Светлана Андреянова

Жёлтые конверты

© Андреянова С. И., 2018

© Ватолина В. В., иллюстрации, 2018

© Рыбаков А., оформление серии, 2011

© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2018

О Конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2018 году подведены итоги уже шестого конкурса.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. На начало 2018 года в серии уже издано более 30 книг. Готовятся к выпуску повести, романы и стихи лауреатов шестого Конкурса. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса ассоциации книгоиздателей «Лучшие книги года 2014» в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию.

Предисловие

Мое поколение не сдавало ЕГЭ. Тогда вступительные экзамены в университеты представлялись своеобразной рулеткой, в которой шарик с никем не гарантируемой вероятностью то попадал на желаемую цифру, то пролетал мимо нее.

Меня всегда восхищали люди, умеющие добиваться своих целей. Некоторые из них были классическими «ботаниками», погруженными в зубрежку с головой, порицаемыми всеми, но при этом получающие самые высокие отметки. Другие, напротив, обладали природной интуицией и словно говорили с науками на одном языке. И всем казалось, что в их жизни все просто и легко. Но на самом деле они трудились не меньше «ботаников» и делали это очень красиво, даже элегантно. Почти как художники или музыканты.

Времена изменились, и на смену фортуноподобным вступительным испытаниям пришло новое малознакомое нам явление – единый государственный экзамен. Произношу это словосочетание, и мурашки бегут по коже. Можно долго рассуждать о пользе и вреде этой новой формы контроля, но одно остается совершенно очевидным: любой (слышите меня!?), любой, даже самый маленький человечек из глухой лесной деревушки, своими силами и трудом может протаранить себе дорогу в светлое будущее. «Кто был никем – тот станет всем!» Ведь работает же, и тому есть не одна сотня примеров!

Сегодня мы все волей-неволей вынуждены смотреть западные фильмы. Школа – хороший сюжет для этакой жизненной комедии. Целеустремленный подросток с планером[1], у которого расписан каждый день, каждый час и даже каждая минута. Ну чем не идеал? И вместе с тем за обложкой кажущейся успешности и мечтаний о счастливой будущей жизни всё может выглядеть иначе…

Как сказал один американский журналист: «Это страшнейшая болезнь XXI века. Симптомы ее очень просты – человек ставит перед собой колоссальные цели, идет по головам, тратит все свои ресурсы, а может, и жизнь на их достижение и в итоге разочаровывается, понимая, что растратил себя впустую». Конечно, кто-то может возразить: «целеустремленным и успешным быть лучше, чем бестолковым и ленивым». И они будут совершенно правы. Но я говорю именно о крайностях. Что, если не так уж и важно, в каком университете учиться, какой диплом получить и какой работе посвятить свою дальнейшую жизнь? Может, все-таки гораздо важнее не растерять в себе человечность, сохранить дружбу, найти настоящую любовь? Ведь это только кажется, что меняется время, а вместе с ним и идеалы. На самом деле сейчас так же, как и тысячу лет назад, мы все идем по своей тернистой дороге, от пункта «А» к пункту «Б», и остановками на этом пути неизменно служат все те же бессмертные константы…

Глава 1

В прихожей зазвонил телефон, и Мария Максимовна вышла из комнаты. Алешка тут же нагнулся и вытащил из-под серванта самодельный конверт, на котором, как ему показалось, было его имя. Так и есть. От руки ровными буквами выведено: «Алексею». За стеной послышались шаги, и он поспешно сунул конверт за пазуху.

– Прости, пожалуйста. Так что там со сложными предложениями? Вспомнил, какие бывают виды?

– Признаюсь, это мое самое слабое место. – и хотя Алексей еще утром повторял тему, сейчас почему-то ничего не мог вспомнить.

– Ладно, не волнуйся. – Мария Максимовна развернула книгу на странице с таблицей-подсказкой. – у нас с тобой еще целый год впереди. К маю посреди ночи будешь рассказывать. Уж в тебе-то я нисколько не сомневаюсь.

Да и как можно было сомневаться? Алексей Воробьев еще с девятого класса знал, что поступать он будет непременно в МГИМО на «международные отношения», а потому уже целых два года усердно посещал репетиторов. Мало сказать – посещал, он все свободное время отдавал учебе. Не то чтобы совсем не виделся с друзьями, просто правильно расставлял приоритеты. Его родина – маленький провинциальный городок, который при желании можно было обойти за три часа вдоль и за час с небольшим поперек, каждый год снабжал студентами вузы краевого центра. О Москве мало кто мечтал, но если таковые и находились, да к тому же еще успешно сдавали экзамены… Тут уж разговоров было на несколько месяцев.

Отец Алешки считался человеком состоятельным. Он держал на городском рынке три торговых места, имел один небольшой магазин в центре и мечтал о покупке еще двух. Словом, деньги водились. При желании семья могла бы потянуть и платное обучение сына, но этот вопрос даже не поднимался. «Поступать – только на бюджет!» – твердил гордый за своего единственного сына отец, и тот, оправдывая надежды, стачивал эмаль о гранит науки.

Упорства Алешке было не занимать, да и от сидения за книжками он получал настоящее удовольствие. Увидишь такого на улице – высокий, подтянутый, русые волосы подстрижены по последней моде, даже татуировка на руке. Между прочим, далеко не у каждого после десятого класса. Словом, нормальный «крутой» пацан. Девчонки штабелями ложились. А он от серьезного отнекивался: мол, ищу одну-единственную. Не искал, конечно, но головы морочил всем.

В городе было три общеобразовательные школы. И только два учителя истории. Один из них – Сергей Валентинович – числился сразу в двух, поэтому на репетиторство у него времени не оставалось. Другая – Анастасия Сергеевна, или Настенька, как ее за глаза называли школьники, – только-только окончила университет и по большой любви переехала на «окраину мира». Легенды об этом передавались из уст в уста, обрастая все новыми неприличными подробностями, так что на уроках истории школьники больше говорили, чем слушали. Настенька не обижалась. В отличие от Сергея Валентиновича, она занималась репетиторством. Но Алешке такие занятия не подходили. Ему требовалось написать ЕГЭ по истории не меньше чем на девяносто, а для верности и все девяносто пять баллов. Знающие люди сказали отцу, что в соседнем селе живет не педагог, а кладезь знаний – бывший профессор, ныне садовод-любитель. К нему-то два последних года молодой Воробьев и ездил еженедельно, по понедельникам и пятницам и, к своей радости, чувствовал пользу от проведенных занятий и потраченных родительских денег.

С английским языком дела обстояли похуже. Языковой студии в городке, само собой, не было. Конечно, используя полученный на школьных занятиях словарный запас, Алешка мог рассказать, что «Лондон из зе кэпитал оф Грэйт Британ». Но одно дело – говорить о пустяках, не задумываясь над произношением и ошибками, и совсем другое – сдавать экзамен.

Мария Максимовна нашлась сама собой. Она словно Мери Попинс свалилась с неба в середине учебного года и стала вести рисование в их школе, так как должность учителя английского была уже занята. Но все знали: Мария Максимовна много лет прожила за границей, зачем вернулась – непонятно, но то, что английским владеет в совершенстве, – неоспоримый факт. Она была далеко не старая, но жила почему-то одна, да к тому же в лесу.

Одноэтажный, крытый черепичной крышей дом с мезонином, который она купила, располагался таким образом, что попасть к нему можно было либо через огород одной бабушки, которая торговала семечками у себя во дворе, либо в обход по лесной дороге. У семьи, строившей этот дом, была кочующая пасека. Дети выросли и разъехались, так что их родители уезжали со своими ульями вместе и приезжали тоже вместе на машине. А у Марии Максимовны машины не было. Непонятно, как она попадала домой, особенно после вечерних занятий. Лес был не очень глухой, местность безопасная. После революции эти земли раздали крестьянам. Тогда здесь цвели тутовые деревья и виноградники. Здесь добывали известняк-ракушечник, которого в округе было в избытке. Были и волки, и косули. А потом все пропало… пришло в запустение.

Когда шел дождь, глинисто-песчаную дорогу размывало настолько, что ноги по самую щиколотку утопали в вязкой жиже. Но Мария Максимовна всегда приходила в школу чистенькая и без резиновых сапог в авоське. Это интриговало. Наверное, она прятала их где-то в лесу.

Обычно Алешку на занятия возил отец. Но бывало, что ему и самому приходилось добираться. На историю – маршруткой с автостанции, а на английский – пешком, всего-то минут сорок ходу. Особенно приятной прогулка была летом. Как здорово идти по цветущему лесу, скрываясь в прохладе его широких ветвей от палящего солнца.

В тот самый день, когда молодой человек обнаружил первый желтый конверт, он вышел из дома намного раньше положенного и, отмеряя шаги в такт звучащей в его ушах популярной мелодии, неслышно пошел в сторону учительского дома.

Самая большая неприятность заключалась в том, что идти ему все время приходилось в гору. Так уж расположился этот городок – вроде бы в низине, вдоль русла давно пересохшей степной речки, а в какую сторону ни пойди – везде холмы да пригорки. Алексей обливался по́том, а в голове у него крутились самые разные мысли. «В МГИМО самое главное – не упустить повышенную стипендию. В основном все в первый год решается. Можно еще и подработку найти. Отец говорит – машину надо, но, по-моему, машина в Москве не очень нужна. Там все больше на метро. Ленка завтра в „клетку“ пойдет. Надо будет там тоже вроде как случайно оказаться. Только бы этот ее качок Колючий не пришел. С ним сложнее будет…»

Несмотря на то что Алексея не слишком интересовали девчонки, он был человеком целеустремленным во всех отношениях. Ленка считалась самой красивой девочкой в школе, и он, оттачивая свои навыки в достижении целей, рассчитывал с ней «замутить». Не обязательно с серьезными намерениями, а так, чтобы все видели: он своего добился. Коля по кличке Колючий учился в местном училище механизации, называемом в простонародье «Маханкой», на повара, ездил на старом мотоцикле и цели имел более приземленные, чем Алешка. Ленке он подходил как нельзя лучше – училась она так, что учителя говорили: «по тебе „Маханка“ плачет». А чего ей плакать, когда там Колючий? Ему еще два года учиться. А если в армию заберут – и того больше. А Ленке заканчивать школу через год, так что все сложится у нее, как надо.

Говоря откровенно, Алешке не слишком нравились такие девчонки. Нет, внешне все в Ленке выглядело безупречно, даже слишком. Роскошные длинные волосы, завитые в кудри или игривый высокий хвост, отличная фигура (спасибо единственному в городе тренажерному залу), ровные белые зубы, и все это в придачу к модным вещичкам, которые присылала ей сестра из Европы. Если бы ее внутреннее содержание могло хоть чем-то заинтересовать, он непременно остановил бы свой выбор на ней. По крайней мере, до окончания одиннадцатого класса. Но стоило Ленке открыть рот, как вся «магия», витавшая вокруг нее, моментально рассеивалась, оставляя только аромат модных духов.

…Старые домишки по бокам широкой улицы кончились. На смену им пришли заросли бузины и диких абрикосов. Прошагав еще несколько минут, Алешка услышал рычание мотора, и через мгновение, прорывая заросли, прямо из лесу на дорогу выехал мотоцикл. За рулем сидел Колючий. На нем была старая тельняшка и закатанные до колен джинсы. Развернув свою технику таким образом, чтобы полностью преградить дорогу Алешке, он не спешил слезать с мотоцикла и нагло таращился на него.

Алешка не боялся Колючего. Во-первых, потому что все детство занимался карате, и тот однажды уже имел счастье испробовать его кулаки, а во-вторых, один, без компании своих пустоголовых дружков-«маханщиков», он вряд ли бы отважился предпринять активные действия.

– Так что, Воробей (это прозвище еще с пятого класса закрепилось за Алешкой благодаря фамилии), говорят, ты сегодня в «Клетку» решил заглянуть? Что, все экзамены переучил?

– Да нет. Не все. Хотя тебе этого не понять. Решил просто развеяться. – Алешка чувствовал, что их взаимное препирательство может затянуться, а опаздывать не хотелось. – Езжай давай, а то носик попудрить к вечеру не успеешь. Порядочные девушки с обеда на дискотеку собираются.

Колючий заклокотал, перегоняя в носу привычную субстанцию, а затем звучно сплюнул.

– Слышь, ты, умник, на твоем месте я бы не шел сегодня вечером домой один. Мало ли что. На твоей улице фонари не горят. Может кто переехать случайно.

– Не смеши меня, – проговорил Алешка, и на лице его появилась искусственная улыбка. – если под этим кем-то ты имеешь в виду себя и свой драндулет, так не обольщайся: он от первого камня пополам разлетится. Вон, уже и колесо разболталось.

Воспользовавшись мгновением, пока Колючий оглянулся с опаской на заднее колесо, Алешка прошел мимо него. Не боязливо, а, напротив, уверенно, не ускоряя привычного темпа. Очень уж ему не хотелось тратить время на это «позвоночное». Он чувствовал, как Колючий сверлит его спину своими большими глазами с красными от вечного недосыпа прожилками. Сейчас этот «недоморяк», скорее всего, и не рискнул бы лезть в драку. Зачем, если никто не смотрит? А вот вечером… Вечером соберется «приличная» публика. Там будет перед кем покрасоваться.

Как ни старался Алешка прийти вовремя, он все равно опоздал. И виной тому был не только Колючий. Мария Максимовна с укоризной встретила его на пороге:

– Лешенька, ты же знаешь, у меня после тебя еще один ученик. Сам у себя крадешь время.

Алешка виновато опустил голову и сквозь широкий коридор прошагал в комнату к столу, за которым они обычно занимались. В качестве домашнего задания на сегодня, помимо уже упоминаемых сложных предложений, Алешка должен был поработать и с большим текстом, посвященным экономике Китая. Что делать, если одно из заданий ЕГЭ непременно заключало в себе трудный, неинтересный и полный научных терминов текст? Невозможно было выучить специальные слова по всем возможным разделам научного знания. Но выработать методику, научиться анализировать такие тексты, даже при условии, что многое оставалось непереводимым, – вот этой-то науке и пыталась научить его Мария Максимовна.

Рассказывая о прибрежных производствах Китая, Алешка как всегда скользил глазами по комнате, стараясь не смотреть в серьезное лицо учительницы. Вдруг взгляд его привлек желтый листок, выглядывающий наполовину из-под массивного серванта, занимавшего половину стены. Здесь стояли и книги, и посуда, и разные статуэтки. За стеклянными дверцами прослеживалась целая история жизни хозяев. Почти такой же сервант стоял в доме у Алешкиной бабушки. Его родители считали пережитком советских времен, когда все самое ценное выставляли напоказ гостям.

У них дома все шкафы были встроены в стены таким образом, что со стороны казалось, будто в помещении и вовсе нет шкафов.

Алешка рассказывал и при этом сверлил листок глазами. Теперь, при более внимательном рассмотрении, ему показалось, что это самодельный конверт и даже отдавая дань фантазии и некоторой погрешности зрения человека, привыкшего сидеть за книжками ночи напролет, на этом конверте ему явственно виделось собственное имя. Как такое вообще могло быть?!

После того как Мария Максимовна ненадолго вышла из комнаты, Алешка, убедившись в том, что конверт с его содержимым действительно предназначался ему, спрятал его за пазуху. Он всматривался в лицо учительницы, чтобы понять, не затеяла ли она с ним какую-то игру в рамках образовательного процесса. Для таких размышлений у Алешки имелись основания. Однажды зимой, сговорившись с его родителями, Мария Максимовна устроила у него дома настоящий квест: подготовила карту, несколько заданий на английском языке, подсказки. Это было перед каникулами. Алешка позвал друзей, папа накупил призов, и все дружной компанией бродили по двухэтажному дому (который в детстве Лешка считал настоящим замком) в поисках сокровищ.

Вот поэтому и теперь у него не осталось ни малейших сомнений в том, что это Мария Максимовна снова решила повысить его интерес к своему предмету. Эх, были бы все учителя такими, как она!

До конца занятия Алешка старался определить, заметила ли она, что он «проглотил наживку». Распрощавшись с учительницей и оказавшись за калиткой, он еще немного прошел по дороге и, убедившись, что Мария Максимовна не следит за ним (хотя зачем ей, собственно, это нужно?), открыл конверт. Внутри лежал сложенный вдвое листок белой бумаги. Алешка развернул его. К своему удивлению, подсказки, где искать клад, он там не нашел. Это было самое обыкновенное письмо (на русском языке!), адресованное ему. Вот что в нем говорилось:

Привет, Алексей!

Не знаю, как тебя называют друзья. Может, слишком официально? Но мы же пока не друзья. Ты меня даже не знаешь, так что буду называть тебя Алексеем.

Ты не представляешь, сколько раз мне хотелось написать тебе это письмо. Не спрашивай, почему я просто не заведу себе друзей по переписке. Это невозможно. Как невозможно и дружить с кем-то вообще в обычной жизни. Но я так давно наблюдаю за тобой, что кажется, будто мы и вправду знакомы. Я знаю о твоих планах на будущее, о том, что тебе интересно, знаю, какой ты целеустремленный. Если бы во мне было хоть чуточку этого качества, возможно, многое бы сложилось иначе.

А еще я знаю, как ты проводишь вечера. Уж прости, подслушала. Знаю, как читаешь сначала то, что нужно для школы, потом английскую литературу и после этого – художественные книги. Не много найдется твоих сверстников, которые так серьезно подходили бы к самообразованию.

Я тоже люблю читать. Но не всегда вдумчиво. Меня часто отвлекают посторонние звуки. Хотя читаю я быстро. Очень быстро.

Что еще в письмах принято писать? Наверное, какие-то новости. Но новостей у меня обычно не бывает. Только вот недавно я начала писать картины. Не как художник, а так, больше от безделья. Лучше всего у меня получается море. А людей и животных я совсем не рисую. Не умею. Завидую иногда людям, у которых руки золотые. У меня не так.

Вот представь, какая бы из меня вышла болтунья, если бы мы общались в обычной жизни! Столько написала и ничего конкретного. Одна вода. Не уверена даже, что ты найдешь мое письмо или не выбросишь после прочтения первых строк.

Ладно, не стану больше отнимать твое время.

С наилучшими пожеланиями, М. О.

Дочитав письмо, Алешка растерянно покрутился, словно решая, стоит ли ему вернуться к Марии Максимовне и спросить прямо об этом письме или продолжить путь домой. Учительница жила одна, в этом сомнений не было. К тому же в письме ясно указывались инициалы «М», что означает Мария, а «О»… Ничего не означает, потому что ее фамилия Красных. Да и потом, зачем ей писать ему письма? Глупо как-то. Кто еще занимается английским в этот день до него? Девчонки из школы? Его одноклассницы? Он начал перебирать в уме всех, кто собирался сдавать ЕГЭ по английскому. Кроме Виталика и Дениса из 10 «А», никто не вспоминался. Наверняка это кто-то из другой школы. Необычный способ завязать дружбу. Остановившись на этой мысли, Алешка сунул письмо в карман, решив на следующем же занятии разузнать у Марии Максимовны подробно, с кем из девочек она занимается.

* * *

«Клеткой» называлась единственная и потому всегда многолюдная городская дискотека. Располагалась она в Центральном парке. По высокому бетонному фундаменту, обтянутому вместо стен сеткой, похожей на ту, из которой делают заборы, вдоль края перемещалась толпа разодетых молодых людей. В центре этого дефилирующего потока танцевали. Когда танцующим надоедало, они ныряли в толпу и вместе с остальными ходили кругами. Откуда пошла такая традиция – никто не знал. Но еще в те времена, когда бабушка Алексея впервые приехала сюда по распределению после ветеринарного училища, по периметру «Клетки» уже ходили. Это было даже удобно: если человек приходил на дискотеку один, после первого же круга он непременно встречал знакомых. Город ведь маленький.

Ученики одиннадцатых классов чувствовали себя здесь почти «элитой». Выше них стояли только «маханские», они были самыми старшими, так как институтов в городе не имелось. Ну а если случалось, что на дискотеку попадали приехавшие из города на каникулы студенты, то их почти боготворили. Но все равно, одиннадцатый класс – это не девятый и даже не десятый. Они были почти студентами не какого-то там училища, а высших учебных заведений и смотрели на «маханских» с некоторым пренебрежением. В «Маханку» обычно уходили после девятого. Такие, как Ленка, были редкостью. В связи с этим нередко возникали горячие споры и даже драки, и общество делилось на два вечно противоборствующих лагеря.

Только в половине одиннадцатого Алешка с другом Ромой по кличке Рамзес подошли к «Клетке». Вообще-то дискотека открывалась в девять.

К этому времени у турникета, где взимали по двадцать рублей с человека за проход, уже собиралась приличная толпа. Но «нормальное» общество, то есть те, кого дома не ограничивали во времени, приходили не раньше десяти. Девяти- и восьмиклашки уходили домой до одиннадцати, оставляя «Клетку» в полном распоряжении «взрослых».

Посреди танцплощадки выделывал свои изощренные па Колючий, а его дружки, похожие друг на друга, как близнецы, копировали каждое его движение. Ленка танцевала немного в стороне. В этот вечер одета она была в облегающие блестящие лосины и свободный топ, открывающий алмазную бусину в пупке. Конечно, зачем делать пирсинг и скрывать его потом?

Алешка решил перейти в наступление незамедлительно. Лучше сразу показать Колючему, кто здесь чего сто́ит. Он подошел к Ленке и хотел заговорить, но музыка звучала так громко, что его слов она все равно не смогла бы разобрать. Так что пришлось взять ее за руку и вывести из «Клетки». Девушка не сопротивлялась. Оказавшись в стороне от танцующих, она испытующе посмотрела на него. Возникла неловкая пауза.

С такими, как она, ни в коем случае нельзя делать паузы:

– Воробей, ты что, язык проглотил?

Требовалось что-то предпринять.

– Чем займешься после дискотеки? – только сейчас он заметил, что Ленкино лицо переменилось. Но что именно не так, он пока не понял.

– Не знаю, думала, может, с Колючим покататься. А что?

Алешку передернуло при мысли, что ей придется делать выбор. Но выхода не оставалось.

– Давай погуляем? Я знаю одно место хорошее. Оттуда весь город видно.

– Типа романтика? Ты меня на свидание приглашаешь?

– Ну вроде как да…

– Я подумаю, – пропищала Ленка и без всяких послесловий направилась обратно в «Клетку».

Алешка постоял еще немного, пока голос Рамзеса, отчаянно пробивающийся из глубины дискотеки, не вывел его из оцепенения. Там началась какая-то заварушка, и Алешка поспешил на помощь товарищам.

Как и ожидалось, «маханские», дождавшись достойной публики, перешли в наступление. Танцуя, они начали задевать Рамзеса и других ребят из одиннадцатого класса плечами, и к тому моменту, когда Алешка прорвался сквозь турникет, толпа расчистила середину танцпола, поддерживая своими возгласами вступивших в сражение. Все знали – до приезда полиции у них есть примерно десять минут, хотя полицейское отделение располагалось здесь же за углом, так уж было заведено – честно заслуженные десять минут доблести у ребят имелись.

Недолго думая Алешка принял бой. Колючий, ухитрившийся как-то пронести в «Клетку» кастет, пытался нанести противнику серьезные удары, от которых тот, к счастью, уворачивался, пропустив только один, но и этого хватило для того, чтобы на щеке Алешки проступили алые капли. От резкой боли он на мгновение перестал понимать, где находится. Несмолкавшая музыка, чьи-то выкрики, похожие на те, что бывают на стадионах, – все слилось в единый гул, из которого никак не вычленялись составляющие его элементы. Воспользовавшись заминкой, Колючий принялся молотить Алешку в живот, подключая к своим непрофессиональным, но страшно болезненным ударам еще и ноги.

Внезапно все прекратилось. Музыка стихла, и Колючий куда-то пропал. Алешка и понять ничего не успел, как кто-то грубо схватил его за руку и поднял с земли. Перед ним стоял Владимир Иванович, школьный друг его отца, сотрудник полиции, который только что заступил на свое ночное дежурство. Алешка пытался говорить, но получалось невнятно. Несмотря на то что до отделения было рукой подать, его (почему-то одного… куда делись остальные?) запихнули в милицейский «бобик» и, прокатив по ухабистой дороге двадцать метров, вытащили на улицу прямо перед входом в отделение.

Алешка бывал здесь всего однажды. Да и то не по назначению, а так – заходил вместе с папой. Ему тогда было лет шесть-семь. Пока взрослые переставляли фишки на игральной доске, мальчик с интересом рассматривал развешанные по выкрашенным голубым стенам вырезки из газет. Бо́льшая часть из них отражала, само собой, доблестные поступки героев в форме. Особенно запомнилась нечеткая старая фотография старичка, жителя соседнего села, который, согласно заголовку, «В одиночку предотвратил расхищение социалистического имущества». Что такое «социалистическое имущество», Алешка тогда еще не знал, но по стоящему рядом со старичком здоровенному амбалу, на которого нацепили наручники, догадывался, что речь идет о борьбе добра со злом.

С тех пор прошло лет десять, а может, и больше, но в отделении полиции почти ничего не изменилось. Владимир Иванович (раньше просто дядя Вова) приволок за рукав нарушителя общественного порядка и, усадив на стул, сам тяжело опустился в кресло за столом. На крупном квадратном лице с глубокими морщинами вокруг глаз читались усталость и раздражение одновременно. После некоторой паузы он разразился ругательствами:

– Парень, у тебя мозги есть?! Верно говорят, в тихом омуте всякая нечисть водится! Ну на кой тебя понесло драться?! Пришел на танцы, так танцуй, с девчонками шуры-муры, то да се… Но чтоб так…

– Я не виноват, – держась за гудящую челюсть, проговорил Алешка.

– Виноват, не виноват… Поймали-то тебя. Так что и спрос с тебя. Все в детский сад играешь, думаешь, в жизни тоже так будет: поморгал глазами и сошло с рук? Думать надо головой. Я тебя сейчас на трое суток посажу, и плакали твои университеты. Там, поди, таких шалопаев не сильно жалуют, а?

Алешка молчал. Только теперь ему стало понятно, чем грозит это мимолетное геройство. Ну а что, собственно, он мог сделать? Оставить своих на растерзание «маханским» и постоять в сторонке? Немыслимо! Мало того что позорно, так еще ведь, если разобраться, он сам и стал причиной разборки. Назло Колючему начал за Ленкой ухаживать. Верно говорят, все проблемы в мире из-за женщин.

– Ладно, давай так, – смягчившись, заговорил дядя Вова. – ты мне просто скажешь, кто там еще с тобой был, и я это дело замну. Ежу же понятно, ты парень смирный, первым в драку не полезешь.

Алешка посмотрел на него и упрямо мотнул головой:

– Я не помню. Там много народу было.

– Ты мне тут не юли! – повысил голос дядя Вова. – Мы не в игрушки играем. Это в твоих же интересах. А мне нельзя иначе. Поступил звонок. Все видели, что завязалась драка, да еще и коллективная. Взяли одного тебя. Так что давай рассказывай. Не подставляй себя и меня.

– Темно было, – повторил Алешка стоически.

Дядя Вова стукнул кулаком по столу и вышел из кабинета. Через несколько минут он вернулся. В помещении запахло табаком. Больше он с Алешкой не разговаривал. Наверное, понял, что ничего не сможет от него добиться, и теперь сидел и заполнял какие-то бумаги. Вскоре приехал Алешкин отец. Наверное, дядя Вова позвонил ему, когда выходил. Со свойственной ему холодной сдержанностью, хуже любого наказания действовавшей на провинившегося, он поблагодарил школьного товарища и вывел сына из отделения.

По дороге домой они не разговаривали. На душе у Алешки было погано. Он чувствовал, что своим легким избавлением прибавил головной боли дяде Вове, подставил отца, как говорят в этих случаях – опозорил, и не достиг поставленной перед собой цели в виде Ленки. На Рамзеса он вообще сильно обиделся. Как могло случиться, что тот убежал, даже не подумав прихватить с собой раненого друга?

Глава 2

Мама тоже объявила Алешке бойкот. То, что среди молодежи обычно вызывает всеобщий восторг, у людей постарше может вызывать совершенно противоположные чувства. В маленьком городе новости разносятся быстро. Мама работала в одном из папиных магазинов, так что время от времени к ней заходили за покупками (или просто поболтать) друзья, знакомые и даже не совсем знакомые люди. После происшествия в «Клетке» они почти каждый раз со вздохом напоминали ей, что воспитывать мальчиков в XXI веке не так просто, как в былые времена. Или что жестокими современных детей делают зарубежные фильмы, где одно насилие. И мама соглашалась со всеми, но каждый раз переживала в душе негодование от того, что именно ее всегда такой положительный и примерный мальчик вдруг пошел по наклонной.

Сам же Алешка хоть и испытывал некоторое чувство гордости от того, что друзья часто вспоминали его подвиг, все-таки переживал за свое будущее. Он, конечно, понимал, что решающую роль при поступлении в университет играют результаты ЕГЭ и что если он наберет три сотни баллов за три предмета, желанный вуз распахнет перед ним двери. Но все же маленькая назойливая муха неприятно подзуживала где-то в мозгу и заставляла нервничать. В конце концов он не выдержал и решил поговорить с тем, кто был, по его мнению, наиболее авторитетным и в этом вопросе.

Мария Максимовна не могла не знать об Алешкином «геройстве». Но то ли она была слишком деликатной, то ли считала, что к ее предмету это отношения не имеет, но она единственная из всех ни разу не заговорила с ним на неприятную тему. Прошло уже три занятия с тех пор, как это случилось. Разбирая употребление артиклей перед географическими названиями, Алешка вдруг спросил:

– Мария Максимовна, а в школе есть какой-то журнал, где фиксируются правонарушения учащихся?

– Такой журнал есть у каждого классного руководителя. Тот, где оценки ставятся, а сзади – личные данные учеников. А почему ты спрашиваешь?

Вместо ответа Алешка решил уточнить:

– И что, на выходе эти данные каким-то образом передаются в университет?

– Все зависит от того, какие именно сведения там содержатся. – Мария Максимовна внимательно посмотрела на ученика. – Я, кажется, понимаю, к чему ты клонишь. То-то, я смотрю, ты в последние дни сам не свой. Дело в том, что хвалить тебя за содеянное, конечно, нельзя. Это не позиция педагога. Но по-человечески я тебя понимаю. Мне ведь уже успели рассказать, как все было. Только я не понимаю, чего ты переживаешь? Насколько мне известно, Владимир Иванович близкий друг твоего папы, и он не станет портить тебе жизнь. Это уж точно. Разумеется, если такое поведение не войдет в привычку, – улыбнулась она.

Слушая учительницу, Алешка скользил взглядом по комнате. Невольно взгляд его упал на пол и… Из-под старинного серванта на толстых изогнутых ножках снова выглядывал желтый конверт. Как он мог забыть об этом? Стараясь не показывать своего волнения, Алешка перевел взгляд на учебник и, будто бы между прочим, снова спросил не по теме:

– А к вам, кроме меня, еще много учеников ходит заниматься?

– Немного, – задумчиво ответила Мария Максимовна. – ну все, продолжаем, а то мы так без толку проболтаем все твое время.

– А девчонки есть? – прямо спросил Алешка, не зная, что придумать, чтобы вопрос получился без подтекста. Но к счастью, Мария Максимовна уже погрузилась в объяснение и лишь вскользь промолвила:

– Нет. Только четыре мальчика.

Получалось как-то нескладно. Возможно ли, чтобы кто-то решил подшутить над ним? Или же сама Мария Максимовна? Но зачем? Дождавшись конца урока, когда учительница, по обыкновению, вышла из комнаты раньше его, позволяя ему в одиночестве собрать свои книжки и тетради, Алешка подобрал конверт и засунул его в словарь. Уже на пороге он еще раз спросил про тех четверых, что занимались английским. Оказалось, что все они ему хорошо знакомы. С Мишкой из 10 «В» (теперь уже 11) он знался, потому что они учились в одной параллели. Степа был на год младше, но тоже из его школы. Женя, более известный как Жир, учился в другой школе, но был очень популярен. Не слишком любезная кличка прилепилась к нему в детстве, когда он был толще остальных ребят, да так и осталась несмотря на то, что Жир вот уже несколько лет больше всего на свете ценил свои мышцы и с любовью тренировал их в единственном тренажерном зале. Ну а последний – Саша, маленький неприметный мальчик в здоровенных очках, только что окончил шестой класс. Алешка бы и не знал его, если бы в мае Саша не выиграл общероссийскую олимпиаду по математике и его не награждали перед всей школой.

Выходило так, что один из этих четверых мог с какой-то ведомой ему одному целью разыграть Алешку. Выяснить, кто это, требовалось до начала учебного года.

Как и в прошлый раз, конверт Алешка распечатал, отойдя от дома Марии Максимовны на приличное расстояние.

Алексей!

Все это выглядит жутко интересно! Ты как герой детективного романа в одиночку сражаешься с противником, который численно превосходит тебя. Надеюсь, цель сражения была оправданна? Вот так раньше рыцари бились за честь своей дамы сердца. И иногда умирали. Надеюсь, с тобой все в порядке?

Мне бы хотелось так много всего тебе рассказать, но, боюсь, что, даже исписав целую тетрадь, я не передам и половину того, что творится в моей голове. Кажется, твои занятия английским идут в гору. Но ты уж прости меня за такой непрофессиональный совет, думаю, тебе не хватает легкости. Ведь чужой язык нельзя учить, когда не понимаешь и не любишь культуру, сформировавшую этот язык. И здесь тебе может помочь английская поэзия. Только такие стихи, чтобы содержание обязательно пробирало до дрожи.

Знаешь, я иногда играю на губной гармошке. Не бог весть какой музыкальный инструмент, но все же. Зато легко освоить. Не смейся, потому что на флейте или трубе я бы все равно никогда не научилась. Гармошка – единственное спасение. Ну и, конечно, теперь еще эти письма. Мне бы следовало вести себе тихонечко дневник, как это делают другие, и посвящать одну лишь бумагу в свои секреты, но… К несчастью, дневник я веду уже почти десять лет, и это мне порядком надоело. Не подумай, что я выбрала тебя в качестве носового платка! Просто иногда мне кажется, что мы очень похожи. Я бы могла стать такой же целеустремленной, как ты, такой же храброй, готовой подбить кому-нибудь глаз во имя справедливости, и, уж конечно, такой же любознательной. Вообще-то с любознательностью у меня проблем нет. Но вот первые два пункта хромают. Так что на этой милой ноте, пожалуй, закончу отнимать твое время.

Хорошего дня, герой!

М. О.

Теперь в Алешкиной теории появились новые нестыковки. Может… это все-таки Мария Максимовна? Об английском в письме говорится предостаточно и описывается новый метод, так сказать, со знанием дела. С другой стороны, не такой она человек, чтобы делиться сокровенными переживаниями с учеником. Фамильярность не ее стиль. Если даже это писал и не один из четырех подозреваемых (как Алешка окрестил других учеников), то наверняка кто-то из них к этому причастен. Требовалось выяснить все обстоятельно.

Вывернув из леса на улицу, он заметил на углу возле старых, проржавевших качелей детвору. Мальчишки и девчонки, на вид первоклашки, играли в мяч, точнее, не играли, а как-то вяло перекидывали его друг другу. В центре на качелях сидели две девочки, остальные стояли по краям. Все это походило на игру под названием «Семья», когда ведущий сначала кидает мяч и выкрикивает разные смешные имена, затем фамилии, дом, в котором игроку предстоит жить, и многое другое. Задача каждого – поймать либо то, что нравится, либо волшебное слово «семья», что дает право выбирать самому. Вот только игра у ребят никак не шла. Каждый из них, включая ведущего, бросавшего мяч, то и дело доставал из кармана мобильник и вперял взгляд в экран, так что другим приходилось тормошить его.

«И в самом деле, – подумал Алешка, – отчего же ребята не подтрунили надо мной так, по-современному? Почему не отправили сообщение на телефон или электронную почту? Да хотя бы в «Одноклассники»? Ведь куда проще – создай фальшивую страницу, прилепи фальшивую фотографию какой-нибудь красотки и пиши себе на здоровье! Но нет, тот, кто писал, явно старомоден и предпочитает общаться письмами, да еще и конверты клеит самостоятельно».

У Алешкиной мамы до сих пор хранилась стопка папиных писем из армии. Они лежали на шкафу в коробке из-под обуви, вместе со старыми фотографиями. Кто станет писать письма в наши дни? Только тот, кто привык. Например, Мария Максимовна. Почувствовав, что должен прямо сейчас разрешить эту загадку, Алешка быстро развернулся и зашагал обратно. Обычно учительница встречала его у калитки, но после его ухода всегда закрывала ее на засов. Оно и понятно. Одна в доме, да еще почти в лесу. Алешка громко забарабанил в ворота. Долго никто не открывал, но вот послышался скрип входной двери и шлепанье тапочек. «Англичанка» открыла калитку и с удивлением посмотрела на него:

– Ты что-нибудь забыл?

– Да. То есть нет. Я хотел спросить… Вы играете на губной гармошке? – Ну почему ему раньше не пришло в голову обдумать, с чего начать разговор?!

– Я?! – казалось, Мария Максимовна искренне удивилась. – Нет, а что?

– А письма вы раньше писали? Вообще писать письма любите?

– Алеша… – слегка сдвинув брови, она смотрела на него расширив глаза. – С тобой все в порядке?

– Мария Максимовна, это очень важно. Пожалуйста…

– Ну хорошо. – она потерла переносицу. – На губной гармошке, как, впрочем, и на всем остальном, я не играю. У меня нет музыкального слуха.

А письма, письма я всегда любила писать. Но сейчас это немного не актуально. Есть же электронная почта, скайп. Скажи мне наконец, что происходит?

– То есть вы никогда не писали мне писем? – Алешка наконец смог произнести прямо то, что его терзало.

– Ты же получаешь от меня e-mail после каждого занятия. Объясни, что случилось!

В этот момент Алешка почувствовал себя очень глупо. Если она и вправду ничего не писала, что ей следовало подумать? Что он сошел с ума? Извинившись и вяло промямлив что-то несуразное, он медленно побрел домой опустив нос и не смотря по сторонам.

Дома Алешка первым делом пообедал. Вообще-то ему не слишком хотелось есть, но запах запеченной домашней утки с молодой картошкой и свежими овощами заставил бы даже мертвого пустить слюну. Судя по тому, что все еще не успело остыть, мама ушла из дома недавно. Отец обычно возвращался с работы не раньше шести, а мама каждый день выкраивала часа полтора, чтобы прийти домой из магазина, приготовить обед и умчаться обратно. И хотя ее единственный сын из маленького, несамостоятельного мальчика давно превратился почти во взрослого мужчину, который так же, как и остальные представители сильного пола, уже брился по утрам, она неизменно соблюдала свой ритуал. Даже обида не помешала ей изменить привычке.

Алешка понимал, что, возможно, если бы в семье, кроме него, были еще дети, родительская забота не ложилась бы таким тяжелым грузом на его плечи, и он в свои семнадцать лет имел бы чуть-чуть больше свободы и, как следствие, умел бы самостоятельно жарить хотя бы яичницу. Но, с другой стороны, что плохого в том, что за завтраком тебе подают вилку, наливают кофе, не спрашивают, а просто кладут в него заранее известное количество сахара? Ведь все это только освобождает дополнительное время для занятий. Алешка не играл в компьютерные игры, не смотрел часами телесериалы, подобно другим своим сверстникам. Он четко шел к своей цели, осознавая, что усилия, затраченные на учебу в последних классах, пропорционально отразятся на всей его дальнейшей жизни. Он уже давно определил основные вехи в своей биографии.

В семнадцать окончить школу с золотой медалью и великолепными результатами ЕГЭ. Поступить в МГИМО на факультет международных отношений; работать во время учебы, пусть и за небольшое вознаграждение, оттачивая иностранные языки. После университета найти работу за границей, не навсегда, а так, на несколько лет, обеспечив себе стабильную материальную базу в виде дома, машины и счета в банке. Вернуться на родину и ближе к тридцати годам задуматься о женитьбе (образ будущей избранницы виделся ему еще несколько размыто). Дальше он планировал завести (почти как животных, а чего еще ждать от мальчишки семнадцати лет?) двоих, может, троих детей и организовать успешный международный бизнес, основываясь на тех связях, которые он приобретет во время работы за рубежом. Все это казалось ему таким же очевидным, как то, что солнце встает на востоке, а садится на западе. Он не допускал ни малейших проколов в этой четко спланированной системе и со своей стороны задействовал все имеющиеся ресурсы. Тот, кто писал Алешке письма, был прав: немного нашлось бы в его окружении людей столь же целеустремленных и требовательных к себе.

Проглотив обед, он направился в свою комнату и раскрыл учебник истории. Однако мысли о желтых конвертах никак не шли у него из головы. Открыв рюкзак, он извлек из него словарь, в котором лежало второе письмо, и внимательно посмотрел на бумагу со всех сторон так, словно там могли проступить невидимые прежде символы. Ничего не проступало. Тогда Алешка поднес листок к носу. От бумаги пахло чернилами. Он еще раз внимательно посмотрел на почерк, стараясь, подобно Шерлоку, разгадать личность писавшего. Но маленькие аккуратные буквы ни о чем не говорили. Разве что мальчики обычно пишут более коряво. Для подтверждения этой теории Алешка раскрыл свой дневник, лежавший на краю стола, и посмотрел на названия предметов, написанные его рукой. Рядом стояли напоминания и комментарии учителей, в основном Надежды Семеновны – классного руководителя. Алешка пролистал дневник назад. На одной странице он нашел запись и от Марии Максимовны. Почерк совсем не походил на тот, которым были написаны письма. И как он сразу об этом не подумал? Не пришлось бы устраивать всю эту комедию с расспросами.

После этого Алешка собрался с мыслями и с головой ушел в повторение по истории периода перестройки. Только когда часы на кухне пропиликали шесть, он поднял голову от книги. В этот самый момент, словно специально дожидаясь назначенного часа, калитка брякнула и послышались шаги поднимающихся на крыльцо людей. Алешка двинулся в прихожую, и, когда входная дверь отворилась, у него глаза чуть не полезли на лоб. На пороге стояли родители, а вместе с ними Ленка.

– Сыночек, забери пакеты, – с улыбкой проговорила мама, хотя еще утром, уходя из дома, лишь проронила: «До сих пор в голове не укладывается, что ты мог так сделать…»

Он взял пакеты и, кивнув Ленке вместо приветствия, отнес их куда следовало. Отец тут же занял свое любимое место у телевизора, а женская половина, помыв руки, принялась за салаты. Удивленный и словно ожидающий разъяснений Алешка остался на кухне и молча наблюдал за непонятным процессом. Нет, мама, конечно, Ленку знала давно. Она всех его друзей и знакомых знала. Город ведь маленький. Но чтобы приглашать на ужин, да еще и нарезать с ней салаты! Что-то здесь нечисто. Выглядела Ленка, как всегда, блестяще. На ней был белый сарафан в крупных цветах, на шее нитка белого жемчуга и такие же сережки в ушах. А волосы в этот раз она мудрено закрутила, так что правильный овал лица и тонкая шея смотрелись особенно хорошо.

Наконец мама обратила свое внимание на сына:

– Ты знаешь, Лешенька (давно уже она его Лешенькой не называла!), сегодня Леночка зашла ко мне в магазин и рассказала, как все было тогда на дискотеке. Я ведь даже и подумать не могла, что ты у меня настоящий герой. Теперь понятно, почему ты дяде Вове ничего не захотел говорить.

– Серьезно? – недоверчиво промычал Алешка и посмотрел на Ленку. Та только загадочно улыбнулась. – И что же именно она тебе рассказала?

– Да все. И про то, как ее этот мальчик из училища обидел, и как ты из-за этого один с шестью ребятами стал драться. Знаешь, мы тут с отцом всю дорогу домой говорили, что несправедливо все эти дни к тебе относились. И еще, что хорошо тебя воспитали. Молодец! Это поступок настоящего мужчины.

Алешка продолжал смотреть на Ленку. Зачем она выдумала все это? И самое главное – зачем сама пришла к маме в магазин и, наверняка, напросилась на ужин? Какая ей от этого выгода, тем более теперь? Ведь он не обращал на нее никакого внимания с того самого дня.

Когда приготовления были закончены, все уселись за стол. Конечно же стали говорить об экзаменах и поступлении (что еще можно обсуждать с одиннадцатиклассниками?). Когда папа спросил Ленку, где она собирается учиться, та не задумываясь ответила: в Питере.

Как – в Питере?.. Алешка снова недоумевал. Она же максимум в «Маханку» к Колючему может пойти со своими знаниями! На остальное просто ума не хватит. Но нет, оказалось, она метит на «Финансы и кредит». Причем не важно, в какой вуз, только бы в северную столицу.

Когда допили чай, Алешка предложил пойти прогуляться. Но Ленка зачем-то решила сперва перемыть всю посуду, невзирая на протесты мамы, и только после этого вышла на улицу. Косые солнечные лучи уже успели окраситься в багровый цвет и играли переливами на металлических крышах соседних домов. А там, где дорога начинала круто забирать вверх, теперь всё виделось слегка расплывчатым. Ленка шла молча. Сегодня она вообще вела себя не так, как обычно. Говорила какими-то слишком уж заумными, непривычными для нее фразами, не поднимала брови дугой, отчего на лице ее не появлялся хитрый кошачий взгляд, и вообще, если бы Алешке сказали, что на самом деле в тело Ленки вселилась какая-то другая девочка, он бы с радостью поверил.

Они незаметно для себя направлялись в сторону леса.

– Слушай, что это там сейчас было? Ты же знаешь, никакой я не герой и за тебя не заступался.

– Но твои родители ведь этого не знают.

И потом, Виталик из 11 «Б» рассказал мне, что Колючий всю неделю хвалился, как сделает тебя за то, что ты решил меня у него отбить.

– Никого я не отбивал. – Алешка понял, что со стороны все могло выглядеть именно так, даже если его и не было в «Клетке» в тот момент, когда началась драка.

– Серьезно? А что это тогда там было, когда ты приглашал меня погулять после дискотеки?

– Ну, э-э-э… – возразить было нечего.

Мимо на велосипеде проехал Антон, живший через два дома от Алешки. В детстве они были друзья – не разлей вода. Погодки, да еще и мамы-подружки. А потом, как это часто бывает, интересы разошлись. Но все равно Антон иногда по-свойски заходил к Воробьевым домой, бесцеремонно плюхался на Алешкину кровать и начинал рассказывать ему подробности из своей бесшабашной, полной впечатлений жизни. Теперь же, заметив парочку, Антон не остановился, а лишь подмигнул товарищу, состроив такую гримасу, по которой трудно было определить ее истинное значение.

«Ну вот, – подумал Алешка, – к вечеру, самое большее, завтра утром все будут знать, что я встречаюсь с Ленкой. А я с ней и в самом деле… встречаюсь?»

Для верности он протянул руку и обхватил ее мягкую ладонь. Она не сопротивлялась. Это означало, что между ними все серьезно.

Через несколько минут дома кончились, и им на смену пришли заросли бузины, алычи и дикого тутовника. Здесь дорога раздваивалась: одна ее часть уходила в сторону дома Марии Максимовны, а другая, становясь все более крутой, в конце концов упиралась в телевизионную вышку, откуда открывалась панорама всего города с прилегающими хуторами, озерами и фермами. Сюда-то Алешка и собирался отвести Ленку в тот вечер после дискотеки, чтобы впечатлить своим романтизмом настолько, что у Колючего не осталось бы никаких шансов. Для удобства понимающие люди примостили на самый край плоской как стол вершины горы ствол поваленного дерева. Получалась сучковатая, но все же лавочка.

В тот самый момент, когда они достигли вершины, солнце уже скрылось за горизонтом, но его блики все еще волшебным образом окрашивали водоемы из голубого и болотного в малиновый, алый и даже сиреневый цвета.

– Была когда-нибудь здесь? – спросил Алешка, в душе надеясь, что Ленка впервые видит картину, вызывающую у него самого такой восторг.

Она пожала плечами:

– Нет. Не доводилось. А ты с фантазией. Хорошее качество для мужчины.

Словно нарочно нарушая возникшую в разговоре паузу, которая могла послужить поводом для сближения, Алешка вдруг полез в карман. От этого дерево зашаталось, но, к счастью, не сдвинулось с места. В кармане обнаружилась горстка семечек, пролежавших там уже бог знает сколько дней. Достав их, он галантно предложил угоститься даме.

Ленка приподняла брови, и вот тут-то наконец на лице ее проступило привычное выражение. Семечек она, конечно, не ела. Это было немного странно, потому что у молодежи в этом маленьком городке было любимым занятием посидеть вечером на лавочке возле дома, или на крыльце у третьей школы, или на ступеньках Дома культуры и как следует заплевать все, чтобы следы этих посиделок оставались у всех на виду еще несколько дней, до тех пор пока дворники не сгребут все своими лохматыми метлами. Но Ленка недавно отбелила зубы. Случилось это в мае, так что в школьной столовой она сознательно не заказывала себе кофе, и непрестанно твердила во всеуслышание, что у тех, кто пьет кофе, зубы становятся желтыми. Алешка вспомнил об этом и, отняв от нее протянутую руку с горстью крупных семян, принялся щелкать в одиночестве.

Уже потом, дома, лежа в своей кровати и вспоминая этот курьез, он подумал, что наверняка подсознательно старался избежать само собой разумеющегося поцелуя, который в выбранном месте и времени мог бы получиться очень красивым.

Алешка еще никого и никогда не целовал. Изреки подобное вслух кто-то из его знакомых, другие бы, несомненно, рассмеялись и отметили, что Воробей – один из самых опытных и хулиганистых ловеласов во всей школе. Ничего, что слегка помешан на учебе, но зато «настоящий мужик», и татуировка на правой руке – прямое тому подтверждение. Специально своим имиджем Алешка не занимался, но и не опровергал слухи, ходившие вокруг его персоны. Так даже удобнее, когда все «за своего» считают.

Провожая в тот вечер Ленку до дома, Алешка всю дорогу думал о своих занятиях. Жила она в центре, недалеко от рынка, так что с горы им пришлось вернуться на Алешкину улицу, а оттуда протопать еще минут двадцать (правда, уже по асфальтированной дороге), прежде чем они остановились у забора большого двухэтажного дома, на крыше которого поскрипывал резной флюгерный петух.

И снова возникла неловкая пауза. Ленка благодарила его за прекрасно проведенное время, а он ее за… за помытую посуду (ничего лучше придумать не смог). Когда настал роковой момент, улица осветилась фарами подъезжающего автомобиля, который очень кстати остановился возле Ленкиного дома. Из него вышел толстый мужчина в обрезанных по колено джинсах. Он достал из багажника какой-то тюк и, взвалив на плечо, попросил Ленку открыть ему калитку. Алешка понял, что это к ее отцу, и, воспользовавшись удачным моментом, заторопился домой, так и не свершив ожидаемого.

Теперь, лежа в кровати, он почувствовал, что щеки его пылают. Сами собой мысли его вернулись к прочитанному сегодня письму. Полежав еще немного и поняв, что сон не желает приходить, он встал с постели и включил планшет. Когда система загрузилась, он забил в поисковой строке «Стихи на английском языке» и стал копаться в образовавшихся ссылках. Среди всего многообразия Алешка увидел знакомую фамилию – Лонгфелло. Генри Лонгфелло. Кажется, Мария Максимовна что-то о нем рассказывала. Он открыл первый попавшийся сборник и пролистал его. Стихотворение под названием «Тайна моря» заинтересовало его.

Ah! what pleasant vision shaunt me

As I gaze upon the sea!

All the old romantic legends,

All my dreams, come back to me[2].

Текст стихотворения, несмотря на то что был написан на иностранном языке, понимался без проблем. Может, оттого, что уровень Алешкиного английского был достаточным для чтения поэзии. Ему почудилось, будто за окном и в самом деле расплескалось море. Фонари на их улице не горели, так что можно было воображать что угодно. Стихи ему понравились. Очень уж легко у поэта получилось передать свои восторженные ощущения. Даже как-то по-ребячьи. После «Тайны моря» он прочитал оставшиеся двадцать листов открывшегося документа и с чувством выполненного долга уснул.

Глава 3

Назавтра Ленка разбудила его своим смс-сообщением. В нем говорилось, что сегодня в шесть вечера они идут на день рождения Ленкиной подруги Светки. Вот тебе раз, не успел сходить погулять, как она тут же вообразила, будто они пара! Но разве не этого он хотел?

Часы показывали половину одиннадцатого. Ну и засиделся же он вчера. Стихи, словно написанные невидимой рукой, все еще стояли перед глазами. Босиком Алешка протопал на кухню. На столе стояли тарелка с творогом, фрукты, булочки, накрытые полотенцем от мух, и заварной чайничек. Умывшись и прихватив с собой книгу, Алешка удобно устроился посередине кухонного диванчика, закинув ноги на соседний стул (раз уж никто не видит), и, раскрыв на нужной странице книгу, принялся за еду.

Когда с творогом было покончено, мобильник зазвонил. Снова Ленка!

– Привет. Ты получил мое сообщение?

– Да.

– О подарке можешь не беспокоиться. Я еще на прошлой неделе купила. С тебя только цветы. Лучше розы. Семь, красных. Нет, белых. Знаешь, на длинной ножке. И попроси, чтоб шипы убрали.

– Хм… – Алешка не знал, как сказать, что не собирается идти с ней. Но ее, похоже, мало волновала его реакция.

– Так, мне сейчас некогда. У меня маникюр через пятнадцать минут. В общем, жду тебя в половине шестого. От меня поедем на такси. Все. Пока-пока. – на этих словах связь оборвалась.

Алешка снова погрузился в книгу, прихлебывая уже остывший чай, но через минуту снова отложил ее в сторону. Получается, что ему придется идти сегодня с Ленкой туда, где соберутся все их общие знакомые. В прошлом году он уже был на Светкином дне рождения. Правда, без пары. Тогда ее родители организовали празднество во времянке и ни разу не потревожили молодежь своим присутствием. Ох и веселились же все тогда! Он вернулся домой аж в половине четвертого. А что родители скажут, когда там почти вся параллель? Да к тому же каникулы.

С другой стороны, Мишка, ученик Марии Максимовны, наверняка не пропустит такое. А значит, можно узнать, что ему известно о желтых конвертах. А с Ленкой все как-нибудь само потом решится.

День сегодня был приятный, пасмурный. Не такой знойный, как все предыдущие, и после завтрака Алешке захотелось прогуляться. К тому же нужны цветы. Сделать это можно, кстати, у мамы в магазине. Зимой она торговать цветами не любила, а вот летом – охотно. Три-четыре широкие цветочные вазы торжественно располагались сразу за дверью магазина и не мешали основному товару.

Когда-то давно, когда у отца был старый автомобиль, называемый в народе «пирожок», они с мамой каждую неделю ездили за товаром в краевой центр. Тогда на рынке еще не держали крытых ларьков, так что им приходилось в начале каждого рабочего дня расставлять все на витринах, а к вечеру убирать обратно. И торговали бы они одеждой или косметикой – это куда ни шло, но посуда… Кастрюли, тарелки и горшки весили немало, так что труд был по-настоящему тяжелый. Потом маме надоело, и она ушла работать по специальности в аптеку. Но платили там очень мало. Теперь все было гораздо проще. У отца была собственная грузовая машина с водителем, выполняющим по совместительству обязанности грузчика. Так что за товаром он ездил только раз в месяц и в один день разом пополнял ассортимент всех торговых точек. Маме оставалось только стоять за прилавком, хотя при желании она могла бы и этого не делать. Отец, например, сам уже давно не торговал, считая это пройденным в жизни этапом. Обычно он «налаживал связи». Частенько засиживался в кабинете директора рынка, навещал дядю Вову, водил дружбу с администрацией города – словом, делал все, чтобы (подобно другим малым предпринимателям) его точки не страдали от внезапных проверок и «жалоб».

Дорога к рынку проходила по главной городской улице. Асфальт здесь был получше, чем в остальных частях города. Имелись даже глубокие ливневые стоки, которые год назад оградили узорчатым кованым заборчиком. Слишком уж часто прежде в них падали по ночам поздние прохожие. В тени домов сидели старики и старухи, так что Алешке приходилось здороваться через каждые десять метров. Он думал о том, как (наверняка!) хорошо будет жить в большом городе, где тебя никто не знает, ездить в метро, уткнувшись в книгу, ожидая свою станцию, гулять вечерами по широким мостовым и набережным. И везде – жизнь, везде – неизведанное!

Дойдя до рынка, где торговали кроликами, курами и другими живыми созданиями, пройдя вещевые ряды, за которыми следовали хозтовары, Алешка встретил несколько ребят из класса. Те спросили, идет ли он к Светке. Оказалось, что в этом году соберется компания гораздо больше прошлогодней (хотя куда уж больше?!). По слухам, Светка пригласила даже «маханских». Алешка поморщился. Он знал, что Колючий ни за что больше не станет провоцировать его на драку. Но все равно видеть его с дружками не хотелось.

Когда Алешка зашел к маме в магазин, она как раз прощалась с клиенткой. Заслоняющая собой прилавок и маму грузная тетя укладывала в свою сумку на колесиках коробки с уже упакованной посудой. Чтобы разойтись с ней в дверях, Алешке пришлось выйти обратно на улицу. Сначала разузнав, что любимый сын ел на завтрак, мама направилась к вазам с цветами и начала выбирать белые розы на длинных ножках. Не стоило большого труда догадаться, откуда она узнала о цветах.

– Ленка заходила? – сквозь зубы спросил Алешка.

– Да. Она делала маникюр тут рядом в «Меридиане». Ой, какая же она все-таки красавица. Всегда такая ухоженная. Другой такой девочки во всем городе не сыщешь.

– Можешь ее удочерить, – язвительно проговорил Алешка.

– Я подумаю.

В этот момент в магазин зашли люди, и это спасло Алешку от дальнейших разговоров о Ленке.

– Я сегодня буду поздно, – предупредил он, направляясь к двери.

– Телефон не забудь зарядить, – крикнула вдогонку мама.

Остаток дня пролетел незаметно. Сначала Алешка повторял историю. Сложнее всего ему запоминались даты. Хотя, наверное, узнав этот факт, одноклассники ни за что не поверили бы. Написав последний майский тест на единственную в классе пятерку, Алешка моментально перешел в ранг недосягаемых гениев, которые ничего не учат, а только черпают знания, подключаясь к невидимому космическому разуму. Теперь же он перекладывал самодельные карточки из одной части тетради в другую и с усердием пытался вспомнить годы жизни Юрия Долгорукого.

Фокус, подсмотренный Алешкой в одном you-tube-ролике заключался в том, чтобы разделить все существующие исторические даты (на самом деле не все, а как минимум те, что пригодятся на ЕГЭ) на три группы. В первую входили даты, которые он знал очень плохо или не знал вовсе. Они помещались в специальный кармашек, сделанный из склеенного наполовину листа тетради. Во вторую группу входили даты, которые Алешка уже выучил, но иногда путал. Для них тоже предусматривался свой кармашек. А в третью группу входили те, что он мог назвать даже среди ночи, как, например, Куликовская битва. Эти листочки лежали отдельно от остальных во вклеенном в тетрадь конверте. Даты из первого кармашка необходимо было повторять ежедневно. Обычно он делал это дважды в день – утром и вечером. Когда какая-то дата запоминалась лучше других, она переходила во второй кармашек. Карточки из этого отсека повторялись один раз в неделю. И наконец, третий (к счастью, уже самый большой) карман-конверт Алеша вскрывал раз в месяц и повторял даты из него очень внимательно, выделяя на это занятие несколько часов.

После истории времени оставалось совсем немного, так что Алешка решил повторить новые английские слова. И снова мысли его вернулись к желтым конвертам. Возможно ли, чтобы кто-то не ради шутки написал ему эти письма? Как любит повторять папа: «за сложным и на первый взгляд закрученным сюжетом всегда кроется до банального простое решение».

Когда часы на кухне пробили пять, он отложил книжки в сторону и стал одеваться. Пришлось некоторое время постоять с двумя майками в руках, выбирая, какая будет лучше смотреться на фоне Ленкиного (сто процентов) самого ослепительного платья. В конце концов, отдав предпочтение однотонной болотной футболке с маленькой красной надписью на латинице у воротника, он натянул штаны со здоровенными карманами и, засунув ноги в «конверсы»[3] (в школе такие, кроме него, были только у Виталика Антонова), захватив букет роз, вышел на улицу.

Можно, конечно, было поехать за Ленкой сразу на такси. Но получалось не очень выгодно. Как и все девчонки, она могла, вместо обещанных пяти минут, собираться еще полчаса, а он бы все это время просто следил за тем, как тикает счетчик и улетают в трубу его карманные деньги. У Алешки с родителями еще с девятого класса появилось соглашение по поводу карманных денег. Их ему выдавали разом в начале месяца, и он мог потратить все за один день или попытаться скопить на что-то стоящее. При этом крупные покупки, вроде одежды, школьных принадлежностей и путешествий, в эту сумму конечно же не входили. Так родители пытались приучить сына планировать свой бюджет. И, надо сказать, выходило гораздо удобней, чем если бы он ежедневно клянчил на то на се, как маленький.

Ровно в половине шестого Алешка оказался у Ленкиного дома. Поразмыслив немного, стоит ли нажимать на звонок над калиткой, он выбрал мобильник. Долго никто не отвечал. Наконец послышался ее голос:

– Ты уже подъехал? – вот так прямо, без предисловий.

– Да. Ты скоро?

– Выхожу.

Алешка набрал номер такси. Так как в городе работала одна-единственная компания, в этот пятничный вечер свободных машин не было. Как сообщал оператор, до ближайшего времени подачи машины ждать нужно было минимум полчаса. Алешка пытался предугадать реакцию своей спутницы, но ее взгляд был красноречивее любых слов. Сегодня на Ленке было очень короткое серебристое платье и такие же сверкающие босоножки на высоченном каблуке. Любая другая на ее месте непременно заслужила бы себе прозвище «стразина» или «сорока», но только не Ленка. Наверняка это платье стоило больше, чем могла себе позволить любая девочка из тех, что придут сегодня на вечеринку, включая и саму именинницу.

Не до конца отдавая себе отчет в том, что вылетает у него изо рта, Алешка вдруг предложил:

– А знаешь… если ты возьмешь шлепки, я имею в виду, на каблуках тебе, наверное, неудобно будет, мы можем пешком дойти до Светки. Хочешь, я понесу твои туфли в пакете? А там переобуешься.

– Шутник, – резко отрезала она и, развернувшись, направилась в сторону своего дома. Не оборачиваясь, она добавила: – Так и будешь там топтаться? Подождем такси дома.

От вчерашней милой и покладистой девочки, которая с готовностью помогала Алешкиной маме с посудой, не осталось и следа. Но ему, по большому счету, было все равно, так что, проглотив этот раздраженный тон, он последовал за своей «дамой сердца».

Из родных дома у Ленки была только старшая сестра. Вику Алешка знал очень хорошо. Ему всегда казалось, что кого-то из этих двоих явно должны были удочерить, настолько невероятным казалось их внешнее различие. Вике было около тридцати. Она работала в местной аптеке (кстати, в начале своей карьеры – вместе с Алешкиной мамой), почти не красилась, вечера проводила дома и вообще выглядела как омоложенная копия старухи, которой каким-то чудом удалось сохранить гладкую кожу, но при этом усталость, скопившаяся за десятки прожитых лет, все равно брала свое. Ленка очень стеснялась Вику и не упускала возможности, чтобы не подколоть ее в присутствии своих друзей. Знала ли та об этом? Скорее всего, да, но ее мало волновало мнение сестры.

По телевизору шла какая-то знакомая передача (названия Алешка вспомнить никак не мог), так что он просто кивнул Вике, которая смерила его долгим пристальным взглядом, и прошагал за Ленкой в ее комнату.

Что это была за комната! Прежде Алешка и подумать не мог, что так можно жить. Во-первых, комната была просто огромная. Да, конечно, его собственный дом не отличался размерами от Ленкиного. В нем была большая гостиная, большая кухня-столовая, еще бо́льшая родительская спальня и несколько комнат для гостей. Здесь же сразу было понятно, кто в доме хозяин. В Ленкиной комнате можно было запросто устроить футбольный матч, собрав целую толпу болельщиков, или расставить лунки для гольфа.

Возле панорамного окна, которое выходило во двор, стояла королевская кровать, накрытая кислотным розовым покрывалом. С карнизов вместе с легким тюлем свисали нитки крупного и мелкого жемчуга, «бусы», как окрестил их про себя Алешка. Такие же «бусы» обрамляли несколько картин в толстых металлических рамах с изображениями знаменитостей, а также изогнутый торшер в виде цветка лотоса. В комнате отчего-то не было стола для уроков. Зато в одном конце стоял низенький стеклянный столик, на котором стояла косметика и лежало несколько журналов, а у противоположной стены, меж двух бесформенных мешкообразных кресел, примостилась квадратная тумба, больше напоминающая табурет, к которому приделали дверцы.

Ленка уселась на кровать и устремила свой взгляд на гостя. Было заметно, что его изумление ей приятно. После некоторого молчания она произнесла:

– Даже хорошо, что такси запаздывает. У нас есть немного времени, чтобы побыть вдвоем.

Алешке не понравилось то, как она это сказала, и, чтобы сменить тему, он повернулся к картинам:

– Этот похож на Элвиса Пресли. Тебе что, нравится его творчество?

Ленка состроила такое лицо, словно ответ был очевиден, и продолжила:

– Леш, у нас же все серьезно?

– Э-э-э…

– Ну а как иначе? Мы сейчас вместе, поступать будем в один город, может, даже в один вуз. («Чего?!» – Алешка чуть не рухнул на месте.) Это даже хорошо, что мы сошлись, потому что выбирать надо среди своих. Колючий парень, конечно, неплохой, но нам с тобой не ровня. Твой папа, кажется, еще один магазин скоро откроет? Мне так родители сказали…

Разговор начинал напрягать Алешку. Ее честолюбивое стремление спланировать их будущее никак не вязалось с его личными планами. Ленка встала с кровати и подошла к нему очень близко, стирая все допустимые границы личного пространства.

– Я говорю о том, – продолжила она, – что раз у нас все серьезно, значит, можно позволить себе больше. Ты понимаешь, о чем я?

В это мгновение мобильник спасительно затрезвонил. Алешка снял трубку и с радостью сообщил, что подъехало такси. На пятнадцать минут раньше положенного. Ленка моментально забыла только что сказанное и подошла к зеркалу, чтобы еще раз убедиться в собственном совершенстве.

По дороге к Светке они молчали. Музыка играла так громко, что ее невозможно было перекричать. Подъезжая к дому, они обогнали несколько ребят из школы, так что выход Ленки из такси с Алешкиной галантной подачей руки оказался эффектным, да еще и при свидетелях. Из времянки раздавалась музыка. Сама именинница выскочила навстречу гостям и с радостью принялась выхватывать у всех цветы и подарки. Ленку она окинула почти незаметным завистливым взглядом (наверное, если бы она могла, то не приглашала бы ее), но через секунду снова широко и радушно улыбалась.

Внутри уже собралась приличная компания. С прошлого года родители Светки перестроили времянку. Теперь у одной ее стороны располагались двери, выходящие на мощеную площадку, где стояли столы с закусками. «Бредовая мода – копировать западные фильмы, – подумал Алешка. – Еды много, а есть нечего».

– О, у тебя прием без рассадки? – не замедлила проявить свою осведомленность Ленка. – Молодец. Не то что эта старина, салаты всякие, окрошки.

Светка согласно кивнула и довольная ушла относить подарки. В одной из двух комнат времянки Алешка обнаружил Мишку, ради которого, собственно, он и согласился прийти сюда. Тот втихаря уплетал что-то и при этом рассматривал журнал с коллекционными авто. Знакомому он обрадовался:

– О, здорово, Воробей! Сечешь, «лексус» пятьдесят второго. А? Вот это тема!

– Да, круто. – Алешка не знал, как ему лучше начать. – Слушай, Миш, а у тебя с английским как?

– Ничо. – Мишка снова принялся что-то втолковывать товарищу про машины.

– Нет, я имею в виду, как тебе занятия у Марии Максимовны?

– Да, говорю же, ничо. Ты поменяться, что ли, хочешь временем? Извини, брат, у меня только вторник и четверг, в другие дни…

Алешка решил больше не темнить:

– Что тебе известно про желтые конверты?

Эта первая секундная реакция Мишки была очень важна. По ней Алешка хотел определить, известно ли тому о письмах или же он будет удивлен. Реакция была более чем откровенной.

У Мишки вытянулось лицо в трубочку, и он заржал, как сумасшедший:

– Э, брат, ты брось. Я таким не балуюсь и тебе не советую. Знаешь, мозги, говорят, через год отсыхают.

– Какие мозги? – не понял Алешка.

– Обыкновенные. С извилинами. Стоп, нет, там, кажется, не желтые конверты, а как-то по-другому называлось. Что-то типа «желтая почта». Нет, «желтая плесень». Точно, «желтая плесень».

Алешка понял, что о конвертах Мишка ничего не знает. Ну хотя бы одного человека можно было вычеркнуть из списка. Оставалось трое.

В этот момент к ним подошли еще несколько ребят из школы. Разговор касался «маханских» пацанов, которые скоро должны были прийти. Все слегка подтрунивали над Алешкой, ожидая, что он снова проявит себя. И хотя кроме того, что его забрали в отделение полиции, иных поводов для хвастовства в тот памятный вечер в «Клетке» не имелось, все равно было приятно. Нарушая сформировавшуюся вокруг Алешки компанию, Ленка подошла и подхватила его под руку. Окружающие этот жест оценили. Теперь сказать, что они не пара, означало почти нарушить ход мировой истории.

«Маханские» появились только к десяти. Надо отдать должное соседям Светки, которые ни разу до этого времени не пожаловались на громкую музыку, разрывавшую теплый летний воздух прямиком из огромной колонки, которую для усиления звукового эффекта вытащили под навес к столу. Колючий не смотрел в сторону Алешки. Наверное, жалел, что забрали тогда не его. Теперь он вроде как ухаживал за именинницей. Не случайно же она пригласила его с товарищами.

Натанцевавшись и все-таки ухитрившись наесться даже при отсутствии салатов, к двенадцати часам гости потихоньку начали расходиться. Раньше, чем в прошлом году. Может, гости слегка повзрослели? Праздник и в самом деле прошел неплохо. Алешке так хотелось прогуляться сейчас с ребятами по парку, забраться, как раньше, на какую-нибудь закрытую карусель, растолкать ее хоть немного и посмеяться во весь голос, зная, что, кроме них, в парке нет ни одной живой души. Но Ленка, как балласт, стояла над душой в ожидании, когда же он вызовет такси.

– Можно сейчас в бар двинуть. Туда многие из наших собираются.

– Не-е, не хочу проблем, – отрезал Алешка, – если засекут, что нам нет восемнадцати, сразу кипиш поднимут…

– Воробей, ну чего ты такой скучный! – недовольно пробурчала она.

«Кто еще из нас скучный», – подумал Алешка, глядя на ее туфли, не предназначенные для ходьбы. Оказалось, что еще некоторым ребятам с ними по пути, так что в такси они ехали не одни. В свете редких фонарей у Ленки было такое недовольное лицо, что Алешка невольно представил ее в виде героини детского мультфильма – расфуфыренную, но отчего-то надутую, как помидор. Он слегка хихикнул.

Высадив Ленку и чмокнув ее по-дружески на прощание в щеку, Алешка забрался обратно в машину. Раз уж нашлись те, кто жил дальше него, можно было доехать до дома с комфортом.

Нет, эту романтическую повесть стоило заканчивать. Иначе его последние летние дни так и пройдут в изворотах и недовольстве.

Дома он скинул с себя одежду и, не умываясь, завалился на постель, чтобы заснуть безмятежным сном. Таким, какой бывает только в семнадцать лет.

Глава 4

До четверга следующая неделя неслась с необыкновенной скоростью. А потом время словно остановилось. В понедельник Алешка ездил к историку, а после пошел в гости к Рамзесу. тот только что вернулся с Черноморского побережья (где отдыхал вместе с родителями) и на все лады хвастался, что бо́льшую часть времени якобы «охотился на разных цыпочек» в одиночестве. Алешка охотно делал вид, что верит услышанному. Вместе они долго сидели на крыльце Рамзесова дома и обсуждали все, что случилось в городе за прошедшие дни.

Во вторник Мария Максимовна, как всегда, радушно встречала Алешку в доме, пахнущем свежей краской (она как раз затеяла ремонт), и рассказывала о сложных будущих временах английского глагола. Как ни всматривался Алешка в зазор под сервантом, но так и не смог обнаружить там никаких конвертов. В какой-то момент он даже попытался крепко зажмуриться, а потом, открыв глаза, снова посмотрел на привычное место. Но, увы, ничего не изменилось. Интересно, что он пытался доказать себе таким образом?

Вечером мама испекла яблочный пирог, а к ужину приехали папины родственники – дядя Толя, тетя Лариса и их младший сын Егорка. Он как тайфун ворвался в Алешкину комнату, и стоило больших усилий не дать ему разворошить школьные учебники и тетради. Никто не нанимал Алешку в няньки, просто это как бы подразумевалось само собой. Егорка для своих пяти лет был слишком уж непоседливым мальчиком.

В среду снова была история. Незапланированное занятие. Кто-то из учеников заболел, и историк, энтузиаст своего дела, предложил Воробьеву прийти на дополнительный бесплатный урок. Обратно Алешка ехал уже сам, без отца, так что пришлось жариться полчаса на остановке, а затем еще сорок минут трястись в душной маршрутке. Так что домой он добрался совсем обессиленный. Жара в этот день стояла египетская.

Ну а в четверг, проснувшись в самом боевом настроении, Алешка, не завтракая, взялся за учебники и только к десяти часам понял, что еще даже не умывался. К Марии Максимовне он шел, слушая в плеере «Джона Картера»[4] в оригинале на английском, и так увлекся, что чуть было не забрел в лес, вместо того чтобы повернуть к дому англичанки.

К своему удивлению, Марию Максимовну Алешка обнаружил в таком виде, словно она вот-вот собиралась уходить из дома. Увидев его лохматую голову, высовывающуюся из-за приоткрытой калитки, она принялась извиняться, что совсем не уследила за временем, и предложила Алешке немного подождать ее, пока она на полчасика сбегает по своим делам. Он никуда не торопился.

– На кухне кексы и компот, – сказала она и скрылась за воротами, цокая каблучками по заасфальтированной дорожке сада.

Как только учительница ушла, Алешка, позабыв про кексы, бросился в комнату и – о чудо! – обнаружил под сервантом долгожданный желтый конверт. Теперь можно было не переживать, что его застукают, так что Алешка налил себе компота и уселся на диван с письмом в руках.

Алексей!

Надеюсь, ты не сбавляешь темпов. Я тут недавно узнала, что, оказывается, в МГИМО конкурс на некоторые специальности может превышать пятьдесят человек на место. И это при том, что у них очень высокие баллы ЕГЭ. Внутренний университетский экзамен – это и хорошо, и (с другой стороны) не очень, потому что ты до самого конца пребываешь в неизвестности.

Я вот размышляла, если бы мне предстояло выбирать, чем заняться после школы, что бы я выбрала? Так сложно. Мне бы, наверное, захотелось быть кем-то необыкновенным: художником, певицей, да хоть мастером-стеклодувом… Нет, с последним я, кажется, слегка перегнула. А еще интересно изучать всякие старинные тексты на санскрите, латыни или мандарине[5]. Только представь: огромная темная библиотека, время давно перевалило за полночь, а ты все сидишь и готовишься к экзамену. (Нет, я не фанат Гарри Поттера.) Но мне вряд ли удастся когда-нибудь выбирать. Весь мой мир – это моя электронная книга. Никаких денег бы не хватило покупать мне бумажные. Потому что одна прочитанная книга в день – это уже целый капитал. Вот, кстати, только что прочла «Над пропастью во ржи»[6]. Признаюсь, пожалела о бесцельно потраченном времени. Может, у меня просто ума не хватает все понять.

Мне бы хотелось знать, какие книги ты читаешь. Если бы я только обладала даром телекинеза… Да будь у меня такой дар, жизнь многих людей стала бы гораздо проще.

До скорой встречи, М. О.

Алешка отложил письмо в сторону. Такая ничего не значащая писанина, а все же внутри у него от каждой строчки появлялось какое-то новое, незнакомое прежде чувство. Оторвав взгляд от текста, он оглянулся, словно стараясь увидеть спрятавшегося отправителя. Нет, если окажется, что никто из учеников Марии Максимовны к этому не причастен, выходит, что разгадку надо искать с другой стороны.

Вскоре англичанка вернулась. Алешка заметил торчащий из ее сумки фирменный аптечный пакетик. И как, интересно, она успела так быстро сгонять до центра и обратно? Вблизи ее дома аптек точно не было. Занятие прошло, как обычно, хорошо, но Алешка видел, что Мария Максимовна чем-то расстроена. Уже собирая свои тетради обратно в рюкзак, он спросил ее об этом.

– Ничего, Лешенька, спасибо, – ответила она.

Было видно, что дальше развивать тему ей не хотелось.

Вернувшись домой, Алешка достал из рюкзака телефон, который еще перед занятием переключил на беззвучный режим. На экране светилось несколько сообщений. Два от Ленки, одно от Рамзеса и еще несколько с незнакомого номера. Найти смысл в Ленкиных словах было нельзя. Она просто сообщала, что сегодня купила себе новое платье, что собирается перекрасить волосы в каштановый цвет… Интересно, она вообще думает о чем-то, кроме собственной внешности? Рамзес напоминал, что на вечер у них запланированы «большие» дела. Отец наконец разрешил ему покататься на старой дедовой «шестерке». А потому первым делом срочно надо ехать на Соленое озеро, что в двадцати километрах от города. Ближе были только лягушатники. А на Соленом имелась своя дискотека и разные кафешки. И хотя сегодня был только четверг, а не пятница или суббота, все равно требовалось испробовать дедов агрегат в действии. Разумеется, папа Рамзеса об этом ничего не знал, уверенный, что сын не уедет дальше ближайших двух-трех улиц.

Но интереснее всего оказались два сообщения от неизвестного абонента. Какая-то девушка «забивала Алешке стрелку» на субботу, иными словами, приглашала его на свидание. Такой поворот событий становился интересным, ведь Алешка уже и не ожидал получить от отправительницы желтых конвертов хоть какое-то подтверждение ее реального существования. Очевидно же, что тот, кто писал ему письма, теперь, изменив тактику, пытается встретиться с ним лично. Быть может, она набралась смелости? И потом… очень уж любопытно звучало в последнем письме «…если бы мне предстояло выбирать, чем заняться после школы…». Так ведь обычно не говорят. Не девятнадцатый же век! Каждый сам выбирает, сам решает. Конечно, кто-то, как, например, родители Рамзеса, может очень активно подталкивать чадо к юриспруденции, оттого что оба его дядьки добились в этой области определенных успехов. Но все равно, если бы он сам не хотел, то никогда не стал бы готовиться именно к этой специальности.

Около восьми «шестерка» с грохотом подкатила к Алешкиному дому. Так как окна его комнаты, расположенные сразу над столом, выходили на улицу, он увидел, как светится лицо Рамзеса, сидящего за рулем почти своей и почти исправной машины. Таким довольным он видел друга в последний раз после футбольного матча, когда их команда (единственный раз за всю историю!) обыграла команду краевого центра.

Алешка закрыл сборник тестовых заданий по истории и, прихватив рюкзак, направился к двери. Родители сидели в гостиной и смотрели какой-то фильм.

– Не допоздна, – только и сказала мама, не отрываясь от экрана. Папа дремал рядом.

Алешка забрался на переднее сиденье, и «шестерка» покатила по холмистым улочкам города. Не было ничего проще, чем выехать на центральную трассу и через каких-то пятнадцать минут по ровной дороге добраться до озера. Но, во-первых, сразу за городом находился пост ГАИ, и, во-вторых, у Рамзеса не было прав. Так что объезд всех опасных участков представлялся наиболее правильным решением. Район, называемый в народе Орешки, почти вплотную примыкал к городу, но по сути являлся самостоятельным населенным пунктом. Алешка вспомнил, что здесь жил один из четырех «подозреваемых» учеников Марии Максимовны.

– Слушай, а ты не помнишь, где живет Степа? Ну этот, из 10 «В».

– Знаю. Моя матушка у его матушки ногти красит. Это здесь, недалеко. А тебе он зачем?

– Давай так, ты пока к его дому кати, а я тебе все по порядку расскажу.

И Алешка рассказал. Как-никак они были лучшими друзьями. Хоть и ругались иногда. А друзья обычно делятся такими историями. Когда он закончил, они как раз подъехали к маленькому одноэтажному домику с беседкой, увитой виноградной лозой. Громко залаяли собаки: сначала одна, а потом еще несколько по всей округе. Из Степкиного двора пахло шашлыками.

– Только давай по-быстрому, – облизываясь, проговорил Рамзес, который уже мысленно был в одной из шашлычных на Соленом озере.

– Мне и пяти минут хватит, – пробурчал Алешка, выходя из машины.

Звонка над калиткой не имелось, так что пришлось громко позвать, прямо как в детстве:

– Степа! Степа! Степа!

После этого послышалось шлепанье тапочек по двору, а потом показался и сам Степа. Только вышел он не через калитку, а почему-то забрался на ажурный заборчик палисадника и оттуда с удивлением таращился на незваного гостя:

– Тебе чего?

– Ничего. Дело есть. Можешь выйти?

Степа нехотя спрыгнул с забора и скрылся из виду. Через мгновение он уже стоял на улице в проеме калитки. На нем были странные цветастые, похожие на девчачьи шорты и белая майка. «Теперь понятно, почему он не захотел выходить». Со Степой Алешке не хотелось юлить, да и времени особо не было. Так что он начал с главного:

– Что тебе известно про желтые конверты?

– Про какие еще конверты? – слегка растерявшись, спросил Степа. В голосе звучала нерешительность.

– Не ломай комедию, – начал напирать Алешка, нависнув над мальчиком, который почти на целую голову был ниже него. – Я же знаю, что это какой-то розыгрыш. Кто тебя попросил? Отвечай! Что тебе известно?

Разумеется, бить Степку он не собирался. Но припугнуть было нужно. Так что для большей убедительности Алешка сделал разъяренное (как ему показалось) лицо.

Ответчик не выдержал:

– Ладно, хватит из себя героя строить. Я скажу, но не потому, что стукач. Просто так правильно будет. Это Колючий.

– Что – Колючий? – Алешка почувствовал, как разочарование наполняет его душу.

– Придумал все Колючий. Я вообще-то и сам не все знаю. Просто слышал, как пацаны сегодня говорили…

– В смысле, ты не знаешь? Как же Колючий тогда доставлял эти письма в дом Марии Максимовны?

– Какие еще письма? Я тебе про розыгрыш. Стоп… – Степка замолчал. – Я, кажись, лишнего сболтнул.

Теперь уже Алешка сам ничего не понимал.

– Если ты сейчас же мне все не расскажешь, обещаю тебе в сентябре полное презрение окружающих. И не спрашивай, как я это устрою.

– Ладно. Я только знаю, что на днях Колючий хвастался своим, что решил тебя развести на какое-то там свидание. Ну типа написать тебе от имени девчонки, дождаться, когда ты придешь, и подстроить так, чтобы Ленка увидела.

– Значит, про письма у Марии Максимовны тебе ничего не известно?

– Да какие еще письма?! – Степка честными глазами смотрел снизу вверх на своего обвинителя.

– Фух. – у Алешки отлегло от сердца. Разумеется, план, задуманный Колючим, был мерзковатым, но зато он никакого отношения не имел к той, кому принадлежали письма.

– Ладно, Степ, отдыхай. И давай оставим то, что ты мне сейчас сказал, в секрете. Тебе ведь тоже от Колючего проблем не надо.

Алешка развернулся и направился к машине. Рамзес уже завел мотор. Когда они отъезжали от Степкиного двора, тот все еще стоял на улице, заложив руки в карманы своих девчачьих шорт.

* * *

«Своих» на озере было немного. Пара девчат из параллели, да и те с родителями. Так что друзья, искупавшись, прямо с полотенцами на плечах направились в шашлычную и, как взрослые, заказали себе целую гору шашлыков, картошки и колы в придачу. За соседним столиком сидела огромная компания «пенсионеров», то есть тех, у кого наверняка были свои семьи и дети и еще огромные животы, бесформенные и похожие на подставки для блюд.

Наевшись втрое меньшим, чем предполагалось, Рамзес сидел, облокотившись на стол, и философствовал, подперев щеку рукой:

– Все-таки я тебя не понимаю. Да, ты крутяк, с этим никто не спорит. Но чтобы Ленку отшивать? Это уж вообще беспредел!

– Забирай, – смеясь, предложил Алешка. – А что, я серьезно. Теперь у тебя вон и тачка есть. Все, как она любит.

– Тачка-то есть, да формат не тот. Вот был бы «мерс» или хотя бы «Калина».

– А если она такая разборчивая, то зачем, вот ответь мне, зачем она нам сдалась? Зачем она вообще кому-то сдалась?

– Это, брат, называется инстинкт.

Задумавшись об инстинктах, Алешка подумал, что если уж совсем откровенно, то ему сейчас больше хотелось бы оказаться дома рядом со своими книжками. Когда на кону поступление в один из лучших вузов страны, тут уже и гулянки, и озеро, и даже вечер в компании лучшего друга – все отходит на второй план.

Они посидели еще немного, но отдыхать вдвоем было не очень весело, и ребята решили не затягивать отдых и вернуться домой пораньше. Оказавшись в своей комнате, Алешка снова принялся решать варианты ЕГЭ. Папа вошел к нему без стука. Наверное, просто забыл об этой договоренности, хотя раньше такого не случалось. Он сел на краешек кровати и молча уставился на сына. Алешка отложил в сторону книгу и тоже стал смотреть на отца, ожидая, о чем тот хочет поговорить.

– Сын, – в голосе слышались сентиментальные нотки, – ты у меня молоток отбойный. Молодчина. Признаться, даже не ожидал. Я вот что подумал, может, нам заменить Марию Максимовну на кого-то из краевого центра? В смысле, у нее английский отличный, спору нет. Но там все-таки вузы. Ну ее, эту работу. Буду тебя два, а если надо и три раза в неделю возить. Что тут ехать-то? Всего восемьдесят километров. Нам ведь один год остался. Что скажешь?

Что Алешка мог сказать? Конечно, в словах отца имелась определенная логика. Не все его знакомые могли позволить себе учиться у вузовских репетиторов. Но только как-то не очень вовремя оказалось это предложение.

– Идея мне нравится, – честно проговорил Алешка. – Но, может, к осени? А то как-то неудобно, Мария Максимовна рассчитывает на меня. У нее всего пять учеников.

– Сын, – серьезно проговорил отец, – ты запомни, пожалуйста, одну вещь: когда дело касается твоего будущего, такого, какое ты сам запланировал, тут надо думать прежде всего о том, что будет полезней тебе. Я не говорю, что нужно по головам идти, но где-то около того. Ты меня понимаешь?

– Да.

– Ты сам знаешь, что все краевые университеты тебя с руками и ногами оторвут. А оно нам надо?

– Не надо.

– То-то и оно, что не надо. Ладно, учись. Разберемся. – и потрепав сына по волосам, отец вышел из комнаты.

Алешка снова уткнулся в книги. В эту ночь он и не заметил, как засиделся до рассвета. Только когда у соседей начали горланить первые петухи, он в изнеможении рухнул на неразобранную кровать.

Глава 5

«Каждое лето родители просто обязаны вывозить своих детей на море!» Этот незыблемый тезис прочно въелся в Алешкино сознание с раннего детства, когда они отдыхали под Анапой, сначала в палатках, потом в вагончиках и деревянных домиках, а уж затем в санаториях и отелях, расположенных на противоположном черноморском берегу.

В течение целого года семья Воробьевых не позволяла себе отдых. Такая уж штука бизнес – когда имеешь торговые точки с работниками в придачу, приходится смотреть в оба. Ни спать, ни есть, а только смотреть, чтобы все делалось по правилам. К заслуженным двум неделям отпуска на морском берегу родители Алешки обычно начинали готовиться еще с весны. К августу в городе, по обыкновению, народу становилось меньше. Все разъезжались, и папа мог с чуть менее тяжелым сердцем оставить без присмотра свои владения.

Мама зашла в комнату Алешки и как всегда застала сына за учебниками. В руках она держала маленький блокнотик и ручку:

– Сынок, ты сейчас не сильно занят?

– Нет, мам. Что такое? – Алешка оторвался от книги и посмотрел на нее.

– Давай посмотрим, что тебе нужно докупить к морю. Кажется, сланцы уже маленькие, и кепка смотрится, как будто ее еще во времена Второй мировой носили.

– Мам, я как раз хотел с тобой об этом поговорить.

– Майки там разные, шорты – это само собой. Пойдем к тете Вере, у нее все разом и подберешь…

– Нет, я не об этом. Слушай, вы не будете против, если я в этом году не поеду с вами? Вам так даже лучше будет. Отдохнете вдвоем. – лучше было не откладывать этот разговор, но Алешка понимал, что папа не сможет чувствовать себя в полной мере счастливым, если не вывезет своего единственного отпрыска на море в последнее школьное лето. Кто знает, как сильно его потом затянет столичная жизнь?

Мама выглядела растерянной:

– Ты что, уже не хочешь отдыхать с родителями? Папа в этом году так и подумал, ты уже взрослый, захочешь побольше свободы. Так в нашем отеле отличная программа для молодежи! Можешь с нами встречаться только за завтраками. Познакомишься там с ребятами, как раз попрактикуешь английский.

– Это заманчивое предложение. Но вряд ли это поможет мне сдать ЕГЭ по английскому. Практика – вещь хорошая, а мне нужна система, понимаешь? Тут дело не в том, будь я даже англичанин, все равно мог бы не сдать. Вот Мария Максимовна говорит, что она знает одну девушку, которая прожила в Лондоне пять лет, а ЕГЭ сдать не сумела. Потому что не готовилась.

– Глупость какая! Мне иногда кажется, то эта твоя Мария Максимовна с луны свалилась. Ну как человек, который знает английский, может не сдать по нему экзамен?

– Мам, да нам и на других предметах учителя говорили, что ЕГЭ без подготовки даже профессор не сдаст.

– Ну не буду с тобой спорить. Ты точно думаешь, что тебе будет лучше остаться дома?

– Да. Может, сама с папой поговоришь? – в душе Алешка надеялся, что отец примет его позицию, ведь чего только не положишь на алтарь такого… Нет, ТАКОГО университета!

К счастью, все прошло удачно. Отец даже похвалил его за умение жертвовать удовольствиями ради достижения поставленных целей. Оставшиеся дни до отъезда родителей прошли в необыкновенной суете. В пятницу мама не пошла на работу и до самого вечера простояла у плиты, заготавливая пропитание впрок для «беспризорного» сына.

Глядя на то, с какой живостью забиваются полки холодильника, Алешка даже задумался, а не закатить ли ему вечеринку. Чего уж зря продуктам пропадать? Здесь были и пирожки, и замороженные блинчики, и контейнеры с заранее расфасованными порциями гарнира и мяса, и даже нарезанные колбасно-сырные тарелки. Словом, всего этого хватило бы для целого класса. Мама очень переживала. И даже когда у забора остановилась машина дяди Жоры, который должен был везти родителей в аэропорт краевого центра, мама все еще металась по кухне и проверяла, все ли уложено правильно и не пропадет ли за две недели ее стряпня. На холодильник она прикрепила белый листок бумаги, на котором было подробно расписано, в какой последовательности необходимо съедать продукты: копченое и квашеное – последним, а жареное, вареное и салаты – в первую неделю. На всякий случай в морозильнике имелись еще и пельмени. Но мама почему-то была уверена, что Алешка не сумеет их отварить. Это ведь не микроволновка: поставил, включил и готово.

Папа задорно махнул сыну рукой на прощание:

– Не шали тут!

Алешка пожал плечами. Шалить он точно не собирался. Когда родители уехали, у него на душе появилось странное, небывалое прежде чувство. Вот он один в большом доме. Один, и никто не станет контролировать, когда он возвращается домой и смотрит ли телевизор в половине пятого утра. Вот так и студенческая жизнь: ты один в чужом городе, ни родных, ни близких друзей, только новые приятели, и делаешь что хочешь. Но чего же ему на самом деле хотелось?

Он вернулся к учебникам, но, скользя глазами по страницам потрепанных библиотечных книг, в конце концов понял, что сегодня ему собраться с мыслями так и не удастся. Он не сомневался в том, что решение остаться дома и пропустить роскошный, полный приятных ощущений отдых в Турции было принято им осознанно. Нужно только не валять дурака, а серьезно заниматься все эти дни. Разве что пару раз сходить в «Клетку» и вернуться позже, чем обычно.

Алешка открыл тумбочку и посмотрел на три желтых конверта, которые лежали поверх груды журналов и канцелярских принадлежностей. Может быть, ему даже удастся встретить завтра эту девушку. После разговора со Степкой образ ее почему-то рисовался Алешке особенно таинственным. Он даже готов был повиниться перед собой, что такой интерес представительница противоположного пола (только бы она существовала в реальности!) вызывала у него впервые.

Словно нарочно, грубо вторгаясь в эти приятные мысли, позвонила Ленка. Она сообщала, что завтра он должен зайти за ней без двадцати десять. Хорошо, что хоть не заехать – «Клетка» располагалась через две улицы от ее дома.

– Нет, Лен, ты извини меня, но у нас с Рамзесом кое-какие дела. Мы подойдем часам к одиннадцати, не раньше.

На самом деле никаких дел не было, просто он не знал, как отвертеться от перспективы сопровождать Ленку и слушать всю ее пустую болтовню с подружками. В телефоне повисло молчание. На миг Алешка даже подумал, что Ленка сбросила звонок. Чтобы удостовериться, он спросил:

– Ты еще здесь?

– М-м, да, – ответила Ленка недовольно.

– Ну тогда до завтра? – беззаботно сказал Алешка.

– Чао, белла[7], – проговорила Ленка, наверное, единственную из знакомых ей фраз на иностранном языке.

Он уже собирался положить трубку, но Ленка, словно вспомнив что-то, вдруг спросила:

– А ты сейчас где?

– В смысле? Дома. А что?

– Да нет, ничего. Чао.

Разговор был точно окончен. Алешка посмотрел на часы. И как он мог забыть?! Ведь у него пять минут назад должно было состояться «свидание» с Колючим. Наверное, Ленка сейчас вместе с ним у наблюдательного пункта. Ждут, когда он придет к своей таинственной незнакомке. Ну пусть ждут.

Вспомнив о Рамзесе, Алешка позвонил другу:

– Что сегодня собираешься делать?

Послышался звук разрывающегося снаряда. Это Рамзес играл в «Танчики».

– Ничего особенно. А чо, есть варик?[8]

– Есть. «Шестерка» твоя на ходу?

– Не, отец зарубил. Кто-то стуканул, что мы тогда на озеро гоняли. – Рамзес тяжело вздохнул.

– Ладно, можно и пешком. Ты знаешь, где сегодня может Жир обитать?

* * *

Засунув руки в карманы, ребята медленно шли по тихой, какой-то полуразрушеной улице. Мало того что дорога сама по себе была бугристой, так еще и куски старого асфальта проглядывали то тут, то там. Можно было легко переломать ноги, если не знать наизусть все эти ухабистости. К тому же время уже было темное, а фонари горели только на перекрестках. С одной стороны улицы располагались маленькие покосившиеся домики, почти все под земляными крышами, сохранившиеся еще с дореволюционных времен. С противоположной стороны тянулось старое кладбище. Здесь уже давно никого не хоронили, а стена, отделявшая кладбище от города, имела в некоторых местах проломы, как после бомбежки.

– Мне все же кажется, это бред. Вот ты сам помозгуй, зачем Жиру подбрасывать тебе какие-то там конверты?

– Просто, кроме него, остается только Санек. Но он совсем уж неправдоподобно в этой истории смотрится.

– Ок. Ну а если и Жир, и мало́й окажутся ни при чем?

– Я тогда с легким сердцем буду думать, что у меня крыша поехала.

– А кстати, – Рамзес повернул к Алешке свое круглое лицо, на котором отчетливее всего выделялись брови, – может, тебе и вправду стоит показать мне эти письма? А то получится, как в том фильме, э-э-э, не помню название. Ученый один, тоже типа тебя, суперботан, до того доработался, что стал сам себе задания придумывать. И типа сам себе отчеты о проделанной работе отправлял пото́м.

– «Игры разума», – подсказал Алешка. – Да, наверное, ты прав. Вот прямо сегодня же все тебе покажу. Ты же мой почерк знаешь?

Мальчишки рассмеялись. От этого звука кошка, притаившаяся за кустом, как очумелая бросилась им под ноги и так перепугала обоих, что они в два раза быстрее пошли по направлению к тренажерному залу «Олимп».

Вход в зал располагался с торца Дома культуры в центре города. Если бы не крохотная выцветшая табличка, которая вдобавок почему-то не висела, а стояла на земле перед дверью, ничто не указывало бы на то, что именно здесь куют атлетов. Официально зал закрывался в восемь, но всем было точно известно, что иногда занятия продолжались далеко за полночь. Ничего удивительного – все чьи-то родственники, кумовья или друзья тех и других. Рамзес, в отличие от Алешки, иногда «зависал», как он сам выражался, здесь вечерами, так что теперь он первым уверенно толкнул железную дверь, за которой показались крутые ступеньки в бездну. Там внизу играла музыка, и слышалось бряцанье железа. А еще нестерпимо пахло по́том, и чем ниже спускались мальчишки, тем сильнее становился запах.

Никто не обратил внимания на вошедших. Качки вообще не слишком наблюдательны. Зато Алешка сразу увидел Жира. Квадратный, с суровым побагровевшим лицом, совсем не походивший на одиннадцатиклассника, он пил или, скорее, вливал себе в рот жидкость из металлической баночки. Алешка двинулся было в его сторону, но тут как из-под земли вырос еще один качок, выполнявший, по-видимому, роль надзирателя-охранника.

– Закрыто! – проревел он, и тут уже все в зале обратили на вошедших внимание.

Алешка пожалел, что не продумал заранее, как лучше подобраться к своему «подозреваемому». Все-таки для работы дознавателя он мало годился.

– Я… у меня тут для знакомого есть кое-какая важная информация. Это по учебе. Вот решил не откладывать. – он указал рукой в сторону Жира, и у того лицо приняло еще более бестолковое выражение.

– Валяй, – уже не так громко прорычал качок. – Но мы все равно закрыты.

Алешка приблизился к Жиру. Не то чтобы они общались в повседневной жизни. Разумеется, знали друг друга по имени, как-никак в одной параллели учились. Но в остальном пути их были не схожи. Алешка даже не помнил, встречал ли он когда-нибудь Жира в «Клетке». Тренажерный зал был его единственной любовью. Причем, по утверждению Рамзеса, приходил он сюда именно по вечерам. Чем занимался Жир в светлое время суток, никто не знал. Наверняка отсыпался или глотал стероидные коктейли за просмотром боевиков. Вот почему Алешка решил прийти сюда и, не дожидаясь начала учебного года, развеять свои сомнения. Интересно, как он вообще решил заниматься английским с Марией Максимовной? Разве что готовился к международным соревнованиям качков.

– Привет, Женёк, – начал Алешка беззаботно, так будто они случайно встретились на улице. – Как жизнь?

– Нормуль! Чо хотел? – Жир уже отдохнул и снова взял в руки штангу.

– Да тут такое дело. Ты же ходишь на английский к Марии Максимовне?

Жир положил штангу на место и уставился на Алешку:

– Кто тебе сказал?

– Мария Максимовна, – не хотелось подставлять учительницу, но другого выхода не было.

– А, – только и протянул Жир. – И чо?

– Да вот, она просила тебе передать, что на следующей неделе занятий у вас не будет. (интересно, как он будет выкручиваться, когда Жир поймет, что его обманули?)

– Я и так уезжаю. – Жир снова поднял штангу.

– Надолго? – спросил Алешка, надеясь, что ответ поможет ему избежать прямого упоминания о желтых конвертах. Тем более если Жир не причастен к этому.

– На три недели. В военный лагерь.

– Круто! – Алешка понял, что на этом разговор может считаться оконченным. Если в ближайшие три недели он не найдет ни одного нового письма, Жир явно не имеет к этому отношение. Но в глубине души Алешка был почти на сто процентов уверен, что эта стероидная машина не способна на изобретательность. Если только какой-то опытный кукловод не дергает его за ниточки. Нет, это уж слишком попахивает остросюжетным фильмом.

Когда они вышли из зала, Алешке показалось, что он не дышал целую вечность. Наверное, внизу просто не работала система вентиляции. Рамзес пребывал в мечтательно-восхищенном состоянии. В отличие от своего друга, он в детстве совсем не занимался спортом, если только уличные гонки на велосипедах можно отнести к серьезным физическим нагрузкам. Так что теперь Рамзес смаковал мысли о том, как в один прекрасный день он тоже станет наращивать себе мышцы. Алешка друга не отговаривал. Он знал, что эти идеи дальше его головы не пойдут. Ну не спортивного склада был его товарищ…

– Куда теперь двинем? – спросил Рамзес, когда они подошли к развилке. Одна дорога вела в сторону парка, где в пятничный вечер можно было встретить много знакомых, а другая к Алешкиному дому.

– Если хочешь, пойдем найдем наших? – предложил Алешка в надежде, что друг откажется. Под «нашими» подразумевались ребята из класса.

– Давай! – с энтузиазмом подхватил Рамзес.

Бывает такой род людей, которые выглядят так, словно готовы свернуть горы. Рамзес входил в их число. Кажется, дай ему лодку и палки вместо весел, он в одиночку переплывет мировой океан. Или выиграет премию Мира, закрыв собой от пуль десяток солдат. Или попадет в Книгу рекордов Гиннесса. Но на самом деле все это было лишь обложкой, за которой скрывался самый обыкновенный, ничем не примечательный человек, к тому же… с заметной ленцой.

Рамзес с раннего детства бросался во всякие авантюры, и поначалу учителя прочили ему великое будущее. Но через некоторое время все стали догадываться, что ни одно из начинаний этого «скрытого гения» так и не доводится до логического конца. Но Алешка не обращал внимания на все эти мелочи. Какое отношение личные качества могут иметь к настоящей мужской дружбе? Рамзес никогда никого не осуждал, а скорее напротив, всегда старался оправдать. За всю свою жизнь Алешка больше ни разу не встречал подобного в людях. Не то чтобы его друг был совершеннейшим пацифистом-миротворцем. Просто он так умело всегда выворачивал истории, что получалось, будто не человек совершил дурное, а дурное само пристало к нему. Наверное, именно поэтому у Рамзеса по всему городу имелись десятки закадычных приятелей и приятельниц, из которых, к счастью, один только Алешка заслужил звание ближайшего друга.

Вот и теперь, подойдя к одной компании, собравшейся вокруг лавочки в глубине парка, Рамзес еще не успел разглядеть лица стоящих людей, а уже обращался к ним так, словно был заранее уверен – среди них точно есть его «кореша».

– Здоро́во, ребят! Чо-то тихо у нас тут сегодня?

Он не ошибся. В компании его узнали.

– О-о-о, какие люди и без охраны! – начались бурные приветствия.

Алешка некоторое время стоял тихо. Ребят этих он точно не знал. Но Рамзес не дал ему долго скучать.

– Э, народ, вы не признали, со мной же наша местная знаменитость. Только для вас и только сегодня. Господин Воробей собственной персоной!

Все загалдели. Снова вспомнился случай с Алешкиным триумфом в «Клетке». «Вот так, – думал он, – сто́ит в семнадцать лет один раз загреметь в отделение полиции, как слава твоя становится бессмертной и обрастает все новыми и новыми подробностями».

Были в компании и девчонки. Они, как и положено, хихикали больше мальчишек, вставляли какие-то беззаботные замечания в общую беседу – словом, создавали щебечущий фон подобно птичкам. Девочек этих Алешка раньше не видел или просто не помнил. Кто-то предложил сходить в магазин. Мальчишки тут же сорвались и собрались было все разом ринуться неизвестно зачем в киоск, располагавшийся на прилегающей к парку улице. Но девчонки запротестовали. Конечно, захочется ли им оставаться в одиночестве в темном парке? Рамзес предложил Алешке остаться за охранника. Когда ребята скрылись из виду, Алешка почувствовал себя немного увереннее.

– А вы из какой школы? – спросил он, считая этот вопрос если и не самым важным, то, по крайней мере, основанием для дальнейшей беседы.

– Из твоей, – послышался ответ.

С удивлением разглядев лица сидящих, Алешка наконец понял – они учились в восьмом, теперь уже девятом классе. Дети, что тут скажешь. Только почему-то сейчас девчонки выглядели совсем как взрослые и вполне могли сойти за одиннадцатиклассниц.

– Чем занимаетесь летом? – спросил он и тут же сам осознал всю нелепость своего вопроса.

– Отдыхаем от школы, – сказала та, у которой на голове была заколка в виде крупного цветка. Так Алешка и окрестил ее – Цветок. Имен-то он все равно не знал, а спрашивать не хотелось.

– А я вот хочу на маникюршу выучиться, – сказала другая. У этой из примечательного только и было что ярко-красные губы, которые (наверное, так специально было задумано) выглядели аномально большими, выходящими за рамки обычных размеров. Эта, стало быть, Губа.

Третья ничего не говорила. И это молчание делало ее более привлекательной на фоне двух других. Так что Алешка не стал придумывать ей прозвище. Губа и Цветок завели между собой разговор, похожий на Ленкину болтовню. Они обсуждали юбки, делая отсылки к каким-то своим общим знакомым, причем Алешке все время казалось, будто на самом деле этот разговор предназначался именно ему. Только вот какую они преследовали цель?

Ребята быстро вернулись. В руках у них были пакеты, битком набитые всякой всячиной. Но девчонки почему-то заторопились домой. И в самом деле, часы показывали половину двенадцатого. Нехорошо будет, если сейчас их тут застукает полиция. Девятый класс – это вам не одиннадцатый.

Рамзес подхватил Цветка за руку и, сославшись на то, что якобы только он один знает, где она живет, заслужил себе звание ее почетного провожатого. Губа тоже сразу как-то нашла себе пару.

А третья, без прозвища, спутника себе так и не нашла. Алешка сам вызвался проводить ее.

Оказалось, что девочку звали Таней и жила она не где-нибудь, а на противоположном конце города в районе Черемушки. Каким образом ее занесло в центр, когда у «черемушкинских» имелось свое, пусть и не такое большое, место отдыха – Черемушкинский сквер, понять было трудно. Но, как говорят, назвался пнем – полезай в печь. Пришлось Алешке провожать ее. Наверное, поэтому других желающих и не нашлось.

Таня шла молча. На освещенной редкими фонарями улице черты ее лица завораживали. Алешке она казалась симпатичной и немного загадочной.

– А чего ты так далеко от дома забрела? Я имею в виду, что обычно черемушкинские у себя тусуются.

– Это Леля меня позвала (Губа или Цветок?). Мы с ней прошлым летом в лагере Солнечного познакомились. А так у меня друзей не очень много.

Алешка понимающе кивнул, хотя Таня и не смотрела в его сторону.

Разговор обрел живость только тогда, когда Алешка спросил ее про увлечения. Таня любила читать. Более того, и это уже очень странно для девятиклассницы из провинциального городка, любила читать книги на английском языке.

И хотя дальше своего района она никогда не выезжала, к языкам с детства чувствовала особую привязанность. Кроме школьной программы, никто специально не обучал ее зарубежной грамоте, тем не менее, слушая о том, какие произведения в свои четырнадцать лет Таня прочла в оригинале, Алешка недоумевал. Когда Таня говорила, он пристально вглядывался в ее лицо. Казалось, что даже ее глаза на эти короткие мгновения светились и вся она преображалась и становилась похожей на сказочное существо. Скорее фею, потому что роста в ней было на голову с шапочкой меньше, чем в Алешке.

«Странное, очень странное стечение обстоятельств, – думал он. – Ведь не окажись я сегодня в парке с Рамзесом, не распознай он в компании незнакомцев своих корешей, мы бы с Таней могли и не встретиться». А еще Алешка думал, что его новая знакомая уж очень подходит под образ отправительницы желтых конвертов. Настолько, что он готов был бы дать руку на отсечение, что перед ним тот самый человек, которого он искал все это время. Но как спросить ее об этом прямо?

Через час с небольшим они оказались в Черемушках. Можно, конечно, было добраться и быстрее, но Алешка нарочно, сам того не подозревая, тянул время и то и дело присаживался на лавочки, пил воду из колонок и подтягивал и без того тугие шнурки кроссовок. Таня жила в маленьком, ничем не примечательном домике с узорчатыми ставнями и старыми деревянными оконными рамами. В одном из окон тускло мерцал огонек.

– Бабушка, наверное, еще меня дожидается, – сказала Таня, грустно посмотрев в сторону дома.

– Твои не будут ругаться, что ты так поздно? – спросил Алешка.

– Нет. Бабушка мне сама все время говорила: иди погуляй, лето скоро закончится. Вот теперь, наверное, радуется.

– Ну да, отдыхать тоже надо. Не все же время учиться, – сказал Алешка и тут же сам пожалел о сказанном. Эти слова будто бы выдавали в нем этакого бывалого кутейника, которому и дела не было до книжных премудростей. – Слушай, а ты завтра вечером не хочешь на танцы сходить? – спросил и тут же испугался прямоты заданного вопроса. Очень уж не хотелось наделять Таню простыми человеческими качествами.

Она опустила голову, но скользнувшей на лице улыбке не удалось скрыться от глаз Алешки.

– Хочу.

У него по телу будто бы пробежал электрический разряд.

– Тогда давай я часов в восемь зайду за тобой?

– Хорошо, – просто ответила она, – буду ждать.

После этого Таня помахала ему своей маленькой тонкой рукой и скрылась за забором. Алешка побрел домой. Хорошо, что родителей не было, потому что возвращаться за полночь, пусть даже тебе уже и исполнилось семнадцать лет, все равно не слишком-то хорошо. Нужно объяснять, где ты был и что делал. А говорить кому-то про Таню ему сейчас точно не хотелось.

Алешка понимал, что этим вечером им самим был поставлен огромный крест на отношениях с Ленкой, и если бы еще несколько недель назад кто-то сказал ему, что такую вот особу можно просто взять и бросить без объяснений, он, несомненно, посмеялся бы. Как ни крути, а Ленка выделялась даже в окружении сотни своих ровесниц. Но теперь, узнав ее немного получше, Алешка понимал, что ему не то что встречаться, даже находиться с ней в одной компании не хочется. Ее внутренняя пустота, подобно гигантской черной дыре, всасывала в себя все интересное и доброе за несколько метров от себя, оставляя только бестолковые разговоры и мысли.

Стоит Ленке увидеть Алешку завтра на танцах с другой, да еще и к тому же такой, как Таня (он был уверен – именно такой тип людей она презирает больше всего), она непременно устроит истерику или того хуже – улучит мгновение и наговорит Тане гадостей. Нет, в «Клетку», по крайней мере, завтра идти было бы неосмотрительно. Лучше погулять где-нибудь. Можно и на гору сходить, но не побоится ли Таня? Знать человека всего один день и уже тащиться с ним неизвестно куда сквозь лесную чащу, чтобы увидеть какую-то там панораму? В общем, как говорят: будет день, будет пища. Завтра все решится по обстоятельствам.

Перед тем как войти в пустой темный дом, Алешка вытащил из будки во дворе щенка, которого папа не так давно привез от своего товарища. Старая собака Жулька долго болела, а недели три назад тихо померла, будто заснула, опершись на свои худые, облезлые лапы. Конечно, правильнее было бы усыпить ее, но у отца рука не поднималась сделать это. А потом она, словно чувствуя их нерешительность, взяла да померла сама. В доме без собаки нельзя. И не только потому, что воры могут залезть. На улице, где все друг друга сто лет знают, обычно в чужие дома не забираются. Но собака – это ведь еще и как пугало, если птицы начнут абрикосы обклевывать, или вместо звонка: пришел кто, а она лай поднимает, хлеб отрабатывает. И вообще, ведь известно же, что общение с животными жизнь продлевает. Англичане – молодцы, придумали такие специальные больницы, где медсестры по нескольку раз в день приносят пациентам собак и кошек, чтобы те их гладили и на поправку быстрее шли (это ему Мария Максимовна рассказала).

Так вот, Алешка достал из будки маленького толстого щенка с мягким, как подушка, набитая ватой, тельцем, отцепил поводок и потащил с собой в дом. Хорошо, что родители этого не видели. Но вдвоем же веселее.

Оказавшись в невиданных доселе владениях, щенок принялся с лаем носиться по широким коридорам и комнатам, а когда устал, нашел (по запаху, наверное) кухню, где его хозяин как раз разогревал себе пирожки в микроволновке, и жалобно уставился на него. Алешка дал щенку один пирожок, и тот с завидной быстротой умял его.

Из кухни вместе с пирожками и молоком они направились в спальню. На завтра у Алешки с утра были запланированы большие дела: он наконец собрался с духом и решил, что может решить полную электронную версию (пусть и прошлогоднего) ЕГЭ. Ведь это же просто необходимо – заблаговременно оценить свой уровень знаний и исправить все, что нужно за имеющийся в запасе год. История. Английский… Английский и история. Вот почти все, что лежало на пути к его заветной мечте.

Перед сном Алешка еще раз открыл ящик своего стола. Желтые конверты, как очевидное доказательство его вменяемости, были на месте.

«Нет, это определенно она. По-другому и быть не может. И как после такого не начать верить в чудеса?»

Глава 6

Проснулся Алешка уверенный в том, что с этого дня жизнь его, несомненно, переменится к лучшему. Сначала он подумал о том, как не ударить в грязь лицом этим вечером. Ему непременно хотелось доказать Тане, что он тоже много чего знает и любит читать, а английский язык для него вообще почти родной. Это ничего, что он уезжает через год. Ведь на дворе XXI век, и люди могут найти тысячи способов общаться, например через интернет. И потом, наверняка с таким английским Таня тоже соберется поступать в столичный вуз. Иначе и быть не может! Он, к тому моменту уже проучившийся два года, станет помогать ей во всем, покажет Москву, научит ездить в метро и читать в тесных вагонах книги. И с этого момента они всегда будут вместе. Ничто – ни его заграничные командировки, ни жизнь в странах третьего мира в качестве дипломата – не заставит их разлучиться. Таня сможет там работать переводчиком. Или учителем. А потом они вернутся на родину…

В этот день, разумеется, никто не оставил для него свежую заварку и плюшки на кухонном столе под клетчатым полотенцем. Пришлось самому проделывать эти на первый взгляд простые, а на деле суетные манипуляции. Алешка попросту не знал, где мама хранит чай. Пришлось довольствоваться кофе. Творог тоже получился слишком сладким.

А место свежих булочек заняли недоеденные с вечера пирожки. Словом, привычный ход вещей был нарушен. Но это лишь немного омрачило безоблачное состояние покоя, царившее в душе одиннадцатиклассника. Он был безмерно счастлив.

Пополнив запасы энергии, Алешка уселся за тесты. Не то чтобы он нервничал. Скорее тревожился. Ведь это нормально, не знать чего-то. Впереди еще целый год! Вот, к примеру, Мария Максимовна категорически запретила ему садиться за электронные тесты до января. По книгам – решай себе на здоровье и сверяй себя с ответами, а вот так, чтоб серьезно несколько часов таращиться в монитор, обливаться нервным по́том и дрожать, пока машина вынесет тебе вердикт, – нет. Она говорила, что, разочаровавшись сейчас, Алешка может запрограммировать себя на последующую неудачу. С другой стороны, как англичанка часто любила повторять, никто из ее учеников, никто из всех старшеклассников, которых она знала еще до переезда в этот провинциальный городок, никогда не проявлял такого упорства, как Алешка. И значило это только то, что шансы у него немаленькие.

Алешка сделал глубокий вдох и нажал на кнопку «старт». Как в компьютерных играх, которые он никогда не любил, на экране замаячил таймер, напоминающий о бренности и скоротечности бытия. Вопросы замелькали, словно вырезки из старых газет: прошедшее простое, артикли, неправильные глаголы – его мозг генерировал ответы так, словно от каждого из них зависело будущее всего человечества. Пятнадцать минут, двадцать, двадцать пять… На столе зазвонил телефон, и вибрация от него легкой дрожью передалась на клавиатуру и экран. Алешка, не глядя, сбросил звонок.

После теста была работа с текстом. На это отводилось отдельное время. Алешке досталось описание какого-то машиностроительного завода. К этому моменту он уже сумел немного успокоиться и действовал именно так, как учила его Мария Максимовна. Он поглощал целые фразы и даже предложения, не концентрируясь на незнакомых словах, и пытался делать в уме пометки – в каком абзаце о чем идет речь.

За текстом следовало аудирование. Алешка надел заготовленные заранее наушники. Монотонный мужской голос говорил что-то о сезонности птиц. Здесь уже права на ошибку не было. Алешка напрягся так, что у него заболело во лбу. Слушать рассказчика можно было только один раз, после чего также предлагалось выполнить ряд заданий.

До конца оставалось еще восемнадцать минут. Алешка поставил перед собой ладони, словно выполняя заранее заготовленную пантомиму, несколько раз сжал кулаки и снова разжал их, после чего навел курсор мыши на значок «завершить тестирование».

«Ну, с Богом».

На экране появилось колесико загрузки. Система обрабатывала результат. За эти последние секунды Алешка сумел вспомнить две очевидные ошибки, которые он допустил. И это только то, что пришло в голову внезапно! А сколько еще промахов? Система завершила обработку. Жалко и одиноко на экране маячили две маленькие цифры 9 и 6. Что это? Неужели он набрал всего девять баллов? Или шесть? Девятнадцать? Шестьдесят?

От сильного перенапряжения его мозг отказывался понимать очевидные вещи. Наконец рассудок вернулся к норме. Алешка закрыл рот рукой, боясь, что крик сумасшедшего восторга, вырвавшийся из его груди, прорвется сквозь распахнутые окна и распугает соседей. Это чудо! Он набрал 96 баллов из 100 возможных! Просто невероятно! Никогда, никогда, даже в самых смелых своих мечтаниях он и помыслить не мог, что способен вот так, почти что за год до предполагаемой даты сдачи ЕГЭ, добиться таких результатов.

Алешка вскочил со стула. Сидеть на месте он больше не мог. Срочно требовалось позвонить кому-то. Рамзесу? Нет. Он, скорее всего, даже не поверит. А если и поверит, то тут же захочет сам пройти тестирование. И потом расстроится. Алешка набрал телефон отца. Как и ожидалось, абонент был недоступен. Они ведь договорились связываться только по «скайпу». Тогда Алешка позвонил Марии Максимовне. Она сразу ответила:

– Алло.

– Я написал ЕГЭ на 96 баллов! Представляете?!

– Да ты что! – воскликнула она, и радость, прозвучавшая в ее голосе, была неподдельной. – Подожди, ты все-таки решился?

– Вы уж извините меня. Просто не мог удержаться.

К слову, если она не хотела, чтобы он писал это пробное ЕГЭ, то зачем тогда невзначай дала ему ссылку на портал, где, по ее словам, система работала в точности как экзаменационная?

– Ты знаешь, что это более чем высокий результат для десятиклассника?

– Одиннадцатиклассника, – поправил ее Алешка.

– Я имею в виду, что у тебя за плечами только десять лет школьного образования. Еще год впереди. Ты молодец. Только не думай, что этот результат сохранится по умолчанию до следующего лета. Теперь тебе придется еще больше заниматься.

– Я понимаю.

– Но ты большой молодец!

Разговор с Марией Максимовной принес ему пусть и небольшое, но все же ожидаемое признание. Теперь его учительница знала – он не такой, как другие. Он особенный. И пусть все говорят, как трудно попасть в МГИМО и какие там высоченные баллы в придачу к внутренним экзаменам, он достигнет своей цели, чего бы ему это ни стоило.

Остаток дня Алешка провел за учебниками. Он почти ничего не ел (кроме пирожков) и совсем забыл о воде, так что к вечеру его мучила нестерпимая жажда, словно он пробежал марафон по дикой знойной пустыне. Ближе к шести заревел мобильник. Не посмотрев, кто звонит, Алешка поднес трубку к щеке:

– А? – он продолжал вчитываться в реформы Петра Великого.

– Ты что же, Воробей, в бега ударился? – Ленкин голос звучал раздраженно.

– Почему? – бездумно проговорил он, все так же не отрываясь от книги.

– Я тебе уже второй раз за день звоню. Смотри, мы через час должны быть с тобой в клубе «Фараон»?

– Где? – Алешка отложил книгу.

– Ты как с луны свалился! На въезде в Швединское. Там новый клуб открыли. Бильярд и все такое. Там сегодня наши отдыхают. Да, и форма одежды там не как обычно. Никаких сланцев. Посолиднее, все-таки не «Клетка».

«И чего ей неймется?»

– Слушай, Лен, – он не знал, как начать разговор. Она вела себя до безумия нагло и вульгарно. – Я сегодня не смогу с тобой пойти. Мне нужно заниматься. – Ложь во спасение – это ведь и не ложь вовсе.

– В смысле?

Ну что можно было ответить на эту ее реплику?

– В смысле, что сегодня тебе лучше пойти без меня. Я буду готовиться к экзаменам.

Даже телефон не мог скрыть того, как участилось Ленкино дыхание (наверное, в приступе ярости). Но надо отдать должное, говорила она без видимых признаков огорчения:

– То есть ты хочешь сказать, что готов променять вечер со мной на свои книжки?

– Ничего я не меняю. Просто не могу сегодня. Прости.

– Что ж, прощай, – сказала она и отключилась.

Наверное, на этой избитой фразе их отношения, которые так и не успели толком начаться, окончились. Тем лучше. Можно было не переживать, что Ленка узнает про Таню. Просто в ближайшие дни лучше не показываться с ней на глазах у ребят из школы. А потом сделать вид, что он с Таней только-только познакомился. Так Ленка хотя бы не будет чувствовать ущемленной свою гордость. Глупо, но он немного побаивался ее «праведного» змеиного гнева, который при желании мог запросто разрушить всё вокруг.

После Ленкиного звонка заниматься больше не хотелось. Алешка принял душ, сбрил едва заметные шероховатости над верхней губой и обильно натер лицо папиным лосьоном. После этого он долго рассматривал майки в своем шкафу, которые мама для удобства развешивала каждую на отдельную вешалку, и, наконец, остановил свой выбор на черной с надписью «Nike». Он натянул на себя жаркие, но зато очень стильные джинсы, которые вкупе с этой майкой, как казалось Алешке, выдавали в нем человека, имеющего хороший вкус.

К Таниному дому он прибыл немного раньше, чем они договаривались, и, чтобы скоротать время, попытался связаться с родителями. К тому же будет неудобно, если мама начнет названивать ему в самый неподходящий момент. А по закону подлости это наверняка случится. Родители оказались в номере, так что интернет-соединение было отменным. В первые секунды разговора Алешке показалось, что на противоположном конце видеосвязи находятся чужие, незнакомые ему люди. Так сильно изменились родители всего за один день своего «бездетного отдыха». Всё – манера речи, смешки и даже лица – выдавало в них ощущение безграничной свободы и молодости. «Ну и хорошо, что они поехали вдвоем, – подумал Алешка. – каждому нужно личное пространство. Хотя бы иногда».

Родители не сообщили ему ничего особенно интересного и только поинтересовались, не разгромил ли он дом своими полуночными вечеринками. Нет, дом стоял в целости и сохранности. Вот только щенок бегал где-то по его просторным комнатам. Щенок! Разумеется, об этом Алешка родителям не сказал. И как он только мог забыть про щенка. Со вчерашнего вечера, когда он в последний раз кормил его пирожками. Бедный, голодный и, наверное, страшно хочет пить! Затаился где-нибудь под кроватью. А может, и вообще провалился в какую-нибудь щель. Нужно было срочно бежать домой и вызволять щенка.

Поговорив с родителями, Алешка подошел к Таниному дому и громко постучал в калитку. Занавески на окне дрогнули, и через мгновение девушка появилась на улице. При свете дня она выглядела еще милее, чем запомнившийся образ с темной улицы, который постоянно принимал в Алешкином воображении новые очертания. Одета Таня была так просто, что ему сразу стало не по себе от своих долгих сборов. На ней была обыкновенная зеленая майка, одна из тех, которые продавали на рынке за бесценок, и широкие мальчишеские шорты. Удивительно, но даже во всем этом она выглядела изящно. Только вот странно, ведь они собирались идти на дискотеку…

Алешка тут же изложил ей причину своего беспокойства.

– Ой, конечно! – воскликнула она. – Тем более ты кормил его жирными пирожками. У него мог желудок не выдержать!

И ребята понеслись по направлению к Алешкиному дому. Увы, обогнуть центр им бы никак не удалось. Все дороги из Черемушек на «Горку», как называли в народе район, где жил Алешка, проходили через парк и «Клетку», а если и удалось бы их обойти, то все равно на пути был центральный проспект, где вечером любила собираться молодежь. Но специально блуждать по гравийным улочкам тоже не хотелось.

По дороге они встретили нескольких ребят из Алешкиного класса. Те окидывали их пристальными взглядами, но Алешка все еще наивно надеялся, что до него никому нет дела. Они уже почти достигли закрытого в это время дня рынка, как вдруг на пути словно из-под земли выросла тетя Вера – подруга Алешкиной мамы. Обойти ее было никак нельзя, так что пришлось остановиться.

– Куда летишь, Воробей? (и она туда же!)

– Да так, по делам, – уклончиво ответил Алешка. Ему совсем не хотелось говорить, что они с Таней идут к нему домой.

Но тетя Вера не унималась:

– Какие еще дела? Все туда, а они – обратно? Скоро вон уже и танцы начнутся.

Алешка попытался отшутиться:

– А вы с кем собираетесь?

Женщина ухмыльнулась. Но Алешкин вопрос приняла как комплимент.

– Ладно, жених. Ты хоть бы меня своей Лене представил.

Алешка посмотрел на свою спутницу и нехотя пробормотал:

– Тетя Вера, познакомьтесь, это Таня. Таня – это тетя Вера. Ну ладно, нам пора, спешим очень! – и с этими словами он быстро зашагал прочь от растерянной женщины, увлекая Таню за собой. Когда они удалились на безопасное расстояние, Алешка принялся оправдываться:

– Слушай, про Лену, то есть Ленку… это все не так, как тебе показалось.

– А мне вообще ничего не казалось, – пожала плечами Таня.

– Просто хотел, чтобы ты знала.

Еще через сорок минут, когда совсем стемнело, они добрались до Алешкиного дома. Вот вам и маленький город, а как начнешь идти с одного края на другой, так полжизни потеряешь. В доме было темно. А как же иначе? Алешка первым вошел в прихожую и зажег свет. Таня, нисколько не смущаясь, прошла следом. Алешка зажег свет в остальных комнатах, и вместо экскурсии по дому они принялись искать щенка.

Когда почти все закоулки в доме были осмотрены, Таня вдруг поднесла палец ко рту, призывая к тишине. В повисшем молчании слышался едва различимый шорох. Так обычно скребутся мыши. Звук доносился из кухни, а именно – из-за холодильника. Алешка заглянул в просвет между стенкой холодильника и стеной и увидел щенка. Несчастный малыш стал жертвой мышеловки, о существовании которой Алешка даже не догадывался! И зачем вообще маму угораздило поставить ее?! У них мышей никогда в доме не водилось. Механизм мышеловки сработал так, что защемил щенку рот подобно прищепке, и тот не мог издать ни единого звука, за исключением едва различимого попискивания.

Алешка отодвинул холодильник, и Таня осторожно взяла щенка на руки. К счастью, конструкция оказалась не очень качественной. Защелка сидела на мордочке щенка недостаточно крепко, чтобы нанести ему серьезные повреждения. Даже мышь из нее смогла бы улизнуть! Наверняка это произошло, когда Алешка проходил свое тестирование, а потом щенок просто устал и заснул.

Таня сидела за столом и гладила присмиревшего песика. Алешка резал колбасу и мазал хлеб маслом.

– Я даже забыла у тебя спросить, как вы его назвали?

– Дружок, – ответил Алешка.

Таня засмеялась:

– Ты знаешь, что в нашем городе десять тысяч жителей и как минимум три тысячи Дружков. Если он убежит, тебе будет трудно его отыскать.

Алешка тоже засмеялся. Он никогда не придумывал имена своим котам и собакам. Обычно животные попадали к ним, уже имея клички, так что вину за это упущение можно было целиком возложить на папиного друга.

Вместе с бутербродами и чаем они вышли на крыльцо. Здесь, конечно, жутко кусали комары, да мошки, привлеченные светом тусклой лампочки и запахом еды, досаждали подобно жутким тропическим москитам, но зато сидеть на широких ступенях было куда приятней, чем в душном, не успевшем остыть от дневного зноя доме.

– Если выключить свет, можно увидеть очень много звезд. Я знаю созвездие Андромеды и Кассиопею, – сказал Алешка в надежде создать более располагающую атмосферу.

– Не надо свет выключать, – сказала Таня, – я темноты боюсь.

Так они сидели очень долго. И говорили обо всем на свете. Алешка чувствовал, что такого хорошего дня в его жизни еще не было. Сначала эти утренние 96 баллов, теперь вот Таня сидит от него так близко, и они понимают друг друга, как никто в целом свете. Разве не это называется счастьем?

Они просидели так почти до самой полуночи. А потом Алешка вызвал такси и отвез Таню домой. Назад он, как и в прошлый раз, возвращался пешком. Слишком много разных мыслей роилось у него голове, и уснуть сразу точно не получилось бы.

Вернувшись в темный дом, он, наученный горьким опытом, больше не стал забирать с собой щенка, а просто завалился на кровать с книжкой в руках и не заметил, как провалился в приятный красочный сон, даже забыв выключить ночник.

Глава 7

«Подозреваемый» у Алешки оставался только один. Маленький, курносый шестиклассник-ботан. Но какой смысл было допытываться, если проще всего было расспросить обо всем саму Таню? Уже целую неделю Алешкины родители нежились в лучах жаркого турецкого солнца, а он тем временем ежедневно виделся с Таней. Они совершали такие долгие многокилометровые прогулки, что по возвращении домой Алешкины далеко не самые хилые ноги гудели от усталости. Он не пытался вцепиться в ее маленькую хрупкую ладошку, подобно тому, как делают обычно гуляющие парочки, не выискивал возможности поцеловать ее на прощание и вообще не делал ничего, выдававшего в их отношениях более глубокую привязанность. Наверное, потому что Таня вела себя с ним уж чересчур дружественно. Между тем весь город уже говорил «о новой подружке Воробья». Вот так сто́ит однажды попасться вдвоем кому-то на глаза, и уже, словно щупальца осьминога, расползаются слухи, похожие скорее на сказочные истории, чем на реальную жизнь. Ленка больше не напоминала о себе, но Алешка чувствовал, что она просто затаилась, как хищный зверь, и выжидает удобный момент для совершения рокового прыжка.

С получения последнего желтого конверта прошло уже несколько занятий у Марии Максимовны. Но письма больше не лежали под старым сервантом. Это еще раз убеждало Алешку в правильности его догадки. В пятницу утром он позвонил Тане, чтобы договориться о новой встрече. Теперь они часто созванивались, но так же, как и при личном общении, беседы их всегда носили дружеский, безобидный характер. Однако Алешку ожидало разочарование. Таня сказала, что ей с бабушкой необходимо уехать в деревню к родственникам на несколько дней. Странно, но Алешка до сих пор ничего не знал о ее родителях. Грандиозные планы ближайших трех дней рухнули лавиной.

Пообедав, Алешка отправился к Марии Максимовне на занятие и, о чудо, обнаружил долгожданный желтый конверт на прежнем месте. Какая же она все-таки остроумная, эта Таня! Неизвестно как, но умудрилась спланировать такую таинственную историю для него одного. Ведь если бы не эти письма, он так и не смог бы понять, насколько схожи их интересы. Теперь у Алешки было ощущение словно они одни в целом мире созданы друг для друга. И все-таки как же это ей удалось?

Однако, развернув письмо на дорожке, ведущей от дома англичанки, Алешка был немного удивлен. В письме было следующее:

Алексей!

Быть может, это и не покажется странным, ведь я не писала тебе уже несколько недель. Хотя мы и не договаривались, знай, что в уме я отправила тебе десятки разных писем. Стечение не самых приятных обстоятельств не позволяло мне взять в руки даже книгу, не говоря о том, чтобы написать что-то. Но сейчас все в порядке. И я снова могу обращаться к тебе. Хотя так до сих пор и не знаю, значат ли для тебя что-то эти письма. А может, ты их даже не читаешь.

Мне внезапно захотелось сказать тебе одну очень важную вещь, которую, боюсь, сам ты ни за что не сумеешь разглядеть. Как не могла разглядеть когда-то и я. Человек может перечитать все книги мира, может стать умнее и талантливее многих других, но при этом он останется глубоко несчастным. Таким несчастным, что с радостью согласится променять все свое знание на простую человеческую доброту. Уверена, пока эти слова будут для тебя пустым звуком, но пройдет время, и ты сам все поймешь. Главное, чтобы не было слишком поздно.

Ладно, с меланхолией покончено. Я знаю о твоих результатах. 96 баллов – это очень и очень много. Ты молодец. Нет, не просто молодец, а герой своего времени. У тебя большое будущее. Хотя я в этом и не сомневалась ни минуты.

Письмо заканчивалось без привычных прощаний. Просто обрывалось, будто у писавшего недоставало времени, чтобы закончить свою мысль.

А может, то, что было написано в этих трех абзацах, с лихвой покрывало отсутствие формальных заключений. Отчего она считает, что эти письма ничего для него не значат? До встречи с Таней Алешка только и делал, что перечитывал по два раза на дню содержание писем. Ловил каждое слово, каждую зашифрованную между строк и на первый взгляд ничего не значащую мысль. Ему вдруг сильно захотелось позвонить ей. Прямо сейчас. И сказать, что он все знает, он догадался с самого первого дня.

Таня ответила почти сразу:

– Алло.

– Привет! Тань… я получил твое письмо. Я знаю, что все они от тебя. Можешь больше не делать этого. Я читаю, я перечитываю их ежедневно…

– О чем ты? – в голосе слышалось удивление. – Какие еще письма?

– Ладно, можешь больше не играть в эту игру. Все получилось просто замечательно. Но мы же теперь вместе, и ты можешь говорить мне все, что считаешь нужным, в глаза.

– Леш, подожди, я не знаю, про что ты пытаешься сейчас сказать, но есть кое-что… С чего ты решил, что мы вместе? Мы друзья, у нас много общего. Но мы не можем быть вместе.

– Как? – Алешка остановился посреди дороги. – Не можем?

– Мой парень в армии. Он вернется, и мы поженимся…

– В пятнадцать лет не женятся, – до сих пор не понимая смысл сказанного Таней, проговорил Алешка.

– Так ему еще год служить. Мы дружим с самого детства. Прости, что заставила тебя думать иначе. Наверное, мне следовало все с самого начала рассказать. Но та девочка, как ее… Лена, сказала, что вы встречаетесь и едете вместе учиться. Так что я думала, все очевидно для нас обоих. Еще раз прости. Ладно, Леш, мне надо бежать. Пока.

Алешка не решался опустить руку с телефоном, словно надеясь, что связь возобновится и Таня скажет, что пошутила. Его жизнь, безмятежная и яркая до этого момента, словно раскололась надвое. У Тани есть жених. Через год, то есть после девятого класса, она выходит за него замуж. Их прогулки по Москве, их путешествия по миру, их совместное будущее, в котором нет места никому другому, – всего этого не произойдет, хоть через десять, хоть через сто лет… Алешке хотелось плакать. Ему было жаль себя, и вместе с тем в горле у него клокотала неуемная ярость. Значит, Ленка все-таки сумела напакостить за его спиной?! Как она только посмела влезть в ЕГО жизнь?! На миг Алешка потерял самообладание и, сбросив со спины рюкзак, швырнул его со всей силы в глубь леса.

Он сел на землю, поджав колени к груди, облокотившись спиной о широкий ствол старого дерева. Как могло произойти такое недоразумение? Как? Как?! Чем больше он задавал себе этот вопрос, тем очевиднее казался ответ на него. Никакие факты не свидетельствовали о том, что письма писала Таня. Ничто не указывало также и на то, что он хоть сколько-нибудь ей симпатичен. Она никогда специально не прихорашивалась для него, не заводила щепетильных бесед, не требовала к себе повышенного внимания. И единственное, что их обоих интересовало, – это учеба: книги, английский. Хотя какая ей теперь учеба? Она же выйдет замуж и навсегда похоронит себя для всего остального мира. Ну кто в XXI веке выходит замуж в шестнадцать лет?!

Было горько и обидно…

Алешка встал, вытащил из кустов орешника свой рюкзак и пошел домой. Оказавшись отрезанным от всего остального мира, он упал на кровать и провалялся так до самого вечера. В девять часов он позвонил Рамзесу. Друг примчался почти мгновенно. А для чего еще нужны настоящие друзья?

Алешка достал из ящика стола письма в желтых конвертах. Сделал он это больше для того, чтобы доказать, что он не сумасшедший. Рамзес долго и внимательно перечитывал содержание каждого письма, после чего вынес свой вердикт:

– Оставь все свои предположения по поводу того, что это кто-то из учеников Марии Максимовны. Как же надо подгадать, чтобы именно ты, а не она, нашел их? Не, этот вариант не катит. Едем дальше. Ты говоришь, что живет она одна. Так?

И еще ты уверен, что она сама не стала бы писать тебе. Ну если честно, я тоже не стал бы ее подозревать. Все-таки видно, что писал кто-то типа нас с тобой. Я имею в виду, не старый. Тогда…

– Тогда что?! – с нетерпением вскричал Алешка.

– Тогда, раз почерк здесь не похож на твой, он явно девчачий…

– А ты думал, я сам себе писал?!

– Всякое возможно. Переучился, – многозначительно заметил Рамзес. – Тогда выходит, дело не обошлось без потусторонних сил. Признайся, ты ведь рассматривал такой вариант?

Чего скрывать, само собой, Алешке приходили в голову подобные мысли. Но ведь бумага и чернила на ней были настоящими и не зависали в воздухе голограммами!

Рамзес мерил шагами комнату, сцепив руки замком на затылке:

– Что мы знаем о доме Марии Максимовны? – лицо его отражало бурный мыслительный процесс, который доставлял ему немало удовольствия.

– Что там жили пчеловоды, как их… Копейкины или Монеткины, не помню.

– Хорошо. А до них?

– Откуда я знаю? Знаю только, что у старых хозяев было два взрослых сына, один где-то в Питере на моряка учился, а второй в крайцентре. Но им уже лет по сорок обоим, если не больше.

– Так. – Рамзес остановился и внимательно посмотрел на Алешку. – Тогда у нас только один выход есть – связаться с этими Монеткиными-Копейкиными и разузнать все, что им известно об этом доме.

– Ну что ты разузнаешь? – скептически спросил Алешка. – Они старые коммунисты. Хочешь спросить, не было ли у них в доме привидений?

– Да нет же! Воробей, вот ты хоть и умная голова, но порой не лучше пятилетнего ребенка! Фантазия – примитив. Я позвоню, представлюсь сотрудником газеты и скажу, что мы пишем репортаж о самых интересных домах нашего города. Спрошу, не было ли у них каких-нибудь аномалий. Тут и на пустом месте придумают, а уж если что и было, так точно выложат.

– Ну-ну. Карты в руки. – Алешка не особо верил в успех этой затеи.

– Чего ты нукаешь? И для тебя работа есть. В следующий раз, когда попадешь к Марии Максимовне, спроси, только деликатно, нет ли у нее дома привидений. Знаешь, так издалека. Вроде передачу смотрел или статью какую-то научную читал. Понял?

– Понял, – со вздохом ответил Алешка, предвкушая, что теперь разошедшегося не на шутку друга трудно будет остановить. Слишком уж любил Рамзес всякие мистические истории.

Определив фронт работ, друзья отправились на кухню и, заметно опустошив холодильник, вернулись с добычей к телевизору. Там как раз шел какой-то безымянный фильм про космос и пришельцев. Так как Рамзес отпросился к Алешке с ночевкой, в предвкушении выходного дня (хотя тем, у кого каникулы, без разницы), они не следили за временем и пошли спать только тогда, когда стали зевать чаще, чем сидеть с закрытыми ртами.

На другой день прямо за завтраком Рамзес позвонил папе и попросил его разузнать номер пчеловодов, которые оказались не Копейкиными и не Монеткиными, а Рублевыми. Один из папиных друзей занимался медом, так что мог знать телефон своих бывших поставщиков. К счастью, у него имелся не только телефон, но и координаты точного местонахождения Рублевых. Они жили в маленькой кавказской деревеньке и по-прежнему разводили пчел.

Заполучив номер, Рамзес тут же отставил в сторону свой кофе и, хмыкнув несколько раз подобно тому, как артисты прочищают горло перед выступлением, взялся за телефон.

Кто бы мог предположить, что два совершенно незнакомых человека с разницей в возрасте как минимум пятьдесят лет смогут проговорить по телефону один час девять минут и восемнадцать секунд! Алешка даже потерял нить разговора, наблюдая, как его товарищ меняет выражение лица, входя в выбранный образ. Когда разговор наконец был окончен, «репортер местной газеты» с самодовольным видом выдержал положенное для интриги время и только после этого взял слово, демонстративно посматривая в свои записи:

– Значит, так: Рублев Афанасий Сергеевич, тысяча девятьсот тридцать девятого года рождения. После войны переехал с матерью и братьями…

– Подожди, – перебил его Алешка, – какое это имеет отношение к нашему делу?

Рамзес заулыбался:

– Вот и я думаю – какое? Но что делать, надо учитывать специфику поколений. Такая уж у нас работа, – ему явно пришлась по душе выбранная роль. – Ладно, не стану томить. Были у них в доме эти, как их, аномалии. То телевизор сам собой включался, то стучало где-то.

Слушая друга, Алешка огорчился. Сразу ясно, что таких «аномалий» найдется в каждом доме с десяток, если не больше. А при желании и хорошей фантазии можно и привидений к делу подключить.

– Но это все не важно, – продолжал Рамзес. – люди они немолодые, ясно, привидеться может что угодно. Важнее для нашего дела другое. Афанасий купил участок для своего дома в тысяча девятьсот шестьдесят первом году. Еще с девятнадцатого века и до того, пока этот молодой энтузиаст себе не оттяпал земельки через председателя колхоза, своего кореша, там находился водопой, куда сводили животных разных. Ну, типа бассейн.

– Так и улица, где стоит один-единственный дом Марии Максимовны, сейчас называется Бассейная.

– Вот-вот. И у этого-то бассейна молодые парни и девушки обычно знакомились. Приведут своих животных, а сами тем временем шуры-муры.

– И что? – Алешка снова не улавливал зашифрованную в словах Рамзеса идею.

– А то, что, вот представь, допустим, там разыгралась какая-то драма. Любовная, конечно. Место это и сейчас глухое, а тогда – вообще. Обиженная сторона, скажем, девушка лет семнадцати покончила с собой. Может, повесилась на ближайшем дереве. А дух ее так и остался витать в этих краях и теперь живет в доме твоей англичанки. Дошло до тебя наконец? – Рамзес с воодушевлением ждал, какой эффект его слова произведут на собеседника. Но Алешка, увы, был настроен более реалистично:

– Слушай, зачем тебе юрфак? Иди на режиссерский. Будешь отличные сценарии писать. Вот скажи, ты что, и в самом деле веришь, будто призрак какой-то там девушки, которая сейчас нам уже в бабушки бы годилась, пишет мне письма? На обыкновенной, заметь, не старой, а самой обыкновенной бумаге. И даже не пером, а шариковой ручкой!

Рамзес пожал плечами:

– Ну если мое объяснение тебе не подходит, тогда думай сам. Как говорится, «ключ фантазии иссяк, не бьет, увы, струя».

– Остается только одно, – задумчиво произнес Алешка. – Рассказать обо всем Марии Максимовне.

Так и решили: на ближайшем же занятии рассказать англичанке о письмах и спросить, что она думает об этом. Если подумать, с этого следовало начать, ведь дело происходило не в чьем-нибудь, а в ее, Марии Максимовны, доме. Но ведь так всегда бывает – самые простые решения порастают ненужным ворохом третьесортных забот, так что в итоге начинаешь думать: «и как только это сразу не пришло мне в голову?»

Когда Рамзес ушел, Алешка снова сел за учебники. Теперь в одиночестве боль от утраты Тани давала о себе знать с особенной остротой. Ну с чего, с чего он оказался таким глупцом? И ведь совершенно на пустом месте! Вперив взгляд в томик «Крупнейшие города мира», Алешка думал о предстоящем вечере в «Клетке». Какой бы неприятной и поверхностной ни казалась ему Ленка еще вчера, сегодня он с радостью бы исполнил роль дежурного лакея в ее окружении. Рядом с ней казалось, будто весь мир крутится вокруг некой касты избранных, и Алешка уже по праву своего происхождения (сын крупного, правда, провинциального предпринимателя) имеет полное право в ней состоять. С Таней хотелось ощущать себя мудрым и увлеченным, а с Ленкой – безгранично могущественным. И это последнее хоть и не приносило особой радости и душевного покоя, но зато не оставляло места переживаниям.

В «Клетку» Алешка шел вместе с Рамзесом и двумя другими мальчишками с их улицы. Первый, Костя, по кличке Кабан, имел высокий лоб и острый крючковатый нос, отчего лицо его и в самом деле приобретало черты дикого животного, а уж взбалмошный драчливый нрав дополнял сходство. Второй, Гарик, по кличке Гурген (в детстве его обзывали Пургенчиком, от названия известного слабительного средства), был высоким и очень, как считали девочки, симпатичным брюнетом. Эта разнородная мальчишеская компания была неким золотым соотношением сил, которое привлекало взоры толпы.

Так уж повелось: прежде чем зайти на танцплощадку, требовалось постоять несколько минут группками перед входом. Перездороваться со всеми и дать возможность разойтись малышне, для которой приближался положенный комендантский час.

Здесь же Алешка заприметил своих недавних знакомых. Цветок и Губа стояли с ребятами из третьей школы и выглядели почти так же, как в тот первый вечер их знакомства. Алешка подошел. Девчонки узнали его и принялись кривляться, как и положено по местному негласному «кодексу приличия».

Алешка без предисловий начал разговор:

– Вы Таню давно видели?

– Так тогда с тобой и видели. А что? Вы же вроде встречаетесь? – Цветок задорно приподняла одну бровь, словно ожидая подтверждения своих слов.

– Не встречаемся. Кто вам сказал?

– Э-э-э… уже не помню, – искренне ответила девочка.

– Слушайте, а как получилось, что вы в тот день вместе оказались? Таня ведь живет на другом конце города. Черемушкинцы обычно у себя гуляют.

– А я ее пригласила, – вставила Губа. – Хотела… В общем, хотела с Витьком познакомить.

А то она все своего красавчика из армии ждет.

И никак не дождется.

– Так ведь у них любовь. Зачем ее с другими знакомить? – удивился Алешка.

– Любовь, тоже мне. Да все наши знают, у него там уже год другая девушка. Дочка командира части. Мой брат с ним вместе служит. Они лучшие друзья.

Алешка застыл как вкопанный. Слова Губы настолько поразили его, что он не сразу понял их смысл. Неужели это возможно, чтобы кто-то вот так просто променял Таню, самую необыкновенную, самую умную, самую добрую, на чью-то там дочку?! Захотелось заорать на Губу, и на Цветка заодно. Зачем они так? Если даже и завидуют, то это очень гадко – распускать сплетни. Но тут, как назло, подошел Рамзес и влез в разговор со своим извечным:

– В чем суть-то?

– Да о Танькином женихе базарим, – с вызовом произнесла Цветок, – вот говорим, что в наше время парней из армии ждать без толку.

– Эх, род ваш коварный, – сказал Рамзес и посмотрел на Алешку, понимая, что разговор этот другу крайне неприятен. – А чо за парень?

– Вовка Калмыков. Черемушкинский тоже.

– Это не тот, что года два назад на мопеде в стену Дома культуры въехал?

– В яблочко! – Губа выставила большой палец вверх.

Рамзес поболтал с девчонками еще немного, а потом, тронув Алешку за плечо, незаметно увел в сторону. Иногда суровая правда жизни идет вразрез с тем, что кажется нам таким очевидным. Да, Вовку Калмыкова Рамзес знал очень хорошо. Так хорошо, что мог с уверенностью утверждать – от этого шалопая ожидать подлостей было все равно что дождя от пасмурного неба со вспышками молний. Как только Таня могла выбрать себе такого типа?

Алешка хотел тут же позвонить ей и рассказать всю правду, но, к счастью, Рамзес запретил ему:

– Не выставляй себя дураком. Кому поверит влюбленный – объекту своих чувств или тому, кого недавно отшил?

Как ни горько это звучало, но философия Рамзеса на этот раз была очевидна. Стоило признать – Алешка проиграл. И хоть ему и тяжело было отдавать Таню в руки обманщика и подлеца, другого варианта не оставалось. Кто он, собственно, такой? Новый друг двухнедельной давности? А Вовка Калмыков – любовь всей жизни, как она сама сказала.

У Алешки было так тяжело на душе, что он не смог оставаться в «Клетке». Провожаемый недоуменным взглядом Ленки, он попрощался со всеми и пошел домой. Рамзесу объяснять причину его ухода было не нужно: завтра должны были вернуться предки, так что Алешка надеялся, что это хоть немного отвлечет его от мрачных мыслей. Все-таки одному переносить боль и обиду всегда тяжелее, чем с кем-то.

Наутро, не успел он проснуться, как тут же обнаружил в доме присутствие родителей. По дому разносился пряный аромат свежих булочек. Таких, какие мама обычно пекла к завтраку в воскресенье. Привычка – это как рефлекс у собаки: только чувствуешь знакомый запах и сразу понимаешь – сегодня выходной и завтрак, значит, тоже будет особенным. Прошлепав на кухню, Алешка обнаружил маму на привычном месте в фартуке с прихваткой в руках. Так, словно она и не уезжала никуда. Он с искренней теплотой бросился ей на шею. Да, давно ему так не хотелось, чтобы она обняла его…

Мама была растрогана:

– Бедный мой мальчик. Похудел-то как за эти дни! Совсем тощий стал.

Чего еще можно было ожидать от мамы? В ее понимании дети были тем более счастливы и здоровы, чем больше в них было веса. Самым счастливым считался внук бабы Гали из соседнего дома, который раньше часто приезжал на лето из города, но в последние годы что-то перестал. В нем еще с шестого класса было килограмм сто, и мама всегда восхищалась: «какой дородный мальчик!»

– Как долетели, мам?

– Ой, ты знаешь, нет слов… – судя по тем недолгим беседам, что случались у них за эти две недели, слов и впрямь было немного. Все больше эмоции. Алешка еще раз подумал, как хорошо он поступил, предоставив родителям возможность отдыхать без него.

Оказалось, что прилетели родители в три часа ночи, а в пять папин товарищ привез их в родную провинцию. И в восемь папа, сгорая от нетерпения, уехал проверять свои магазины (а ведь обещал работникам, что наведается только завтра). Мама же решила день отдохнуть от отпуска.

К обеду папа вернулся с работы недовольный и, пока ел борщ, ругался, что в наши дни ни на кого нельзя положиться и что лучше бы ему сделать десяток своих клонов и раздать каждому из них по заданию – только тогда можно спокойно спать. Лишь когда мама подала жаркое, за столом стало тише. Слишком уж вкусным оказалось ее коронное блюдо.

За чаем разговор перенесся в иное русло.

– Леш, а мама тебе новость сказала?

– Нет. – Алешка вопросительно посмотрел на маму. Та улыбалась.

– Мы пока домой летели, в самолете познакомились с заведующим кафедрой иностранных языков из краевого. Понял? – папа поднял палец вверх так, словно этот новый заведующий работал в Кремле, а не в краевом вузе. – Он, оказывается, в нашем отеле жил, а мы за все эти дни ни разу не виделись. Знаешь, такой мужик хороший! Мы с ним всю дорогу толковали-толковали. Ну, одним словом, ясно, что голова-профессор. В общем, ты теперь на подкурсы будешь в город ездить. Три раза в неделю. Я все брошу.

– Даже баню пятничную, – прибавила мама.

– …да, даже баню, и буду тебя возить. Историю перенесешь на другой день.

Алешка забеспокоился:

– Пап, а я тестирование по английскому писал. В интернете. У меня девяносто шесть баллов.

– О! – подскочил отец. – Это мой сын! Мо-ло-дец! Но не будем останавливаться на достигнутом. Интернеты-шминтернеты ваши – это все хорошо. Но теперь нужно, как нам в армии говорили: «Когда можешь хорошо – делай отлично». Понял? Вопрос с этим… как его… тьфу ты, имя забыл. Помню, что Коля. Ну, для тебя-то, конечно, Николай Какойтович будет. Вопрос, короче, решен. Так что все, через три недели начинаешь готовиться по-взрослому.

Алешка допил чай и побрел к себе в комнату. Ему сделалось как-то очень тоскливо. Сначала Таня, теперь вот еще и дом Марии Максимовны незаметно уходит из его жизни. Все бы ничего, но эти письма в желтых конвертах… Алешка твердо решил, что на следующей неделе расспросит англичанку обо всем. В лепешку расшибется, но докопается до истины.

В это самое время зазвонил домашний телефон. Мама сняла трубку. Поговорив, она зашла в Алешкину комнату.

– Сынок, все так удачно складывается. Звонила Мария Максимовна. На следующей неделе занятий не будет. Вообще до конца лета не будет. Ей нужно срочно уехать по делам. Уж не знаю, что там такое важное…

– М-м, – только и сказал Алешка. Он понял, что в его совершенный план вносились корректировки. Хорошо бы еще эта срочная поездка не затянулась на время учебного года.

– Ну так что, я скажу, чтобы папа звонил этому Николаю? Позанимаешься с ним до сентября.

А там уже и подготовительные начнутся.

Алешка пожал плечами. Свои собственные занятия он забрасывать не собирался, за то спасибо Марии Максимовне, которая все время повторяла, что вместо него никакой учитель сдавать ЕГЭ не станет. На остальное Алешке было уже наплевать.

А вечером случилось чудо: Рамзес приехал к другу на уже знакомой дедовой «шестерке». Отец сам отдал ему ключи от машины, никак не объяснив такую щедрость.

Прокатившись несколько раз вдоль и поперек города, друзья устремились к «общагам». Среди местной молодежи место это пользовалось странной славой. «Общагами» отчего-то назывались три пятиэтажных дома, в один подъезд каждый. Такие же высотки стояли в районе парка, но назвать их общагами никому не приходило в голову. Квартиры в пятиэтажках были очень тесными, окна маленькими, больше походившими на оставленные для вентиляции зазоры.

Между тремя домами, расположенными торцом друг к другу, стояла широкая крытая беседка. Днем беседка, по обыкновению, пустовала, зато к вечеру тут собиралась самая разная (может, оттого и странная) публика. Одним из неизменных завсегдатаев был Жора, он же Гоша, девятиклассник, который, однако, выглядел почти как взрослый, матерый мужик. Наверное, такой отпечаток наложила на него пока недолгая, но до крайности бурная жизнь. Жора был очень худым и, словно нарочно стараясь подчеркнуть свою худобу, надевал майку-тельняшку, открывавшую в широкие проймы его костлявое тело. Штаны с вытянутыми коленками болтались на Жоре, как плохо закрепленные паруса на мачте. О Жоре ходило много слухов. Говорили, что его мать убила отца и теперь за это мотала срок в одной из краевых тюрем. Также говорили, что родная сестра Жоры, проживавшая с ним под одной крышей, страдает от неизлечимого психического расстройства, а потому опасна для общества. И хотя очевидных подтверждений всем этим историям не находилось, народ, как говорят, верил. А Жора не опровергал.

Не менее важным членом коллектива была баба Маруся. Маруся эта не имела возраста и чувствовала себя в равной степени комфортно как с молодежью, так и со стариками. И везде ее принимали за свою. Маруся имела необъятную талию и детское лицо. Так что можно было подумать, что это либо очень толстый или, скорее, больной ребенок, либо пожилая женщина, которая отчего-то сумела сохранить свою детскость.

Не имея более интересного досуга, в беседке коротал вечера Валёк, ставший местной легендой. Пару лет назад Валёк ушел из дома в «общаги». Возникало ощущение, будто он жил у обитателей всех трех домов одновременно. Где-то Валёк обедал, где-то проводил ночь, кто-то даже помогал ему решать математику (Валёк так же, как и Алешка, перешел в одиннадцатый класс). В любом случае родители не искали с ним встреч и заявлений о пропаже не подавали. Можно сказать, что он слишком рано почувствовал вкус взрослой жизни.

Но, пожалуй, самым удивительным обитателем «общаг» считалась Гайака, цыганка, уже давным-давно забывшая свои национальные обычаи. Место, где обитали цыгане в этом городе, было хорошо известно всем. На выезде, перед поворотом на заброшенные скотные пруды, стояли сросшиеся между собой два гигантских дворца-дома за высоким глухим забором. Здесь проживало несколько цыганских семей с несчетной детворой.

Говорят, оттуда и сбежала Гайака лет пять назад и, так как податься ей было некуда, обосновалась в «общагах». Гайака лютой ненавистью ненавидела все то, что связывало ее с корнями, но при этом никогда не отказывалась снять с кого-то порчу, погадать или предсказать судьбу. Наверное, тем и жила.

Но не в людях заключалась главная ценность «общажных» посиделок. Направляя дедову «шестерку» сюда, Рамзес преследовал вполне определенную цель. Он знал, что каким-то удивительным образом под крышей широкой поблекшей беседки этого маленького мирка собираются с небывалой быстротой все городские сплетни и легенды. Такой осведомленности, пожалуй, могли позавидовать величайшие разведки мира. Случилось ли где ограбление или авария, уволили ли кого-то с работы, отравился ли кто колбасой с рынка – общаженские всегда знали истинную суть произошедшего.

Рамзес и Алешка вышли из машины. Темнота давно окутала улицы, и ни один из трех тусклых фонарей перед входом в первый общаженский подъезд не доставал своим светом до беседки, так что люди, столпившиеся там, походили на черных копошащихся муравьев. Судя по голосам, компания к этому времени уже собралась приличная. Рамзес первым подошел к беседке. Алешка не спеша поплелся за ним. Места внутри не было, так что они, подобно другим силуэтам, остались стоять снаружи, лишь слегка облокотившись на шершавые деревянные поручни. В воздухе пахло грязными людскими телами.

Разговор шел бессвязный. Точнее, одновременно говорили обо всем сразу. Кто-то вспоминал заведующего районной больницей, покрывая его нелестными эпитетами, кто-то пел или бормотал себе под нос, кто-то просто выдавал вслух остроты. Среди всего этого отчетливо выделялся голос Гайаки. Она рассказывала случай из своей недавней «практики». «Ну надо же, как кстати!» – Рамзес растянул рот в кривой, заметной только ему одному, улыбке.

– Я ей тоже говорю, положи три лопуха и клевер по углам. У порога налей мед. Мухи на мед всегда летят. Потом первую, какая попадется, схвати – и в банку. Банку эту обязательно надо закопать. Но только не у себя на участке… – речь шла не о чем-нибудь, а о самых настоящих привидениях, которые якобы досаждали одной пожилой вдове. Гайака знала в точности, днем эти привидения облекаются в тела несчастных насекомых, чтобы к ночи снова приступить к своему гадкому занятию. Когда она закончила свой рассказ, Рамзес, уже переместившийся ближе к тому месту, где она сидела, негромко вставил свое слово:

– Да, вот так и на Бассейной, я слышал, в доме, где эта иностранка-училка живет, тоже типа такого происходит. Духи там всякие живут.

– Так я и говорю, это в наши времена явление очень распространенное. – Гайака откашлялась, совсем как кашляют мужики. В образовавшуюся паузу влезла Маруся:

– Чего бы им там не жить, интересно? Когда чудовище такое в доме живет, конечно, нечисть заведется.

– Какое чудовище? – не понял Рамзес.

Неужели его план сработал?! Алешка, все еще стоявший на прежнем месте, весь обратился в слух.

– Известно. Дочь у нее – чудовище самое что ни на есть.

Видимо, сенсация, выданная Марусей, заинтересовала и других, потому что разговоры как-то сами собой смолкли. Только Жора продолжал бубнить себе под нос какую-то популярную песню. Маруся такое внимание почитала больше всего, а потому принялась рассказывать, пуская в ход все свое красноречие:

– Када она сюда прикатила из-за своей заграницы, то сразу дом такой выбрала, шоб поодаль от людей. Там она мужа своего бросила, но вроде как не развелась. Развода он ей не дал, – сидящие в беседке кивали в темноте, словно эти факты в биографии Марии Максимовны ни для кого не были новостью. – Но дочу она с собой привезла. Тока никому ее не показывала. Еще бы показала, там ведь урод такой, что и придумать страшно. Ну точно, как с фильма ужасов сошла. Так и доча-то вроде школьница еще. Но к ней даже учителя не ходят домой, ну как к ентим, хто лежачий там или еще какой. И по спискам школьным она не проходит. Как и нет ее. И вот скока живет, стока и прячет ее эта училка в своем доме. Ни на улицу, ни на балкон не выпускает.

– Марусь, а ты-то откуда знаешь? – спросил с усмешкой Валёк, который вообще обычно ни в какие истории не верил.

– А ты чо, из этих? – нагло отрезала Маруся. – Может, хочешь узнать, был ли кто у нее в доме? Может, и был, как-никак мало у нас в городе иностранных господ. Но только тюти – ничо не нашли, кроме этого страшилища.

Алешка почувствовал, как в голове у него помутнело. Медленно отойдя от беседки к машине, он потянул на себя ручку двери, которую закрывать в районе общаг не имело смысла – если бы кто-то захотел вскрыть старую «шестерку», это не составило бы ровным счетом никакого труда. Алешка сел на продавленное сиденье и почувствовал, как все мысли, витавшие в его голове, улетучились куда-то, оставив после себя глухую тяжелую пустоту.

Вскоре пришел Рамзес. До Алешкиного дома они ехали в полном молчании. Только когда двигатель «шестерки» заглох, Алешка прохрипел другу слова прощания.

Оказавшись в одиночестве в своей комнате, благоухающей свежестью раскрытого настежь в летнюю ночь окна, Алешка забрался на подоконник и долго смотрел на крыши, поблескивающие в свете половинки тусклой заоблачной луны. По лицу его катились первые в жизни настоящие мужские слезы.

Глава 8

Первое сентября последнего в жизни, одиннадцатого школьного года… Конечно, кто-то скажет, что и восьмой, и девятый, и вообще все классы бесповоротно уходят из нашей жизни. Но ведь именно с одиннадцатым классом заканчивается школа. Никогда больше не будет седовласый директор в своем строгом костюме говорить им напутственные слова перед грядущим учебным годом. Никогда больше эти недовзрослые или передети не услышат, как мелодично звенит для кого-то в первый раз колокольчик. И уж конечно, никогда больше яркая голубая лента не объединит их в одну шеренгу с теми, кто еще так мал, но уже может по праву считаться им равным, им, таким великим, всезнающим одиннадцатиклассникам.

В одиннадцатом классе – это ведь не то что прежде. Теперь можно прийти на линейку в болотной рубашке или надеть бабочку в горошек вместо галстука. Можно поразить всех своей странной прической с выбритыми сзади зигзагами.

А что?! Не отправят ведь домой бриться во время праздничной линейки! Больше всего повезло тем, у кого уже есть растительность на лице. Да не просто три волосины, а самая настоящая, густая, с массивными бакенбардами. Тут можно немного похулиганить. Эспаньолку или козлиный пучок на подбородке оставить. Кому что больше идет. Про девчонок и говорить нечего. Они в преддверии последнего в своей жизни учебного года берутся за себя как следует. Мало ли что там говорят, главное, что понимается. На то ведь и ум взрослому человеку дан. Там где белый верх – темный низ, всем известно, что можно услышать «светлый» и «темный». Бежевый, светло-розовый или светло-голубой. У кого на что фантазии хватит. А про обувь вообще ничего не говорили. Можно и каблуки надеть такие, чтоб на голову выше остальных казаться. Но это если родители к школе подвезут, ведь по бездорожью не очень-то удобно на шпильках хромать. И прически! Сколько разных заколочек существует, сколько накладных локонов, завитушек. Волосы – это самое основное. Можно и перекраситься непосредственно перед торжеством. Ну не заставят же девочку бриться наголо, как мальчика? А краску – ее не смоешь. И еще макияж… Тут уже не ограниченный никем полет фантазии.

Со стороны всегда понятно, кто в последний год «мотает свой срок», а у кого времени еще с запасом. Эти взрослые подобны «дедам» в армии. И взгляд у них такой… бывалый. И мысли уже не детские (по крайней мере, им так кажется).

Алешка стоял рядом с Рамзесом в первом ряду. Позади них Кабан с Гургеном тихонько играли в «цу-е-фа». Погода была великолепная, и, хотя всю прошлую неделю шел дождь, сегодня природа угомонилась. Торжественное начало затягивалось. Ждали каких-то важных гостей из центра, и так как они опаздывали, уже в несчетный раз крутили «Учат в школе, учат в школе, учат в школе…».

Первая городская школа, с этого года получившая гордое звание «лицея», находилась в самом центре, недалеко от рынка. Рынок этот примыкал одной своей частью к школьному забору. Сразу за ним стояли машины, из багажников которых продавали кур, уток и прочую живность. Неизвестно, был ли саботаж продуман заранее или все получилось спонтанно, но в тот самый момент, когда высокие гости, прибывшие с получасовым опозданием, наконец приготовились взять слово, взойдя на школьное крыльцо, толпа расступилась, и в центр двора со стороны рынка выбежали с дикими звуками две козы, одна курица и индюк с выпученными глазами. Несколько учителей тут же принялись ловить несчастных животных под крики и свисты выстроенных в круг учеников. Было совершенно непонятно, как представители рыночной живности попали на школьный двор.

Рамзес толкнул Алешку в плечо, кивнул в сторону высокого мальчика, засунувшего руки в карманы и будто бы не следящего за происходящим, в отличие от остальных. Это был десятиклассник Олег Евгеньев. В прошлом году перед выпускным вечером он каким-то образом умудрился вывести из строя все школьные туалеты. Правда, за исключением учительского, который закрывался на ключ. Вероятно, мысль эта пришла в голову не одному Рамзесу, потому что разгневанная Антонина Анатольевна, завуч по воспитательной работе, уже направлялась к Олегу, и на лице ее отражалась полная гамма чувств. Олег без пререканий направился следом за своим инквизитором под бурные овации со стороны товарищей. «Интересно, что ему за это будет?»

После линейки все разошлись по кабинетам. Вместо уроков в этот день в расписании каждого класса значился один-единственный предмет – классный час. Здесь руководители поздравляли своих подопечных и рассказывали об особенностях грядущего учебного года.

На линейке Алешка даже не видел Ленку. Он вообще не смотрел в сторону девчонок. Просто здоровался со всеми, не вглядываясь особенно в их лица. Одиннадцатиклассники с гулом ввалились в класс, Рамзес, увлеченный болтовней с кем-то, оказался за партой у окна, а Алешка, по обыкновению ожидая, что друг проследует за ним, уселся на последнем ряду. Погрузившись в свой телефон, он даже не заметил, как у него появился сосед. Точнее, соседка.

– Привет. – Ленкин голос прозвучал как контрабас посреди нескладного общего шума. Алешка вздрогнул и поднял голову.

Она сильно изменилась за последние недели лета. На ее лице почему-то сильно выделялся нос. Глаза казались тусклыми, вопреки обыкновению. И вообще вся она как-то поблекла. Алешке стоило больших трудов догадаться, в чем дело. На лице Ленки почти не было косметики. Вот почему казалось, будто она больна или расстроена.

В остальном же выглядела она как раньше: элегантное черно-белое платье, сшитое из нескольких частей, наверняка пришлось бы кстати и английской королеве. Серьги в ушах такие, что, продав их, пожалуй, можно было купить машину получше Рамзесовой «шестерки».

– У тебя все хорошо? – обеспокоенно спросил Алешка.

– Заметил? – Ленка слегка приподняла одну бровь. На лице ее показалась знакомая лисья улыбка. – Это я неделю назад по глупости чистку делала. Знаешь, косметическая такая штука. Так оказалось, что краситься после нее целых десять дней нельзя.

– Понятно, – ответил Алешка, а про себя подумал, что ничего другого и не ожидал от нее. Поверить в то, что у Ленки и правда могло произойти что-то способное выбить ее из колеи, было трудно.

– Леш, а я все знаю. Если захочешь с кем-то поговорить, можешь на меня рассчитывать.

Алешка поднял на нее удивленные глаза. Откуда она могла знать? Откуда, если, кроме него и Рамзеса, ни одна живая душа не была посвящена в подробности его, Алешкиной, личной жизни. Он машинально посмотрел в сторону друга. Тот беззаботно чирикал со всеми вокруг, пользуясь тем, что классная руководительница застыла в дверях, разговаривая с математичкой. И раз знает Ленка, значит, знает и весь класс, вся школа, весь его пока еще такой крохотный мир. Но самое страшное… Самое страшное, что это знание могло каким-то образом дойти до той, другой…

Алешка посмотрел по сторонам. Как только взгляд его упирался в чьи-то глаза, он тут же встречал скрытое сочувствие. Жалость… Только жалость. Так и есть. О его секрете теперь знали все.

Алешка подскочил со своего места и выбежал из класса, чуть не сбив учителей. Не обращая внимания на доносящиеся вслед ему крики, он бросился вниз по лестнице на первый этаж. Туда, где располагался кабинет Марии Максимовны.

Нет, он не боялся того, что скажут другие. Он достаточно хорошо понимал, что разрушить его авторитет, завоеванный с таким упорством за долгие годы, не так просто. И даже если бы что-то неприятное и произошло в его жизни, он махнул бы на неудавшуюся публичную жизнь рукой, преклоняясь перед своей возвышенной и благородной целью. Но здесь было совсем другое.

Алешка буквально ворвался в кабинет Марии Максимовны. Она сидела за учительским столом на своем обычном месте и разбирала какие-то папки. Увидев его, Мария Максимовна лишь кротко глянула в его сторону и, опустив свои тонкие руки на стол, склонила голову.

– Пожалуйста… Пожалуйста… – залепетал Алешка. – Вы должны мне все рассказать! Вы же знаете, что мне все известно!

Как она могла не знать? Странно, что родители ничего не сказали Алешке, а уж до них наверняка должны были дойти слухи. И вообще, странно, что никто ничего ему не сказал. Хотя с того самого вечера в беседке у общажненских, Алешка почти не виделся с друзьями. Пропустил три или четыре вечера в «Клетке», не пошел на день рождения одноклассника Бориса, который по традиции праздновали с шашлыками в лесу, почти не отвечал на сообщения Рамзеса. Только занимался, занимался, занимался…

– Я не знаю, что ты хочешь услышать, – медленно сказала учительница, выговаривая каждое слово. Голос ее звучал глухо в пустом кабинете.

– Правду…

– Я не знала, что она тебе писала.

– Это ваша дочь?

– Да.

До этой самой минуты Алешке казалось, что все произошедшее с ним в последние месяцы, все, что казалось ему таким реальным, на самом деле окажется чьим-то розыгрышем. Шуткой, которую Колючий или кто-то другой хорошо спланировал, преследуя одну лишь цель – унизить или оскорбить Алешку. Что угодно, но только не правда.

– Зачем вы скрывали ее ото всех? – он почувствовал, как сердце готово вырваться из его груди.

– Она так захотела сама.

Мария Максимовна глубоко вздохнула. Видно было, что внутри нее в этот самый момент происходит незримый диалог.

Наконец она приступила к своему рассказу.

Несколько лет назад, когда Мария Максимовна еще жила в Германии со своим мужем, у ее дочери обнаружили странное заболевание, которое в самом начале диагностировали как диабет. Дочь, которую звали Маргаритой, или Марго, принялись лечить, однако все манипуляции медиков оказались тщетными. Через некоторое время у Марго отказали ноги. Удивительно, но в своих стремлениях она очень походила на Алексея: всегда не в меру упертая и целеустремленная, ставящая перед собой наполеоновские задачи и проявляющая недюжинную работоспособность. С тех пор как Марго оказалась прикованной к инвалидной коляске, ее стремления ничуть не уменьшились, и, хотя усилий ей теперь приходилось прилагать во много раз больше, она не отступилась от своих планов. Рассказывая, Мария Максимовна не смотрела на Алексея. Взгляд ее был устремлен в окно, за которым виднелся школьный двор и несколько зависших в воздухе гелиевых шаров.

Между тем отец Марго, муж Марии Максимовны, в постигшем семью несчастье повел себя «не совсем правильно», как она выразилась. Он стал меньше времени проводить дома, а «в один прекрасный день» просто ушел. То ли так совпало случайно, то ли одно обусловливало другое, но в это же время у Марго стали отниматься еще и руки. Бывали дни, когда она могла делать все самостоятельно, но иногда наступало обострение. Тогда девочка, точнее, девушка – ей только исполнилось четырнадцать лет – чувствовала себя беспомощной, настоящим растением. Но никогда, ни на одно мгновение она не позволила слабости взять верх. Марго любила поговорить о глобальном. Развитая не по годам, она много знала и еще больше хотела узнать. Единственным ее утешением теперь были книги. В них она открывала для себя целые миры и вечером, дожидаясь мать с работы, делилась с ней своими мыслями и идеями, почерпнутыми из книг.

Наступало время летних каникул. Минувший учебный год, который Марго провела на домашнем обучении, показался ей целой жизнью. Когда Мария Максимовна завела с дочерью разговор об отпуске, девушка ответила, что хотела бы поехать в Россию. Навсегда. Мать была поражена решением дочери. За свою недолгую жизнь Марго несколько раз бывала в Москве и Санкт-Петербурге. Ездила она также и по менее известным городам страны. Но вот чтобы взять и переехать! Куда-то на периферию! Возможно ли? А учитывая специфику заболевания, которое и в клинике Мюнхена толком не знали как лечить… Но, вероятно, Марго уже все решила. Ей хотелось скрыться от всего мира. На врачей она больше не надеялась. А того необъятного, творившегося у нее в голове, хватило бы с избытком, чтобы оживить замкнутую жизнь в маленьком, Богом забытом городке.

Решение переехать нелегко далось Марии Максимовне. Несколько недель она терзала себя, прежде чем хоть немного смириться с неизбежностью переезда. Труднее всего оказалось получить разрешение от отца девочки, который упорно не желал выходить на связь с семьей, а узнав, что дочь увозят из страны, запротестовал так, словно и не бросал их на произвол судьбы в момент, когда был нужен больше всего. Пришлось прибегать к разного рода хитростям. В больнице только разводили руками, когда Мария Максимовна забирала медицинскую карту дочери. Врачи были уверены, что в «дикой» северной стране Марго обречена.

А чем они сами смогли помочь ей?

Вопреки всеобщим убеждениям, Мария Максимовна с дочерью местом для своего будущего пребывания наметили городок на самом юге России. О такой жаре, какая стояла здесь летом, в Мюнхене даже и не подозревали. Между тем зимы здесь лютовали как в Сибири, настоящие, словно подтверждая сложившиеся вкруг северной страны стереотипы. На собранные за жизнь деньги Мария Максимовна купила небольшой дом на окраине леса, так удачно расположенный в отдалении от остальных строений, и, переезжая, умудрилась приготовить все таким образом, чтобы никто не видел ее дочь. В этом заключалась особая просьба самой Марго. Ей хотелось стать невидимкой. Стереть саму себя с лица земли, оставив лишь небольшой клочок маленького мирка, который продолжал жить благодаря книгам, читаемым ею ежедневно, и еще письмам, которые она часто писала невидимым собеседникам, пока позволяли руки.

Алешка, как и другие ученики, появился в жизни Марии Максимовны как бы сам собой. Первый год в школе она преподавала рисование, других свободных вакансий не нашлось. Но как часто бывает, ее свободное владение английским языком не смогло утаиться от окружающих. И ребята потянулись к Марии Максимовне. Именно так пришел и Алешка. Марго часто видела его в окно сквозь занавески, приближающегося к крыльцу, и могла слышать, как проходят уроки матери, через дверь. Но, наверное, между ними обоими было так много общего, что однажды Марго сорвалась и, изменив своим правилам, поддавшись какому-то ребяческому порыву, написала Алешке письмо. Она не думала, что случится, если он узнает о ее существовании. Она не желала этого. Просто появление Алешки в ее жизни стало первым за последние годы ярким событием. Через год Марго так же, как и он, должна была окончить школу. Мысли об их поразительном внутреннем сходстве не давали ей покоя. Временами она хотела бы поселиться в его голове, чтобы передать все свои знания, приобщить их к уже имеющемуся алмазному фонду и наделить Алешку нечеловеческими способностями, чтобы он один за них двоих мог свернуть горы.

Теперь он знал правду. Правдивое, подлинное знание не может быть плохим или хорошим, оно не может удовлетворить или не удовлетворить ожидание. Знание это подобно гигантскому валуну, сорвавшемуся с вершины горы. После падения оно врастает в почву и неизменно сохраняет свое положение на протяжении сотен и тысяч лет.

Когда Алешка вернулся в класс, Надежда Семеновна как раз заканчивала говорить о предстоящих поездках в театр краевого центра. Появление Воробьева заставило ее замолчать и жестом указать ему на свободное место. К счастью, не рядом с Ленкой. Пока он шел, окружающие с нескрываемым любопытством пожирали его глазами. Но среди трех десятков лиц Алешка видел только одно – беспечное и одновременно виноватое.

Когда прозвенел звонок, все подобно первоклассникам вскочили со своих мест, не дав Надежде Семеновне завершить фразу.

Первого сентября полагалось веселиться. Обычно старшеклассники в этот день ездили на Соленое озеро. Для этого заранее нанимались микроавтобусы, которые по указанию директора школы привозили всех обратно к девяти вечера, чтобы следующий, уже полноценный учебный день прошел, как полагается.

Алешка раньше других выскочил из класса. Уже на лестнице его догнал Рамзес:

– Дружище, заскочим сперва в одно место? Мне прикупить кой-чо надо.

Алешка, находящийся на две ступени ниже, резко развернулся, так, что его лицо оказалось на уровне груди Рамзеса, и со всего размаху врезал ему наотмашь. Правда, вышло немного кривовато, и удар пришелся не то в челюсть, не то в шею.

В это время по коридору к лестнице подошли другие ученики. Они замерли на месте и достали мобильники. Ошарашенный от боли и внезапной выходки друга, Рамзес сперва схватился за ушибленное место, а затем попытался схватить Алешку за грудки, но это оказалось не так просто. Завязалась драка, оба скатились вниз. К счастью, они были недалеко от лестничной площадки и никто из них сильно не покалечился. В продолжение этой немой борьбы окружающие не переставали снимать удачную сцену, сопровождая ее своими выкриками и комментариями, и убрали мобильники только тогда, когда на шум прибежали учителя.

Алешка первым поднялся с пола. В нем больше не осталось ярости. Только глубокая боль давила изнутри, так что невозможно было определить, где болит сильнее всего. Рамзес, сидя на полу, сплевывал кровавые слюни, но по всему было видно, что руки и ноги у него целы. Невзирая на крики пробирающихся сквозь толпу взрослых, Алешка положил одну руку в карман и медленно пошел вниз к выходу. Проход был свободен, и никто не останавливал его.

Дома никого не было. Алешка забрался в кровать прямо в одежде и накрылся с головой одеялом. Вопреки ожиданиям, он сразу заснул.

На следующий день он проснулся засветло. Все так же укрытый с головой. Было, наверное, часа четыре или пять утра. Он провел в забытьи больше пятнадцати часов, но в теле все еще ощущалась нечеловеческая усталость. Через некоторое время у родителей зазвонил будильник. Мама, как обычно, вошла в комнату сына и обнаружила, что тот вчера даже не раздевался. Она посмотрела на его горящее лицо. На лбу выступили крупные капли пота. У Алешки был жар.

К девяти часам пришел доктор. Состояние больного ни на йоту не улучшилось, хотя мама уже дважды давала ему жаропонижающее. Пришлось вызывать папу с работы и везти Алешку в больницу. Ждать приезда «скорой помощи» доктор не рекомендовал.

В больнице Алешке сделали укол. Это немного сняло озноб, но в целом не изменило ситуацию.

К вечеру были готовы анализы, которые, однако, не прояснили ситуацию.

Всю следующую неделю Алешка получал порции самых разных препаратов в виде таблеток, уколов и капельниц. Только к субботе почувствовал себя более или менее здоровым. Из больницы его выписали. Просто не могли держать дольше. Предложили отправиться в крайцентр на обследование. Но к этому моменту родители уже знали о причине болезни сына. Хотя так трудно было поверить, чтобы нервный срыв настолько сильно отразился на его физическом самочувствии.

Все дни, проведенные в больнице, Алешка был один. Никто из его так называемых друзей и подруг ни разу не навестил его, хотя от школы до городской больницы было пешком не больше десяти минут. Выходные он провел в одиночестве, с упорством решая задания ЕГЭ. На уроки теперь ему было наплевать. Именно цель сдать ЕГЭ была единственным освещенным участком, подобно маяку на горизонте.

В понедельник Алешка пошел в школу. Если бы это было в его власти, он перестал бы ходить туда до самых экзаменов. Одноклассники общались с ним так, словно ничего не произошло. Здоровались, шутили, рассказывали последние сплетни. Правда, немного более сдержанно, чем обычно. Словно все как-то разом повзрослели. Даже Ленка будто бы стала серьезней. Ходила по коридорам с книжками и делала вид, что повторяет задания перед уроками. Что же касается Рамзеса, то с ним Алешка не общался совсем. Так, словно того и не было в классе. Бывший друг придерживался такой же политики. Так что Алешке было непонятно – осознавал ли он свою вину.

В конце сентября, после одного из уроков черчения, Мария Максимовна попросила Алешку помочь ей перенести книги из подсобки в школьную библиотеку на третьем этаже. Книг было не очень много, и вдвоем они управились всего в два захода. С того дня, когда состоялся их откровенный разговор, Мария Максимовна вела себя так, будто ничего не произошло. К тому же Алешка больше не занимался с ней английским, так что виделись они не чаще одного-двух раз в неделю. Закрывая библиотеку на ключ, она вдруг развернулась к нему и резко спросила:

– Ты чем-нибудь занят в это воскресенье?

– Нет, – машинально ответил он.

Мария Максимовна говорила так, будто заучивала и оттачивала свои фразы заранее:

– У нас намечается мероприятие. День рождения Марго. Если хочешь, можешь прийти. Она не знает, что я тебя приглашаю.

Алешка молча кивнул. Это ничего не значило. Только то, что он услышал предназначенные ему слова. После занятий они с папой поехали в крайцентр к репетитору. Занятия с этим Николаем, оказавшимся Евгеньевичем, были не такими живыми и интересными, как у Марии Максимовны, но все же имели свои положительные стороны. Николай Евгеньевич человек солидный, к подготовке абитуриентов подходил без особого энтузиазма. Казалось, ему порядком поднадоела учебная деятельность. К тому же занятия проводились вечером, так что он говорил очень монотонно, но (к счастью) по существу.

Занятия по истории тоже шли на пользу. Алешка не раз ловил себя на том, что, просыпаясь среди ночи, он мог безошибочно вспомнить все известные ему даты и события, а также буквально скороговоркой расположить значимые в истории Российского государства события. Совсем не дурно, если учесть, что до экзаменов оставалось еще целых девять месяцев.

В воскресенье Алешка проснулся еще затемно. Это произошло само собой, и хотя накануне он долго занимался, почему-то в эти ранние часы он был бодр. В ожидании рассвета скользил глазами по комнате. Вот стенной шкаф, половина которого набита его вещами, а половина принадлежит не поместившимся в родительской комнате одеялам, подушкам и полотенцам. Вот стол, за которым он занимается и в котором было бы неплохо навести порядок. Над столом книжные полки. В тусклом свете рождающегося дня корешки книг были похожи на разноцветные ленточки, почему-то напоминающие Алешке китайский Новый год (хотя он никогда не был в Китае). После этого учебного года половина книг отправится обратно в школьную библиотеку, а вторую половину он обязательно отдаст кому-нибудь. К чему хранить все это? пусть лучше знания, запечатленные на страницах, приносят пользу и дальше.

Между столом и книжной полкой на стене висела большая карта мира. Очертания материков со множеством вкрапленных в них стран казались выражениями лиц загадочных существ – то ли людей, то ли пришельцев из другого мира. Тень от дерева, растущего за окном, рисовала на лице Африки строгую гримасу, которая почему-то никак не желала отводить взгляд от Алешкиной постели. Дерево шевелилось под порывами легкого ветерка, и гримаса делалась все более и более серьезной. Алешка встал и включил ночник. Существа исчезли.

Надев на себя мамин махровый халат, который вчера использовался им вместо пледа, он вышел во двор. Свежесть прохладного сентябрьского утра ощущалась в носу вместе с запахом маминых роз, которые обычно продолжали цвести чуть ли не до самого снега.

Алешка обошел дом кругом и оказался в той части двора, где начинался огород. С левой стороны, свесив свои тяжелые ветви через забор, на участке соседей стояла яблоня. Алешка подошел к забору и сорвал одно яблоко. Но есть не стал, а, покрутив в руках, так, словно пытался отыскать на нем червивое место, положил на забор.

Шагах в десяти от яблони стояли старые качели-лавка. Алешка примостился на них и попытался раскачаться, но ржавые крепления пронзительно застонали, разрывая тонкую тишину выходного утра. Так что пришлось резко вскочить с них.

Щенок мирно спал, наполовину высунувшись из своей будки, и даже когда Алешка нагнулся над ним, едва не задевая подолом халата его смешные огромные уши, только поморщился, но глаза не открыл. «Тоже мне охранник», – подумал Алешка.

Где-то закукарекал петух, предвещая скорый уход темноты. Алешка вернулся в дом. Если бы кто-то в этот самый момент попытался заглянуть к нему в голову, то был бы удивлен, обнаружив в ней совершеннейшую пустоту. Все мысли куда-то пропали, как в тот памятный день на общагах, и, казалось, еще немного, и Алешка должен превратиться в камень, едва ли помнящий о том, как нужно дышать и вообще жить. Он остановился у окна в коридоре, где сквозь наполовину закрытые жалюзи виднелся лишь небольшой участок улицы. Замерев в таком положении, Алешка стал смотреть в этот просвет, который на глазах начинал белеть. Утро наступало очень быстро.

Папа встал около шести и, к своему изумлению, застал сына в коридоре в таком странном положении. Чтобы не будить маму, которая до глубокой ночи пекла что-то, они вместе прошли на кухню и включили чайник. Папа никогда не расспрашивал сына о личных делах. Такой уж он был человек. Наверное, считал, что хорошо воспитать сына в наши дни – значит сделать его несентиментальным, целеустремленным и самодостаточным. Но, как ни странно, сейчас Алешке очень хотелось, чтобы его растормошили – пристали с вопросами и не отставали до тех пор, пока он не скажет всю правду. Устав от ожидания, он начал разговор сам:

– Пап, слушай, а у тебя было такое, что ты чувствовал, будто должен совершить какой-то поступок, вернее… Нет, не совсем должен… Ты просто знаешь, что так будет правильно. Но при этом ты очень не хочешь забивать себе голову всякой ерундой…

– Чего? – отец оторвался от газеты, которую только начал читать, и внимательно посмотрел на сына.

– Я хочу сказать, – продолжил Алешка уже более решительно, – я хочу сказать, вот, к примеру, есть дело, которое ты делать вроде бы не должен, но ты знаешь, что будет правильно, если сделаешь. С другой стороны, у тебя все хорошо, и к чему тебе нужны чьи-то проблемы, если этот кто-то тебе вообще никто.

Отец закрыл газету, и свернув ее трубочкой, спросил:

– Можно мне уточнить, а то эти твои витиеватости похожи на те, что обычно говорит дядя Слава, когда засидится у нас дольше положенного. То есть есть кто-то, кому ты можешь помочь, но помогать ты вроде как и не обязан. Тебя об этом не просили, но ты все равно хочешь.

Так?

– Почти. Только тут не то чтобы помощь. Просто какому-то человеку, будет хорошо, если я с ним подружусь. Приду на его праздник только один раз. Но мне не очень хочется… Но ему, этому человеку, наверное, будет приятно…

– Если речь о девчонке, сын, это не очень-то по-мужски, давать надежду, а потом через день, того, – папа махнул рукой на дверь, – линять.

– Да нет же, – Алешка уже собрался с мыслями. – Речь не о конкретной девчонке. Просто о человеке, который болеет и который был бы рад, если бы я пришел к нему на праздник, на день рождения.

– И в чем тогда проблема? – удивился папа.

– Проблема в том, что я с этим человеком дружить все равно не смогу. Мне уезжать через несколько месяцев, а он останется здесь, наверное, навсегда. И еще… этот человек сильно болен, понимаешь?

– Заразно? – с опаской спросил папа.

– Да нет, ничего такого. Просто он инвалид. Тяжелая степень. Почти уродство. И…

– Кажется, я понял, – проговорил папа. – Никто не хочет быть в компании с такими людьми. Ты боишься, что не сможешь скрыть свою реакцию, может, отвращение на такие явные внешние недостатки. Я прав?

– Да.

– Вот что я тебе скажу, сынок. – папа встал со своего места. – Был у меня один друг, еще в армии. Ему в детстве собака чуть нос не откусила. Вернее, откусила, но не полностью.

– Как? – удивился Алешка. – А как же пластическая хирургия?

– Понахватался! Ишь ты, грамотей. Мы тогда и слов-то таких не знали. Но речь не о том. Друга моего, кстати, Вован звали. Ну, так вот, нос этот не давал ему покоя ни в школе, ни в армии. Правда, ему клички никто не давал обидные и даже за глаза не смеялся, но смотреть ему в лицо было как-то неприятно. Взгляд все время упирался в то место, где должен был находиться нос. Но как человек Вован был золото. Немного с приветом, но зато надежный. Любой мог с Вованом хоть в разведку, хоть под пули. Короче, вот я к чему толкую. Случилось однажды так, что Вован этот влюбился. И не просто влюбился, аж иссохся весь по одной девице. Мы служили в Казахстане, можно сказать, что нам очень повезло, в отличие от ровесников. Тогда, знаешь, в такие точки засылали… Так вот, эта девица жила в деревушке по соседству с нашей частью. Понятное дело, из-за своего уродства Вован даже и думать не смел о том, чтобы с ней заговорить. Ходил и все косился украдкой, пока в один прекрасный день наш командир, отличный был мужик, не сказал ему: «Либо прекращай свои вздохи и иди объяснись с ней, либо заступишь в двухнедельную вахту, и я тебе такую кузькину мать покажу, что мало не покажется».

– И что он? – Алешке казалось, что он уже догадывался, чем закончится эта история, согласно классике жанра.

– Ясное дело, пошел. Кто ж захочет на вахту заступать, да еще двухнедельную? Короче, девушка ему дала от ворот поворот. Разрушила, так сказать, теплившуюся в душе надежду.

– И в чем мораль? – Алешка понял, что упустил суть.

– А вот в чем. Дослушай до конца, а потом спрашивай. Вован тогда чуть в петлю не полез. Так страдал, командира ненавидел, себя и вообще весь мир. Девушке этой (имя такое странное у нее было, как назло, вылетело) кто-то рассказал про его страдания. Так она сама в часть пришла и вызвала его на приватный разговор. Тут-то Вован и не выдержал. Он ей все выдал: и про то, что с уродом безносым никто не захочет знаться, и про то, что у него на роду написано одиночество. Одним словом, распустил нюни, как самая настоящая девчонка. А она на него так смотрит удивленно и говорит: «Да при чем тут нос? Я вообще это только сейчас заметила, когда ты мне сказал. Жених у меня есть, вот тебе и причина одна-единственная». С того дня Вован про свой нос и думать забыл.

И жизнь его переменилась. После армии наши пути-дороги разошлись. Но я точно знаю, что он женился, детей завел и живет где-то в Подмосковье. Вот тебе и весь сказ.

В семь папа уехал на работу. Мама тщетно пыталась накормить сына вторым завтраком. Алешка попросил ее срезать в теплице розы, так чтобы получилось и красиво, и одновременно не слишком роскошно. В цветах мама разбиралась очень хорошо, так что букет получился и впрямь особенным – маленькие, изящные розочки вместе с крупными алыми бутонами и еще какой-то листвой создавали ощущение букета, составленного будто бы второпях, но со вкусом. В девять, когда открылся супермаркет, Алешка купил там несколько видов самых вкусных шоколадных и мармеладных конфет, сложил все в красивый подарочный пакет и засунул туда же открытку с ушастой собакой.

Время до обеда текло медленно. Оставшиеся часы делились на минуты, которые, разложенные по секундам, и вовсе были подобны песочным часам, положенным на бок и оттого замедлившим до невозможности движение песка. Алешка бесцельно слонялся по дому и по двору, выходил за калитку и прогуливался от своего дома до соседнего. В половине двенадцатого он надел на себя чистую майку (первую, какая попалась под руку из шкафа), натянул штаны, причесал волосы, оглядел комнату критическим взглядом, словно проверяя, не забыл ли чего, и, взяв пакет с конфетами и цветы, вышел на улицу.

Глава 9

Как медленно ни старался идти Алешка, без четырех минут двенадцать он уже стоял у ворот Марии Максимовны. Можно, конечно, было бы потоптаться здесь еще четыре минуты, но Алешка боялся показаться излишне пунктуальным. Выходило очень уж наигранно – сказали прийти к обеду, он и пришел ровно в двенадцать часов. История папы, хоть и отдаленно напоминающая его случай, могла научить единственной, как казалось Алешке, истине – человек в глазах окружающих уродлив настолько, насколько он, главным образом, сам себя ощущает таковым. Следовательно, в предстоящем знакомстве самое главное – это пережить первые минуты. Не смотреть на нее с любопытством, стараться делать вид, что ничего особенного во внешних дефектах и нет. А дальше, судя по тому, что Алешка знал о Марго из писем и рассказа ее матери, она была очень и очень интересным человеком. Они могли бы запросто говорить о книгах, или о языке, или о той стране, где она жила. Нет, об этом лучше не стоит. Может, ей неприятно вспоминать прошлое. Да и Марии Максимовне тоже. Только бы она не оставляла их одних. Втроем ведь всегда найдется больше тем для разговора. Да к тому же… вдруг эта Марго вовсе не общительная…

Алешка потянул ручку калитки на себя. Не заперто. Он прошагал наискосок через широкий асфальтированный двор и размашисто постучал в знакомую дверь.

Мария Максимовна открыла почти сразу. В руках у нее была большая кастрюля, накрытая полотенцем:

– Алешенька! Как я рада. Разувайся, проходи в комнату, а я сейчас только пирожки на кухню отнесу и поросенка накормлю. – Мария Максимовна уже второй год держала одну-единственную убыточную свинью. Как подозревал Алешка, скорее как домашнего питомца, явно не собираясь когда-нибудь пустить животное на мясо.

Придержав учительнице дверь, Алешка снял кеды и аккуратно сдвинул их в сторону вешалки с одеждой. Он потоптался еще немного на пороге, надеясь, что Мария Максимовна вскоре вернется, но она все не возвращалась, так что, не дождавшись ее, он прошел в комнату.

Стол, где они с Марией Максимовной обычно занимались английским, был отодвинут от стены и накрыт белой скатертью с уставленными поверх нее салатами, мясными и сырными нарезками и другими вкусностями.

У окна, на котором стояли горшки с сиреневыми и красными фиалками, вполоборота к нему в инвалидной коляске сидела девушка. В руке у нее была книга, которую она, впрочем, не читала, а просто держала. Ее длинные волосы были собраны в пышный хвост, который слегка перекосился набок. Лица ее Алешке не было видно.

Он ожидал, что звук его появления в комнате заставит ее обернуться или хотя бы произнести слова приветствия, но, вопреки ожиданиям, девушка молчала. С его же стороны было просто невежливо стоять тихо и смотреть на нее, так что Алешка произнес:

– Привет. С днем рождения, Марго. – А что он, собственно, должен был сказать? Никто не давал ему заранее заготовленных текстов.

От этих слов девушка обернулась. Сделала она это так неожиданно, что Алешка чуть было не упал, отпрянув назад. Господи! Алешка почувствовал то, что испытывает человек, которому впервые довелось увидеть нечто фантастическое, невероятное, но прекрасное.

…В инвалидной коляске в простой белой рубашке и коричневых брючках сидела очень красивая молодая девушка.

– Марго?.. – в первые секунды Алешка даже не понял, где находится. Его воображение упрямо отказывалось принимать открывшуюся картину и все еще рисовало в мозгу ожидаемый образ жуткого, душераздирающего чудовища.

– Она самая, – отчеканила девушка, глядя ему прямо в глаза. Щеки ее слегка порозовели.

– Это тебе, – Алешка с опаской протянул ей цветы и пакет, стараясь не сходить со своего места. Не вышло, пришлось сделать шаг навстречу.

Марго молча кивнула и, отложив цветы в сторону, заглянула в пакет.

– Эх, жаль, что мне сладкое нельзя… – она тяжело вздохнула, но на губах ее заиграла хитрая улыбка.

– Ой, прости. Я не знал… – Алешка чувствовал себя самым бестолковым созданием на свете. Как можно было принести тяжело больному человеку такое…

Заметив его замешательство, Марго неожиданно махнула рукой:

– Да ладно. Я пошутила. Конфеты я еще как трескаю. Только давай мы их припрячем понадежней. А то у мамы на этот счет свои правила, – с этими словами она умудрилась засунуть пакет с конфетами за угол дивана. И очень вовремя, потому что в этот самый момент в комнату вошла Мария Максимовна.

– Еще не начали без меня? Странно, мне казалось, все выглядит очень аппетитно, настолько, что не удержаться!

Алешка все еще не мог отвести глаз от своей новой и одновременно давней знакомой. Как же могло так получиться? Нет, вернее, как в тот вечер у «общаженских» он мог узнать о Марго «роковую правду», которая, по сути, и правдой-то не была?! Ведь чтобы подобное выдумать просто так на пустом месте, нужны хоть какие-то основания. «Наверное, нехорошо вот так стоять и пялиться на человека в инвалидном кресле?» Алешка отвел взгляд от Марго в сторону картины на стене, сделанной из маленьких разноцветных камушков. Такие сотнями обычно продают на море или в горах.

Мария Максимовна вернула его в реальность:

– Может, все-таки присядешь, Алексей?

Он стоял посередине комнаты, загораживая ей проход к столу. В руках у Марии Максимовны был большой поднос с мясом и картошкой. Правила приличия требовали помочь хозяйке.

– Ой, давайте я подержу, – проговорил Алешка не своим голосом и, не дожидаясь ответа, перехватил угощение из рук англичанки.

Мария Максимовна стала передвигать салаты, чтобы освободить место для горячего. Марго все это время сидела на своем месте почти без движения и выжидающе смотрела на Алешку. Какой это был взгляд!

Она не пыталась даже на секунду скрыть свое любопытство и сквозь легкое смущение изучала его, пожалуй, с не меньшим любопытством, чем он ее.

Закончив перестановку на столе, Мария Максимовна усадила Алешку на диван, сама уселась на стул с противоположной стороны, а для Марго оставила место во главе стола, куда как раз помещалась коляска как кресло. Алешка все время молчал. Ему даже показалось, что у него немного поднялась температура от волнения. Слова застыли в горле, а мысли блуждали в голове так, словно ими управлял кто-то посторонний и не очень адекватный.

Мария Максимовна подкладывала им в тарелки еду, рассказывала что-то о своих учительских буднях. И, надо отдать ей должное, это (хотя по натуре она была человеком довольно сдержанным и немногословным) слегка снимало царившее в комнате напряжение. Марго почти ничего не говорила. Она лишь изредка закидывала за ухо выбившуюся из прически прядь волос.

В какой-то момент, поднося вилку ко рту, Алешка заметил, что его рука дрожит. Он попытался совладать с собой, но ничего не получилось. Пришлось перестать есть и убрать руки под стол. Вообще, вспоминая потом проведенное в этом доме время, он понимал, что вел себя до безобразия несуразно, по-детски, он проговаривал в уме каждое сказанное слово, каждый невольный жест и понимал, насколько все это выглядело неестественно.

При этом он вспоминал Марго как невероятно волевое, почти мифическое существо. Она сама придумала эту «игру», наверняка, как и сказала Мария Максимовна, испытывая к Алешке теплые чувства (вполне возможно, что не просто дружеские). При этом раз уж она добровольно решила скрыться от окружающего мира, сменила Европу на российскую глубинку и строго-настрого запретила матери рассказывать кому бы то ни было о своем существовании – значит, и у самой Марго были комплексы. Она не могла не понимать всю безнадежность своего положения, но вместе с тем там, за щедро накрытым столом, возникало ощущение, словно ущербна не она, а он, Алешка, человек с прекрасно работающими руками и ногами. Да что там, с почти атлетическим здоровьем и завидным будущим!

Так почему же теперь в своей просторной, по-мальчишески небрежно обставленной комнате он чувствовал комок в горле? Словно слова оправдания, о которых даже намеком не шла речь в этот день, все же обязаны были слететь с его языка? Может, это он сам – мифическое неизвестное миру существо, которое, однако, природа одарила не самыми лучшими качествами, если не сказать иначе?

…В завершение праздника пили чай с большим шоколадным тортом. Алешке Мария Максимовна положила здоровенный кусок, и хотя в руках его по-прежнему ощущалась легкая дрожь, а в желудке давно не осталось свободного места, он ел, словно боясь оскорбить кого-то своим отказом. Марго же, напротив, достался очень тоненький, почти крохотный кусочек. Видно, мать и в самом деле считала сладкое не слишком полезным для нее. Теперь Марго почти не смотрела на Алешку. Будто бы ушла в свои мысли. Мария Максимовна рассказывала, как однажды, много лет назад, она со своим мужем, отцом Марго, оказалась на пять дней отрезанной от цивилизации в Швейцарских Альпах, куда она приехала работать переводчиком. И как из этих заметенных снегом пяти дней впоследствии образовалась ее семья. Алешка слушал и, хотя почти ничего не слышал, умудрялся вставлять незначительные комментарии и даже задавать вопросы.

Покончив с тортом, он понял, что пришло время покинуть этот дом. На душе у него было тяжело, словно огромный камень давил на сердце.

И с каждой новой проведенной в доме минутой этот камень становился все более тяжелым. Наконец Алешка почувствовал, что если он проведет здесь еще хотя бы четверть часа, то не сможет встать со своего места, а так и останется застывшим изваянием в интерьере скромного жилища дома на Бассейной улице. Дождавшись, когда Мария Максимовна предложит ему еще чаю, он поднялся со стула и, ссылаясь на невыученные еще уроки, поспешно вылез из-за стола. Делал он это очень неловко, так что умудрился зацепить и рассыпать сахарницу, а еще (уж совсем нелепо) смахнуть с блюдца использованный чайный пакетик прямо Марго на колени.

Она удивленно посмотрела ему в глаза, но ничего не сказала. Да и что тут можно было сказать? Он опростоволосился по полной. Наверное, худшее поведение вообще трудно было бы представить. Всё, что могло случиться нелепого, – случилось.

Уже на пороге комнаты Алешка резко повернулся и пробормотал какие-то слова поздравления для Марго. И тут же вспомнил, что уже говорил это почти точь-в-точь в самом начале их знакомства. А затем, попросив Марию Максимовну не провожать его, пулей вылетел в прихожую, а оттуда, даже не зашнуровав толком обувь, через двор за калитку.

Уже на расстоянии не менее тридцати шагов от дома англичанки Алешка наконец полностью вставил ноги в задники смятых кед и быстро зашагал по извилистой лесной дороге. Однако домой он так и не попал, а добравшись до развилки на выходе из леса, пошел на гору.

Давненько он не бывал здесь. Пожалуй, с того самого дня, как Ленка осквернила это место своим присутствием. Однако теперь он не чувствовал отвращения ни к ней, ни к Рамзесу, ни к кому бы то ни было. Алешкино сознание словно очистилось до уровня первобытного существа. Он мог только впитывать открывающиеся ему панорамы, осознавать, что там впереди совсем скоро начнет гаснуть маленький одноэтажный городок, а прямо перед ним сидит росток деревца, случайно проросший на верхушке пологой горы, который, вполне вероятно, не переживет ветреную и снежную зиму. Где-то внизу едва слышно отрывисто лаяла собака, почти шепотом протяжно гудели машины, тонкой белой полоской на ясном небе чертил свой след самолет. А в старом доме в этот самый момент сидела девочка… Скорее, девушка. В инвалидной коляске, с глазами, которые стоило увидеть в жизни только один раз, чтобы потом до самого конца так и не суметь забыть.

Глава 10

Уже неделя прошла с того дня, как Алешка в первый и пока что единственный раз в своей жизни увидел Марго. Жизнь текла привычным чередом. С утра он ходил в школу, где одноклассники общались с ним привычно приветливо и не лезли в душу с расспросами, а после обеда мчался на дополнительные занятия – то в крайцентр к усталому Николаю Евгеньевичу, то на историю в соседнее село.

И все могло считаться нормальным, если бы не одно обстоятельство: каждый день Алешка писал письмо, дававшееся ему необычайно тяжело, при том что он вовсе не был косноязычен. Но по-иному он просто не мог. Можно, конечно, было просто пойти в хорошо знакомый ему дом, увидеть Марго и заговорить с ней… неизвестно о чем. Впервые в жизни ощущение собственной неполноценности (да, да, именно своей, а не ее!) заставляло его робеть и делало беспомощным. Теперь Алешка чувствовал, что письмо к ней – его единственный шанс дать знать о себе, а потому он с необыкновенным упорством ежедневно начинал длинное и бессмысленное письмо, которое каждый раз заканчивалось одним и тем же – Алешка рвал его на куски и выбрасывал в ведро для бумаг под столом. Так что к концу недели у него скопился килограмм оборванных клочочков, из которых можно было составить пазл.

В воскресенье Алешка понял, что ведет себя на редкость глупо. Марго ничего не знала о его письмах. Может, она уже и забыла о нем, а если и помнила, то только как о человеке неуравновешенном, неспособном поддерживать беседу. Осознав это и то впечатление, какое он на нее произвел, Алешка уселся за стол и, твердо решив не рвать на этот раз свое письмо, написал вот что:

Привет, Марго!

Это не самое первое письмо, которое я пытаюсь тебе написать. Но, не стану лукавить – и далеко не последнее. Даже если ты и не станешь мне отвечать, даже если вообще не прочтешь его, я буду писать тебе и дальше. Потому что иначе уже не могу.

Мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь. Знаю, что ты почти не читаешь бумажные книги, а предпочитаешь электронные, потому что читаешь быстрее и больше, чем можно достать в нашем маленьком городке. Знаю, что любишь английскую поэзию. И еще знаю, что ты необыкновенная. Не пойми неправильно, под словом «необыкновенная» я имею в виду человека, который одним только своим присутствием способен заставить увядшие цветы воскреснуть и камни заговорить.

С того дня, как я впервые увидел тебя, жизнь моя безвозвратно изменилась. Теперь я понимаю, что изменилась она на самом деле еще раньше. Тогда, когда я нашел первый желтый конверт. Даже не представляю, что случилось бы, если бы он предназначался кому-то другому вместо меня…

Просто хотел, чтобы ты знала: я думаю о тебе всегда.

С наилучшими пожеланиями, А. В.

Алешка достал из ящика стола цветную бумагу, купленную заранее, и, вытащив из упаковки желтый лист, сложил его наподобие конверта и убрал внутрь письмо, а края заклеил. С наружной стороны Алешка написал «Лично Марго Одерн» и, положив письмо в рюкзак, направился к дому на Бассейной улице. Достигнув цели, он опустил письмо в почтовый ящик, установленный с наружной стороны калитки, причем сделал он это, не мешкая ни секунды, после чего поспешил удалиться.

С конца сентября до середины октября Алешка томился неизвестностью. Он написал еще несколько писем, но ответа так и не получил. Невероятно, как, переживая такие душевные волнения, он сумел сохранить самообладание и продолжать так же упорно, как и прежде, готовиться к экзаменам. В воскресенье, восемнадцатого октября, около полудня в доме Воробьевых зазвонил городской телефон. Алешка сидел в своей комнате и дочитывал второй том «Войны и мира», который давался ему уж очень нелегко. Постучав, мама вошла к нему с телефонной трубкой в руках:

– Это тебя. Какая-то девочка, – негромко сказала она и, положив трубку на стол, вышла из комнаты.

Алешка поднес телефон к уху:

– Алло?

На противоположном конце провода раздался знакомый и вместе с тем такой неизвестный и далекий голос, шедший словно из потустороннего мира:

– Не знаю, может, использовать телефон не так загадочно. Но знаешь, письма уже порядком поднадоели.

– Марго? – Алешка словно проверял, не мерещится ли ему все это.

– А ты думал, президент Соединенных Штатов?

– Нет…

В воздухе повисло молчание. Алешка понимал, что сейчас самое время произнести какую-то умную фразу. Ведь она же сама сделала первый шаг, и теперь ему просто необходимо что-то сказать. Но как назло все умные фразы, да и вообще все на свете вылетело у него из головы. Будто он и говорить по-русски разучился.

Подождав немного, Марго продолжила сама:

– Если хочешь, приходи сегодня в гости.

– Куда? – машинально спросил Алешка и тут же тысячу раз укорил себя за глупый вопрос. – То есть во сколько? Конечно, я приду.

– Ну, давай часам к шести. Мама как раз в школу уходит. Там у них какие-то воскресные посиделки.

– Давай.

– Тогда до встречи?

– До встречи.

Алешка ждал, пока Марго первой положит трубку. А как только в голове у него эхом зазвучали короткие гудки, он отбросил телефон в сторону, причем сделал это так, что трубка, перелетев через стол, упала на пол, а сам бросился на кровать, натягивая зачем-то одеяло на голову.

Провалявшись так несколько минут, Алешка вскочил на ноги, поднял телефон и посмотрел на часы. Половина первого. Четыре с половиной часа. Что же он будет делать все это время?!

Алешка схватил свой почти пустой рюкзак, на дне которого лежали толстая тетрадка-черновик, школьный дневник и единственная ручка. Он натянул на ноги свежие носки, потом кеды и выбежал на улицу, совершенно забыв про ветровку. Благо за окном стояли последние теплые дни бабьего лета.

Алешка шел вверх по своей улице. В палисаднике одного из соседских домов, вывалив свои полные ветви, стояло грушевое дерево. Алешка сорвал себе несколько сочных плодов и вдруг понял, что на пороге дома, недовольно буравя взглядом похитителя, стоит сосед.

– Добрый день! – первым заговорил Алешка. – Я тут у вас немножко похозяйничал, ничего?

– Чего, – недовольно ответил сосед.

– Всего хорошего, – Алешка беззаботно помахал соседу рукой и, отойдя от палисадника к дороге, направился дальше.

Дом Рамзеса ничем не отличался от окружающих его домов. Одноэтажный, крытый зеленой черепичной крышей, вытянутый в глубь огорода. Пожалуй, самым примечательным в этом доме было крыльцо, подпираемое двумя тонкими коваными колоннами, плавно переходящими в ободок козырька. Вся эта конструкция была покрыта синей, давно потрескавшейся и местами облупившейся краской. И хотя в целом наружность дома выглядела довольно опрятно, облупившаяся краска заставляла думать, что живет здесь не семья со взрослым сыном и вполне неплохим достатком, а старая одинокая бабулька.

Во двор Алешка вошел без стука, привычно отодвинув щеколду, прибитую сверху калитки. Дом был устроен таким образом, что в Рамзесову комнату можно было попасть и с переднего крыльца, и со стороны гаража. Алешка обошел дом кругом. «Странно, и куда подевалась собака?» За самодельной перегородкой из большого куска шифера громко кудахтали куры.

Дверь в гараж оказалась не заперта. Прикрыв своим старым брюхом зияющую дыру в полу, специально предназначенную для починки авто, посреди гаража развалилась дедова «шестерка». Одно колесо у нее было отвинчено. На его месте, подпирая машину, стояли кирпичи. Сразу за «шестеркой» находилась фанерная дверь с маленьким окошечком. Это и была Рамзесова комната. Как получилась так, что он отхватил себе такой «лакомый кусочек» (через гараж можно было убегать на улицу даже глубокой ночью), Алешка не помнил. Кажется, когда делали ремонт, Рамзес временно переселился сюда, да так и остался, а может, это произошло гораздо раньше.

Алешка громко постучал в фанерную дверь. Раньше он всегда входил без стука. Через мгновение Рамзес показался на пороге, в широких шортах и майке с надписью «Coca-Cola». При виде Алешки лицо его не изменило выражения. Только глаза заморгали чаще обычного. Не говоря ни слова, он жестом пригласил бывшего друга войти.

В комнате у Рамзеса, как всегда, царил жуткий бардак. По правде говоря, Алешка очень любил приходить сюда именно по этой причине. Среди такой неразберихи и груды никак не связанных, словно собранных с помоек вещей, всегда находились интересные экспонаты. Один раз, было это в седьмом классе, Алешка нашел у Рамзеса личный дневник их одноклассницы. Как он попал сюда, Рамзес не имел понятия.

И хотя читать чужие дневники плохо, мальчишкам в тринадцать лет этого не понять. В другой раз здесь обнаружился механизм старинных часов. Алешка однажды видел такую конструкцию в музее. Как вещица эта оказалась заваленной вещами, Рамзес также не помнил. Вроде выменял у кого-то.

Все эти воспоминания сами собой проносились в Алешкиной голове, пока хозяин комнаты расчищал на своей кровати место, куда мог усадить гостя.

– Что нового? – спросил Рамзес без предисловий. Так, словно и не было между ними этих недель вражды.

– Да ничего. К экзаменам готовлюсь, – пожал плечами Алешка. – А где Рекс? Как-то не привычно, что никто не облаивает еще с конца улицы.

– Он сдох, – просто сообщил Рамзес. – Съел что-то. Мама думает, что отраву для мышей.

– Жалко… – Алешке и вправду было очень жаль пса. Всегда такой громкий и слюнявый. Вроде кажется злым, а на самом деле для своих – добряк добряком.

– А я на экзамены призабил, – произнес Рамзес, разглядывая светильник как раз над самой Алешкиной головой.

– А чего так? Отец не прибьет? На юрфак баллы не маленькие.

– Да не хочу я больше на юрфак. Слушай, ну какой из меня юрист? Да не буду я в костюме ходить и с галстучком! А еще все эти законы… Нет, я уже все решил, – Рамзес слегка понизил голос, словно опасаясь, как бы его не услышали. – Поеду в краевой центр, на механика поступать. В колледж. Говорят, там этому делу лучше, чем в институтах, учат.

– Ты машины всегда любил, – согласился Алешка.

– Любил, но ты же знаешь, как это бывает, когда тебе все на уши садятся и говорят, что без университетского диплома ты не человек, а жалкое подобие.

Только сейчас Алешка заметил, что руки Рамзеса почти до самых запястий измазаны в мазуте, а в углу комнаты, на газетках, разложена какая-то очень мудреная и грязная конструкция. Уловив его взгляд, Рамзес заметил:

– Это я так, балуюсь. Купил на прошлой неделе у цыган, тракторное нутро. Вот, разбираюсь.

Алешка улыбнулся:

– А знаешь, ведь это очень круто.

– Что круто? Сгнивший аккумулятор? – не понял Рамзес.

– Да нет, круто то, что ты наконец понял, чем по-настоящему хочешь заниматься. Вот если бы ты сидел и все свободное время законы изучал – это другое дело.

– Что я, на психа похож?

– Вот я о том и говорю. Что ты не псих, а вполне здравый человек. Знаешь, чего по-настоящему хочешь и не идешь ни у кого на поводу.

Рамзес призадумался. На лице его появилось блаженно-мечтательное выражение.

– Слушай, завтра физра первым уроком. Ты идти на нее хочешь?

– Не особо, – пожал плечами Алешка.

– Ну тогда давай со мной. Я там еще одну вещицу присмотрел. У мужика в Черемушках. А ко второму уроку мы точно успеем. Там интересно – у него целый склад…

* * *

В половине шестого Алешка стал собираться. Рамзес не допытывался, отчего он так рано уходит. Зачем, если и так известно, что Воробей редкий ботаник, в хорошем смысле слова.

– Тогда завтра в половине восьмого я подъеду?

– А тебе от отца не достанется за то, что на «шестерке» в школу?

– Не знаю. Но иначе нам от Черемушек к школе вовремя не успеть. Рискуем еще и математику прогулять. Да еще там придется тащить железки… На себе-то неудобно. – на лице Рамзеса появилось заговорщическое выражение.

– Ладно, пока.

Алешка прошел через гараж, где по-прежнему разобранным стояло их завтрашнее транспортное средство, прошел по двору без собаки, где только громко и беспокойно кудахтали куры, и, выйдя на улицу, зашагал по хорошо известному маршруту. Сердце в его груди билось в такт отмеряемым шагам, и все, даже навозная куча возле заброшенного дома с заколоченными ставнями, казалось Алешке невероятно прекрасно.

На улице еще не стемнело, а в одном из окон дома на Бассейной улице уже горел свет. По обыкновению прошагав через асфальтированный двор, Алешка постучал в дверь. Долго никто не открывал, хотя внутри происходило какое-то движение. Наконец блестящая ручка дрогнула, и за распахнутой дверью показалась Марго. Только теперь Алешка подумал, что ей, наверное, было очень неудобно подъезжать сюда в инвалидной коляске, которая с трудом помещалась в узкий закуток, с которого начинался коридор у двери. Наверное, стоило войти самому и уж потом звать хозяев отсюда, изнутри. Все эти мысли и сожаления даже не дали ему возможности толком сказать слова приветствия. Как и во время их прошлой встречи, Алешка выглядел рассеянным и смущенным.

В Марго за прошедшие недели не произошло никаких перемен. Взгляд ее казался все таким же ровным и даже слегка самоуверенным. Между тем улыбка на ее лице была самой искренней. Так обычно улыбаются люди, когда встречают своих родственников и близких друзей.

– Чаю хочешь? – спросила она.

– Да, наверное. То есть да. Хочу.

Марго покатила на кухню. Алешка пошел следом. Наверное, правильнее было бы предложить ей свою помощь, так что он сказал:

– Скажи только, где у вас заварка. Я могу сам все сделать.

– Спасибо, – Марго слегка сощурила один глаз, – но вообще-то у меня уже почти все готово, так что проявить свою любезность в этот раз тебе не удастся.

И в самом деле, на маленьком столике, застеленном клеенчатой скатеркой, уже стоял маленький чайничек, варенье в пиале и вазочка с печеньем-конфетами. Не хватало только кружек, но Марго уже и их ставила на стол.

Алешка сам разлил чай по кружкам. Без сахара было не сладко, но попросить сахарницу он стеснялся. Марго наверняка станет доставать ее сама. А вдруг сахарница окажется на верхней полке? Алешка снова задумался и, неуклюже поднося чашку ко рту, умудрился расплескать чай себе на майку.

Внезапно в комнате зазвонил телефон. Алешка непроизвольно вскочил с места, желая принести Марго трубку, но она жестом остановила его:

– Я никогда не подхожу к телефону. Мама звонить не будет, так что, уверена, ничего срочного.

– Ты не подходишь, потому что не хочешь, чтобы кто-то знал о тебе?

– Да. Так никто ведь и не знает? – усмехнулась она и тут же добавила: – Раньше никто не знал.

Алешка отвел взгляд в сторону:

– Могу я задать тебе вопрос?

– Послушай, ведь это я сама пригласила тебя в гости, верно? И после всего, что было нами написано друг другу, по-моему, глупо вести себя так, как ведешь ты. Ты можешь задавать мне любые вопросы и, вообще, не заставляй меня чувствовать себя полным инвалидом.

– Ну, хорошо. Извини. В тот день, когда я узнал, что ты реальный человек… Ну, то есть я же искал тебя и уже запутался в гипотезах. Один человек сказал мне, что ты страшный урод, аномалия. Понимаешь, я и ожидал этого, когда шел к тебе на день рождения. А потом опешил, когда увидел, что ты не такая… А как раз наоборот. Но у меня все никак из головы не идет, откуда тот, кто сказал мне это, мог узнать про тебя, да еще и выдумать подобное?

Марго отхлебнула чай и затолкала шоколадную конфету в рот, да так быстро, словно боялась, как бы ее у нее не отняли.

– Все гораздо проще, чем тебе кажется. Хотя меня немного удивляет то, что ты все равно пришел ко мне, ожидая увидеть такое. Короче, – Марго улыбнулась. – Дело было еще зимой. Мама тогда на работе пропадала сутками. Какие-то журналы переписывала, новые конспекты уроков составляла, в общем, сплошные отчеты. Я, как всегда, читала в своей комнате, свет у меня совсем слабый горел, с улицы можно было и не разглядеть. Вдруг я услышала, как кто-то шуршит у замочной скважины. Мне сразу стало понятно – это к нам «гости» пожаловали. И ничего удивительного, ты же видишь, как дом стоит – случись что, никто даже крика не услышит. Спрятаться в моем случае – дело непростое, защитник имущества из меня тоже не ахти какой, телефона у нас тогда проводного еще не было, только после этого случая мама поставила. Вот я и решила действовать на авось – достала маску из шкафа, смешную такую, у меня еще класса с шестого, морщинистая и зубы в разные стороны, как у чудища торчат. Натянула я маску эту на голову, а поверх, чтоб правдоподобней было, еще и платок нацепила. Выключила свет и сижу вполоборота у окошка. Прям сцена из фильма ужасов.

Алешка слушал Марго с широко раскрытыми глазами.

– А что, – продолжала она, – откуда я знаю, что у них там на уме? Может, там мужики. А тут девушка молодая одна. То, что ценности какие заберут, не проблема, а вот если что похуже… В общем, в дом к нам вошли двое. По голосам я поняла, что это женщина и мужчина.

И пошли сразу, как назло, в мою комнату. Заметив меня, потоптались на пороге, но недолго. Мужчина подскочил и бесцеремонно тряханул меня за плечи. Сказал что-то типа: «Эй, старуха, ты меня слышишь?!» А я от страха сижу и не двигаюсь. Тут напарница его ко мне подошла и мобильником в лицо посветила. Увидели они мою «красоту» и чуть штанишки свои не обмочили. Но все-таки потом взяли что-то из маминого, уже не помню, то ли браслет и серьги, то ли кулон. У нас, на счастье, дома ни денег, ни ценностей больших нет. А про то, что ты говоришь, так эти товарищи, наверное, справки навели о том, с кем мама живет. Так и поняли про дочку-урода. У вас же тут все про всех известно.

– Да уж!.. – Алешка негодовал в душе. До чего же эти общаженские все-таки гадкие люди. И в самом деле, могло произойти что-то гораздо худшее. – Марго, но твоя мама переехала сюда уже больше трех лет назад. Как тебе все это время удавалось быть невидимкой?

Пока он говорил, Марго съела еще одну конфету:

– А что конкретно тебя смущает? То, что я не учусь в школе, или то, что не хожу к местным врачам? На самом деле, если задаться целью, можно всю свою жизнь засунуть в один маленький серый ноутбук. Я окончила школу онлайн досрочно. За один год сразу два последних класса. Хотя не уверена, может, в России такие опции еще не доступны. А в Германии – пожалуйста. Знаешь, сколько там социопатов? Некоторые просто не могут находиться среди людей. Онлайн-школа – это выход для них. Ну а по поводу медицины, у меня лошадиное здоровье, – при этих словах Марго рассмеялась. – Может, это покажется тебе слегка странным, но за исключением вот этой неудачи, которая приключилась со мной, я почти никогда не болела. Ну, знаешь, спортсменка, комсомолка и все такое…

– Тебе, наверное, нелегко было принять такое решение? – Алешка наконец переборол свое смущение.

– В смысле? Уйти в затворничество?

– Ну да. Ты же как призрак. Случись что с Марией Максимовной, мир и не узнает о том, что ты здесь.

– Как бы кровожадно это ни звучало, но мне тоже иногда приходят в голову подобные мысли. Ведь в жизни всякое бывает… В любом случае, не стань ее, я бы сразу уехала из России. Это все равно что остаться без защиты посреди дикого леса. Такой, как я, тут почти нереально выжить.

Алешка понимающе кивнул. Ведь и правда, вся ее жизнь течет безмятежно только благодаря матери. Может, в более крупных городах ситуация с инвалидами получше. Но здесь, где большинство улиц незаасфальтировано, она даже за границу своего двора выехать не сможет.

– Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом? – предложил Алешка, чувствуя, что эмоций с него и так достаточно.

К счастью, Марго была прекрасным собеседником. Теперь, когда они были одни, она без стеснения говорила, выдавая такие подробности из мировой истории, о которых он и не слышал никогда, или называя те произведения, которые Алешка никогда не прочел бы в оригинале. «Время» и «свобода» – вот какими двумя словами он мог бы не задумываясь охарактеризовать свою собеседницу.

Слушая Марго, Алешка ощущал себя третьеклассником, которого случайно закинули в компанию великовозрастных студентов университета. Он был маленький и совсем глупый, а они (все в лице одной Марго) такие эрудированные и остроумные.

Около восьми в коридоре послышался шум. Это вернулась Мария Максимовна. Алешка засобирался домой, и, прежде чем англичанка успела разуться, он, поздоровавшись и попрощавшись одновременно, пулей вылетел за дверь. Мария Максимовна с удивлением и некоторым беспокойством посмотрела ему вслед.

«Ладно, пускай ходит, – пронеслось у нее в голове. – Тут ведь уже осталось всего ничего.

А потом он уедет».

Глава 11

Зима, как всегда бывает в этих краях, нагрянула без предупреждения. Еще на прошлой неделе стояла такая теплынь, что, выходя из школы, ребята несли свои легкие курточки в руках, а шапки и вовсе еще пылились с прошлой зимы на полках. И вот, нате вам, пожалуйста! Забелило все так, что непонятно, была ли на самом деле еще вчера перед домом зеленая трава или это только приснилось.

Все осенние каникулы Алешка провел в доме Марии Максимовны. Он приходил к Марго с раннего утра (к счастью, она тоже была жаворонком) и оставался до тех пор, пока не наступало время, когда приличные люди просто обязаны уходить восвояси. За прошедшее недолгое время отношения между ними настолько окрепли, что их с трудом можно было назвать дружескими. Нет, здесь было нечто более серьезное и глубокое, и хотя ребята никогда не говорили об этом, все происходило само собой, словно по заранее спланированному кем-то сценарию.

Теперь у каждого из них не оставалось в глубине души даже крохотного уголка, о котором не знал или хотя бы не догадывался другой. Такая обоюдная откровенность пугала и одновременно вызывала неописуемый восторг. Первое впечатление, сложившееся у Алешки о Марго Одерн, только подтвердилось. Она и в самом деле оказалась человеком необыкновенной внутренней силы. Разумеется, это не значило, что все человеческое было ей чуждо. Находясь в таком непростом положении, в котором, пожалуй, любой другой на ее месте легко мог бы опустить руки и погрузиться в глубокую депрессию, она принимала происходящее как данность и лишь изредка позволяла грусти взять верх. Но Марго умела читать. Вроде ничего удивительного в таком простом навыке нет, каждый умеет читать. Но Марго делала это не так, как другие. Она погружалась в любую книгу целиком, и то ли оттого, что другой реальности у нее почти не было, то ли это было ее врожденным качеством, она всегда говорила и думала о книгах так, словно все происходило именно с ней. Причем совершенно не имел значения жанр произведения. Марго жила и умирала вместе с героями: страдала, испытывая почти физическую боль, или, напротив, возносилась в поднебесные дали и пребывала там в состоянии безмятежности. И так как Алешка теперь был близок ей, ему невольно перепадала часть этой магнетической всепоглощающей энергии, которая каким-то образом исходила от наполовину обездвиженного человека.

Сам он ощущал необратимые перемены, которые даже непонятно чего касались. Вроде бы он все так же упорно занимался и с понедельника по пятницу посещал своих репетиторов. Все они в один голос твердили, что такого таланта в их практике еще не имелось. В школе Алешку тоже любили учителя. Он больше не дрался, не пропускал занятия и, судя по всем показателям, должен был стать одним из трех золотых медалистов этого года. Ленка все еще иногда напоминала о себе. Наверное, ее гордыня никак не желала признать неудачу. но это не доставляло ему никаких неудобств.

А что до Рамзеса… Он тоже изменился. В лучшую сторону. Даже удивительно, что значит для человека найти свое настоящее призвание! Теперь он был постоянно занят делами: говорил только о машинах, все свободное время проводил с машинами, даже читать стал книги, чего раньше почти никогда не делал… и тоже о машинах. Правда, при родителях Рамзес упорно готовился к поступлению на юридический. Увы, реальность была жестока. Если бы родители узнали о настоящих планах своего сына, на которого возлагались немалые надежды, они бы закрыли его дома на месяц-другой или и того хуже – поехали бы с ним лично в крайцентр и следили, чтобы он подавал документы только в нужное место. «Если план не выгорит, – думал Рамзес, – уйду в армию. А после уже никто не сможет меня отговорить».

Как-то раз, дело было в один из декабрьских четвергов, снег весь прошлый день и всю ночь валил так, что сугробы по обеим сторонам дороги стояли почти в человеческий рост. В половине восьмого Алешка как обычно вышел из дома, еле открыв калитку, которая уже успела увязнуть в снегу, хотя отец еще два часа назад почистил двор. В конце улицы, на развилке, там, где одна дорога шла в сторону центра города и к школе, а другая – наверх, к дому Марии Максимовны, у Алешки появилось неприятное ощущение. Оно взялось неизвестно откуда. Когда он направился, как и положено, в сторону школы, ему стало нехорошо и муторно на душе. Стоило же посмотреть на гору, как тут же что-то горячее начало жечь в районе солнечного сплетения.

Идти в гору в такую погоду было сущим наказанием. Тем более что с той стороны как раз дул ветер, и его сильные порывы, больше напоминающие ураган, могли сбить с ног даже взрослого человека. Но Алешка, постояв немного на месте, все-таки побрел наверх.

Что в такие минуты происходит в голове у человека? Он двигался все дальше и дальше, а снег валил так, что почти невозможно было различить окружающие дома. Ни один прохожий не шел ему навстречу. Ни один автомобиль не проехал по заметенной бугристой дороге. Алешка чувствовал, как ему не хватает воздуха. Носом было тяжело дышать, но как только он пытался открыть рот и сделать глубокий вдох, леденящий холод струей врывался в образовавшееся пространство, и от этого немели зубы и язык.

Дойдя до леса, Алешка вздохнул с облегчением. Здесь ветра почти не было. Кроны невысоких, но раскидистых деревьев надежно укрывали от резких порывов, только снег продолжал упрямо валить. Но, повернув на тропинку к дому Марии Максимовны, Алешка понял, что трудности только начинаются. Сугробы здесь доходили ему до самого пояса. Идти сквозь них было так тяжело, как пробираться через вязкое болото, – силы таяли, а он фактически оставался на одном и том же месте. «Интересно, как это Мария Максимовна смогла сегодня дойти до школы. А ведь она обычно приходит к семи, а то и раньше». Алешка шел и почти не смотрел по сторонам. Дорога, а точнее, борьба с ней поглотила все его внимание.

Внезапно немного в стороне у дерева он заметил что-то темное. Большое, походившее на кучу заметенных снегом автомобильных шин. Но откуда тут шины? Ничего подобного ведь раньше здесь не было. Алешка подошел поближе и вдруг, к своему ужасу, заметил, что эта темная куча вовсе не шины, а человек. Помогая себе руками, которые, кстати, уже успели околеть даже в стеганых перчатках, подобно гребцу, он побрел в направлении этого несчастного, а достигнув цели, чуть было не закричал. Нет, вернее, он закричал, но получилось как-то тихо и неестественно. В снегу сидела Мария Максимовна, поджав колени к груди и навалившись спиной на дерево. Сверху ее уже присыпало снегом. Вот почему Алешка и не смог сразу разгадать в этом темном пятне человеческий силуэт. Казалось, она просто спала.

Алешка не стал терять время, пытаясь разбудить ее, он сбросил с плеч увесистый рюкзак, где, как назло, сегодня была еще и физкультурная форма, и, подхватив Марию Максимовну, поволок ее в сторону дома. С виду такая миниатюрная, теперь она казалась ему неподъемным грузом.

Сначала Алешка пытался тащить ее, поддерживая за одну сторону, как делают, если человек не может идти самостоятельно, но вскоре он понял, что способ этот здесь совершенно не годится. Во-первых, тропинка была узкой, и расчищать ее для ширины двоих человек было уж совсем тяжело.

А во-вторых, Мария Максимовна совсем не подавала признаков жизни и, следовательно, не помогала ему, хотя бы переставляя ноги. Тогда Алешка попытался взять ее на руки целиком. Но из этого тоже ничего не вышло. Пройдя несколько метров, он почувствовал, что теряет силы с катастрофической быстротой, еще немного – и они останутся вдвоем лежать на этой дороге, заметенной метровым слоем снега. Тогда он закинул женщину за спину, обхватил как можно крепче ее руки и прижал их к груди. Ноги англичанки при этом едва касались земли. Сам Алешка согнулся, как сгибаются люди, ползущие в гору, под тяжестью своей ноши, и побрел к дому.

Хотя идти он старался как можно быстрее, понимая, что для женщины за его спиной, проведшей в снегу неизвестно сколько времени, любая минута может оказаться роковой, получалось очень медленно. Когда в глазах уже начало рябить от снега, Алешка уперся носом в калитку. Хорошо, что он вовремя поднял голову, а то наверняка набил бы себе шишку. Положив Марию Максимовну на землю, он с трудом открыл калитку, которая, как назло, еще и примерзла. Уже волоком протащив учительницу к дому, Алешка с силой заколотил ногами в дверь. При этом он еще и кричал, чтобы Марго не испугалась, а узнала его голос.

Трудно описать выражение ужаса, которое появилось на лице девушки при виде Алешки и мамы на пороге… Вместе они уложили Марию Максимовну на диван, и, пока Алешка вызывал «скорую» по телефону, Марго пыталась снять с матери промерзшее пальто. Когда Алешка зашел в комнату, она дышала то на руки женщины, то на ступни, перекатываясь в своем кресле от одной части дивана к другой.

– Пульс прощупывается? – спросил Алешка.

– Я не проверяла, – ответила Марго. – Мне страшно.

– Давай я, – предложил он, понимая, что, если пульса нет, у него не хватит духу сказать об этом Марго.

Сначала он попытался прощупать пульс на запястье. Но у Алешки так дрожали руки, что он ничего не почувствовал. Тогда Алексей наклонился к ее груди и, прижавшись ухом, стал с надеждой прислушиваться. Сначала ничего. Потом еле различимо: тук-тук, тук-тук… По его взгляду Марго все поняла. И расплакалась.

«Скорая помощь» приехала только через два с половиной часа. За это время Мария Максимовна так и не пришла в себя. Только ее дыхание стало более глубоким, так что теперь было отчетливо видно, как вздымается кофта на ее груди. Марго не смогла поехать вслед за матерью в больницу. Да и какой в этом мог быть смысл? Она сидела в углу комнаты и смотрела на большую черную вазу с сухими цветами. Снег за окном продолжал валить, а Алешка все не находил слов утешения. Он опустился на диван у двери и чувствовал себя бесконечно виноватым. Быть может, если бы он вышел из дома раньше… Если бы шел быстрее и не терял драгоценные секунды, стоя на перекрестке в борьбе со своими ощущениями, которые неустанно твердили, что прогуливать школу нехорошо… Но есть ли толк в подобных мыслях?

И все-таки у него никак не укладывалось в голове: отчего она сидела в снегу одна? В этом было что-то непонятное и пугающее.

Трудно представить, что два человека могут провести целый день в абсолютном молчании.

В положенное для обеда время Марго достала из холодильника мясо с макаронами и разогрела в микроволновке. Алешка, уже освоившийся на этой кухне, заварил ромашковый чай и поставил чайник с кружками на край обеденного стола. Но от переживаний они не ели и почти не пили. Однако звуки, создаваемые электроприборами, бряцанье посуды и шум вытекающей из крана воды немного оживляли дом.

Послеобеденные часы пронеслись незаметно. Внезапно темнота окутала все вокруг. Марго включила тусклую лампочку, которая озарила комнату приглушенным янтарным свечением. В половине шестого они позвонили в больницу.

«Состояние тяжелое». Этот громовой и без того ясный вердикт никак не нарушил движение застывшего воздуха. «Предположительно инсульт».

Около восьми Алешка услышал недалеко от себя равномерное дыхание. Марго заснула в своем кресле, уронив голову на левое плечо. Он подошел к ней и, подхватив сзади за поручни, покатил в спальню. Там он аккуратно переложил ее на кровать и укрыл клетчатым пледом с густой бахромой. Удивительно, каким невесомым показалось ему ее тело. Может, это ощущение возникло оттого, что несколько часов назад для поднятия человека ему требовались куда более серьезные усилия.

Алешка вернулся в гостиную и позвонил домой:

– Мам, слушай, я сегодня у Ромки Абрамова останусь. Нам тут проект один нужно закончить… Да, не переживай. На завтра у меня уроки все те же. Если что, Рамзес книгами поделится… Ну ладно… И я тебя… Пока.

Он положил трубку. Завтра школу снова придется пропустить. Нужно сходить в больницу и узнать, не нужно ли что-то Марии Максимовне. Ни один другой человек во всем этом провинциальном городе, да что там городе, во всем мире – не мог сейчас позаботиться о ней и Марго. Только он один.

Какое-то шуршание послышалось в коридоре. Алешка приподнялся и прислушался. Хорошо, что он остался. Его пугала даже мысль о том, что Марго может быть здесь одна такими вот темными вечерами. Беспомощная, слабая…

Алешка вышел в коридор и посмотрел в окно, которое как раз выходило в сторону парадного крыльца: белый двор, на котором давно замело следы уехавшей бригады «скорой помощи». Шуршание повторилось снова. Теперь более отчетливо. Он быстро пошел на кухню и вытащил из ящика самый большой нож, какой удалось найти. С ножом в руках он вернулся к двери и, затаив дыхание, снова стал прислушиваться. Как назло, на улице все затихло. Постояв так и осознав, как глупо он, должно быть, выглядит, Алешка развернулся и только собрался уходить, как звук за дверью повторился.

Крепко сжимая нож в руке, Алешка подскочил к двери и резким движением повернул ключ. Серый облезлый пес тщетно пытался устроиться на единственном не заметенном снегом клочке коврика, на котором к тому же ютились галоши и высокие резиновые сапоги, в которых (Алешка теперь знал это наверняка) Мария Максимовна обычно проходила грязный участок пути до школы.

Пес выглядел жалко. Мокрая мерзлая шерсть на нем свалялась, то и дело встречались колтуны. Одно ухо было надорвано, но рана слегка затянулась, так что оно просто болталось. Завидев Алешку с ножом в руке и, наверное, очень уж свирепым взглядом, пес жалобно заскулил и бросился в снег. Алешка опустил нож. О чем он вообще думал? Что сможет вот так запросто воспользоваться ножом при виде непрошеных гостей?

Он поманил пса. Тот не подходил и с опаской пялился на человека.

– Давай же, не бойся. – Алешка присел на корточки и с сочувствием посмотрел на животное. – Если будешь вот так стоять, лапы себе отморозишь. И как ты только смог сюда забраться? Тут под забор и комар носа не просунет, не то что ты. Иди сюда скорей, я уже замерз!

Пес еще немного постоял в стороне, словно оценивая ситуацию, и наконец нерешительно пошел в сторону открытой двери.

– Ну вот и молодец!

Алешка завел его в дом. Наверное, не очень хорошо вот так запросто приглашать бродячих собак в чужие дома. Но что делать? Не бросать же его на улице в метель.

Пес боязливо озирался по сторонам. В домашнем тепле с него начала капать вода, так что скоро на полу образовались грязные разводы. Поняв свою оплошность, Алешка затолкал пса в ванную и вымыл с мылом. Надо отдать должное спокойствию этого бродячего существа – пока его мыли, тот безропотно терпел абсолютно все. Обнаружив под ванной большую тряпку, Алешка насухо вытер пса и только после этого позволил пройти на кухню. Этой же тряпкой он вытер грязный пол. Следов происшествия было почти не заметно.

Пока Алешка соображал, чем покормить собаку, Марго проснулась и, самостоятельно усевшись в кресло, неслышно прикатила в кухню.

– Это кто? – спросила она, потирая сонные глаза.

– Не знаю. Сам пришел под дверь. Замерз.

– Ну, дай ему сосиски. Собакам, по-моему, можно и невареные.

Алешка дал.

Как же он ел! Наверное, его не кормили целую вечность. Его худое тело с проступавшими ребрами содрогалось при каждом новом куске пищи. Пять сосисок он проглотил за считаные секунды и снова уставился на своего благодетеля голодными глазами.

– Больше пока давать не надо. Вдруг он не ел несколько дней. Еще желудок не выдержит. Нам только собачьих болезней сейчас не хватало. – при этих словах по щеке Марго скатилась крупная слеза. Алешка никогда прежде не видел, как она плачет. – Ладно, – Марго вытерла лицо, – а имя ты своему питомцу придумал?

– Своему?

– Ты же не думаешь, что можешь вот так взять собаку с улицы в дом, а потом выбросить обратно на мороз? Сразу говорю, у мамы аллергия, так что у нас его оставить точно нельзя.

– Может, Пират? – предложил Алешка.

– Отличное имя. Вон какой, «бывалый», – Марго улыбнулась, еще раз посмотрев на этого сурового зверя. – Эй, Пират! Тебе нравится твое новое имя?

Пес приподнял голову и посмотрел в ее сторону: понял, что обращаются к нему.

* * *

Часы в комнате пробили полночь. Марго надоело сидеть в кресле, так что она перебралась на диван и прижалась к Алешкиному плечу. О сне не могло быть и речи. Правда, теперь они не молчали, а снова болтали о самых разных вещах. Марго говорила, что Москва очень красивый город. Она много раз бывала там в своей «прошлой» жизни, когда родители были вместе. Вспоминала музеи и кафе, Кремль и уютные московские улочки. Она считала, что, кроме столицы, в России учиться больше негде, так что Алешка очень правильно делает, что выбрал именно МГИМО.

Он знал, что Марго собиралась учиться в Штатах и ею уже были выбраны три крупнейших университета страны. В средней школе она получила особую стипендию и целых полгода училась по обмену в далекой заокеанской стране. Ее жизнь во всех смыслах была более яркой, чем его собственная. И если бы не случившееся, они никогда бы не встретились. Интересно, а смог бы он сам вот так потерять все, к чему так долго стремился, и сохранить при этом достоинство и, самое главное, любовь к жизни? Ответ был очевиден.

Ночью, возвращаясь из уборной, Алешка случайно бросил взгляд на настенные часы. Часы показывали без четверти восемь. Наверное, села батарейка. Он вернулся к Марго, но на душе было очень тяжело. Когда начало светать, девушка задремала. Несмотря на всю Алешкину скорбь, чувства Марго в сто и даже тысячу крат превосходили его личные огорчения, ведь это же была ее мать, единственный и самый близкий родственник. Сохранять спокойствие тогда, когда другие могут впасть в истерику, – дело, требующее нечеловеческих внутренних ресурсов, посильное только одной Марго.

Пес дремал в коридоре, но его здоровое ухо каждый раз шевелилось при посторонних звуках, подобно локатору. Алешка вышел на кухню, чтобы сварить себе кофе. Ком, застывший у него в горле во втором часу ночи, все еще не исчезал. Осмелившись наконец, Алешка взял телефон и, прикрыв дверь, позвонил в больницу. Долго никто не отвечал. Наконец хриплый женский голос послышался в трубке.

– Простите, к вам вчера поступила Мария Максимовна Красных. Я хотел узнать, как она.

– Минуточку. – женщина отложила трубку.

Слышно было, как гулом отдаются ее шаги в пустом коридоре. Она не возвращалась очень долго. Когда пар от кофе перестал подниматься, в трубке снова послышался голос. Правда, уже не женский, а мужской.

– Здравствуйте. Вы звоните, чтобы узнать о состоянии пациентки Красных, поступившей вчера?

– Да.

– А кем вы ей приходитесь?

– Сыном, – Алешка, не задумываясь, соврал.

– У вас есть возможность сейчас подъехать в больницу?

– К сожалению, нет. Со мной дома инвалид, – он впервые произнес это слово вслух, само собой вырвалось. – не могу ее оставить.

– Понятно. Ваша мать вчера умерла. Примите мои самые искренние соболезнования. Когда ее привезли, она была в коме. Инсульт вкупе с сильным обморожением. Мы уже не смогли вернуть ее к жизни.

– Во сколько она умерла? – спросил Алешка, понимая, что вопрос этот уже не имеет никакого смысла.

– Точное время смерти – семь часов сорок одна минута.

Трубка выскользнула у Алешки из рук и со звоном грохнулась на пол. Маленькая черная антенка отломилась и теперь лежала отдельно от аппарата у стены.

Алешка крепко сжимал руками голову. Может, это было нехорошо, может, эгоистично, но первая мысль, которая пришла к нему в голову, была о том, как сообщить новость Марго. Он представлял себе ее лицо. Тонкие черты, искаженные невыразимой внутренней болью, потухшие глаза…

Он вернулся в комнату и долго смотрел на нее. Это правда: если смотреть на спящего человека, он проснется. Марго открыла глаза. Их взгляды встретились. Немного помолчав, она сказала:

– Говори, – и голос ее прозвучал, как приговор.

И Алешка заговорил. А к чему было откладывать? Вопреки его ожиданиям, даже не дослушав его до конца, Марго закрыла лицо руками и громко разревелась. Она плакала навзрыд, почти что кричала, а он даже не решался приблизиться к ней. Просто сидел на стуле и слушал эти страшные звуки.

Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем Марго затихла. Она будто бы выдохлась, силы покинули ее, но если бы еще оставались, то она бы все плакала и плакала, не переставая.

К обеду Алешка уехал в больницу, заехав по дороге домой. Ему срочно нужны были деньги на текущие расходы. Родителей еще не было, так что он просто достал несколько тысяч рублей из вазы в шкафу. Может, и не очень красиво получалось, но объяснять происходящее по телефону он просто не мог.

В больнице ему сказали, что тело умершей необходимо забрать домой. Для этого при отделении имелась специальная машина. Ее прокат стоил денег. Договорившись обо всем в больнице, Алешка направился в школу и сообщил обо всем директору. Рассказ получился довольно сумбурным. Директор сказала, что все похоронные расходы возьмет на себя школьная комиссия.

Из школы он бегом помчался обратно к Марго, потому что в три тело Марии Максимовны должны были доставить домой. Марго он застал в том же положении, что и утром. За исключением разве что одной маленькой детали – Пират теперь сидел рядом с ней на диване, уткнувшись своей слюнявой мордой ей в бок. Он даже не встал со своего места, когда Алешка вошел. Хорош охранник!

До назначенного времени оставалось меньше двух часов, но каждая минута словно была соткана из боли и страданий. Когда привезли Марию Максимовну, ее положили в комнате на кровати за неимением другого более подходящего места. Алешке казалось, что Марго вот-вот лишится сознания: так выглядело ее лицо при виде матери. Мальчишка, что он мог знать о смерти? Никогда прежде ему не приходилось так близко иметь с ней дело. Может, лучше было бы попросить помощи у родителей… Но почему-то эта мысль пришла ему в голову, только когда все уже закончилось.

К шести часам в доме появились школьные коллеги Марии Максимовны: завуч Антонина Анатольевна, учитель математики Ольга Ивановна и учитель русского языка Лариса Васильевна. А с ними еще человек из похоронного бюро. Он снял мерки с покойной и сообщил так, словно ничего особенного и не происходило, что гроб нужных размеров у него имеется и он может прямо сегодня же к ночи привезти его. Учителя согласились и начали готовить Марию Максимовну. Алешка с Марго не видели, что происходило дальше. Они сидели в гостиной и держались за руки. Точнее, он держал ее, потому что ее руки казались неживыми – она лишь едва заметно в ответ касалась пальцами его ладоней.

Гроб привезли уже к ночи.

– Назавтра все готово для похорон, – сообщил мужчина, который, видимо, отвечал за все сразу.

– Не по-людски, – попыталась протестовать Антонина Анатольевна. – и трех дней не прошло, а вы уже в землю!

Но остальные возразили ей, и Алешка, стоявший здесь же поблизости, услышал, что в сложившихся обстоятельствах никто из них не сможет три дня кряду сидеть подле покойницы. А оставлять дочь наедине с матерью – не самое лучшее решение. Согласившись, Антонина Анатольевна пообещала взять на себя дела Марго. Требовалось связаться со службами опеки. Все-таки ей только в этом году исполнялось восемнадцать лет. Да и учитывая ее «особое» положение, хлопот будет больше обычного.

– У Марго двойное гражданство, – сообщил Алешка.

Это известие немного ободрило всех.

– А родственники другие есть? – спросила Антонина Анатольевна.

– Да. Отец. Но он, кажется, совсем не интересуется делами дочери.

– Не хочет или отказался от нее официально?

– По-моему, официально не отказывался.

– Так это другой разговор. – Антонина Анатольевна направилась в комнату, где сидела Марго. Остальные последовали за ней. Войдя, женщина помедлила, но лишь на мгновение, и решительно обратилась к девушке: – Маргарита, скажи, пожалуйста, где у вас хранятся документы? Нам сейчас многое нужно решать на законодательном уровне. Нужны твои документы и мамины.

Марго окинула всех невидящим взглядом и проговорила, но речь эта явно была адресована Алешке:

– Знаешь, в спальне, в шкафу, где одежда, свернутая на нижней полке папка пластиковая на замке. Там все.

Алешка повел Антонину Анатольевну в спальню и достал указанную папку. Проходя мимо раскрытой двери в гостиную, он невольно поежился. Мария Максимовна в гробу, да еще и облаченная в торжественное платье, выглядела совсем ненастоящей. Будто бы это и вовсе был не человек, а восковая кукла.

В движениях Антонины Анатольевны явственно ощущалась властность, с которой она занималась всеми школьными делами. Большинство учеников боялись ее, а те, кто имел неосторожность однажды попасть в ее кабинет вместо директорского, старались впредь вести себя более благоразумно. Она никогда не скупилась на угрозы и страшные примеры, за что за глаза носила неприятное прозвище Мясница. Но вместе с тем женщина она была справедливая и до боли радеющая за подрастающее поколение.

Среди бумаг она быстро отыскала свидетельство о рождении Марго.

– Вот теперь можно направить запрос в посольство. А там, я думаю, для таких случаев все отлажено. Быстро разыщут папашу и обяжут оплатить возвращение дочери.

Алешка глубоко вздохнул. Ему страшно не хотелось, чтобы Марго уезжала. Но какой у них мог быть выход? Сейчас он отчетливо вспоминал состоявшийся между ними некоторое время назад разговор. Сама Марго понимала, что без матери выжить в этой огромной северной стране ей будет просто невозможно.

Размышляя об этом, он вспомнил, что совсем забыл позвонить домой и предупредить родителей. Они не разговаривали со вчерашнего вечера, когда он наврал, что остается у Рамзеса.

Достав телефон из куртки, Алешка с ужасом обнаружил три десятка пропущенных вызовов от родителей. Звонить сейчас не имело смысла. Алешка подошел к Марго и попросил ее отпустить его ненадолго домой. Она молча кивнула. Учительницы эту ночь собирались провести в доме покойной, тем более что на утро было назначено отпевание и должны были прийти коллеги и знакомые Марии Максимовны, почти все как-то связанные со школой.

Алешка пошел домой. Темнота этой безлунной ночи совсем не пугала его. Но подойдя к тому месту, где еще вчера лежала в снегу Мария Максимовна, он поежился. Свернув с дороги, он подошел к дереву. Здесь в сугробе все еще лежал не тронутый никем его рюкзак. Он вскинул его на плечи и пошел домой.

Мама встретила его на пороге. Наверное, ждала, когда за окном стукнет калитка. Ничего не говоря, она крепко обняла сына за шею. Отец тоже вышел в прихожую. Он выглядел как-то непривычно растерянно в своих домашних штанах и здоровенных очках на кончике носа.

– Мам, я у вас деньги взял. – Алешка решил не откладывать то, что тревожило его совесть.

– Ничего сынок, – вступил в разговор отец, – деньги мы бы и так дали. Нам из школы в обед позвонили. Отчего ты сразу не сказал? Мы бы с мамой тебе во всем помогли.

– Не знаю, – честно ответил Алешка. Через секунду он продолжил: – Пап, мам, я только на минуточку зашел. Я сейчас должен быть с Марго. Я там нужен.

– Так. А нам что делать? – спросил с готовностью отец.

– Завтра, если можете, приезжайте к дому Марии Максимовны. Оттуда поедем на кладбище.

Отец положил свою тяжелую руку на плечо сына. Любые слова сейчас были излишними. Алешка вернулся обратно в дом на Бассейной улице. За время его отсутствия там ничего не изменилось. Только часы в гостиной вновь пошли.

Глава 12

Похоронили ее тихо. Так, словно и не было никогда на свете такого человека. Алешкина мама предложила взять Марго на время к себе, но та отказалась. Все-таки дома ей было привычнее.

Антонина Анатольевна, как и обещала, связалась с посольством и на удивление быстро получила ответ. Ей сообщалось, что отец отказывается от своих прав на дочь, но поскольку она является гражданкой Евросоюза, ей оплатят возвращение на родину, выделят подобающее жилье (до совершеннолетия Марго оставалось всего два месяца) и назначат пособие. За оставшееся время требовалось собрать целую кучу бумаг, и все эти заботы опять же взяла на себя Антонина Анатольевна.

Та, вокруг кого теперь разразился весь этот переполох, чувствовала себя хуже, чем когда-либо. На следующий день после смерти Марии Максимовны Алешка заметил, что с руками Марго что-то происходит. Она не могла самостоятельно держать стакан, одеваться, причесываться – вообще почти ничего не могла делать. Руки ее будто бы ослабли, и особенно явственно эта слабость ощущалась в кистях.

От госпитализации девушка наотрез отказывалась. Но Алешка был просто не в состоянии помогать ей в одиночку. Он поговорил с родителями и был тронут их отзывчивостью. Мама согласилась приходить к Марго дважды в день – до и после работы – и помогать ей с самым необходимым. Сам же Алешка проводил здесь все свободное время и почти всегда оставался на ночь. Родители не запрещали ему. С тех пор как все это началось, они прониклись к сыну таким безмерным доверием, что теперь были уверены – он точно знает, что делает.

Труднее всего было сохранять занятия с репетиторами в привычном режиме. Если бы у него была одна только школа… Но верно говорят: тот, кто хочет, всегда найдет возможность. Теперь, даже находясь с Марго, он готовился к экзаменам. И она сама только поддерживала в нем это стремление. Известие о том, что отец отказался от нее, во многом обрадовало ее и даже принесло некоторое облегчение. Теперь Марго без страха думала о возвращении обратно. Одно только обстоятельство пугало ее, но она никогда не произносила этого вслух.

Алешка стал для нее самым близким человеком, другом, братом, предметом мечтаний и вообще целым миром. Но как только подобные мысли приходили ей в голову, она с прежней своей сдержанностью отгоняла их прочь, стараясь не тешить себя напрасными мечтами. К тому же он был ей так дорог, что любое эгоистичное желание привязать его к себе могло бы свести на нет всю возвышенность переживаемых ею эмоций. Ведь для тех, кто по-настоящему дорог, всегда хочется только самого лучшего. Марго искренне мечтала, чтобы Алешка поступил в вуз, к которому так упорно и долго готовился. Еще не успели затянуться раны в ее душе, а она уже воодушевляла его заниматься все больше и больше, понимая, что он и так потерял с ней достаточно времени.

Новый год они встречали вдвоем. Родители Алешки предлагали ему привезти Марго к ним в дом, но он наотрез отказался. За два дня до Нового года он притащил к Марго здоровенную елку. Такую огромную, что даже пришлось обрезать верхушку. Он сам нарядил ее, сам украсил дом. Мама продолжала приходить каждый день, помогая Марго делать все, что та не могла самостоятельно, а накануне праздника они с папой привезли целый багажник еды.

Когда до Нового года оставалось всего несколько часов, в дом на Бассейной улице постучали. Алешка с Марго сидели в гостиной и читали друг другу повести Эдгара По. Пират лежал, уткнувшись мордой в колени хозяйки. Алешка встал и направился в прихожую, соображая на ходу, что могли забыть родители. Однако, открыв дверь, он застыл в изумлении. На пороге стояли его друзья. Почти весь класс за исключением нескольких человек. Одеты они были по-праздничному, с раскрашенными лицами и красно-белыми шапочками на головах. Впереди одноклассников стоял Рамзес.

– Слушай, – сказал он, – может, нужно было сначала спросить, но мы так, на чуть-чуть. Не хотели мешать, но ведь праздник… – впервые в жизни голос друга звучал смущенно.

– Марго! – крикнул Алешка от двери. – у нас гости!

Наваливаясь на рычаги по бокам коляски локтями (локти у нее, в отличие от кистей, еще сохраняли силу), она выехала в коридор. На лице ее заиграла улыбка. Интересно, что она могла почувствовать? Столько ровесников она видела в последний раз несколько лет назад.

– Так чего же ты всех на морозе держишь? Теперь понятно, зачем твои родители столько еды привезли.

Ребята вошли в дом. Как они ни старались, но каждый из них с любопытством разглядывал ту, о ком в последнее время в городе уже слагались легенды. Среди прочих была и Ленка. Только сейчас она как-то сливалась с другими, не была такой яркой. А может, это Алешке так казалось, потому что даже несмотря на все горести, которые перенесла Марго, она продолжала оставаться для него самой необыкновенной и красивой. И все, что было, все, что выпало на долю этой худенькой девушки, только убеждало его в ее особенности.

Человек двадцать набилось в гостиной. Сперва все чувствовали себя немного скованно. Но спустя несколько минут никто уже не ощущал себя в компании с инвалидом. Такой уж была Марго. Ее внутренней силы духа хватало, чтобы заразить своей необъятной энергией и одного, и двадцать… да хоть сотню человек!

Ребята не ушли, как планировалось, до наступления Нового года. Телевизора в доме на Бассейной улице не было. Так что определять, когда пробьют куранты, пришлось по мобильнику. Но даже одного маленького экрана на такую толпу было достаточно, чтобы в тишине послушать поздравление президента и с громкими воплями встретить праздник. Ребята ели, шутили, жгли бенгальские огни и пускали салюты. Словом, все было так, как и положено на Новый год.

Когда Рамзес с Алешкой оказались на улице в стороне от других, устанавливая самый большой заряд ракет, Алешка сердечно поблагодарил друга:

– Я даже не ожидал, что ты соберешь всех. Мне кажется, ей это очень важно.

– А я даже начинаю понимать, почему ты забросил все и проводишь тут время. – Рамзес выпрямился в полный рост.

– Серьезно?

– Да. Не знаю, с ней что-то не так. Нет, то есть я хотел сказать, все так… Тьфу! Короче, не такая она, как другие. И говорит, и смотрит. Короче, друг, повезло тебе.

Алешка обернулся. Остальные ребята топтались на крыльце. Дверь в дом была открыта настежь, так что Марго, находясь за порогом, могла общаться со всеми.

– Она словно и не чувствует сама…

– Чего не чувствует? – Алешка напрягся.

– Ну, знаешь, ведет себя как нормальный человек.

– Она и есть нормальный человек. – Алешка развернулся и пошел в дом. Рамзес поджег фитиль. Через мгновение в небо устремились десятки огненных стрел. Стало светло как днем.

Около четырех часов утра все разошлись.

В доме стало очень тихо. Только Пират, возбужденный от невиданного прежде количества чужаков, все еще бродил из одной комнаты в другую, прислушиваясь и принюхиваясь, не обронил ли кто из гостей кусочек мяса.

Марго так устала за проведенные в большой компании часы, что тут же уснула. Алешка пытался читать, но не мог сосредоточиться на тексте. Наверное, глупо зубрить в новогоднюю ночь? Или утро… Но ему было все равно. Просто буквы сами собой сливались в бесформенное пятно. С чего бы это? Неужели его глаза были влажными? Или, может, это от усталости и пережитых волнений?

Наконец он перестал бороться и отложил книгу в сторону. Лампа на столе освещала комнату теплым мягким светом. Он встал и выключил ее. Теперь только серебристые огоньки гирлянды таинственно мерцали на елке. Если бы ему сейчас предложили забыть все и начать этот год заново, без писем в желтых конвертах, без поисков, без самой Марго, что бы он выбрал? Казалось, что боль и радость сплели внутри него огромный клубок, который теперь составлял бо́льшую часть его существа. Вырви его с корнем, и он, Алексей Воробьев, обычный провинциальный школьник, старательный ученик с большим будущим, мог бы жить, как раньше – мечтать о блестящей карьере, веселиться в последний год своей школьной жизни.

Ему вдруг стало так обидно. Нет, не жаль себя, а именно обидно, что все в жизни устроено неправильно. Он выскочил из дома в комнатных тапочках и, как только входная дверь захлопнулась, ударил кулаком об стену. Страшная боль, эхом отдающаяся в руке до самого локтя, вернула ему ясность ума. Прижимая к телу ушибленную руку, он вошел в дом. В тусклом свете гирлянды он увидел, как алая кровь сочится из разбитых костяшек пальцев к кисти и дальше капает на пол. Он схватил кухонное полотенце и замотал руку.

Алешка и сам не помнил, как заснул. Еще долго перед его глазами мерцали яркие переливающиеся круги. Они то приближались, то удалялись, объединяясь в единый хоровод или превращаясь в мелких назойливых насекомых. Иногда сквозь их яркое свечение видел Марго. Она смеялась каким-то чужим недобрым смехом, а потом, закрыв глаза, грозила Алешке пальцем.

Шум нагревающегося чайника вернул его в реальность. Было уже совсем светло. Судя по звуку, Марго была на кухне. Он вышел к ней и молча уселся за стол.

– Извини, я не хотела тебя будить, – приоткрыв дверцу локтем, она достала с полочки вторую чашку, обхватывая ее при этом двумя запястьями.

– Ничего. Уже, наверное, и так обед. Надо заниматься.

– Кстати, об этом. Я хотела поговорить с тобой. Может, тебе лучше провести каникулы у себя дома?

– Что ты такое говоришь?! – он не верил, что слышит это от нее.

– Да. Во-первых, тебе нужно наверстать все, что ты упустил за прошедшее время со всеми этими происшествиями. А во-вторых, знаешь, ведь у меня даже не было возможности побыть одной после смерти мамы.

– Но ты не можешь быть одна! – возмутился Алешка. – Как, как ты можешь быть одна?!

– Я уже почти ко всему приспособилась. Или ты не заметил?

И в самом деле, Марго с удивительной быстротой привыкла к своему новому положению. Она как-то ухитрялась сама себе чистить зубы, купаться без посторонней помощи и вообще делать почти все то, что делают обычные люди.

– Это не обсуждается, – проговорил Алешка, чувствуя, однако, что в ее предложении есть разумное зерно.

– Нет, я серьезно. Это не просьба. Это констатация фактов. Я хочу, чтобы следующие две недели ты провел у себя дома и не приходил сюда.

Алешка вскочил со своего места:

– Это после вчерашнего? Признайся! Тебе не понравилось, что ребята приходили?

– Да нет же. Все в порядке, говорю тебе. Просто это неправильно. Я хочу побыть в одиночестве. разве это такое неестественное желание?

– Я мешаю тебе? – он смотрел на нее, не отводя взгляда.

– Да.

Голос Марго прозвучал как гром среди ясного неба. Алешка чувствовал, как к горлу комом подкатывает раздражение, которое было очень трудно сдерживать. Но вместе с ним появлялось какое-то новое, совсем иное чувство. Не то облегчения, не то… радости.

Уходя ночью, ребята убрали за собой почти все. Осталось только три здоровенных мешка с мусором. Алешка собрал свои книги, причем сделал это очень поспешно, схватил мусорные пакеты и, попрощавшись с Марго, выскочил на улицу. На расстоянии двадцати шагов от дома ему стало легко дышать, и вообще в голове как-то прояснилось. Выходя из леса, он шагал уже совсем уверенно.

Две следующие недели Алешка совсем не видел Марго. Его мама по-прежнему ходила к ней, да и учителя из школы тоже, так что она ни в чем не нуждалась. Дело с ее возвращением в Германию, как и предполагала Антонина Анатольевна, продвигалось очень медленно. То не хватало какой-то подписи, то в особых службах требовалось личное присутствие Марго, и здесь завуч со всей горячностью растолковывала, что прийти самостоятельно та не сможет. Бывало также, что в переводе документов находили десятки грамматических ошибок и весь пакет целиком возвращали обратно. Здесь уже Антонина Анатольевна с грустью вспоминала Марию Максимовну и жалела, что той так и не довелось вести английский вместо всех тех «бездарностей-недоучек», как она выражалась, которые только забивали детям головы.

Вслед за каникулами наступила третья учебная четверть. Алешка, возобновивший свои занятия в усиленном ритме, делал еще бо́льшие, чем прежде, успехи. С Марго он виделся теперь не чаще одного-двух раз в неделю. Но и эти встречи не доставляли ему былой радости. Только что-то неприятное каждый раз появлялось на сердце по возвращении домой. Будто бы совесть, но ведь он ничего дурного не делал?

Февраль и март пролетели незаметно. Как-то Антонина Анатольевна встретила Алешку в школьном коридоре и сообщила, что дело Марго Одерн наконец решено и она скоро отправится домой. В этот день сразу после уроков он пошел в дом на Бассейной улице. Дверь долго никто не открывал. Алешка уже было подумал, что Марго спит или принимает ванну (уйти ведь она не могла), но внезапно она появилась в дверях.

Только сейчас Алешка заметил, как сильно она изменилась. То ли похудела, то ли просто была бледнее, чем обычно. Отъехав немного в сторону, она пригласила его войти. На кухне девушка включила чайник, и Алешка с радостью обнаружил, что ее руки теперь более подвижны. Почти как у всех. Его взгляд не смог укрыться от нее.

– Вот видишь, – с улыбкой произнесла она, – я же говорила, что мне скоро станет легче.

– Очень рад, – ответил он, и хотя бы эти слова его были искренними.

Она разлила чай по кружкам.

– Ну как твои успехи? Наверстал упущенное время?

– Да, вполне. Если ничего непредвиденного не случится, думаю, у меня есть все шансы сдать на нужные баллы.

Может, и не стоило упоминать непредвиденные обстоятельства. Как и в самый первый день их встречи, он чувствовал себя немного неловко, так что слова слетали с его языка сами собой, необдуманно.

– А я вот только сегодня перечитала Оруэла. «1984». Знаешь, проснулась утром, а в голове все вертится ночной сон. Почти как блокбастер по книге.

– Здо́рово, – Алешка не придумал ничего лучше этого.

Они допили чай. Марго сказала, что начала рисовать, как только к рукам вернулось осязание. Но картины показать отказалась.

Через несколько минут Алешка засобирался. Через два часа у него по графику стояло занятие с репетитором в крайцентре. Если без пробок, то отец мог довезти его за час. Но ведь в большом городе это предугадать трудно.

Уже на пороге он вдруг спросил:

– Слушай, а где Пират? Мне кажется, я не видел его целую вечность.

– Он убежал, – ответила Марго. – Уже недели две назад. Наверное, тепло стало, и он вернулся к прежней жизни.

– Понятно. – следовало сказать еще что-то, но Алешка больше ничего не придумал.

На прощание Марго пожелала ему удачи. За все время их беседы на лице ее не промелькнуло и тени печали. Возвращаясь домой, Алешка прокручивал в уме каждую минуту своего пребывания с ней. «Да, все определенно будет хорошо. Марго сильная. Она справится со всем, что бы ни выпало на ее долю. Случись это с кем-то другим, тут непременно осталось бы место для жалости. Но Марго другой породы».

* * *

Двадцать восьмого апреля в шесть часов вечера от средней образовательной школы № 1 маленького провинциального города отъехала школьная маршрутка. Провожали Марго всего несколько знакомых: завуч Антонина Анатольевна, три учителя, Алешка и его родители. Хорошо, что школа согласилась выделить свое транспортное средство. В обычную легковую машину кресло Марго не поместилось бы. В аэропорту Мюнхена Марго должен был встречать сотрудник социальной службы, и дальше за ее судьбу можно было не беспокоиться. Неприятность заключалась лишь в том, что во время своего путешествия ей требовалось совершить пересадку дважды: первый раз в Москве и второй – в Берлине.

Все время в пути до аэропорта разговаривали о каких-то посторонних вещах: о политике, упадке школьного, да и вообще любого, образования в России, хвалили Германию, словно убеждая Марго в том, что она направляется в лучшую жизнь. Никто не говорил о личном. Только Алешкина мама, улучив минутку, спросила, что Марго собирается делать по возвращении на родину. Оказалось, что на этот счет у нее имелось несколько заранее заготовленных сценариев, но пока ни один из них не реализовался, девушка предпочитала не раскрывать карты. Обещала написать все в письме.

Маленький аэропорт с двумя выходами на посадку в одном широком зале больше походил на внутренность авто- или железнодорожного вокзала. С правой стороны за стойкой с надписью «Аэрофлот» стояла женщина в форме и продавала на месте билеты. Рядом с ней разместились ларек со сладостями и нечто очень похожее на газетный киоск. Люди в помещении говорили громче положенного. Несколько полицейских чинно прогуливались между отбывающими. Учитывая «особенность» сложившейся ситуации, всех сопровождающих Марго пустили в зал вылета, и теперь провожающие неловко топтались на месте. Для большей абсурдности не хватало только, чтобы кто-то щелкал семечки прямо на пол. И да… Кто-то делал это, складывая шкурки в ладошку, а затем демонстративно высыпая шелуху в мусорные баки.

Когда объявили посадку, представитель авиакомпании вышла, чтобы помочь Марго добраться до самолета и затем забрать ее кресло. Не было ни слез, ни долгих напутственных речей. Кучка чужих людей провожала едва знакомую девушку, которая так и не стала никому из них по-настоящему близка.

Когда яркое пятно оранжевой кофты Марго полностью исчезло за стеклянными дверьми, провожающие направились к выходу. На завтрашний день у всех были запланированы обычные дела.

По дороге домой Алешка смотрел в грязное стекло, и мысли его блуждали от одного дерева к другому, то и дело упираясь в маленькие покосившиеся домики. Ему не было ни грустно, ни радостно. Все чувства покинули его, оставив место только упорной борьбе. Да, иначе нельзя было назвать его теперешнее состояние.

Все последние годы он только и делал, что шел к своей цели. Не оглядываясь и не распыляясь по пустякам. Кто-то завидовал ему, кто-то считал сверхчеловеком. Сам же он не пытался анализировать свои поступки и действия. Просто знал, что по-другому ему не получить желаемого. Но отчего-то теперь эта заветная цель, мечта, которая как маяк горела на границе его темного горизонта, не была, как прежде, яркой и понятной. В ней не осталось ни магии, ни чарующей сладости ожидаемой нелегкой победы. Все будто посерело в один миг и сделалось до тошноты будничным. Марго словно показала ему другую жизнь. Нет, даже целый другой мир, где в нем, обычном провинциальном школьнике, кто-то нуждался! Она нуждалась. И в те первые дни, когда писала ему свои письма, и потом, когда он нашел ее, и после смерти Марии Максимовны, и на новогодних каникулах. Никто другой не смог бы сделать для нее то, что мог сделать он. Мог, только вот не сделал.

Теперь он был одинок.

* * *

Теплый весенний вечер ласково окутывал своими ароматами. Алешка с родителями шел домой от школы, где их высадила маршрутка. Папа что-то рассказывал, и мама смехом отвечала на его слова. Алешка не слушал, о чем они говорили. Оказавшись один в своей комнате, он достал из ящика стола стопку писем в желтых конвертах, повертел в руках и ни с того ни с сего принялся яростно рвать на части. Вот и нет больше ни одного письма, как нет и Марго, и вообще ничего нет…

Глава 13

– Комарова! Если ты сейчас же не замолчишь, я отправлю тебя к директору. Не хочешь слушать сама – не мешай другим. Я не понимаю, как ты будешь сдавать ЕГЭ! Там тебе бонусы раздавать не будут. Придешь в чужую школу, к чужим учителям, кругом камеры! Ох и посмотрю я тогда на тебя!

– А учителя мужчины или женщины?

– А какое это имеет значение? Разные. – Надежда Семеновна недовольно окинула взглядом размалеванную девчонку, которая выглядела так, словно пришла не в школу, а на дискотеку.

– М-м, самое даже прямое…

Класс зашумел.

– Молчать! Слушаем дальше…

До начала экзаменов оставалось чуть больше месяца. И хотя все, что говорила Надежда Семеновна, школьники слышали уже десятки раз, экзамены не делались от этого менее страшными. Это был классный час, который стоял внеплановым седьмым уроком. Алешка сидел с Рамзесом за последней партой и нервно поглядывал на часы. Самое большее через тридцать минут ему нужно было выезжать в крайцентр на занятия. Причина вроде бы самая благородная, но попробуй сейчас заикнись о том, что нужно уйти раньше других. Сразу начнется переполох.

Рамзес, которого тоже не очень интересовало то, что говорила классная, писал Алешке записки. В этот вечер пятницы в «Клетке» намечалось необычное мероприятие. Погода стояла теплая, так что против танцев на улице никто не возражал. Тем более что из крайцентра приезжал какой-то именитый диджей. Теперь билет стоил аж целых сто рублей вместо обычных двадцати. Об этом событии в городе начали говорить еще недели три назад, а теперь, за несколько часов до времени «Х», уж тем более усидеть на месте было трудно.

Алешка на дискотеку не собирался. Вернее, он мог бы пойти, но чувствовал, что будет слишком уставшим после своих курсов. В последнее время им там давали такой материал, что даже у него голова шла кругом. Рамзес пессимизма друга не разделял и, называя его в своих каракулях самыми нелестными словами, настаивал, чтобы тот пошел. Наконец Алешка сдался. Ну, в самом деле, не девяносто же ему лет, чтобы просиживать вечера дома?

Когда до конца классного часа оставалось не больше десяти минут, в аудиторию вошла завуч Антонина Анатольевна. Среди учащихся моментально пронесся ропот – ничего хорошего ее появление не предвещало.

– Ребята, – начала она спокойно, – помните дочку Марии Максимовны, Марго? Я знаю, что ваш класс приходил к ней на Новый год, и, вообще, вы как-то больше других имели к ней отношение.

Все посмотрели на Алешку, а у него самого сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Марго? Что он сейчас услышит о ней?

– Совсем немного времени осталось до конца урока, не хочется вас сильно отвлекать. Марго прислала мне письмо, и я подумала, что вам, должно быть, интересно, как сложилась ее судьба.

– Да! – хором загудели все.

– Оно не очень длинное. Одна только страничка. Сейчас я вам зачитаю. – она поправила очки, сползшие на кончик носа, и начала читать:

Здравствуйте!

Как мы и договаривались, отправляю вам обещанное письмо. Заранее приношу свои извинения за то, что написала не сразу по возвращении. Слишком много дел пришлось переделать. Но обо всем по порядку.

До места я добралась без происшествий. Все кругом были очень добры, в самолетах кормили, при пересадках за мной ухаживали (даже больше, чем хотелось бы), словом, вроде бы четырнадцать часов – долгий срок, но для меня это время прошло незаметно. В Мюнхене меня встретили сотрудники социальной службы и отвезли на новую квартиру. Это студия на втором этаже пятиэтажного дома. Студия очень маленькая, почти крошечная. Здесь умещаются только кровать (и то складная), встроенный в нишу шкаф и обеденный стол. Но самая большая радость для меня – пандусы. Из своей квартиры я без труда попадаю на улицу, а так как дом почти в центе города, то мне рукой подать до парка и публичной библиотеки.

Сразу по возвращении мне подарили компьютер. Предлагали еще электронную книгу, но я отказалась. У меня есть своя. В квартире бесплатный интернет, так что скучать не приходится.

И еще мне назначили пенсию. Шестьсот пятьдесят евро в месяц. Сумма, по местным меркам, совсем крошечная, но, учитывая, что за жилье я не плачу ничего, кроме коммунальных расходов, получается вполне сносно.

Наверное, правильно было бы написать, что я скучаю по России. Но ведь я ее почти и не видела все эти годы. Только верхушки леса над моим забором. Так что… Еще я сейчас изучаю языки. Для начала взялась за китайский. Думаю осилить в ближайшее время. Уверена, маме было бы приятно узнать об этом. Надеюсь, смогу давать уроки по интернету, быть может, сначала даже бесплатные. А потом… потом посмотрим!

Хочу еще раз поблагодарить вас за все, что вы для меня сделали. Всех вас. Верно пишут классики, широта русской души – какое-то загадочное явление, и мне, на счастье, выпала честь испытать это на себе.

Так вот и заканчиваю свое письмо. Удачи вам всем.

С самыми искренними пожеланиями,

Марго Одерн

Ребята молчали. Теперь в классе стояла гробовая тишина. Никто не обращал внимания на то, что звонок только что прозвенел. Сказав что-то еще, Надежда Семеновна ушла. Потом задвигались столы и стулья, ученики начали расходиться. Рамзес тоже потянул Алешку за рукав:

– Эй, Отелло! Чего замечтался? Кто там на свои курсы опаздывал?

– Я, – медленно проговорил Алешка и вслед за другом вышел из школы.

Откосить от дискотеки у Алешки так и не получилось. В половине десятого Рамзес как ураган ворвался в калитку Алешкиного двора и, взбежав по ступенькам, заколотил в дверь. Когда его совсем неготовый товарищ появился на пороге, тот чуть было не отвесил ему оплеуху:

– Слышь, все наши уже там! Я те сказал, подожду, но наглеть-то зачем?! – Рамзес был в ярости.

– Может, я все-таки дома останусь? – с надеждой в голосе проговорил Алешка. – Если хочешь, пройдусь с тобой до «Клетки» за компанию и сразу назад?

Взгляд Рамзеса был красноречивей любого ответа. Алешка нехотя пошел одеваться. Через минуту он уже был готов.

В самом деле, против обыкновения, сегодня молодежь собрались вокруг «Клетки» намного раньше обычного. Малышей здесь не было. Им заранее объявили, что сегодня улицы будут патрулировать особо внимательно. Так что, если мелкота не хочет нажить себе проблем, пусть сидит дома. Народу понаехала тьма – из всех соседних сел. И как, интересно, все уместятся в «Клетке»?

Протискиваясь сквозь группки молодежи ближе ко входу, где предположительно должны были стоять остальные ребята из их обычной компании, Алешка вдруг услышал обрывок разговора. Он замер на месте и прислушался. Голос был незнакомым: «…Чтоб я так жила. И квартиру тебе в Германии на халяву, и еще бабки доплачивают… Подумаешь, инвалид. Да этот инвалид живет в сотню раз лучше, чем все мы здесь…» Окончания монолога Алешка не услышал. Рамзес потащил его за рукав. Алешку переполняла злоба. Ему хотелось вернуться и, отыскав говорившего, всыпать ему по первое число. Но тут стали запускать в «Клетку», и теперь уже быстрый поток увлек его за собой к широким ступеням с турникетом и дальше – в кольцо за сетчатым забором.

В этот день танцевали аж до двух часов ночи. Понятное дело, что в школе в субботу не появилась половина класса. А от тех, кто присутствовал на уроках, толку было мало. Рамзес еще с вечера попросил товарища передать классной, что он заболел. Это ситуацию не изменило. К понедельнику всем прогульщикам требовалось написать объяснительные на имя директора. Несмотря на свою усталость, Алешка все выходные занимался в обычном режиме. Теперь ему иногда казалось, что после успешной сдачи экзаменов он первые дни будет проходить акклиматизацию подобно тому, как альпинисты, покорив вершины, привыкают жить снова в низине.

Следующие недели неслись одна за другой, и уже почти невозможно было различать даты и дни недели. Наконец настал миг, когда все одиннадцатиклассники страны, от Калининграда до Владивостока, писали сочинение по русскому языку. Не самый сложный, но при этом один из самых важных экзаменов. Алешка не чувствовал страха и волнения. Накануне он, в отличие от многих других своих сверстников, провел спокойную, полную сновидений ночь и утром выглядел бодрее многих.

Этот экзамен они сдавали в школе соседнего села. Подобно тому как заключенных везут на тюремном автобусе к месту отбывания срока наказания, 11 «В» класс везли на ЕГЭ по русскому языку. Вспоминая после о том, как все прошло, девчонки говорили, будто они еще по дороге готовы были потерять сознание, у кого-то болело сердце, у кого-то из носа пошла кровь… Алешка ничего подобного не испытывал. И хотя к русскому языку он не готовился так усиленно, как к двум другим предметам, в успехе своем почему-то не сомневался. Двести десять минут… За это время может измениться судьба целого народа или даже мира. А может с треском провалиться в бездну жизнь одного маленького человечка. Но Алешка не провалился.

А вот историю из класса он сдавал один. Желающих в городе набралось не так уж много. Может, оттого, что еще в девятом классе историчка настоятельно рекомендовала всем не браться за ее предмет. Мол, все равно не осилите. Экзамен сдавали в Черемушкинской пятой школе. Сюда Алешку привез отец. С того самого дня, как закончилась его дружба с Таней, он больше не появлялся в этом районе. Теперь все вспоминалось очень живо. Но только главное место в этих воспоминаниях занимала не Таня, а Марго. Как же он вдруг стал таким гнилым человечишкой? Все, кого он знал, без исключения, казались ему лучше его самого в десятки раз. Отчего, ну отчего он стал таким бесчувственным комком знаний? Словно безмолвная книга на старой библиотечной полке.

Вдруг Алешка повернулся к отцу и спросил:

– Пап, а если бы ты сейчас мог изменить одну-единственную вещь в своей жизни, неважно какую, просто взял, да и поменял, ты бы что сделал?

Отец удивленно посмотрел на сына:

– Отвечать, я так понимаю, нужно честно и прямо сейчас?

– Да.

– Ну, тогда, хм… Задачка. Ну, знаешь, я, наверное, никогда не стал бы предпринимателем.

– Почему?

– Да просто у людей вон есть какие профессии, благородные, важные. Они жизни спасают и в космос летают. Взять хоть моего однокашника Пашку Скворцова… Нигде не учился, а работает водителем «скорой помощи». Уже, считай, тридцать лет. Помню, случай был один, как мужику плохо стало в дороге, боялись, не довезут до больницы, так он, представляешь, под сто пятьдесят гнал.

И это по нашим-то дорогам!

Алешка слушал отца молча, не перебивая.

– А ты почему спрашиваешь? Трусишь, что ли? – отец потрепал сына по голове. – Не боись, где наша не пропадала. Ты у нас в семье самый головастый уродился. Даже у тетки твоей детвора вся в нашу «Маханку» пошла. А ты у меня будущая мировая звезда.

– Ладно. Спасибо, пап.

Алешка вышел из машины. На душе было так тяжело, что и передать нельзя. И вроде бы отец не сказал ему ничего такого, о чем люди вспоминают потом на смертном одре. Но то ли слова эти пришлись очень уж кстати, то ли у Алешки и без того нервы были на пределе накануне экзамена…

Он покрутился немножко на пустой лестнице школы. Где-то вдали у забора стояла облезлая кудлатая собака. Алешка пригляделся повнимательней и вдруг во все горло, что есть силы заорал: «Пират!» Тот, к кому обращались, повернул плешивую голову и, прихрамывая, заковылял в сторону школьного крыльца. Алешка слетел со ступеней и, бросившись на землю, крепко прижал к себе пса:

– Добрый наш друг! Добрый наш! Где же ты был? Мы же думали, тебя уже нет в живых! Как же ты? Зачем нас оставил, когда был так нужен?

Пират посмотрел на него своими грустными черными глазами, и ответ сам собой прозвучал у Алешки в голове: «А зачем ты ее оставил? Я-то собака, от меня толк какой? А вот ты человек».

Алешка еще раз обнял Пирата, так что его щека коснулась теплой лохматой морды собаки.

– Слушай! Слушай меня, – он говорил, не выпуская морду Пирата из своих рук. – Прошу тебя, никуда не уходи! Пожалуйста. Мне очень нужно, чтобы ты был здесь, когда я вернусь. Я все исправлю, обещаю. Обещаю, жди меня.

Он поднялся с колен и отряхнул брюки. Новые брюки, а уже слегка протерлись. Ну ничего. На лестнице еще раз обернулся и посмотрел на собаку. Пират никуда не собирался уходить.

* * *

После экзамена Пирата не было. Ни во дворе, ни в проулках за школой. Нигде. Он все-таки ушел. Но как можно винить его за это?

Дома родители разлили по бокалам шампанское. Мама напекла целую кучу разных сладостей. Так, словно был чей-то день рождения. Впервые за долгое время Алешка сидел с родителями за столом на их уютной и ароматной кухне, а на душе было так хорошо и спокойно, как не было уже давным-давно.

– У тебя даже взгляд изменился, – заметила мама. – Вот что делают с современными детьми все эти науки. Ничего, сыночек, я так понимаю, история самая сложная была?

– Не знаю. Английского тоже вроде все боятся.

– Все боятся, а мы не станем, – папа рассмеялся. – Они вон гуляли целый год, а ты у меня головы не поднимал. Пусть теперь посмотрят, как оно бывает.

– Пускай, – послушно согласился Алешка.

Следующие дни почти никто из его знакомых не выходил на улицу. Даже в пятницу и субботу вечером в «Клетку» на дискотеку пошли только младшие. Одиннадцатиклассники упорно готовились. Хотя чего теперь было готовиться? Но, как известно, страх делает свое дело. Миновала еще неделя, за ней другая. Страшные экзамены остались позади. И вот, наконец, появились результаты. Русский язык Алешка сдал на девяносто восемь баллов. Самые высокие результаты в школе и в районе. Его товарищ Рамзес набрал пятьдесят два, Ленка – сорок восемь. Конечно, ее самолюбие оказалось задетым.

Но русский язык сам по себе не мог играть решающую роль, хотя, будучи первым экзаменом в этом году, как говорили учителя, задавал тон всем дальнейшим отметкам. Во вторник, подходя к школе, где классная проводила собрание по поводу выпускного вечера, Алешка встретил Антонину Анатольевну. Она разговаривала с высоким пожилым мужчиной. Наверное, как всегда, чей-то озадаченный родитель. Заметив Воробьева, она как-то вся переменилась в лице и вместо своего обыкновенного громогласного приветствия удостоила его лишь еле заметным кивком.

Проходя по школьным коридорам, Алешка чувствовал какую-то особую тишину. И не оттого, что было лето и занятия давно кончились. Войдя в класс, он обнаружил своих товарищей в самом обыкновенном расположении духа. Разве что говорили они не так громко, как прежде. Да это и понятно – без пяти минут выпускники.

Надежда Семеновна вошла в аудиторию в сопровождении директора и прежде остальных устремила свой взгляд на Воробьева. Директор тоже почему-то смотрел на него. Спустя несколько минут Алешка понял, в чем дело.

– Восемь баллов! Восемь! Это худшие результаты не только среди нашей школы! Среди всего края! Да что там края! Ты нас под монастырь подвел! Ты хоть понимаешь, что натворил?! – негодованию классной не было предела.

Окружающие смотрели на Алешку так изумленно, как если бы он сотворил у них на глазах какое-то чудо. А между тем эстафету упреков подхватил директор:

– Я ведь на тебя уже и медаль заказал! Как мне теперь в министерстве образования в глаза людям смотреть?! Скажут – тянули своего отличника все одиннадцать лет. Вот вам и результат!

– Подождите, подождите! – классная неожиданно вступилась за своего подопечного, понимая, что ее вину в произошедшем никто исключать не станет. – Сергей Валентинович, такое просто не могло произойти. Понимаете, он у нас все три последних года от репетиторов не вылезал. Вот, спросите хоть учителя по истории. Он ведь все контрольные тесты на самые высокие баллы писал. Один раз даже сто из ста взял.

– Ладно, – Сергей Валентинович немного расправил морщину, залегшую на переносице. – В самом деле, тут, должно быть, какая-то ошибка. Может, его работу перепутали с чужой? Вот же невезение. И это в самый неподходящий момент. – с этими словами он вышел из кабинета, явно намереваясь разобраться в случившемся.

Надежда Семеновна выдохнула:

– Ну, надеюсь, с этим более или менее ясно. Сергей Валентинович раз взял дело под свой контроль, то уж точно не оставит. Теперь давайте о насущном…

За время всей этой перепалки сам виновник происходящего не проронил ни слова. Более того, на лице его не отражалось ни удивления, ни сожаления. Словно речь вообще шла не о нем, а о ком-то другом. Уже на выходе из школы Рамзес похлопал его по плечу:

– Не робей, друг. Всякое бывает. Вот судьба тебя напоследок перед лучшей жизнью треплет. Как у всех великих мира сего. Они там разберутся, почем куры в Кабарде.

– Я тоже так думаю, – пожал плечами Алешка.

Однако «наверху» ни в чем разбираться не захотели. Более того, следующий профильный экзамен Алешка тоже написал с самыми что ни на есть низкими результатами. При этом по математике, базовому, а не профильному курсу, необходимому для получения школьного аттестата, он получил твердую пятерку. Происходящее противоречило законам логики! Как же так – человек готовился, не поднимая головы, а оказался даже хуже тех, кто не занимался совсем.

Родители Алешки при этом до последнего не знали об отметках сына. Может быть, оттого, что его успех ни у кого не вызывал сомнений. Все расскрылось на вручении аттестатов. Маме стало так плохо, что пришлось вызывать школьную медсестру с нашатырным спиртом. А папа просто как-то разом весь обмяк. Обычно такой гордый, с высоко поднятой головой, а тут – словно последний человек в мире.

Праздновать окончание учебы в этом году разрешили только в школьных стенах. Никаких кафе и ресторанов. Так что Алешке удалось сбежать раньше других. Уже в десять вечера он переступил порог своего дома. Родители ушли с выпускного сразу после вручения аттестатов.

Войдя в гостиную, Алешка увидел заплаканное лицо матери. Отец обнимал ее за плечи и что-то негромко говорил. На сына они смотрели, как на виде́ние из потустороннего мира. Было нечестно, да и совсем неправильно оставлять их вот так, без объяснений.

Алешка уселся на стул у стены. Получилось как на суде: подозреваемый, а перед ним – обвинители. Никто не решался заговорить первым. Однако и само молчание в такой момент действовало на всех троих губительно. Наконец папа заговорил:

– Сын… Мы с мамой в этой жизни старались дать тебе все самое необходимое. Никогда не баловали. Но и в нужде ты не был. Деньги карманные – пожалуйста. За границу – пожалуйста, первый из класса. Майки-штанишки – так не хуже, чем у других. Ты захотел учиться – я бросил часть работы и три дня в неделю вместо того, чтобы грош заколачивать, тебя возил. А потом еще три часа под университетом твоим слонялся с газетой в руках. Понимаешь, ни в чем отказа не было. Так скажи, где мы оступились? Или ты нам с матерью нарочно такую боль причиняешь? Просто объясни, потому что у меня нет разумных доводов.

Мама снова всхлипнула. Алешка подбирал правильные слова.

– Только не молчи. – отец был спокоен, но по его лицу заметно было, что это спокойствие дается ему нелегко.

– Я скажу, – наконец выдавил из себя Алешка. – Только я не уверен, что вы поймете.

– Конечно, мы же не занимались пять дней в неделю три года подряд с репетиторами. Куда нам понять?! – мама выдавила из себя эти слова и снова тихонько заплакала.

– Ладно. Все началось этой зимой. Только, пожалуйста, дослушайте меня до конца и не перебивайте. Я не знаю, как это было у вас. Но вот представьте, вы встречаете кого-то, кто по-настоящему дорог вам. Человека, который, может быть, соединяет в себе все самые лучшие черты людей. Вы даете этому человеку надежду, убеждаете, что он вам дорог, и потом вдруг отталкиваете. И отчего? Только оттого, что вся ваша жизнь заранее состоит из великих амбиций. Она расписана на несколько лет вперед. И в ней нет места чему-то… кому-то другому. Сделав такое однажды, уже нельзя повернуть время вспять. Нельзя вернуть человека, которого вы, по сути, предали. И вообще, выходит, что вы не его предали, а себя. Все человеческое в себе самом. Мои идеалы, мои цели – это все вмиг рассыпалось. Превратилось в пепел. Кто придумал, что высшее образование делает нас счастливыми? Кто сказал, что человек, получивший специальность дипломата в одном из самых крутых вузов страны, проживет жизнь лучше, чем тот, кто вообще нигде и никогда не учился и всегда жил только для себя? Вы правильно говорите – у меня все было самое лучшее. Но я не знал, не понимал, что значит быть нужным. Теперь знаю. Пап, помнишь, тогда в машине я спросил тебя, что бы ты изменил в своей жизни?

Отец кивнул. Мать с удивлением посмотрела на него сквозь слезы.

– Так вот, – продолжал Алешка, – это было для меня последним утвердительным знаком во всей моей логической цепи. Я не могу изменить себя. Как не могут и другие. Через месяц мне исполнится восемнадцать лет. Характер в этом возрасте уже сформировался. Но я могу изменить обстоятельства своей жизни, в которой главное место занимаю лишь я один, мои цели и мое будущее. Простите, если не оправдал ваших надежд. Может, сказанное мной сейчас не слишком понятно. Но я, правда, как могу, стараюсь излагать свои мысли. Я просто хочу стать лучше, добрее. Только теперь мне ясно значение этих слов в полной мере.

– Что же ты собираешься делать? – отец говорил уже спокойно, без скрытой злобы. – Поедешь к ней в Германию?

– Думаю, что нет. Не знаю, сумеет ли она когда-нибудь простить меня. Хотя не в правилах Марго обижаться на людей. Осенний призыв… Может, попаду в хорошую часть. А дальше… Пусть все сложится само собой.

– У меня есть приятель армейский. Думаю, все устроим.

Мама вдруг взорвалась:

– Я только одного не понимаю! Зачем со всем этим юношеским максимализмом вот так рубить сплеча? Неужели нельзя было окончить школу нормально, получить отличные отметки и уж потом принимать такие решения? Ты хоть понимаешь, что искалечил себе всю жизнь?

За Алешку ответил отец:

– Имея те баллы, к которым он стремился все это время, я не уверен, что у него хватило бы сил отказаться от своей мечты. А так… мосты сожжены, и ничего не изменить.

После этих слов отец поднялся и вышел из комнаты. Мама все еще сидела на диване и вытирала лицо платком. Алешка ушел к себе. Он достал с полки «1984» Оруэлла и открыл книгу. Жизнь, как и книга, раскрывала перед ним свои знакомые страницы, перечитываемые так много раз. Только вот теперь он мог смотреть между строк и видеть сокрытую в них настоящую, глубокую истину.

Послесловие

Есть в Москве такая организация «Оранжевое солнце». Она мало кому известна: ни реклам, ни громких лозунгов. Ей всего два года. Организация эта благотворительная и помогает в основном детям с ограниченными возможностями. Несмотря на свою небольшую историю, послужной список организации уже приличный. Кому-то компьютер купят – это радость для человека, особенно неходячего, кому-то пандус организуют в доме, путешествие подарят, эмоции, события. Здесь нет маленьких дел. Каждое дело по-своему меняет чью-то жизнь.

Возглавляет организацию Алексей Воробьев, молодой человек из российской глубинки. Говорят, даже без высшего образования. Так, окончил школу и сразу в армию. Потом по контракту служил несколько лет. А вернувшись, на свои собственные деньги организовал фонд. И как-то сразу у него все получилось. И люди нужные нашлись. Оказывается, жертвователей-благотворителей и в наш век предостаточно.

Алексей не говорит много о своих планах. Недавно журналисты одной популярной газеты хотели взять у него интервью. Назначили дату и время. Только вот Алексей в последний момент позвонил и отменил все. Сказал, ему срочно нужно лететь в Мюнхен. Так и не удалось с ним побеседовать. Ну ничего, может, как-нибудь после удастся…

Об авторе и художнике этой книги

Светлана Игоревна Андреянова. «Пишу я с 2016 года „в стол“. Хотя… на первом курсе писала для газеты „Ставропольский Благовест“, потом научные статьи. В Я завела блог в ЖЖ, публиковала в нем отчеты из путешествий и прозу. Написала несколько взрослых книжек: один кровавый детектив, роман и немного мрачные размышления о бытии. Сейчас вспоминаю и самой смешно, с чего все начиналось. Ведь надо попробовать все жанры, понять, что именно твое, истинное.

„Жёлтые конверты“ мое первое серьезное произведение, написанное на одном дыхании, за несколько дней. Младшая сестра тогда готовилась сдавать ЕГЭ. И вдруг я поняла, что вся наша семья буквально сходит с ума из-за этого. Как будто образование, карьера и материальные блага – единственное, что может сделать человека счастливым. Я тщетно пыталась донести до нее мысль, что наши родители, друзья и любимые и есть настоящая ценность. Но она, конечно (как и положено в 17 лет!), не слышала меня. Так получилась эта книга.

Я не думала, смогу ли победить в конкурсе им. С. Михалкова. Но это был серьезный толчок для того, чтобы продолжить работать. Сейчас я пишу детские сказки. Пишу каждый день, но читаю их пока только своим детям. Недавно с подругой-иллюстратором придумали проект книги „Белка и Стрелка: невероятный полет“. Пока не знаю, когда эта книга появится, но делать ее увлекательно и интересно. Ведь дети должны знать больше о своем наследии».

Виктория Викторовна Ватолина по специальности художник-стилист. Окончила факультет прикладного искусства Московской государственной текстильной академии им. А. Н. Косыгина. Много лет работала в разных сферах: занималась мультипликацией, росписью мебели, дизайном. Сейчас иллюстрирует книги. «Мне очень приятно было работать над книгой Светланы Андреяновой, – поделилась художник. – Это невероятно трогательная повесть о любви и дружбе. Главному герою книги предстоит сделать сложный выбор между своим блестящим будущим и помощью людям, которые в ней нуждаются. Эта история учит любить, делать добро, помогать и сопереживать».

Сноски

1

Планер – ежедневник.

2

Ах! Виденья, что приходят,

В дни, когда у моря я,

Все старинные легенды,

Прошлых дней мечтания.

Перевод Кир Трофимов

3

Ко́нверсы (converse) – модные американские кеды.

4

«Джон Ка́ртер» (John Carter of Mars) – серия приключенческих книг американского писателя Эдгара Райза Берроуза об офицере, попавшем на Марс.

5

Мандари́н – один из диалектов китайского языка.

6

«Над пропастью во ржи» («The Catcher in the Rye») – книга американского писателя Джерома Д. Селинджера.

7

Ча́о, бе́лла (Bella ciao) (ит.) – «Прощай, красавица» – название итальянской песни.

8

Ва́рик – вариант (жарг.).

Content

Светлана Андреянова
Жёлтые конверты

О Конкурсе

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Послесловие

Об авторе и художнике этой книги

Сноски