, как на летней деревенской грунтовой дороге.

– И кто он?

Сердечные молоточки, казалось, вспенили и закипятили мою кровь, которая жгучим потоком лилась внутри меня. Мои руки вспотели и немного дрожали от волнения.

– Ты его хорошо знаешь. Он достоин. Это Витька.

Наташа была ошарашена. На ее лице я прочитал полное недоумение. Она поморгала своими длинными ресницами, развернулась к реке и поскакала в воду, легко подпрыгивая на своих тоненьких ножках. Наташа подняла высоко руки и рыбкой нырнула в речную толщу.

Почему я так сказал – не знаю. Никакое благородство мною не двигало. Я не думал о желании помочь другу или еще о чем-то таком. Просто так получилось. Случайно.

Наташкина голова была уже метрах в двадцати от берега, там же недалеко плавала и Катька. А я сидел на берегу и думал о том, что же я натворил. Почему сказал не про себя, а про Витьку? Ведь лучше себе и представить нельзя было ситуации!

И еще меня смутила реакция Наташи. По-моему, когда тебе признаются в любви, пусть даже не своей, а чьей-то, человек должен вести себя по-другому. Ну, радоваться, например: наконец-то меня кто-то любит, как приятно! И соответственно такие мысли должны вызывать радость, ликование какое-то, а не желание охладиться. Об этом я и размышлял, пока из кушерей не появился Витька. Он загадочно выглядел. На смущенном лице играла странноватая улыбка. Витька подошел ко мне, уселся рядом и толкнул меня плечом вместо приветствия.

– Плавают? – спросил он, кивнув в сторону Наташи и Катьки.

– Ага.

Девчонки были довольно далеко от берега, иногда посматривали в нашу сторону. Было видно: они что-то обсуждали. Витька подал свой корпус назад, оперся на локти и всматривался в речную даль.

– Сейчас все увидите! Получилось кайфово! Даже не думал, что так может быть!

До меня его слова доходили с трудом. Я был под впечатлением от разговора с Наташей и не очень понимал, о чем говорит Витька. Еще мне думалось о том, что теперь Наташа посмотрит на него совсем другими глазами, потому что будет знать о Витькиных чувствах. Правильно ли я поступил? А чёрт его знает! Интересно, как к этому отнесется он сам? Почему же я не сказал про себя? Был такой шанс! Вот это точно себе не прощу!

Сестры не торопясь выходили на берег, но на нас смотрела только Катька. Скажу откровенно: глаза ее не были добрыми. На лице Катьки была смесь насмешливой иронии, превосходства и решительности. А Наташин взгляд блуждал где-то по берегу реки и нас с Витькой не достигал. Она была расстроена, чем наращивала мое волнение. Ситуация меня беспокоила гораздо больше, чем Витькины слова, которым-то я и значения не придал.

Наташа развернулась к нам спиной и выкручивала свой мокрый хвост, а Катька двинулась в нашу сторону:

– Так, приколисты, встаем с покрывала!

Она резко схватила за край подстилки и своим мощным культиваторным хватом стала тянуть ее на себя.

– Маленьких любой дурак обидеть может. Ясно вам?

Катька стояла над нами в малиновом с горошком купальнике и дергала за край покрывала. В ней, как в старшей сестре, вместе с определенными новыми формами тела, которые было отчетливо видно здесь, на пляже, неожиданно проявились и первые черты потенциальной матери, вступившей на славный, но рискованный путь защиты юного поколения от притеснителей. Очевидно, что в нашем случае в качестве предполагаемого обиженного детеныша выступала младшая сестра – Наташа.

Кстати, эти черты в Катьке уже давно разглядела баба Нюра, которая по-соседски часто заглядывала к нам в гости и регулярно расписывала Катькины достоинства: «Справная девка растет, настоящая казачка будет. Смотри, Димка, и накосить сумеет, и мешок на плечо взвалит, и детей вынянчит. Сразу видно, что здоровая будет! Не то что ее сестра. Как ее там? Наташка. Задохлик настояш-шай! Разве она детей и хозяйство выдюжит[46]? А эта – кровь с молоком!» Мне эти слова казались немного обидными, и я предпочитал, чтобы не спорить со старшими и не придумывать оправдания, кривить рожи, как будто съел что-то кислое.

– А кто кого обидел? – встрепенулся Витька.

– Да вы же! Ты и Димка – два козла-приколиста. Нашли тему для шуток!

Мы с Витькой переглянулись.

– Да никто не прикалывался, ты чо? – оправдывался Витька.

Но Катька свернула покрывало, засунула его под мышку и вместе с Наташей, не глядя в нашу сторону, удалилась с берега.

– Что с ними? – Витька повернулся ко мне.

Я пожал плечами.

Нет ничего важнее

Мы с Витькой сидели в кушерях – в нашем местечке, в развалюхе-халабуде на поваленном дереве. Вокруг небольшим глиняным уступом виднелся периметр чьего-то бывшего дома. К растущей по центру акации были прислонены три срубленные ветки. Они, конечно, не спасали от дождя, но и солнце здесь, в зарослях, не палило. Так что определенный уют существующая даже условно стенка создавала.

Раньше, как рассказывали местные, здесь вместо зарослей располагалось несколько деревенских дворов, но хозяева их давно покинули. Широкая степная река, огибавшая село, по весне не жила в границах своих берегов, властно разливалась, затапливая ближние к воде огороды и подворья. Каждый раз приводить в порядок утонувшее хозяйство было тяжело, и жители четырех дворов, на которых сейчас зеленела буйная поросль, предпочли бросить обжитое место и обосноваться заново в другой части деревни – повыше. Первыми были те, чей двор омывала с двух сторон река, делающая свой разворот в этом месте. За ними последовали и соседи. Дома их уже давно разобрали по досточкам, и остались только глиняные контуры вместо саманных[47] стен. А дворы, где когда-то текла деревенская жизнь со своими радостями и горестями, густо заросли камышом, репейником, широкими вязами, колючими акациями. Кое-где из тех прошлых дней сохранились плодовые деревья – алыча, жердёлы[48], вишни, тёрн, дикая груша.

На теперь уже ничейном берегу реки образовалось место для купания и рыбной ловли. Кушери отделяли деревенский пляж от огородов. Первым из них был бабы-Люсин, за ней – Клопы. В зарослях по чьим-то бывшим дворам были протоптаны вертлявые дорожки к широкой прогалине между камышами, где собирались со всей ближайшей округи желающие окунуться в реке. Молодежь постарше находила за камышами и в кушерях много укромных местечек для поцелуев и бесстыдных объятий. Кто-то рыбу ловил здесь. По весне тут раков была уйма – и все с икрой! Их и руками ловили, и бреднем. В обеденный перерыв детей с бабушками на речке была целая прорва. И мы тоже с девчонками ходили на этот пляж, а потом часто сидели на нашем месте: костерок палили после купания, болтали, в карты играли.

В этот раз мы были вдвоем. Витька ковырял землю какой-то палкой и чертил круги, замысловатые фигуры. Выглядел он задумчивым.

– Я проснулся утром. Делать было нечего, и я двинул к Наташке. Вернее, просто пошел в ту сторону и увидел ее во дворе – малину собирала. Решил узнать, как она себя чувствует и все такое. Рядом никого не было. Катьку на огороде работой нагрузили – поливала там что-то, а больную дома на хозяйстве оставили. Во дворе на керогазе[49] бабушка кукурузу нашу поставила варить, чтоб в кухне не жарко было. Вот Наташка за ней и следила. А потом мы ее сели точить. Кукуруза, кстати, самое то, что надо! Наташка что-то про тебя вспомнила, как ты ей помогал кочаны ломать и майку ими испортил. А я возьми и ляпни, что Димка для тебя бы и не то сделал. Ну и пошло-поехало. А потом бабушка ее вернулась, и мы, чтобы она нас не слышала, вышли на улицу. Наташка была взволнована и не знала, как ей быть. Тем более я сказал, что ты места себе не находишь и хочешь во всем признаться до отъезда. Я говорил про тебя, а у самого, если честно, на душе было одно: зачем я ей это рассказываю? Все ведь касалось и меня! Хотел добавить, что это и ко мне отношение имеет, и мне тоже она нравится, но до этого как-то дело не дошло. В итоге решил сказать про себя чуть позже, когда ты уедешь, а тут вон как получилось.

– Да уж… Ну, у меня примерно так же было. Случайно вышло.

– Только теперь они решили, что мы над Наташкой посмеялись.

– И это за день до моего отъезда. Как же теперь быть?

Витька пожал плечами:

– Что-нибудь придумаем!

Я вздохнул. Мы сидели, окруженные зеленой порослью, где каждая веточка пробивала себе право на жизнь. Под ногами сновали муравьи, таскающие прутики, ворсинки, какие-то съестные частички в свой домик, около которого тоже была развернута бурная деятельность. На поверхности были видны несколько муравьиных яиц, похожих на тоненькие рисовые зерна, им находили более правильное месторасположение. На соседней акации насвистывала желтая иволга. Воробьи прыгали с ветки на ветку и по-свойски чирикали.

Со стороны дворов вдруг раздался зычный голос бабки Машки:

– Ах ты сволочь, дед! Да чтоб ты провалился в эту яму! Пропил все мозги, проклятый!

Мы с Витькой переглянулись.

– А чего она на него орет?

Витька растянул на лице улыбку, как довольный кот, сожравший банку сметаны:

– Ой, получилось просто шикарно! Я даже сам такого не ожидал. Думал, мне влетит, а попало Фаберже! Одна умора! Сейчас расскажу. Я той ночью решил Клопам устроить сладкую жизнь. Есть такая штука: если кинуть дрожжи в уличный сортир в теплое время, как сейчас, то все то добро, которое в яме, начнет подниматься, как опара. Ну, сам понимаешь. Только эта опара пахнет не сдобными булочками, а воняет, как в аду, и лезет через край.

– Так они же поймут, что это ты сделал!

– Нет! Я сам этого боялся, но решил пострадать, если разоблачат. За правду. Она меня, конечно, сильно задела своими гадкими словами. И я решил ее проучить. Клопы это заслужили. Сколько пакостей они сделали! Если они такие люди, то пусть их и окружает то, с чем они почти слились!

Витька продолжал:

– Короче говоря, кинул я пачку дрожжей им в сортир и жду эффекта. Сюда приходил несколько раз, ждал и слушал. Тишина. А тут неожиданно бабка Машка на лысого набросилась. А я и не понял почему. Потом выяснилось, что у него стояла в сарае брага, тот ее потихонечку посасывал, пока всю тайком не выжрал, а бабка Машка заприметила, что дед постоянно «под мухой»[50] ходит, и давай его трясти, допытываться. Пошла проверять по сараям и бидон пустой нашла, который дед выпил весь. Она ему запрещает пьянствовать, а тому хоть бы хны! Дед испугался, что его разоблачат, и сказал, что брага была какая-то испорченная, не поднималась, как надо, и он ее вылил. Бабка и спрашивает: «А куда же ты ее дел? Показывай, я пойду посмотрю». Тот и ляпнул: «В сортир», чтобы проверить было нельзя. Как раз там только процесс начался дрожжевой – вонища была адская. Хотел спасти себя Фаберже, а попал под самую раздачу. И теперь бабка Машка его готова убить, потому что в сортире скоро все полезет верхом, а дед не понимает почему. Он же не знает, что я с дрожжами настоящую тему там запустил, и признаться не может, что весь бидон браги сам выпил. Такая теперь красота получилась. Зло наказано!

Витька довольно потирал руки. А я смотрел на него и не знал, что делать – плакать или смеяться.

Голос Клопихи, извергающий ругательства, доносился до нас снова и снова, чем вызывал бурю насмешек.

– С Наташкой, конечно, глупо получилось. В один день признаться друг за друга – это только у нас такое может случиться, – вернулся я к теме, волнующей меня больше, чем семейные разборки у Клопихи.

– Это да-а… – протянул Витька. – Только иначе могло получиться еще глупее. Если бы каждый признался сам за себя или один смолчал, а другой сказал, то думаю, что нашей дружбе наступил бы конец. Как бы она с нами дружила, если бы знала, что кто-то по ней вздыхает? А тем более оба. Ты завтра уедешь. Они – еще через несколько дней. Я останусь. Какая же тут любовь? Зачем нашу дружбу этой любовью портить? Будут еще каникулы – разберемся!

– А как же нам сейчас быть? – недоумевал я.

– Пойдем и расскажем, что действительно пошутили, и извинимся перед ними. Девчонки это любят! А еще можно цветов им нарвать! Чтоб приятнее было.

Я призадумался и решил, что в нынешней ситуации это было самым мудрым вариантом.

– Давай! Где будем рвать цветы?

– Да хоть у Клопихи в палисаднике! Все равно она вокруг сортира за дедом бегает и ругается! Ничего ее больше не интересует.

– А заодно и про Клопов расскажем!

Витька подставил мне ладонь, по которой я звонко хлопнул своей. Мы засмеялись и пошли на выход из зарослей.

Примечания

1

Б а з – загон для скота (Здесь и далее примеч. авт.)

2

Ч у в я́ к и – мягкая обувь без каблука, тапочки с задником.

3

Т ю т и́ н а – шелкови́ца, плоды тутового дерева.

4

Ш а л о п у́ т н ы й – беспутный, легкомысленный.

5

Ш а л а́ т ь с я – бродить без нужды, шататься.

6

К у ш е р и́ – заросли, кусты.

7

Л ю ц е́ р н а – клевер, травянистое растение, используемое как корм для скота и в лекарственных целях.

8

Д е р т ь – измельченное зерно.

9

Р а с к у р о́ ч и т ь – разбить, разломать.

10

Х р я́ с т н у т ь – треснуть, хлопнуть, ударить.

11

Б а х ч а́ – место, где выращивают арбузы, дыни, тыквы.

12

К о́ п а р ь – человек, копающий землю, копальщик.

13

Г л а з о́ к – росток на клубне картофеля.

14

К р ы́ г а – льдина. В данном случае в переносном значении – крупные комья земли.

15

О к л у́ н о к – неполный мешок.

16

Б а́ л к а – овраг.

17

О г у́ д и н а – ботва некоторых растений (арбузов, дынь, огурцов), вьющаяся по земле.

18

Ч а́ к а н – рого́з, прибрежное травянистое растение.

19

М у л я́ к а – жидкие илистые отложения.

20

К у́ б а р ь – плетенная из алюминиевой проволоки ловушка для рыбы и раков.

21

С е́ б е л ь – мелкая рыба.

22

М а к у́ х а – подсолнечный жмых, продукт переработки, остающийся после получения растительного масла.

23

Б у д ы́ л ь я – толстые стебли травянистых растений.

24

Б а л а б о́ н и т ь – говорить не переставая.

25

Р е п я х и́ – колючее соцветие репейника (лопуха).

26

К у л ё к – сверток, пакет.

27

П а с л ё н – растение с небольшими темно-синими ягодами.

28

П о в и л и́ к а – сорное вьющееся паразитирующее растение.

29

К а в у́ н, кау́н – арбуз.

30

Б р е х у́ н – обманщик, врун.

31

Д е р ж а́ к – черенок.

32

П о н а п р а́ с л и н а – клевета, ложь.

33

Б а л а́ к а т ь – болтать.

34

Ж м е́ н я – горсть.

35

Здесь и далее фамилии политических деятелей конца восьмидесятых – девяностых годов ХХ века.

36

О р е́ ш к и – вергуны, несложная домашняя выпечка.

37

О б н о с и́ т ь – здесь: срывать плоды с чужого дерева.

38

Б а й с т р ю́ к – внебрачный сын.

39

Г о п о т а́ – люди, пытающиеся проявить себя через криминальное и оскорбительное поведение по отношению к окружающим.

40

Т р о́ ш е ч к и, тро́шки – немного.

41

Ц ы б а́ р к а – здесь: металлическое ведро.

42

С и́ н е н ь к и е – баклажаны.

43

К у т ё н о к – щенок.

44

П е р е г н о́ й – вид органических удобрений.

45

М е т и́ с – рыба из рода карасей. Другие донские названия – карабас, гибрид.

46

В ы́ д ю ж и т ь – выдержать, вытянуть, вытерпеть.

47

С а м а́ н – кирпич из необожженной глины с добавлением соломы.

48

Ж е р д ё л ы – разновидность диких абрикосов.

49

К е р о г а́ з – нагревательный прибор для приготовления пищи, работающий на керосине.

50

«П о д м у́ х о й» – пьяный.

Content

Сергей Владимирович Чуев
Настоящее лето Димки Бобрикова

Памятная находка

Скандал с Клопихой

Картофельные страдания

Начало арбузного путешествия

На том берегу

Клоп наносит ответный удар

Свиное возмездие

Еще одна встреча с Клопихой

Любовная незадача и тайный план Витьки

Мечты и чувства

Тот самый разговор

Нет ничего важнее

Примечания