Надежда Петраковская

Пещера Трёх Братьев

© Петраковская Н. В., 2018

© Ионайтис О. Р., иллюстрации, 2018

© Рыбаков А., оформление серии, 2011

© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2018

* * *

О Конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2018 году подведены итоги уже шестого конкурса.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличают актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. На начало 2018 года в серии уже издано более 30 книг. Готовятся к выпуску повести, романы и стихи лауреатов шестого Конкурса. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса ассоциации книгоиздателей «Лучшие книги года 2014» в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию.

Пещера Трёх Братьев

Историко-приключенческая повесть

Глава 1. Гибель рода Беркута

Тихо начался день, и никто не ведал беды. Пропыленными шкурами плыли по небу тучи, застилая раскаленный очаг в Небесных Пещерах. И старая Шептала – матерь Беркутов – с утра скрипела по стойбищу и каждому сородичу ведала в раскрытое ухо, где он должен спрятаться в полдень.

Три дымостава чадили у Большой Воды. На широкой отмели, играя с тихим приливом, уже вовсю носились маленькие загорелые глупыши, еще не пережившие седьмую зиму. И к ним подошла старая Шептала и сказала, что в стойбище готовится тайная «веда» – колдовство над больным и шуметь глупышам запрещается. И отогнала от Большой Воды.

Отмель кончалась внезапно, у крутых гор, поросших кривыми соснами. Много здесь было поваленных и обрушенных с высоты деревьев, уже почерневших от вечной влаги. О, не хотела бы Шептала со всем своим родом оказаться тут в пору снеготаяния! С каждой новой откочевкой вдвое больше стволов громоздилось у подножия гор и шевелилось в красной воде залива.

У вздыбленных корней большой сосны корчился Шестипал – самый удачливый охотник рода. Глаза его были крепко заперты болью.

Он умирал в свирепых муках, но крепкая грудь не издавала стона, как и подобает раненому Беркуту.

В предлетье, в пору обдирания рогов у зрелых оленей, покинула Шестипала удача. В схватке с матерым быком повредил левую руку – ту самую, на которой с рождения было шесть страшных перстов. Лишний мизинец тогда отсекли сразу – и это помогло Шестипалу стать лучшим добытчиком рода.

А теперь он лежал на спине, связанный просушенными сухожилиями, скрученными в плетеный потяг, и хрипел, не показывая налитых кровью белков. Огромная и черная левая рука отброшена подальше от тела, словно чужая. И сочится из раны не кровь, а мутная желтоватая хворобь. Капля за каплей, капля за каплей.

Это Еловник разгневался, лесной дух, и наказал Шестипала, утаившего от него часть тяжелой добычи. Добычи, которая поставила на ноги всех отощавших в долгий буранник сородичей.

Старуха нагнулась над раненым. Еще один Беркут покидает род, и без того оскудевший. Она уже пыталась спасти его: бросала в кострище заговоренные кости, призывая удачу худыми руками. Не поднялся Шестипал, и кровохлебка-трава не помогла. И кровь молодых лосят не впрок. Не оставляет свою жертву Еловник – вечно молодой старец с ногами крепче сосны!

Осталось одно. Последнее.

Старуха взглянула на руку, точившую яд. Нельзя держать в стойбище охотника с гнилой раной. Беркутам пора подниматься вверх, к Зимним Зимовьям. И руку отрубить нельзя – не летают беркуты с одним крылом. Остается тайная «веда» – та, которой учила ее прежняя матерь рода. Тайная…

Если сородичи укроются в ближних расщелинах, они все равно увидят «веду». Шестипала следует перенести поближе к дымоставам, кострищу и Большой Воде.

Еще нужен охотник – молодой, только что надевший пестрый охотничий пояс. И чтоб взял глупыша-шестилетку и выростка, не прошедшего Обряд, и чтобы шел с ними на Холм Первой добычи, где живет несговорчивый дух Леса. Пусть отдает глупыша или выростка (лучше – глупыша) самому Еловнику, и тогда смилостивится зеленый старец с молодыми глазами, и самый добычливый Беркут вернется к Зимним Зимовьям.

Сзади, неслышно ступая, уже подходили охотники.

«Тихо крадутся, как рысь!» – с удовольствием подумала старуха.

Сам встать Шестипал не мог, привязали к мощному корню елового выворотня. И дотронутся до больного нельзя – хворь переходчива. Охотники сели поодаль и стали глядеть, как Шептала отдает последние распоряжения.

Стих ветер. Духота – необычная, мертвая, вяжущая – затекла в залив.

На берегу, у самой воды Шептала вогнала глупышей в стаю. Много дней пройдет до летней кочевки. Дней голодных и пасмурных, сырых, с дождями и листобоем, снегом и вьюгой, когда лишь матёрый и яростный лютовей охотится в горах. Вот и не терпится глупышам: строят рога из загорелых пальцев и оленятами плюхаются спиной в прибрежную отмель, отчесывая шкуру.

Шестипал открыл глаза – и зрачки его прояснились. Низким голосом косматого гривача, врага хитрых пчел, он сказал, глухо выплевывая слова:

– Уходите. Все уходите. Опасность. Большая беда.

Охотники переглянулись. Первый из них, Остронюх, прошептал:

– Взгляни на рану, Лобач! Как будто там спрятался ядозуб. Смотри. Она шевелится изнутри!..

Ответом ему послужил хриплый стон Шестипала. Он пытался приподнять голову, но сплетенные потягом сухожилия оказались крепче.

– Остронюх! – прошипел он, будто и впрямь поселился в нем скользкий и гибкий ядозуб. – Поднимай род, Остронюх! Уходи к Зимним Зимовьям. Позови матерь рода!

Но сама Шептала приказала Остронюху сидеть и молчать, пока она не призовет его. И он не смеет ослушаться!

Все же он поискал ее глазами. У ближнего к Большой Воде дымостава матерь рода – старая Шептала, широкая в бедрах и ступнях Беркутиха, наставляла совсем молодого охотника, вчерашнего выростка Убейтура. Убейтур слушал, почтительно склонив голову, украшенную маховым пером беркута, вплетенным в узкий налобник. Он был в сшивниках[1], и оттого его мускулистые ноги издалека казались заросшими шерстью. Обнаженная и черная от летнего жара спина и плечевые бугры блестели от неровного света кострища. В прошлую осень он один вышел из Пещеры Второго Рождения и перенес все положенные по Обряду испытания. Из темных пещер он вышел настоящим охотником, а двух его братьев-выростков пещерная тьма скормила страху.

Остронюх и Лобач видели, как легко, словно перышко, помчался молодой Убейтур к своему дымоставу, как вооружился копьем и потряс им, созывая беркутят по именам: «Чун! Рик!»

– Идите за мной. Остальные – прочь!

– Зачем ты берешь их? – громко, на весь залив, прокричала хроменькая глупышка. – Чун и Рик всегда дерутся, возьми меня!

Убейтур что-то сказал в ответ, но Лобач и Остронюх не расслышали. И вскоре молодой охотник исчез с младшими братьями в узкой, непроходимой с виду, пасти ущелья.

Старая Шептала приблизилась. Еще далеко до полудня. Небесный очаг раскалится нескоро.

Села в песок у корней выворотня. Серая морщинистая кожа на лице ее скрывала крохотные, но очень пронзительные глаза, всегда беспокойные, как у старого лиса.

Шестипал забил ногами, пытаясь освободить туловище.

– Уводи род, Шептала, – сказал он, силясь скинуть путы.

– Лежи.

Шептала набрала в горсть песку и швырнула себе в лицо, крепко зажмурив глаза. Свет небесного кострища освещал ее всю, худоребрую, с впалой грудью родомахи, выкормившей половину рода. Тихо она говорила:

– Я знаю, чем тебе помочь. Мы давно живем на свете: Еловник и старуха Шептала. Роду нужен добытчик. И никто, кроме тебя, не знает так хорошо тропу к Вепрям, где мы берем себе жен. Не будет жен – не станет приплода. Дух Леса получит достойную добычу…

– Дух Леса помутил тебе разум!

Старуха наскребла песку и швырнула его в почерневшее лицо Шестипала.

– Сегодня ты получишь новое имя. А старое умрет вместе с хворью. Недолго осталось, терпи. И не гневи Духа!

– Скажи, хранительница очага и всех Беркутов, – еле слышно откликнулся Шестипал, – разве когда-нибудь ты дышала у Большой Воды так тяжело, скажи?

– Ты, охотник, боишься боли? – прикрикнула Шептала, оборвав его речь. – Остронюх, Лобач – к дымоставам!

Она выждала, пока охотники отойдут на полполета копья, и повторила в наступившей тишине:

– Ты бежишь боли, отважный Беркут! Ты думаешь, что она сделает тебя глупышом. Твое крыло останется при тебе. И ты еще поведешь наших охотников к Орлиному Утесу, где живут полуродичи наши, Вепри!

– Что ты задумала?

Старуха промолчала. Она подняла вверх маленькую косматую голову, и морщины на челе разгладились: там, высоко в горах, четко различимые на светло-желтой осыпи обрыва двигались три крохотные тени. Убейтур спешил к духу Леса.

Сородич окликнул ее. Шептала бросала песок себе в грудь, но жара и какой-то незнакомый окоченевший воздух не освежали. Тревога вползла в тихий залив, на Красную отмель.

– Зови охотников, – сказал Шестипал странно свистящим, как у серны[2] в миг опасности, голосом. – Позови… Брех-загонщик, Нерод-древолаз, Шмель-шкурочес… Пусть все идут.

Казалось, Шептала раздумывала. Не торопясь встала и всмотрелась в нависшие над заливом скалы. Что толку, если Шестипал и расскажет охотникам, где пролегает тропа к Вепрям? За родным гнездовьем лежит Долина Ядозубов. Если сумеют пройти ее – наверняка уж попадутся в самоловы людожорам, живущим на острове.

Дорого ей достанутся весной молодые здоровые Кабанихи! А род и так на исходе. Достаточно одного сородича, чтобы сосчитать по его пальцам на руках и ногах, сколько всего осталось Беркутов.

– Шептала, помоги мне!

Никогда прежде не доводилось старой матери Беркутов видеть подобное: и еловый ствол, и сам Шестипал, и песок вокруг Шестипала кишели и шуршали гадами… целое стойбище песчаных и водяных тварей ринулось в горы!..

Словно очнувшись ото сна, заметалась старая Шептала – и насмерть перепуганная ящерица, вспрыгнув по стертому меху, зарылась в ее волосах. Тонко и надрывно закричала старая Беркутиха, и бросилась к дымоставам, покрытым сухими водорослями. А под ногами ее нескончаемой кочевкой двигались полчища мелких ядозубов, суетливых ящериц и прочей дремавшей в тени и прохладе живности. На берегу бестолково сновали растерянные Беркутихи, созывавшие своих глупышей. На ходу выхватив прислоненный к жерди дротик, старая Шептала ринулась в обезумевшую кучу живых спотыкающихся тел и, нанося удары куда попало, гнала сородичей к горлу ущелья. в тихие дни неповоротливая, а нынче разъяренная молодая Беркутиха с большим животом схватила Шепталу за плечи и с силой швырнула лицом к Большой Воде.

Мать Беркутов оцепенела и замерла, чуть покачиваясь, – как цепенеет и замирает тяжелое двуручное копье в остывающем теле зверя.

Большой Воды не было! Она уходила, оставляя безмолвный берег. А Беркутята… Они весело бежали за уходящей водой, и разгневанный дух морской уводил их с собой навсегда.

И подняла старая Беркутиха окаменевшие от горя очи на Холм Первой Добычи. Там, наверху, на дальней, предельной скале уже поблескивал, отражаясь в нестерпимых лучах Небесного Очага, самый большой, тонкий и тщательно заостренный кремневый наконечник на копье Убейтура. В пору Спящего Гривача сделал этот наконечник лучший кремнебой рода – невысокий молчаливый Смел. Дух Камня и Горы поселился в этом наконечнике. И сейчас Убейтур ждал Сигнала.

Старая Шептала беспомощно опустилась на сырой, тихий песок. Зачем-то набрала его в худую ладонь и стала жевать. Она не видела, что за спиной. Она знала. Знала, что до неба, вровень с макушкой Холма, встала крутая и несокрушимая водяная твердь и вместе с рыбами, птицами и глупышами поглотит ее род.

«Боль сделала Шестипала зрячим!»

Она вытащила из волос запутавшуюся там ящерку, прижала ее к груди. Она сразу оглохла. Сильный, непрекращающийся гул дохну́л на скалы в Красном заливе и отпрянул, как раненый зверь.

Еще старая родомаха говорила, прежде чем передать ей род под крыло: «Ничего не бойся, кроме Духов и водяного Щита! Он зальет огонь в нижних очагах. Потом спрячет скалы и горы. рассвирепеет – и мало еды! – водяным копьем затушит Небесный Очаг. И Очаг зашипит – и погаснет…»

Глава 2. Одни

Лишь на пятый день вода стала спадать. Словно дух воды – многорукий Плещ открыл невидимый заплот[3] и с тихим шуршанием повлек волны в подводные пещеры. Обнажились верхушки сосен. Вода неохотно отпускала горы, забирая с собой добычу. Огромные, лишенные корней деревья срывались вниз, взбаламучивая мутные предосенние волны. Холодный ветер свистел в ущельях.

Белая шкура тумана закрыла тропы, и Убейтур до боли в глазах всматривался в молочную дымку. Он забрался на большой валун. Холод четырех ночей ожил в нем, короткий стремительный озноб сотряс тело. Он закрыл лицо руками, чтобы, когда уйдет туман, не видеть пустой отмели… Той самой отмели, где еще недавно ютились прикрытые пологами дымоставы.

Разгневался Небесный Очаг – кто-то из оставшихся в живых хранителей огня бросил в кострище заранее припасенные сухие ветки. Острый, как дротик, луч пробил живую шкуру тумана.

– Убейтур! – позвал маленький Чун. – вода уходит вниз! Скоро мы будем есть горячее мясо и собирать выплески на берегу Большой Воды.

– Замолчи!

Как объяснить глупышу, что пока есть надежда – говорить о сородичах не сто́ит. Но Чун не унимался. Он толкал спящего Рика, щекотал ему ухо обглоданной заячьей костью, но Рик спал крепко. Всю ночь, под неусыпным надзором Небесных Стад, он вглядывался в необозримую живую толщу – и первым заметил отступление воды. Рик спал и во сне видел себя не робким выростком, а заново рожденным охотником, добытчиком рода. Через две, самое большое – через три зимы он зайдет в Пещеру Испытаний… и выйдет оттуда суровым, немногословным охотником, и Шестипал затянет на нем охотничий пояс, старая Шептала протянет налобник, украшенный маховым пером Предка.

А Чун – просто глупыш. Ему даже не полагалось стоять в ночных дозорах: все равно устанет, все глупыши – сурки и сони!

– Давай спустимся, Убейтур! – канючил маленький Чун. – Я соберу много выплесков и брошу в кострище, а когда костяные ладошки раскроются…

– Да замолчи ты, щен!

В сердцах Убейтур запустил в брата камешком. Чун обиженно замолчал, но ненадолго. Туман рассеялся. С болью и гневом глядел Убейтур на охоту многорукого духа Воды.

Словно ободранные туши, теснились в унынии голые скалы, усыпанные несметным поголовьем грызунов. За раздвоенной сук зацепилась, да так и повисла молодая косуля, не успевшая стать матерью. Лесной кот с раздутым брюхом медленно съезжал по влажной осыпи – и рухнул в ущелье. Сколько вокруг дичи… Мертвой дичи – падали!

Убейтур растер себе грудь и руки. Жаль, что он не захватил плечегрей. И братья дрожат. Там, в ущелье, крутой завал из длинных стволов, преграждающих путь на Красную Отмель… Дымоставы. Неужели нет ничего – ни дымоставов, ни доброй ворчливой Беркутихи, ни… страшно подумать! Всего рода?!

Убейтур тихо застонал от тоски, обхватив на миг голову. И тут наконец проснулся Рик. «Вот и все, что осталось от рода Беркутов», – вдруг четко и ясно сказал себе Убейтур. Он же не глупыш. Он понимает. Вот и сейчас, пока Рик пляшет от утренней сырости, он понимает, что от той волны спасения внизу не было. Рик под взглядом старшего брата остановился и подошел к краю пропасти. Брезгливо спихнул легкоступом[4] тушку мертвого глухаря.

Он сказал, стараясь подавить дрожание в голосе:

– Вода ушла.

Он пересек макушку холма и бесстрашно глянул на отмель. И сжалось его сердце, и взмыло высоко, чтобы обрушиться сверху на скалы, больно раня себя. Даже стволов не было на отмели. И сама она стала у́же и острее – как рысье ухо.

Крепкая ладонь старшего брата легла и прижала Рику темя: так Беркуты выражают клекот отчаяния.

Еще миг – и Рик заревел глупышом. В горьком, скорбящем вое тряслись худые черные плечи. И тонко, по-заячьи откликнулся ему Чун в смертной тоске. А старший их брат Убейтур распахнул руки-крылья, и словно тень от умирающего беркута заскользила по низкой траве. «Где вы, сородичи? – слышалось в погребальной тоске. – Где вы – Нерод, Шестипал, Остронюх? Где матери наши и ваши жены – выносливые Кабанихи, где очаги наши и кто ест на Верхних кострищах молодое оленье мясо?..»

И неотвратима, как смерть, перед глазами Убейтура страшная правда: стена водяная, глупыши плещутся у ее подножия, матери бегут за глупышами, а старая Шептала все медлит и снизу не подает ему тайного знака. И Чун никогда не узнает, что означал этот знак.

Внезапно он оборвал танец и сложил руки-крылья, спрятав под ними братьев.

И когда затихло все, вплоть до дуновения самой слабой былинки, Убейтур сказал:

– Пока жив хоть один Беркут – род не погиб! Мы идем к Орлиным Гнездовьям!

Глава 3. К зимним зимовьям

В Ущелье Каменных Куропаток Рик повеселел: за ущельем журчит ручей, поднимается знакомая веселая осыпь и ждет сухая пещера – родовое гнездо Беркутов. Там они жили, выводили птенцов-глупышей и жарили мясо на двух очагах – материнском и охотничьем.

Есть там навес из легких прутьев, где Смел-кремнебой отсекал от ядрищ и вытачивал охотничьи наконечники для копий и всё, что нужно для быстрой очистки незадохнувшихся шкур.

И еще радовался Рик, что наконец-то выспится в безопасности. Есть в родовой пещере отнорки – узкие низкие логовища, просверленные от материнского очага и хранящие тепло чадящих, но зато теплых костей. Это место – для промерзших на охоте добытчиков. Но нет теперь добытчиков. Он сам заберется в теплую шкуру, закроет глаза и… взвоет.

Неужели их только трое в мире: Убейтур, Чун и Рик?

А другие стойбища? Неужели вода затопила их?

Рик спросил об этом брата.

– Вода пришла далеко в горы, – ответил Убейтур. – Я видел на обрыве лесного кота. Лесной кот живет в прибрежных зарослях у Озера Белых Птиц.

Лесной кот – это не рысь, что ходит повсюду. И на Озере Белых Птиц Рик не был ни разу: там живут людожоры – и выросткам в тех местах делать нечего.

Словно сдвинуло стены Ущелье Каменных Куропаток: дно по грудь забито стволами, камнями, ветками. На каждом шагу попадалась мелкая палая дичь – и Убейтур спешил выбраться. Души мертвых сородичей преследовали его. А когда их целое стойбище – они могут начать охоту.

Маленький Чун ободрал ногу об острый сук, и охотник тащил его на загривке, Рик нес копье. Это было их единственное оружие, не считая кремневого ножа у старшего брата, и Рик держал его цепко.

К вечерним лучам они вышли из проклятого ущелья, где было темно и страшно, а в распадках сторожили тени загубленных предков. Меж редких скал петляла тропа, она уводила к Родовым Камням. И здесь были разрушения, и в воздухе витала тревога. Словно кто-то огромный смешал, играючись, знакомые скалы и швырнул их с неба из мокрой горсти.

Хвосты тьмы ползли за ними из оставленного ущелья и шевелились на вздыбленной и перемешанной земле. Убейтур снял глупыша с усталых плеч, взобрался на обломок скалы и долго всматривался в густые сумерки. Раньше отсюда было видно, как горит родовой Огонь… А сейчас вход в пещеру завален – Большая Вода и здесь мстит.

– Я хочу к огню! – захныкал Чун. – Мяса горячего хочу. Зачем ждем, Убейтур? Я худой на одной крови.

…Там, на вершине Первой Добычи, Убейтур кормил братьев свежей кровью мелкой дичи, которую в избытке поставляла на Холм волна из нижних долин. Сам он ел сырое мясо, как и подобает охотнику. Все охотники едят сырое мясо, чтобы запах продымленной пищи не отпугнул выслеживаемую дичь. Но глупыши и выростки болеют от сырого, им нужно есть в пещерах, где есть огонь, или пить кровь на переходах.

И Рик, и Чун отощали за последние дни, но там, в пещере, их ждет родовой очаг, и Убейтур заставит его ожить. Даже если вода проникла в пещеру, кремень и горючий камень, сыплющий искры – огнесил, должны сохраниться в надежной, рубленной в скале яме. Им нечего бояться холода и темноты. Утром Убейтур пойдет на охоту – и голод забудет к ним тропу.

Но даже эти радостные мысли не могли изгнать из сердца тревогу. Виной всему, видно, тот самый валун, что загородил вход в пещеру.

– Оставайтесь здесь! – приказал старший брат.

Рик запросился с ним, Убейтур отшвырнул его сердитым взглядом.

– Теперь я для вас и Беркут, и Беркутиха! Следи за братом.

И Рик подчинился. Без Убейтура, знающего обряд посвящения, он никогда не станет охотником. А если не станет охотником, навсегда останется выростком и, как девчонка-крутеня, будет стоять у очага на коленях, дуть в светлый мох, визжать от страха при виде пучеглаза, плетущего свой бесконечный потяг в углу пещеры, и есть глину.

Глава 4. Добыча

Убейтур спустился по мокрому обрыву и через неширокий родовой ручей пробрался к подножию осыпи.

Стемнело, когда он тихо, как рысь, подкрался к вырванному из земли валуну, каменное ребро которого поросло зеленой тиной. Валун был огромен, он почти наглухо закрывал пасть пещеры, оставив с краю небольшой лаз – в рост и ширину взрослого охотника.

Убейтур хотел было скользнуть внутрь, но вдруг будто окаменел – и сам превратился в скальный выворотень.

В родовом гнезде слышался плач! Убейтур задержал дыхание, волосы на его голове зашевелились, он послал всю силу в руку, сжимающую копье. «Духи предков в пещере, все души умерших сородичей – тех, кого поглотила Вода!»

И сейчас они вернулись в свое гнездо и плачут, оглашая камни. И старая Беркутиха легко ступает между ними – и ждет его, Убейтура, чтобы забрать и увести к небесным стадам. Не должен разлучаться род.

Убейтур сорвался с места и одним прыжком очутился в безопасном углублении под валуном со стороны северного ветра. Охотничья выучка спасла его: сам оставаясь незаметным, он увидел врага вживую.

Под сводом пещеры стояла девчонка. Она была младше Рика, но гораздо старше Чуна. В руке – пустой олений желудок. А шкура подвязана двойной сухожилкой.

«За водой послали. Неужели одну?»

Убейтур подождал, не выйдет ли кто-нибудь следом, но вокруг безмолвно спала ночная тишь, и лишь из пещеры по-прежнему доносился тихий, заунывный вой скорби.

Девочка повернулась к нему спиной и, волоча по осыпи узкий темный хвост, стала осторожно спускаться к воде.

«Хвост!»

Убейтур почти слышал, как гудит от гнева кровь, как тяжелеют веки от сладкого предчувствия мести. Он ощерил копье на изготовку и злобно глядел, как тихо и уверенно входит в поток двуногая дичь… Как он ошибся! Принять писк Водяных Крыс за могучий даже в скорби жалобный клекот угасших Беркутов!

Он шел за дичью. Он крался за ней тихо, как тень, и был ее тенью, повторяя все ее движения.

Жалкая Крыса! Она хочет жить в пещере Беркутов – Беркутов, покоривших вершины и стороной облетающих падаль!..

Он уже наметил точку удара – меж двух крысиных лопаток. Но что-то мешало сделать последний взмах.

Что?!

Убить врага на своей земле – право каждого Беркута. И если бы сейчас его род был цел, он, не задумываясь, сделал это. Но рода нет. И одному ему отстоять пещеру не удастся. Даже если в родовых камнях затаились одни матери-Крысы, а охотников смыла вода, он ничего не сделает в одиночку. Матери загрызут его, и сработанное Смелом копье не поможет.

Убейтур ведал: самое страшное, что знает охотник, – это не слаженный бег серых пустынников, пожирающих любую плоть на своей тропе и воющих в безглазые глухие ночи за дальними холмами; это даже не высеченный намертво в памяти нескольких поколений Беркутов грозный и все затмевающий топот длинноносых хоботарей, живущих в низинах. Самое страшное, что есть на свете, – это стойбище разъяренных матерей!

А как же Рик и глупыш? Они погибнут одни.

И он глядел с содроганием ненависти на маленькую Крысу, и копье плясало от возбуждения, но Убейтур – охотник, он не может думать только о своей жизни.

Маленькая Крыса нагнулась над ручьем, подставляя для удара беспомощную узкую спину. Вода затекала в желудок, она помогала ей черной ладошкой. И вдруг ее позвали.

Она резко выпрямилась и обернулась. Убейтур увидел перекошенный от страха рот и всей кожей почуял неродившийся крик… В один миг он прыгнул к девчонке и, зажав ей рот свободной от копья рукой, подхватил – и с ловкостью белки стал карабкаться на противоположный берег.

Он преодолел ручей в один дух – и прыжками стал уходить с добычей вверх по склону. Добыча трепетала в его руке, но он крепко стискивал ей зубы и, не разбирая троп, мчался к братьям.

В отдалении уже слышались голоса: глухие – охотников и хрипло-звонкие, принадлежащие матерям. Такие звуки издают перепуганные крысы, если схватить их за горло и начать потихоньку сдавливать.

Обдирая руки и ноги в ночных кустах, Убейтур облетом проскочил вокруг первых скал и, на миг обманув погоню, выскочил на холм перед обомлевшими братьями.

– Хватай Чуна! Быстрее! – крикнул он на бегу Рику и, не останавливаясь, стал спускаться по темному, с острыми камнями откосу – туда, где ждала полная опасностей Долина Ядозубов. Он знал, что́ впереди, но сейчас важно было продержаться хотя бы эту смертельную ночь.

А погоня настигала. Легкий дротик просвистел совсем рядом и с коротким хрустом впился в ствол ели. Деревья пошли гуще, и мощные сучья спасали беглецов от пущенных вдогонку копий. Гора заметно снижалась и шла на убыль – и вдруг оборвалась неожиданной крутизной. Убейтур скатился с добычей к ее подножию. Следом съехал Рик, волоча за руку брата. Чун вскрикнул, и тут же лес копий обрушился на его голос. Но густой, как щетина вепря, подлесок сохранил братьям жизнь.

Ощупью пробирались беглецы на зов Убейтура, охотника-Беркута. Рик оглянулся и в просвете между деревьями заметил рассерженную родомаху Крыс: огромная, грузная в черноте ночи и сама похожая на дух Тьмы, она хищно озирала склон, пытаясь в глубине его вынюхать похищенного сородича. В косматых руках она держала оружие матерей – кость лося-горбоноса. Костяные эти дубины были схоронены в глубокой яме у заднего свода пещеры Беркутов.

Старая Крыса чутко прислушалась – и метнула во тьму свое оружие, способное поразить на бегу молодого самца-оленя.

Девчонка закопошилась в руках Убейтура, ребром ладони он ударил ее по затылку. Она затихла. Охотник смочил своей слюной искусанную ладонь и подозвал Рика.

Впереди глухо шумели травы – высокие, в полтора копья. «Крысы не сунутся в эту долину», – подумал Убейтур.

Как говорил Шестипал, они оказались «между вепрем и гривачом». Сзади, на еловом склоне, ждали молчаливые Крысы. Впереди, съеденная тьмой, шевелилась таинственная и опасная Долина Ядозубов.

Глава 5. В долине Ядозубов

Убейтур не спал всю ночь, но, как он и думал, Крысы побоялись спускаться в долину. Или вернулись в свою (чужую!) пещеру, или решили дождаться утра.

Слабо разгорался Небесный Очаг. К утру холод стал уползать в норы, и вся долина окуталась туманом. Это было на коготь Беркутам.

Чун и Рик всю ночь спали обнявшись, а захваченная Крыса рано утром попыталась откатиться в сторону, но связанные руки не пустили ее. Убейтур подошел и ногой зашвырнул девчонку на место.

Он думал о том, что делать дальше. Возвращаться, чтобы Крысы получили пернатую дичь, пойманную в охотничьи силки?.. Но и через долину он никогда не ходил: Беркуты предпочитали облетать ее стороной – сквозь Ущелье Каменных Куропаток. А ущелье сейчас закрыто.

И оставаться нельзя: когда туман рассеется, Крысы сделают попытку отбить пленницу.

Убейтур растолкал братьев. Рик вскочил сразу, а Чун по привычке глупышей стал скулить безмозглым щеном, что хочет спать, хочет есть и вообще замерз.

– Жди, ненасытное брюхо, я принесу тебе дичь на кончике копья! – пригрозил, осердясь, охотник.

А Рик подошел к девчонке, брезгливо пнул легкоступом в облезлую барсучью шкуру, прошитую сухожильем.

– Бросим или убьем? – спросил он брата.

– И съедим! – радостно кивнул Чун.

Рик несильно ударил кулаком в тощую грудь глупыша.

– Запомни, Чун! Беркуты не едят крыс со змеиными хвостами! Они живут в воде, и кровь у них зеленая и пахнет тиной.

– Это у тебя кровь зеленая, пестрый падальщик! – заорала вдруг девчонка, ловчась сбить путы о землю. Но охотничий потяг держал крепко. – Развяжи мне руки, птенец-заморыш!

Рик побледнел от бешенства, а Чун громко засмеялся, тыча в него грязным перстом: «Птенец-заморыш! Птенец-заморыш…» И тут же получил от брата то, что совсем не зовется лакомой костью.

– Я выклюю ей глаза! – визжал Рик не хуже девчонки. Но тут же повис над землей, извиваясь в руках Убейтура.

– Не тронь! Дичь должна быть живая…

– Она назвала меня Заморышем!

– Откуда ей знать, что так тебя кличут в стойбище Беркутов? Станешь добытчиком – получишь новое имя.

Он поставил Рика на траву. Рик еле сдерживал гнев, худые черные пальцы сжимались в когти.

– Два Беркута ссорятся – дичь свободна! – предупредил Убейтур.

Он приподнял связанную девчонку, поставил ее на тонкие ноги. Потом резво приставил к ее глазам наконечник копья и тихо, но грозно сказал:

– Мое копье летит быстрее любой Крысы! Не вздумай бежать!

Девчонка вжала голову в плечи и, к удивлению братьев, даже не завопила как следует. Только скрутила за спиной маленький грозный кулачок, – хороша защита! – а братьям бросила, что Крысы хитрее Беркутов, потому что знают землю и воду! А Беркуты – одно небо.

– Вперед, змеехвостка! – перебил Убейтур. Он подтолкнул девчонку наконечником. – Помни: мое копье ближе, чем твои сородичи.

Первая вступила она в гущу высокой травы и, к изумлению Рика, совсем не боялась неожиданных встреч. Еще Рик отметил, что лоб ее наискось когда-то перехлестнула горящая ветка.

– Она идет с нами? – спросил он.

Убейтур загадочно усмехнулся. Он схватил выростка за плечо и шепнул в самое ухо:

– А зачем мы привязываем рябчиков к лисьим самоловам?

И Рик понял. Хитро сощурившись, он подмигнул брату: ловко придумано! Живая приманка для ядозуба – и Беркуты целы! Вот почему они гонят ее впереди, первый погибает быстрее. И нет спасения от яда желто-черных копошащихся гадов.

Девчонка вдруг заохала. Убейтур подошел и стал осматривать ее ногу.

– Крысы хитрые, а Беркуты – хитрее! – сказал он насмешливо. – Только куропатки, когда гнезду угрожает опасность, убегают с повисшим крылом, притворяясь подранками.

И девчонка зло встала на обе ноги. Только шрам потемнел.

Убейтур приказал младшим идти «как позвонки в хребте»: сородич за сородичем. «Почему Крыса не кричит, не жалуется, не плачет? Испугалась? Не похоже, чтоб очень. Наши крутени вопили бы не переставая… А эта молчит, хотя язык и глотка на месте. Странно», – подумал он.

Пленница упрямо рассекала плечами траву.

– Как тебя зовут?

Она обернулась, черные, как лесные ягоды, глаза ее сверкнули зло и непримиримо.

– Когда дичь становится добычей – ее имя не спрашивают!

Убейтур чуть не прихлопнул ее копьем. Наглая, дерзкая, мерзкая Крыса!

Он только заметил, наслаждаясь ее беспомощностью:

– Когда ядозуб будет душить тебя в своих могучих жильях – вспомни, чью пещеру занял твой род!

Девчонка сразу остановилась. К радости Беркутов, страх ожил на ее лице и зрачки заметались в повальном испуге. А шрам слегка побагровел.

– Водяные Крысы никогда не жили в пещерах! – заметила она глухо. – Как завещал Предок, они строят дымоставы на берегу Озера Белых Птиц. Большая Вода снесла шалаши, а потом съела почти все озеро. На озере есть остров: там живут Утки и Селезни. Когда Большая Вода съела озеро, Селезни сели в глубокие бревна – и сказали: «У нас погибли все матери, остались старухи и глупыши; дайте нам жен! За этой долиной есть Опушка Серых Кроликов: там наши полуродичи». И Селезни стали гнаться за нами – и убивать нас…

Она всхлипнула совсем по-крысячьи и, развернувшись, молча двинулась вперед.

А Убейтур рванулся за ней. Побелевшими пальцами он занес копье!

– Ты сказала – род Кролика? За этой доли-ной?.. Значит, есть другая тропа, где нет ядозубов?! И Крысы будут ждать нас у Кроликов, в засаде, да?

Он схватил ее за плечо и швырнул в гущу полеглой травы.

– Мы убьем тебя прежде, чем Крысы успеют выщипать нам перья!

Увидев над собой вознесенное острие копья, девчонка завизжала, да еще как! На всю долину и до еловых скал впридачу.

Чун глядел на нее с восхищением, а Рик заткнул уши.

– Не-е-ет! – верещала Крыса, суча свободными от потяга ногами. – Нет другой тропы! Сами бежали от Селезней, как от лесного огня! И Кролики нас не пустили! И еще они сказали, что Большая Вода унесла мертвую Беркутиху, и род Беркута погиб на летней кочевке, а пещера их пуста.

– И ядозубы вас не тронули?

– Они ушли из своих нор. Большая Вода выгнала их!

Убейтур опустил копье.

– Встань, – сказал он, оглядываясь. – Трава поднялась – и ядозубы вернутся.

Заметив, как неловко она пытается подняться, он достал из-за пояса кремневый нож с рукоятью из оленего рога, оплетенного жилами, и перерезал узел.

Только сейчас он увидел, как затекли ее кисти: красно-бурые, что ноги у молодого аиста.

– Иди вперед. А про копье – помни.

– Брат! – позвал Рик, еле успевая за широкими ногами охотника. – Чун есть хочет.

«Хитрец! – не сдержал охотник усмешку. – Все на брата сваливает».

Возле поваленного дерева Убейтур решил сложить крылья: все устали.

– Огня нет, – сказал он братьям. – Горючий камень остался в пещере.

И почувствовал, что очень голоден. И у братьев, конечно, тоже свело желудки. А вокруг не было даже самой мелкой дичи. Все, что отыскалось вокруг стоянки, – тушка полевой мыши, да и ту он откинул концом копья. И воды не было: в тревоге он забыл про олений желудок, с которым девчонка вышла за водой. Надо было прихватить его.

Пришлось ограничиться горьковатым луком, в изобилии росшим вокруг, да кислыми, усмиряющими голод корнями. Убейтур оставил копье, бесполезное в пустой долине, и стал глядеть, как остатки тумана втягиваются в узкое горло Ущелья Каменных Куропаток: отсюда его можно было прикрыть ладонью.

У братьев слипались глаза, а девчонка, похоже, уже дремала. Убейтур и сам не заметил, как быстро и бесшумно провалился в сонный омут, прислонившись к полусырому стволу.

Разбудил его истошный крик.

Глава 6. Спасение

Кричал глупыш Чун.

Кричал долго – и в смертной потраве.

Убейтур, еще во сне, протянул руку и, схватив копье, изогнулся для боя, вскочил и ринулся к Чуну.

Он ожидал увидеть кого угодно: охотника-Крысу, выдирающего дротик из окровавленной груди Чуна; серых пустынников – с ушами в виде боевого наконечника, пьющих кровь малого брата; даже девчонку-пленницу, терзающую глупыша, ожидал он увидеть – ей было за что мстить!

Но прямо в глаза ему глядела, не мигая, резцовидная узкая голова и раздвоенный язык скользкого гада… Не длиннее копья мерзкая тварь, а вот сумела поразить сородича насмерть!

С охотничьим клекотом налетел на нее Убейтур и глубоко всадил наконечник в разинутую пасть. И захрипела змея, обвившись вокруг дубового древка. Стала бить хвостом, и в судорогах издохла.

Маленькая ранка на запястье Чуна быстро темнела, наливаясь багровой мутью. Чун продолжал кричать, но крик его перетек в длинный стон. Здоровой рукой Чун ухватил брата за охотничий пояс и, захлебываясь, повторял:

– Ты не бросишь меня, Убейтур? Отсеки мне правую лапу. Я буду есть левой.

Убейтур отскочил сам и не велел приближаться Рику. Но напоследок он взглянул в глаза Чуну.

– Прощай, Беркутенок! – вымолвил он со скрытыми в голосе слезами. – Я ничего не могу сделать для тебя. Беркуты убивают змей, но не могут убить их яд. Когда потухнет Небесный очаг, ты встретишь старую Беркутиху.

– Я не хочу-у! – заревел Чун. – рана совсем мелкая!

– Но это рана Ядозуба! – горько поправил охотник. – И спасения от нее нет!

– Пусти! – вдруг услышал он за спиной.

И в тот же миг маленькая Крыса оказалась на земле возле отчаянно ревущего глупыша. Острыми мелкими зубами она сильно сдавила рану и стала отсасывать гремучий яд. Она сплевывала его на полегшую вокруг траву и делала это так спокойно и ловко, что братья рискнули приблизиться.

– Я ее не пускал, – сказал Рик, шмыгая от пережитого страха. – А она вырвалась.

– Оставь ее, – негромко произнес Убейтур, – она хочет вернуться к сородичам… пусть даже мертвая!

Будто не слыша их, девочка продолжала сплевывать на землю кровь Чуна.

Не вставая с колен, она проползла несколько шагов и, собрав в горсть дикого лука, стала поспешно и тщательно перетирать его мелкими резцами.

А Убейтур, наблюдая за ней, сказал вполголоса:

– Нельзя хоронить Беркутенка вместе с Крысой…

Наконец девчонка выплюнула свою жвачку.

– Не надо никаких похоронных ям, – вставая с колен и разминая затекшие ноги, сказала она. – Через три заката будет здоров. Но идти не сможет: нести надо. Кормить оленьим молоком из вымени. Барсучий жир давать. Кровь лосенка.

– Еще ни один Беркут не выжил после яда безногой ящерицы, – задумчиво сказал Убейтур. – Я хотел убить тебя. Там, у Кроликов. Но если брат останется в небе – я отпущу тебя. Там, у Кроликов.

Наутро глупыш был жив и, как всегда, хотел есть. Пришлось взвалить его на плечо и нести вслед за Крысой. Опять она шла впереди, но теперь в руках ее покачивался безлистный сук, которым она раздвигала травы. И если видела пересекающего тропу ядозуба, поднимала сук выше – и Беркуты останавливались. Они молча таились в траве, боясь громко дышать, – чтобы змеи не услышали их и не отомстили за смерть своего сородича.

Глава 7. Встреча

До Опушки Серых Кроликов оставалось совсем немного. Убейтур передал Чуна среднему брату и, забрав у него копье, бесшумно исчез за деревьями.

Вскоре, однако, он вернулся, и два молодых Кролика с копьеметами, но без копий вышли с ним – и настороженно оглянулись.

– Кролики – они мирные, – шепотом объяснила Чуну девочка-Крыса.

Кролики жили у земляных нор своих предков. На сухой, прогретой поляне раскинулись их дымоставы. Это были длинные шалаши, крытые ветками. Блестевшие на свету черепа мирных лесных покровителей висели над каждым входом. Странный, незнакомый запах плыл по всему стойбищу.

Чун тонко засвистел беркутенком и обнял рукой за шею среднего брата.

– Я боюсь, – прошептал он громко. – Это не запах горячего мяса! Это вообще не запах дичи. Это чужой запах.

– Узнал? – нарочито громко подтвердила за его спиной маленькая Крыса. – Это запах жареных глупышей! Любимое лакомство кроликов – после коры молодых акаций. При виде глупышей их желудки сами выскакивают из тела!

– Она еще издевается?! – заревел Чун. – Рик, братец, оторви ей змеиный хвост!

– Попробуй только, Заморыш! – вскинулась маленькая Крыса. – И тебя, и младшего криволапа загрызу! Смотри, какие клыки!

И она оскалилась.

– Боишься, Заморыш?

Чун прямо с плеча брата протянул руку, чтобы цапнуть девчонку за ухо, да покрепче! Но Водяная Крыса отскочила.

А ноги у Чуна действительно очень кривые. У многих глупышей в стае Беркута были такие, убитые сквозняком и сыростью, хотя матери и старались гасить холод каменных гнезд теплыми шкурами косматых гривачей.

…Много-много зим тому назад заснула старая Беркутиха у родового ручья – и душа ее оборвалась с полета. И прилетела на берег Большой Воды. Увидела Беркутиха крепких, здоровых глупышей, что играли с приливом и бросали в кострище костяные раковины-выплески.

И обратную дорогу показала душа – через Ущелье Каменных Куропаток. С тех пор по раннему первотраву стали спускаться Беркуты на летнюю откочевку. Спасали глупышей от зимней немочи – и ставили на крыло. Изгнали каменную хворь крепкие свежие ветры.

А вот Чун остался Криволапом. И злился, и девчонок царапал, когда те загоняли его в угол, играя в «засаду», и дразнили наперебой: «Чун-Криволап, добыча под ногами проскочет!» Особенно донимала одна крутеня, сама хроменькая, но шустрая. Он выгонял ее на осыпь – и они скатывались вниз, к ручью, что есть силы молотя друг друга по спинам.

Нет той, хроменькой… так теперь эта мерзкая Крыса дразнится!

Поляна Кроликов делилась на два дымостава: материнский и охотничий. Был еще небольшой шалаш на самой опушке, и вход в него охранял матерый низкорослый Кроль – и сородичи обходили его.

Рик свалил Чуна у входа в материнское жилище, а сам вместе со старшим братом направился к охотничьему очагу.

– Не оставляй меня, Рик! – сразу захныкал Чун, будто ждал, пока его положат на землю. – Не оставляй меня с этой Крысой!

– А другой нету, – услышал он и тут же почесал пострадавшее от свежего шлепка место.

Знал Чун, что даже выростки не смеют сидеть рядом с охотниками, а глупышам и вовсе место у материнского кострища!.. Но было обидно.

Быстро оказались рядом две Крольчихи, старая и молодая. Они склонились над Чуном, и старая, глянув на распухшее запястье, послала за барсучьим жиром. После жир смешали с белой глиной и, поплевав, приложили к язвищу.

Из материнского дымостава высыпали любопытные Крольчата, окружили незнакомого глупыша – и стали прыгать вокруг, почти не вздымая пыли. И снова волна запаха, настигшая его у опушки, накрыла его нестерпимо душной шкурой.

«Ни одна дичь не пахнет так странно…» – думал он, отползая за наклонно стоящие жерди.

– Куда ты, Беркутенок? Сейчас поклюешь.

Поклевать Чун всегда рад, и очень. Давно ничего не держал во рту, кроме полевого лука.

Старая Крольчиха подобралась ближе к огню, протянула короткие, словно обугленные пальцы и осторожно сняла с древесной золы круглое, рыхлое на вид плоское ядрище, и так же бережно и не спеша опустила добычу на широкий и блестящий от жира лист. Старая матерь подула себе на черные пальцы.

– Она хочет кормить нас глиной! – заметался Чун и неожиданно, пытаясь спрятать рот, уткнулся в колени ненавистной Крысы. Просто никого роднее не оказалось поблизости.

– Это не глина, глупыш! – тихо поправила девочка, снисходительно потрепав Беркутенка за доверчиво подставленное ухо. – Это пища равнин, – продолжала она. – Ее знают безлесные, озерные и степные кочевья. И в нашем роду…

– Есть только один род – Беркута! – перебил Чун и с торжеством посмотрел на присмиревшую, как ему показалось, девчонку.

– А кто спас Беркутенка? – задумчиво и как бы про себя вспомнила маленькая Крыса. – Если Беркут – род, то и Крыса – род. Род там, где сородичи живут вместе.

Чун недоверчиво хмыкнул:

– Подумаешь… тоже мне род – Водяная Крыса! Не буду я клевать эту… падаль!

И он сел, отвернувшись и поджав ноги. Какие могут быть сородичи у Водяной Крысы? Лягушки – вот их сородичи.

Не обращая внимания на перебранку, старая Крольчиха разломила закопченное ядрище на несколько частей и одну из них протянула Чуну. Он набычился щеном и спрятал руки за спину.

Вместо него рыхлый отщеп с ядрища получила маленькая Крыса. Она стала перебрасывать его из ладошки в ладошку. Ветерок сдул несколько крошек на колени Чуну. Он поднял одну из них, держа осторожно, как ядовитого пучеглаза, и понюхал.

По виду это было семя лугового травороса, не пропеченное с одного бока. Такие зерна покрывают в листобой всю землю. Он лизнул языком и тут же выплюнул.

– Кролики – плохие охотники? – спросил он молча жующую девочку.

Крыса правильно поняла вопрос. Она махнула рукой в сторону охотничьего кострища.

Три молодых Кролика только что вернулись с охоты. Один из них держал копьемет и дротики, другой снимал с сородича крупную косулю, и пояса всех троих были увешаны нагулявшими к осени жир тетерками.

Эх, если бы Убейтур догадался послать Рика к Чуну – хотя бы с обглоданной костью!

И он чуть не заплакал от тошнотворного голода. Старая Крольчиха шепнула в ухо молодой матери – и молодая притащила глупышу почти целого глухаря!.. Чун впился зубами в жесткое мясо и был счастлив. Он даже не обиделся, когда их пленница похвалила печеное ядрище, а только подумал про себя: «Тебе, Крысе, все хорошо, что растет из земли!»

И тут Чун застыл с набитым ртом: из-за редких окружавших поляну деревьев надвигалось в полный рост чужое стойбище хмурых, с ярко-зелеными шеями охотников. Он, впрочем, ничего не успел сообразить, как очутился в дымоставе – среди таких же, как он, несмышленышей, резво заброшенных старухой при виде чужеродов.

– Где ты, маленькая Крыса? – заныл он в темноте.

В сумраке пищали перепуганные Крольчата, кому-то второпях отдавили маленькую лапу, и Чун услышал знакомый запах Водяной Крысы. Он протянул ладошку, коснулся длинного упругого хвоста, закрепленного на шкуре, и резко отдернул руку.

– Молчи, если и дальше хочешь есть мясо! – тревожно прошептала она. – Селезни с Озера Белых Птиц пришли. Они ищут молодых Крольчих. Увидят здесь Беркутов – и вы погибли!

– Но почему?

– Беркуты – родовые враги рода Кормящейся Утки. Селезни убивают их водными копьями, а потом кормят Утят искрошенной печенью чужеродов. Кролики вам не защита.

Глава 8. Похищение

Селезни с короткими копьями устремились на Кроликов. Они наносили им ощутимые раны, однако до смерти никого не поражали.

Кролики вяло сопротивлялись. Один из них успел перед схваткой стянуть с бревен огромную облезлую шкуру гривача и прикрыл ею охотника-Беркута.

«Кролики не хотят проливать много крови», – подумал Рик с испугом.

Если Убейтур был укрыт и пока не замечен, то недолгая жизнь Рика вдруг повисла на самом тонком волоске от зимней шкуры. Согласно обычаю, он не должен был сидеть с глупышами (как будущий охотник!), и в то же время не должен был делить очаг с охотниками, как не прошедший Обряд Посвящения.

И Рик понял, что погиб. Сейчас кровожадные Селезни пронзят его короткими копьями, и род Беркутов недосчитается еще одного храброго выростка!..

Он отползал от страшного места, призывая на помощь всемогущего Предка.

Но Селезням, видно, было не до него. Они угрожающе наставили копья в грудь Серых Кроликов, и охотники не сопротивлялись! Бросали отточенные кремневые ножи под ноги воинственным Селезням.

Рик вспомнил, что говорил Брех-загонщик: когда молодые Беркуты приходили к Вепрям за женами, они тоже сражались играючи и крови много не проливали.

Между тем Селезни окружили всех безоружных Кроликов и оттеснили на край опушки.

Здесь Кролики покорно легли на землю, и всего два Селезня остались их сторожить.

Остальные, издавая горлом резкие призывные кличи, рассыпались на расстоянии полукопья сородич от сородича и, как в облавной охоте, неистово дергая зелеными шеями, устремились к одиноко стоявшему шалашу.

Рик лежал в густых травах. Сзади кишела Долина Ядозубов, уже заселенная многочисленным шуршащим стойбищем. С тихим свистом гады ползли на привычные зимовья.

Уж лучше сразу погибнуть от короткого копья Селезня, чем мучительно подыхать от укуса ползучей твари.

Он перекатился поближе к одинокому шалашу. Охранявший его кроль вдруг замер и согнулся пополам, хотя копье селезней просвистело мимо. Кролик упал на траву и закрыл глаза. Он был «убит».

Тут Рик вскочил. До шалаша было совсем близко – четыре копья и дротик. Не видимый с опушки, Рик отшвырнул меховой полог и прыгнул в темноту. Его схватили за плечи чьи-то руки, и град ударов обрушился в спину. Крольчихи заголосили: как лис, попавший в силки, крутился маленький Беркут.

Рик просчитался… Он думал, что добрые Крольчихи спрячут его, как охотники спрятали Убейтура! А его подталкивали к выходу: должно быть, молодые Крольчихи были смелее и злее, чем их охотники! Рика сбросили сверху прямо к ногам старого Селезня.

Три копья нацелились ему в грудь – туда, где трепетало и ухало в капкане его серце. Он открыл глаза, чтобы встретить гибель в полете.

– Беркут! – не веря своим глазам, хрипло протрубил старый Селезень. – Беркут в шалаше молодых Крольчих!

Копья заплясали над Риком – одно из них больно кольнуло в подреберье. Селезень приказал убрать копья: слишком велико было искушение пронзить насквозь пернатого хищника!

– Все прочь! – крикнул старый Селезень. И, поставив ногу на грудь онемевшего Рика, он спокойно ждал, пока поляна опустеет. – Кролики пригрели Беркута!.. – прошипел он и с неожиданной для его зим сноровкой выхватил у сородича копье и с размаху, почти не целясь, пробил наконечником ногу охранявшего шалаш старого Кроля. Тот вскрикнул, но головы не поднял.

Хмуро глядел Селезень на кровь, брызнувшую темным ручьем. Он приказал найти прочную жердь и, пока ее искали, не снимал с груди Рика тяжелую ступню. Потом он приказал связать и подвесить Рика на жердь, как носят с удачной охоты оленя. И Кролики не двинулись с места, когда мимо проносили связанного Беркута.

Только старая Крольчиха вышла и долго ковыляла вслед за дочерьми, навсегда уходящими из рода в новую, материнскую, жизнь.

Глава 9. Как спасти Рика

Убейтур сидел на бревне, рассматривая короткое копье, оставленное старым Селезнем в ноге пострадавшего Кроля.

В этом оружии была охотничья хитрость, неведомая уловка, и Убейтур морщил лоб, чтобы найти ее.

До вечерней зари Убейтур должен покинуть Серых Кроликов и уйти наперерез отлетающим стаям. Так решили сами Кролики. Даже маленького Беркутенка не приняли – все стадо было против! Чун, не вполне избавившийся от ползучей хвори, стал обузой.

И Беркут думал, что делать дальше.

Он не сумеет спасти Рика, потому что не знает этих мест, а отвести сородича к Озеру Белых Птиц – Кролики не дадут. Остается одно: взять глупыша и пробираться с ним к полуродичам Вепрям. Но там он снимет перья Предка, а старая жирная родомаха принесет налобник с прикрученными к нему маленькими серыми ушками.

Кролик-выросток позвал его, и Убейтур пришел к маленькой Крысе.

– Возвращайся в свой род! – сказал он, не спуская с нее напряженных глаз. – возвращайся туда, где наша пещера. И наш ручей. И наша осыпь… Теперь все это – ваше.

– Я знаю, как спасти Рика, – замотала она головой.

– Что ты можешь против коварных Селезней?

– Крысы могут все! – почти выкрикнула она с гневом. – И они не бросают в беде сородичей!..

– Осторожней, молодая Крыса! Не посмотрю на то, что спасла брата. Не будь ты девчонкой, я бы…

И он упреждающе поднял чужое копье, хотя хитрость его так и не понял.

А она рассмеялась:

– Этим копьем Селезни бьют подводных тварей!

…Так вот в чем дело! Она права, таким коротким копьем с изогнутым наконечником можно взять только ближнюю дичь: для дальнего боя оно просто не годится.

– Копье не для Беркута! – заметил он гордо. – Ни один Беркут не станет есть скользкую тварь, живущую в воде.

– С Селезнями нужно драться уловкой, а не оружием, – бормотала маленькая Крыса. – Ночью тебе копье не понадобится, Беркут в… косматой шкуре!

Убейтур молча проглотил насмешку. Он только вскользь заметил:

– Что если тебя тоже захватят Селезни? Съедят, съедят твое крысиное сердце!

Но девчонка не растерялась:

– Все водяные Крысы умеют плавать. Под водой. Как скользкие твари, противные Беркутам. Утки столько не выдержат.

Старая Крольчиха отговаривала ее идти к Озеру Белых Птиц.

– Беркуты – сгинут, а ты приходи, – бубнила она, запихивая в мешок несколько некрупных зерновых ядрищ. – Крысы хорошо размножаются: совсем как Крольчихи!

Но все советы девчонка слушала вполуха. Сложила в мешок недоеденного глухаря для Чуна, подумала и прихватила косулью лопатку, всю в горячей золе. Порылась на мастерище и отыскала почти готовые лезвия, пару проколок – шкуры сшивать, почти не сточенные резцы, скрёбла, один отбойник, скошенный по кромке, огне-сил – горючий камень, горсть отщепов, заготовки для наконечников-листорезов и даже кремневый желвак – с яйцо куропатки, не больше.

Все это она заботливо уложила в походный мешок, перевязала у горла сухожилкой и на конце ее сделала петлю, чтобы нести мешок на плече.

Старуха ходила за ней по пятам, бормоча, что в роду две бесплодные матери, а бесплодные матери – пустая охота.

И девчонка с ней согласилась, но остаться отказалась наотрез!

В вечерних сумерках все трое – два Беркута и маленькая Крыса – углубились в негустой лес и ступили на Тропу Безрогого Оленя, ведущую к опасному Озеру.

На первом привале Убейтур сказал, глядя в ночное, уже холодное осеннее небо:

– Открой мне свое имя, маленькая смелая Крыса!

Глава 10. Новое имя

…Он так и не узнал ее родовое имя. Имя – это род, а не просто название. Умирает сородич для рода – умирает и его имя.

Он дал ей новое имя.

Отныне ее звали Визга. Через пару зим, если только у нее появится первый глупыш-подсосок, имя ее станет длиннее: Визгала. Больше глупышей – длиннее имя. Тривизгала. Семивизгала… А если сумеет прожить двадцать крутых зим и стать глубокой старухой, да еще сохранит хотя бы каждого третьего глупыша, тогда назовут ее родомахой, что значит – основательница рода, главная хранительница очага.

А сейчас – просто Визга. Для чужеродов Зга. Пока крутени-девчонки не станут матерями, а выростки – охотниками, полное имя хранят в величайшей тайне!

Но Визга – чужерод. Девчонка из чужого рода. И незачем ей пока знать истинные имена маленьких Беркутов – только Чун и Рик. Доверять чужероду – это ставить капкан на самого себя.

И еще не понравилось Убейтуру, что Визга приняла имя, но снять свой крысиный хвост отказалась… Хотя по всему видно: не собирается она возвращаться в свой род.

Это тревожило.

Глава 11. Неожиданное препятствие

– В нашем роду была слаборукая и слабоногая крутеня, – сказал Убейтур, как только они вступили на узкое и неприметное в травах русло Тропы Безрогого Оленя. – И однажды этот желторотый птенец спас кочевое стойбище охотников-Беркутов!

Второй день они шли по следам Селезней. Озерные охотники торопились, кострищ не разжигали, и на привалах Убейтур находил знакомые непропеченные зерна – пищу молодых Крольчих.

– …Я не люблю слаборуких! – откликнулась Визга. – Из них никогда не получится сильных и здоровых матерей, а род оскудеет.

– Я тоже рос слаборуким! – засмеялся Убейтур. – Беркутихи умеют выхаживать птенцов. Из самого хилого птенца может вырасти первый охотник! Когда стая красных пещерников обложила летнее стойбище, а дозорщик Ор крепко заснул, переев травы-беленихи, эта хроменькая крутеня подняла такой визг, что вокруг зашатались деревья и сам дух Леса – старец с молодыми очами Еловник – стал зазывать бурю!

Он остановился, вглядываясь в серые сумерки. Впереди, запирая тропу, высилась безмолвная черная гора.

Огонек горел на горе. Там кто-то был. Тот, кто поддерживал огонь и грелся у очага.

– Туда! – захныкал Чун, и Убейтур прикрыл ему рот широкой ладонью.

А Визге шепотом сказал:

– Селезни не разводят огня. А Кролики не покидают опушку.

И уже вместе выдохнули: «Чу-же-ро-ды…» Они отступили в тень низкорослых деревьев.

Здесь, во тьме наступившей ночи, перевели дыхание.

– Будем пробираться в обход. Далеко еще до Озера Птиц?

– По склонам выйдем к рассвету, – ответила Визга. – Селезни ночью – гривачи: чуют хорошо, видят слабо. Зато днем, как пятнистые горные кошки, – все зрят, а нюх спит.

Убейтур задумался. Судя по всему, Селезни уже достигли родовых заводей, и – кто знает! – может, Рика и в живых уже нет.

Охотник поежился, не упуская из виду тлеющий в чаще огонек. А вдруг это душа Рика зажгла родовой Очаг, так неотступно тянет туда – на этот страшный утес?!

И, словно в подтверждение, огонь разгорелся пуще прежнего и выпустил тучу пляшущих искр. Там, наверху, его кормили сухими ветками елей. Ветками… Вокруг было тихо. Если этот огонь не стерегут, то стоит попробовать.

– Смотри! – он потянул девчонку за меховой рукав. – Можно сделать наплечные шалаши и прокрасться мимо утеса! Так выростки ловят глухарей… А Чуну завяжи рот, я потащу его на спине.

Они стали рвать траву и собирать мягкие влажные сучья. Чуну пришлось лечь на спину брата, пока Визга ловко затягивала шалашик плетеным потягом. Потом приладила защиту себе.

Ползли осторожно, вздрагивая и замирая при каждом ночном шорохе. У самого подножия валуна на них упал сверху жуткий, протяжный вой, до краев полный животной муки. Рев водопадом гремел с вершины, и от ужаса притворщики не могли пошевелиться. И тут – будто свежий ручей, вошел и не растворился в диком вое тонкий пронзительный голосок маленькой Визги… И прежний надрывный вопль оборвался, а тишина сгустилась и затвердела, как твердеет и остывает кровь в убитом олене.

Убейтур вскочил следом за Визгой, и чудом не сорвавшийся Чун повис на потяге, успев обхватить шею брата руками. Как угонные лоси, ломились они сквозь тишину и пустоту погруженной в спячку тропы. Лишь добравшись до поворота и сбросив ненужные уже шалаши, пошли быстрым шагом, на ходу сплевывая остатки страха, засевшего в соленом горле.

– Здорово кричишь! – почти весело сказал Убейтур. – Как та, слаборукая, что однажды спасла нас. У молодых Кабаних, дочерей Вепря, голоса глухие и низкие, как у их Предка. Я оставлю тебя у Вепрей, а через три зимы…

– Что ты замолчал, Беркут?

– Через три зимы к Вепрям придет охотник Рик, «захватит» тебя, и ты станешь матерью-Беркутихой.

Визга остановилась. В темноте было слышно лишь ее громкое дыхание.

– Рик?

Она будто не верила своим ушам…

Убейтур сделал несколько шагов вперед и глухо сказал:

– Наш род – как гнездо над пропастью. В эту осень Вепри должны мне молодую и сильную жену. Если бы я был глупыш или выросток, я стал бы их сородичем. Но я – охотник! А охотники не меняют своего рода.

И неожиданно Визга обронила:

– Мои сородичи обхитрили сами себя… Но я все равно не хочу менять свой крысиный хвост на серые уши.

Убейтур свирепо зашагал в чащу. Он сделал вид, что не понял намека.

Глава 12. Испытание

Род Кормящейся Утки жил на острове. Остров, словно огромная шкура, усеянная пожухлой травой, пугал Рика сильнее. Он всегда жил на твердой земле и теперь, окруженный водой, терпел страх.

Его привезли в выдолбленном бревне – он никогда таких не видел! И сразу привязали к молодой осине. И глупыши-Утята подбегали к нему и бросали в лицо комья и плоские кости от съеденных скользких тварей.

С непривычки Рику казалось, что земля колеблется под ногами: сверкающая петля воды наглухо замыкала остров, и Рик знал, что ему отсюда никогда не выбраться самому. Он захлебнется среди скользких тварей, и крылья Убейтура не спасут его!

Со страхом и ненавистью глядел Рик на обступивших его Утят. Метко пущенный острый комок задел ему ухо, и кровь брызнула на сведенные до судороги плечи. Жалкие Утки! Они ждут, когда он заплачет. Ничего нет смешнее, чем плачущий пленник.

И Рик засмеялся. Пусть он еще не совсем охотник, но он из рода Беркута! И глупым озерным птицам никогда не выжать слезу из его покрасневших глаз.

Подошла, отпугнув глупышей, старая Кряква и долго разглядывала Рика, а потом уселась на расстоянии копья. Зубы ее были сточены, а дряблую шею покрывали серо-зеленые, в окрас глухариных яиц, пятна.

– Это тебя привезли в долбленке?

Старая Кряква похлопала себя по облысевшей шкуре, прикрывавшей колени, и довольно зажмурилась. Потом уставилась на его перо в налобнике:

– Ты живешь в горах. Зачем залетел так низко?

Рик не отвечал. Он хотел пить. Вода была в трех шагах… И еще он от страха захотел есть. Всю дневную добычу слопал бы!

– Утки не любят тех, чьи гнезда в скалах, – спокойно продолжала Кряква. – Пусть твое сердце остается с тобой до заката. Вечером охотники принесут много рыбы. Ты ел рыбу, Беркут? Вкуснее ее нет ничего на свете.

Старуха зашлась в мелком скрипящем смехе, будто в глотке ее застряла обжорная кость.

На зов ее из прибрежных зарослей вышли два перепачканных глиной выростка. Один из них держал короткое, мощное на вид копье. Взгляд Рика будто споткнулся об это копье.

Оно было целиком сделано из длинного рыбьего хребта, раздвоенные позвонки которого, загнутые в одну сторону, лишь слегка подправлены резцом.

– Накормите его! – приказала старуха, тяжело поднимаясь с земли и прихватывая с собой целую тучу пыли. – Я люблю бодрых и сытых.

Молодые Селезни примостились к Рику вплотную. Они были одного с ним роста, и глаза их глядели прямо в глаза Рику – не выше и не ниже.

Один из Селезней больно ударил пленника в грудь, утопив его лопатки в кору осины. Другой молча подошел к небольшому пологому спуску, спрыгнул на влажный неширокий плес и позвал второго. Первый оставил Рика с сожалением: в зрачках его только-только разгорелось злобное маленькое пламя.

Несколько долбленок покачивались на мелководье. Островок преграждал им путь. Первый Селезень, держа на весу короткое костяное копье, уже сидел на одном из глубоких бревен, другой, поднатужась, сдвинул это бревно на воду и ловко запрыгнул в него сам.

Рик вспомнил, как его мутило в такой подвижной лёжке. Жалкие Утки! Они выбрали себе плавучие пещеры и потому едят водяную тварь. Даже сусликов не видно на острове, не говоря о загонной дичи! Правда, и чужероды сюда так просто не доберутся.

Все-таки лучше жить в скалах и пить дымящуюся густую кровь удачной охоты, чем ютиться на плавучей шкуре и давиться скользким хвостом!

Он видел, как Селезни добывали корм. Один удерживал бревно на плаву, а второй, опасно накренив спину, направлял свое нелепое копье в бледно-зеленую толщу. Ослепив на миг снежным блеском, сверкнул костяной наконечник – и тут же вспорхнул из воды с извивающейся добычей. Оба Селезня в одну глотку издали крик удачи.

А Рик ожидал продолжения мучений. Жажда заставляла его не сводить воспаленных глаз с влажного плеса и темнеющих под островком бревен, и даже внезапно нахлынувшая тоска по Беркутам не сумела погасить ее.

О, как немного успел он узнать до Обряда Посвящения, который ему уже никогда-никогда не пройти! Старую Беркутиху вспомнил, и огонь в родовой пещере, и торжественный клекот охотников, делящих на площадке большую добычу. И Убейтура вспомнил, и вечного хныкалку Чуна… и даже чужеродку, маленькую Крысу, вспомнил: как она обзывала его Заморышем… Чтоб ее съели ядозубы!

И он застонал от боли последних воспоминаний. А Селезни с удачной охоты уже плясали перед ним и протягивали к зубам, соскучившимся по свежей дичи, скользкую, еще трепыхавшуюся и удивительно похожую на змею тварь.

Он отворачивал голову, плевался – и сам извивался не хуже водяной змеи. Вернулись глупыши, стали запихивать ему в рот бескровные рыбьи отщепы. И родомаха пришла. Ощупала Рику плечи, грудь, потянула за раненое ухо и, оскалив в почти сочувственной усмешке сточенные зубы, забормотала в темнеющее небо:

– Охотники ловят рыбу. В стойбище много молодых Крольчих. Кормить надо всех! Крольчихи прожорливы, как сурки. Острога пронзит твое сердце быстро, не бойся. Беркуты – храбрый и выносливый род. Наши Утята поделят твое сердце и тоже станут отважными. Тело твое отдадим в жертву Озерной Матери, и она даст нам много рыбы. Кормить надо всех! В стойбище пришли молодые прожорливые Крольчихи…

И, словно лавина по осыпи, она все шуршала про стойбище, молодых Крольчих, Озерную Матерь, маленьких Утят, храбрость Беркутов и охотников, ловящих рыбу.

Как Рик ни старался, он не мог справиться с мелкой противной дрожью, что насылал на него будущий великий страх.

«Спрячь меня под крыло, Беркутиха! Если ты не придешь – я умру жалким, просящим пощады глупышом… Я – не охотник, слезы растопили мою отвагу!»

…Еще раз взглянув на небо, старая Кряква засеменила в заросли, следом, вздымая пыль красными от вечерней росы пятками, проковыляли шустрой стайкой глупыши. Подскочил злобный выросток и знаками показал Рику, как рвут из его груди маленькое, дрожащее от ужаса и вечерней прохлады сердце.

Глава 13. Что могут водяные крысы

Сумерки закатали остров в дырявую, просиженную у кострища шкуру. Проснулось Небесное Стойбище – и сам дух Тьмы стал обходить незримые внизу поля дичи, освещая себе путь желтым глазом. Глухо шумели прибрежные травы. Тишина и одиночество стерегли Рика. Он поднял голову, ожидая прощального полета Беркутов. Но пусто дышала ночь, и Рик перевел взгляд на тихую гладь озера.

Что это? Или ему показалось… Огромный выворотень, жертва недавней бури, приближался к берегу.

У Рика подогнулись колени. Он уже знал, как ловко плавают на стволах охотники-Селезни! Легко кормиться с таких плавучих деревьев…

Сейчас крепкие коренастые Селезни выйдут на берег и обступят молодую осину с привязанным пленником, а уж потом будут дуть в полые птичьи кости и плясать вокруг забитой дичи, призывая удачу для рода Кормящейся Утки.

Кровь будто загустела, Рик неожиданно стал тяжел для себя – и все его страхи поглотило густое, как туман, безмолвие. Чьи-то острые когти чиркнули по его шее, он прижался к дереву в предсмертной истоме.

– Очнись, Беркут!..

Рик резко открыл глаза и, словно на узкой тропе, столкнулся взглядом с напряженными и злыми зрачками маленькой Крысы. В зубах она держала кремневый нож. Он с трудом сдержал крик.

А она встрепенулась напуганной серной – и было от чего! Теперь они оба понимали, что жизнь их стала короче копья.

Стойбище Селезней поднялось и двигалось в сторону плёса. Пронзительно визжали камышовые дудки, заглушаемые треском сходящихся в наскоке черепов.

«Быстрее!..» – одними губами молил привязанный Беркут, но девчонка орудовала ножом неумело – привыкла к проколкам и скребкам… Резкий ожог лезвием по правой руке встряхнул Рика, но он промолчал. Маленькая Крыса не могла справиться с узлами Селезней!

«Змеехвостка!.. Жабоедка! Где Убейтур? Где брат? Он бы живо справился с любыми узлами!»

И он застонал от боли поражения. Но в то же мгновение руки у него освободились, он выхватил у Крысы нож и одним махом перерезал путы на ногах. Визгливый грохот костей заглушил разум Рика. Он схватил девчонку и швырнул изо всей силы к истошно орущим камышам. Пока они будут разбираться, он успеет… И тут его прошиб ледяной ручей. Он же… он же не умеет держаться на гиблой воде!..

Грозный гул приближался, а Рик стоял в растерянности. Стыд и страх превратили его в глупыша. А тут еще вдруг острая маленькая кисть вцепилась ему в руку и потащила мимо глубоких бревен к вздутому выворотню, закрывшему корнями полнеба. Здесь Крыса подсекла его шаг – он упал лицом в воду между берегом и деревом и чуть не захлебнулся.

В отраженном свете мерцающего озера было видно, как три старейших Селезня с белыми полосами вокруг шей ступили наконец-то на берег и удивленно уставились на голый осиновый ствол и как мгновенно стихло в стойбище боевое оживление.

– Держись! – услышал Рик.

Ощупью он коснулся гладкой ручки отбойника, намертво схваченного клином. Это мог сделать только охотник, промышляющий дичь…

И тут он повис на отбойнике всем телом: ноги лишились опоры.

Крыса велела Рику поджать колени, а своими ступнями легко и привычно отталкивалась от ровного песчаного дна.

– Селезни послали Утят за горящими головнями, – тихо прошептала она. – Когда принесут огонь, они осмотрят берег и прыгнут в глубокие бревна. Тогда мы пропали!

– Потому что тебе, змеехвостке, лучше чистить шкуры у очага, чем рубить узлы!

Голос Крысы странно зазвенел.

– Да, я – не охотник! – ответила она с вызовом. – Но я бы не стала, как ты, просить пощады – даже если бы умирала от страха!

Вот оно что! Он, Беркут, в забытьи просил жить… И про это знает Крыса! Лучше бы ему вырвали его трусливое сердце!

Он горько засмеялся, выплюнув воду.

– Тихо! – шепнула Крыса.

Но с берега их уже услышали: слово бежит по воде быстрее, чем по суше.

– Скажи перед смертью, глупый Беркут, чему ты смеялся?

И она быстрее, уже не таясь, забила ногами по воде. Несколько острог[5] блеснуло в прибрежной тьме, заскрипел песок, и глубокие бревна, как всплывшие рыбы, закачались у светлой отмели.

– Они думают, что нашли храброго Беркута! А мое сердце сделает их еще слабее.

Девчонка вдруг резко ударила своей мокрой ладонью по шее Рика:

– Что ты висишь, как мокрая падаль? У тебя вместо сердца – сусличья лапа! Возвращайся к Уткам, Заморыш! В твоих жилах не кровь, а моча старого пещерника…

Рик зарычал от негодования. Никто в целом мире не мог оскорбить его сильнее!

Он попытался достать девчонку свободной рукой, но в пальцах его оказался лишь хвост – мокрый и скользкий хвост Водяной Крысы. Он отбросил его с брезгливостью.

Он забил ногами изо всей силы и, перехватывая сучья на выворотне, хотел прыгнуть на девчонку и откусить ей ухо.

Но Крыса была проворнее. Она оттолкнулась от вздыбленного ствола и не пошла на дно, как ожидал Рик, а рывками, как лягушка, стала плыть на расстоянии полукопья.

Просвистела над головой – и вонзилась в затылок выворотню блеснувшая светлой костью острога.

…Их настигали!

В панике Рик уцепился за отбойник, но тут и вторая острога свирепо и жадно вчавкалась в древесное тулово – и матерый сук, за который держался Рик, разлетелся в щепы. Вдруг Беркут ушел под воду, и это спасло ему жизнь.

Когда он вынырнул, на миг ослепший от мутной воды, рядом не было никакой опоры.

– Кры-са-а-а! – позвал он, барахтаясь в воде подранком. Ему показалось, что Крыса давно уплыла и он один-одинешенек в озере. Нет, умирать лучше на твердой земле!

Но вода уже заливала ему рот, ноги и руки тянули вниз, а тело страшно и неумолимо закрутил озерный Дух. Словно понесся он в бешеной пляске вкруг погашенного кострища, замелькали в зеленых крыльях воды лица сородичей, перевернулись горы, и заходили ходуном твердь и толщь – и обрушились, придавив небесной тяжестью. Последний крик озерный Дух унес с собой.

Глава 14. Опасность не миновала

Очнулся Рик от холода, покоя и тесноты.

«Погребалище!» – ужаснулся Рик. Его тело похоронили, засыпав влажной землей, и душа не успела пуститься в последний полет!

Он хотел закричать и позвать Беркутов. Но вместо этого тихо и тонко завыл, царапая ногтями корни. А пальцы неожиданно нащупали худую человеческую руку. Тяжесть легла на сердце Рика: он не один в погребалище?

– Кто здесь? – проскулил он.

Худая рука шевельнулась под его судорожно сжатыми пальцами. И была эта рука теплая, шершавая, с острыми коготками.

– Молчи, заморыш! – услышал он знакомый голос. – Селезни рыщут над нами.

– Селезни?

Он вспомнил жесткий мокрый сук, смертельную пляску в объятьях озерного Духа.

– Где Убейтур, маленькая Крыса? Где брат мой Чун?

– Говори тише. Над нами – враги! Они слушают землю.

И – словно эхо – почуял Рик процеженные толщей земли приглушенные голоса встревоженных Уток.

– Мы в погребалище? – спросил он полушепотом.

Едва слышный смешок был ему ответом. Девчонка острыми ногтями сжала ему запястье. На лоб Рику сыпались земляные крохи – кто-то терпеливо выжидал, переваливаясь по темечку их земляной пещеры.

Шаги стали гаснуть… И девчонка сама отпустила руку Беркута.

– Твой брат, Убейтур, назвал маленькую Крысу новым именем. Теперь я – Визга, Заморыш!

– Не называй меня Заморышем… – стал просить подавленный этой вестью Рик.

– Ты слабее Чуна, ты – слаборукий, Заморыш! Когда я тащила тебя в родовую нору, ты стонал и хныкал зайчонком.

– О какой норе ты говоришь?

– О той, которая тебя защищает. В этих местах жил наш род, отважный род Водяной Крысы! Подобно своему Предку, мы вырыли в рыхлой земле свои норы, а кострища поставили наверху. В каждой норе есть выходы наверх и под воду! Возле моей норы, у подводного выхода, зимой спит, а летом пробуждается водоворот, и я направила выворотень сюда. Я кричала, когда ты исчез, а потом ты чуть не утопил меня, Трясогузка!

Рик хотел возразить, но вдруг понял, что возразить нечего. Все же он пробурчал несмело:

– Я не Крыса, я – Беркут! А Беркуты парят в вышине, змеехвостка!

– Змеехвостка… – опять услышал он затаенный издевательский смешок. – Когда умирал, то раньше смерти ты звал не Беркутов, а Змеехвостку, Крысу!

– Я не знаю, где Беркуты! – огрызнулся Рик.

– Они ждут нас у трех поваленных в ряд кедров: это за Гиблой Топью. Я выдала Убейтуру скрытую тропу через Топь. Убейтур – смелый охотник: он пройдет через всю тропу и не испугается даже болотного Духа!

Рик при этом известии дернулся и во всю ширь открыл глаза, хотя темень стояла непроглядная. Шепотом он спросил, что это за топь и стерегущий её зверь.

– Испугался? Топь – это озеро, смешанное с глиной. Даже те, кто умеет плавать, вязнут и навсегда погибают, провалившись в бучило. Но у нас нет другой тропы: в ногах – озеро, в головах – засада. Тропу через Гиблую Топь стережет дух болота – Черный Чавкарь. В темные ночи он выползает на тропу сушить свой мокрый хвост. И живот его блестит, как речной песок. А когда не ест много дней – он пыхтит, как осенний вепрь. Тогда охотники-Крысы загоняют в Гиблую Топь тура, кустолоба или гривача.

– Но все ваши охотники ушли в нашу пещеру!

– Ушли, – согласилась Визга вполне мирно. – Но старая Крольчиха сказала, что большая вода подняла зверей и живородов из логовищ, лежбищ, нор, и сейчас Черный Чавкарь очень сыт. К тому же, – усмехнулась она в темноте, – он не впустит в свой живот слаборуких.

Глава 15. Встреча на тропе

Убейтур спустил Чуна с плеч на землю.

Отсюда через мшистые кочки начинала свой бег тропа Водяных Крыс, исчезающая в низине.

«Если я не приду к полночи – значит, оба мы погибли с Риком, – сказала ему Визга. – Путь через Гиблую Топь начинай, когда Небесное Копье во мраке упадет через все бучило. Иди по нему и никуда не сворачивай!»

Она передала мешок с припасом. И, скрепя сердце, глядел он вслед, как уходила маленькая чужеродка, уходила спасать его – Беркута! – сородича… И непонятно это, и тяжело. Каждый род за себя стоит – таков обычай. И разве это дело для девчонки: спасать его брата? Но она права: Беркут на воде беспомощен, а маленький Чун сам по себе погибнет.

Он слышал шум, видел шеезеленых молодых Селезней, видел и белошеих – старых, все не уходящих с берега; и в его сердце закралось радостное волнение: что если Рик спасен, а хитрая Крыса просто выжидает… И все же, боясь, что Чун разревется и накличет беду, он отступил к истоку тропы и прождал там до полуночи.

Закрепив на левом бедре мешок, он взял в правую руку боевое копье, сработанное Смелом-кремнебоем.

– Мы в чужих полях, Беркутенок, – сказал он Чуну. – И пока пылает Небесное Око, должны успеть к заболотью. Ужас ночи ждет нас. Но другой тропы нет. Храни нас, Еловник!

И Чун покорно пошел следом. Он прижимался к тени старшего брата и вообще чуть не залезал в нее, как в бесплотную шкуру.

– Не сходи с моего следа, – тихо учил Убейтур, держа копье наизготовку. – Плохо, что ты совсем глупыш: ничего не знаешь, не умеешь, – продолжал он, чтобы подбодрить всегда готового зареветь Чуна. – Сейчас твое место – под шкурой у старой Беркутихи.

Они вступили на узкую холодную тропу. Чернел мох под ногами, за редкими кустами чудились угрожающие пасти. Хрустнула ветка под ногой Чуна, и он жалобно вскрикнул.

– Ты ходишь, как гривач, наступая на всю ступню, – недовольно заметил Убейтур. – А мы должны красться. Хоть Крысы и ушли с полей дичи, но поля остались, и мы не должны сами стать дичью!

Немного погодя Чун робко спросил старшего брата:

– А кто живет там, за черной водой?

– Полуродичи, – ответил охотник, приостанавливая шаг. – Они примут нас в свое стойбище. Но до них далеко.

Чун словно споткнулся о брата. Убейтур замер. Он чутко вслушивался в ночную тишину и вдруг сделал копьем широкий полукруглый взмах: внимание!

Слева что-то заурчало в болоте, и у Чуна от страха защелкали зубы: он сильно закусил ладонь, как учили в роду.

«А что, – думал он, – если это просто гривач, огромный болотный гривач, поедающий мед из дупла и урчащий от удовольствия?..»

Он хотел спросить брата, но урчание стало громче и явственней.

«Сердится! – струхнул Чун. – Точно, это гривач! Когда урчит – спокоен, ворчит – сердится, а как заревет!..»

И Чун заткнул уши от рева проснувшегося зверя!

Убейтур оттолкнул его спиной и сам стал медленно отходить, держа копье в боевом захвате.

А там, в черноте, ворча и гневаясь, шумно вздыхая, ползло что-то и прогибало тропу… Чун ничего не видел из-за спины брата; глупышу казалось, что душа уже оставила его тело и, не разбирая троп, рыщет в испуге среди омертвевших от рева кочек. Странный запах, какой бывает от перепревшей в зной дичины, прыгнул ему на плечи и мохнатой лапой забил рот.

Под легкоступ попала ветка, Чун шлепнулся на тропу и завопил что было мочи. Если бы не младший брат, Убейтур давно бы вернулся назад огромными прыжками. Но Чун копошился во тьме под ногами, и Убейтур приготовился к борьбе.

Черная вода слева заплакала пузырями – и туша неведомого хищника стала всплывать на поверхность. Резкий запах тухлых яиц забил ноздри.

Охотник онемел от удивления: он даже забыл угрожающе зашипеть, как делают Беркуты перед схваткой. Живород, хищник… или сам дух болота – Черный Чавкарь? Всплыли исполинские ребра, лишенные головы… Убейтур глазами пожирал темноту, но головы не было! И вдруг невыносимо яркий свет Небесного Копья ударил сквозь ребра – и пронзил их! Быстро всплывающие пузыри лопались вокруг туши; косой дротик света бил сквозь грудную западню и освещал густые потоки желтой крови, заливавшие тропу. Всего половина туловища всплыла из топких вод – и внезапно струей ударил в небо грозный черный поток… Еще и еще.

«Сам дух болота требует жертву!»

Охотник сорвал с бедра мешок, трясущимися руками достал недоеденного глухаря и швырнул в бучило. Послышался лопающийся звук, и глухарь провалился, разбив водяной нарыв. И сразу туловище, лишенное жира, мяса, крови и жил, стало медленно оседать в Гиблую Топь.

И пока оно исчезало совсем, Чун и молодой Беркут будто приросли ногами к тропе. Вдруг стало светлее – или просто Чун открыл веки, сросшиеся от страха?

Охотник с трудом разлепил пальцы, вплавленные в копье. Он переводил дыхание. Назад? Но там, у рукояти тропы, может быть засада. И он задобрил болотного Духа. И желтая тропа открыта перед ним.

– Нет! – сказал он громко. – Я не хочу, чтобы девчонка из чужого рода застала на этой тропе двух окаменевших от страха Беркутов!

– А если Дух без рта и глаз снова поднимется из черной пещеры? – заскулил Чун.

– Я выйду вперед и брошу ему меховой волос с левого плеча моей шкуры. И он не тронет нас.

– Простой волос? – изумился Чун.

– Я дал ему глухаря, Криволап. Он обрастет мясом. Я дам ему волос – он покроется шкурой.

– Но у него нет головы!

– Это просто личина, зверолик. Он не был сыт и потребовал жертву. Если пищи нет, духи сами находят ее и забирают себе. Так учила Беркутиха.

– А когда у нас будет новая Беркутиха? – всхлипнул Чун от пережитого.

Убейтур не ответил.

Откуда он знает?

Глава 16. Вместе

У трех поваленных кедров Убейтур положил глупыша в порыжелую траву. Сладко чмокал во сне глупыш, видно, снились ему крупная мозговая кость и заботливая Беркутиха.

Никогда не будет той Беркутихи. И Бреха-загонщика не будет, и Шмеля-шкурочеса, и Смела-кремнебоя, и Нерода-древолаза, и дозорщика Ора, и лучших охотников рода – Шестипала, Остронюха, Лобача, – никого не будет. Никого.

Теперь он, Убейтур, – родовая защита для Чуна. И для Рика, если тот жив и душа его не улетела в верхнее стойбище.

Скоро, очень скоро откочуют птица-плывун и птица-лёт. Протяжно оттрубят на сухих, выцветших полянах быки-олени, и станут добычей серых пустынников многие глупыши-лосята. Наступит пора холодных, безрадостных дней и засыпающих рек. Пройдет листобой, прилетит из-за гор и запляшет в белых шкурах лютый Буранник.

А у них даже своего родового кострища нет! Одинокие, бесприютные скитальцы… Что ждет их в надвигающемся предзимье, в чужих краях?

…Чуткий глаз охотника уловил едва заметно скользнувшую тень за небольшим запиравшим вход в заболотье холмом. Он лег и притаился под защитой старого кедра.

Визга появилась первой, и это неприятно поразило охотника. И радость погасла при виде опущенной головы Рика, с явной неохотой плетущегося за девчонкой.

С каких пор Беркуты уступают чужеродкам (и к тому же не зрелым матерям) право первой тропы?

Убейтур толкнул спящего Чуна, тот на удивление быстро вскочил и с воплем – глупыш! – бросился навстречу брату.

Убейтур поднялся. Окаменев от гнева, он ждал.

И когда Рик подошел, он спросил глухо:

– Почему, как зверь, опускаешь глаза?

Рик согнулся еще ниже. И неожиданно рухнул перед братом на колени.

– Прогони ее! – кричал он, раздирая на голове спутанные, все в рыжей глине волосы. – Прогони или убей! Она не нашего рода!

Визга между тем спокойно прошла к поклаже, вытащила из мешка подходящий отщеп и стала осматривать землю в поисках сухого древесного сучка: ей понадобилась палка-копалка.

Убейтур одним рывком оттащил брата в сторону: речь охотника не для глупышей и девчонок! Почти с ненавистью посмотрел старший брат на выростка: все он понял по опущенным, жалким плечам, тусклым глазам и дрожащему голосу.

– Я думал, в нашем роду будут два охотника-Беркута! – отрывисто произнес он. И после долгого молчания с великой горечью продолжал: – Ты побежден, Заморыш! Крыса больше Беркут, чем ты. Я дам ей нести копье, а ты… ты получишь скребок для очистки шкур от мездры. И проколку, чтобы ладить плечегреи да тихоступы!

И, дрожа от гнева, отошел Убейтур.

Рик не шелохнулся. Новый, неизведанный ранее страх прокалил его. Прав Шестипал, как-то признавшийся ему после тяжелой многодневной охоты: «Сколько дней, столько напастей».

Он вдруг осознал, что навсегда потерял жизнь без страха. Всего он боялся: нацеленных в шею копий охотников-Крыс, гадов в смертельной долине; боялся ночных криков, чужих шагов, Селезней, Черного Чавкаря, Визги боялся – ее насмешек; Убейтура за правду и даже маленького Чуна, который один все еще радуется ему. Потому что не понимает…

Рик рухнул в осеннюю траву и пополз ядозубом к ногам Убейтура. Он зубами рвал корни, грыз землю, бил руками по мокрой от росы траве и вдруг завыл пещерником.

Самое страшное, что могло случиться с сородичем-Беркутом, с ним уже произошло. Он, не сумевший пересилить страх, навсегда останется выростком. И каждый может дразнить его.

Почему его не убили Селезни?!

Это она, она во всем виновата!

Она – мерзкая Крыса! Затем и спасала, чтобы вдоволь нагреться его унижением.

Она!..

Он вскочил на четвереньки и подобрался сзади к худой девчоночьей шее… Как близко эта шея от острых зубов!

И в этот миг она оглянулась и быстро произнесла:

– Убейтур идет на охоту. пойди с Чуном, поищи сухие ветки. А я разведу кострище.

Кострище! Вот что ему осталось: сидеть возле кострища с девчонкой и глупышом. А как ловко он загонял подранков и мелкую дичь!

С досады он пнул Чуна по тощему заду и поплелся за хворостом для растопки.

Глава 17. У кострища

Дух огня – Великий Пожгу вспыхнул и заглянул в глаза дочери Водяных Крыс.

Визга не отстранилась. Огонь слегка опалил ей брови, вызмеил шрам.

Чун взирал на нее, как на матерь. Только матерь умеет родить Огонь, и только она умеет кормить его впроголодь, не давая войти в полную силу.

Не мигая, глядела она на Огонь. Она любила его, дающего тепло и горячую пищу, и в то же время побаивалась: Огонь – враг Воды, а Вода была родомахой Водяных Крыс. Все земляные пещеры их рода имели два выхода: на сушу и в озеро. И вода, и земля кормили род.

Вокруг кострища, по родовому обычаю, соорудила Визга два земляных вала, по краям вбила колья – для будущей добычи. Обняв себя за плечи, следила за всепожирающей силой огненного Духа.

Она родилась в Год Выгоревшей Травы, и дряхлая Ондатра, матерь всех Крыс, не любила это вспоминать. Много охотников погибло в горящем, как гигантское кострище, лесу. Спаслись те, кто не ходил на охоту, а ждал добычу у берега. Вода, вторая жизнь, спасла Крыс от ненасытного духа Пожгу!

…Визга кормила огонь скрипучими сухими ветками. Неподалеку резвый маленький Чун ловил ящериц, уже не юрких в спад лета. И ящерки, и ядозубы скоро забьются в норы – и проспят там до первотрава.

Полуберкут, Рик-Заморыш, сидел на комле поваленного кедра. Он ждал брата.

– Охотник… – презрительно фыркнула Визга. «Только и хватает смелости, что щелкать зубами за спиной чужеродки! Да и подобраться толком не может… Кто же скрадывает дичь с наветренной стороны и в скрипящих от болотной воды тихоступах?»

И она швырнула щепу в сторону глупого Беркута.

Огонь зашумел и взъярился, будто подслушав ее мысли. Визга бросила в кровавую пасть горсть еловых шишек – как весело и грозно пляшет сегодня Пожгу!

Потом она достала дар Крольчихи – спекшийся ком луговых зерен. С трудом разломила, с наслаждением вгрызлась. Радовалась, что Беркуты отказались от сытного дара. Сочные водоросли далеко за болотом. Правда, в болоте есть лягушки. Может, послать за ними Рика? Нет, не пойдет: Беркуты презирают водяную дичь. А Чун – бестолковый и маленький, вдруг сам угодит в живот к Чавкарю?

«Чужой род – чужие обычаи», – вздохнула Визга. А ей нельзя отходить от кострища. «Развела огонь – стереги его!» – наказывала еще Ондатра.

И Визга покорно сидела у желтого пламени.

Вот проявились лики сородичей… Ей, Преступившей запрет, горестно было сознавать, что тропа в стойбище Крыс перекрыта черным копьем мщения. Ее все равно убьют, если она вернется.

Мать-Ондатра поняла это раньше всех.

Как тепло и уютно было на коленях у еще не старой родомахи! Как она, совсем еще глупыш-поскулюшка, не сменившая окрас, любила щипать ее за жилистую серую шею и звонко смеяться от пребольных шлепков!

– Ты – самая хитрая среди девчонок, – нашептывала Ондатра в ловко подставленное ухо. – Когда вырастешь – достанешься в жены самому храброму охотнику-полуродичу. Он подарит тебе красивое ожерелье из сверлизубок. Ты родишь ему крепконогих глупышей. Придет черед – станешь родомахой, знающей тайные веды. Будешь заговаривать раны и нарывы – так, как учу тебя я. Будешь ведать, где обитают Духи – и безлесные, и горные, и озерные, Духи земли и неба, Дух матери Ондатры и Дух убитой добычи.

– А почему, когда ты глядишь на меня, глаза твои точат соленую воду?

– Я вспоминаю Год Выгоревшей Травы… Сколько охотников не вернулось к кострищам. Сколько глупышей ринулось прочь от горящих стеблей!.. А ты бросилась в пламя, потому что была настоящая Крыса и знала, что там, за свирепо ревущим тростником, все равно будет вода.

…Визга потрогала шрам, отметину огненного Ветра. Подбежал, косолапя, Чун, швырнул в огонь ящерицу и закричал Рику, что здесь много нор с умершими на зиму сусликами. Рик только отмахнулся.

Позднелетнее тепло затопило долину. Широкие, слабогреющие копья лучей дрожат в воздухе… А впереди – снег, метель, сам великий Буранник. Злой, вьюжный, лютый, проедающий до костей хлад. В такую пору глупыши жмутся к кострищу, и только охотники в два, три копья уходят за дичью: увязшими в отрогах горными козлами, сонными куропатками, жирующими в дуплах белками. Облавно берут гривача, но гривач – это редко. Это уже когда от орехов и сушеных грибов пучит животы, и охотникам нужен медвежий жир для защиты от черной немочи.

Скосив глаза, Визга заметила, как, стремительно вскочив, Рик напряженно вглядывается в даль. Вот он нетерпеливо запрыгал, пошатнулся – и припал на колено. Не устоял.

Тьфу! Такой, как Рик, никогда бы не стал добытчиком в Роду Водяных Крыс!.. Он бы просто не прошел Обряд Посвящения.

Вспомнив про обряд, Визга и сама съежилась от холодного ужаса.

…В ту ночь в роду Водяных Крыс должны были «родиться» два смелых охотника. Но с вечера они пропали, утонули в родовом озере. Все стойбище оплакивало их потерю. Выли матери, подвывали глупыши, а несколько старых охотников ушли в лес, под страхом смерти запретив идти по их следу.

К полуночи суматоха улеглась, и три самых опытных добытчика тайком вернулись к берегу… И за ними, объятая смертельным любопытством, проскользнула маленькая Крыса, любимица и утешение родомахи.

И тогда, и сейчас, у чужого кострища, Визга так и не смогла понять, что толкнуло ее нарушить Запрет. Охотники шли по суше, а она стремительно плыла в озерной воде, и, когда решилась на миг высунуть голову, – глазам ее предстало ужасное зрелище! Утопленники явились ее взору – Дых и Щуп, и оба были привязаны к дереву. А вокруг прыгали и глухо рычали страшные, косматые Духи, размахивая огненными головнями. Урчание гривача, надрывный вой пещерника, злобный клекот орла – все смешалось в ночной охоте! Пылающие головни-искрочады тянулись к пленникам, и огонь мучил сородичей.

Как завороженная, глядела маленькая Крыса на пляску Духов. Значит, выростки живы: Щуп и Дых? Они не утонули в озере… Зачем Духи мучают их? Прижигают ноги, выбивают зубы и впридачу оскорбляют, называя слаборукими и ленивыми!

Один Дух резко обернулся – и крик сам собой выскочил из хрупкого горла подглядчицы!..

У Духа было не лицо сородича, а зверолик, страшнее которого ничего не видела маленькая Крыса! Грозные кабаньи клыки бежали из пасти, череп пещерника мерцал огненными глазницами, а борода из козлиных хвостов прыгала и дергалась, залитая кровью.

И в тот же миг Дух с громким проклятием бросился в воду, а другой – наперерез! – начал охоту на суше…

Полумертвую от ужаса, ее быстро выловили сородичи – и тот, чье лицо заменяла личина, хотел убить ее на месте. Но тут в озере плеснула большая рыба… и охотники пустились проныривать дно. Решено было, что родомаха утром сама свяжет девчонку и отдаст озерному Духу, живущему в водовороте.

Всю ночь сторожили у кострища маленькую Крысу. Потом старая Ондатра долго и тщательно плела потяг.

А в полдень, когда потяг был готов, налетел шквал, разрушил дымоставы, забил теплые норы грязью и повалил тростник: злой Дух Обряда наслал жесткую кару!

На дне пустого озера били хвостом крупные рыбы… И лежали уже мертвые Селезни. А живые пришли к берегу с грозно поднятыми копьями. И род Водяной Крысы ушел с полей своей дичи, прихватив Нарушившую Запрет.

– Дух озера прогневался на Крыс, он не возьмет жертвы, – сказала старая Ондатра сородичам. – А в других землях живут другие Духи. Девчонка нам пригодится.

За Долиной Ядозубов они нашли сухую пещеру и разложили в ней родовой Огонь.

– Ты обречена за свой острый глаз, – сказала родомаха маленькой Крысе.

Все охотники жаждали ее крови: это она виновата, что духи Воды, Леса и Гор внезапно взбесились!

Два дня ей швыряли в угол старые кости. Стискивая зубы, она терпела. Два дня осиротевший род причитал над погибшими, провожая их души в последнее странствие. А к исходу третьего дня участь ее была решена…

Дозорщики сообщили, что к пещере подошли вплотную три оставшихся в живых Беркута.

– От мертвого сородича пользы не будет, – молвила родомаха, помешивая угли закопченной оленьей лопаткой. – Дадим ей выскобленный большой желудок, пусть спустится за водой. У Беркутов один охотник. Глупыш и выросток не опасны. На тропу к пещере поднимется старший. Услышав голоса, он не станет заходить. Он просто схватит Нарушившую Запрет, чтобы узнать, кто мы и сколько нас. Один сражаться не сможет.

При этих словах мать-Ондатра швырнула отступнице пустой олений желудок, перетянутый на одном конце сухожилкой.

– Ступай! – И большая печаль послышалась в строгом голосе. – Скажи, что нас много. Если чужероды не убьют тебя сразу – заведи их в Долину, на поля дичи ядозубов. Хоть этим поможешь роду, которому ты принесла столько беды.

Только раз оглянулась маленькая Крыса на сгрудившихся у Огня сородичей. Как мало их осталось!

Как мало…

Как горько она сожалела о своей ночной выходке! Но пусто и бессильно даже искреннее сожаление – все равно что копье, бесславно просвистевшее вслед давно убежавшей добыче.

Глава 18. Живая добыча

Внезапно что-то свалилось под шкуру и зацарапалось по голой спине. Визга вскрикнула и, к восторгу Чуна, покатилась по земле, захлебываясь тонким, пронзительным воплем.

Нет, недаром ей дали это имя… Чун бил в ладоши, бодал невидимого козленка и заходился в прыгающем смехе.

Ящерка, брошенная за шиворот Визги, выскользнула наконец и, резво ковыляя, устремилась в тень поваленного бурей ствола. Визга тут же выхватила из растопки прут потолще и понадежнее! Не желая близкой встречи, Чун бойко прикрыл руками самое беззащитное место и, переваливаясь на пятках, точь-в-точь гривач-несмышленыш, заковылял к старшему брату. Он знал, что кострище Визга не оставит.

Убейтур приближался той особенной поступью, что появляется у охотников после хорошей добычи. В левой руке он нес копье с чистым, сверкающим в лучах наконечником. А правая вся дрожала и вздувалась от напряжения каменными жилами: на плетеном потяге Убейтур тащил упиравшегося изо всех сил не то лосенка, не то олененка.

В горах и у побережья Большой Воды редко видели дичь, подобную этой. Случалось, охотники доставляли в пещеру маленьких глупышей-живородов – из тех, кто не вылупливается из яйца, а бегает на четырех лапах и питается молоком. Беркутихи кормили их своим молоком, а маленькие Беркутята, визжа от восторга, носили им траву повкуснее.

Но уже с первым ледоставом кормить подросших выкормышей было нечем. И тогда… Тогда род был сам сыт несколько дней и ночей.

Визга узнала этого живорода. Забыв про ящерицу, она отбросила приготовленный для Чуна кнут и с шальным воплем подскочила к тяжело дышавшему Убейтуру. Охотник привязал добычу понадежнее и сел возле кострища, сбросив с пояса двух куропаток с безжизненно повисшими головами.

– Где ты поймал его, Убейтур? – спросила Визга. Она протянула руку и погладила мелко дрожавшую холку. – Это гривохвост. Они живут за Бобровой Переправой.

– Я не был у Переправы, – невозмутимо ответил охотник. – Я нашел свою добычу в лощине, недалеко отсюда. Его мать загрызли пустынники. Он не носит рога, как олень. И он не похож на лося-горбоноса.

Подошел и встал в стороне Рик, не решаясь сесть к огню поближе. Он с завистью смотрел на брата. Привести живую добычу… Это под силу только очень быстроногому и ловкому загонщику!

И Рик уставился на странного живорода.

– Жеребенок, глупыш… – задумчиво проговорила Визга. – Жаль оставлять пустынникам, да и мы не унесем столько мяса.

Гордость за уловистый день переполняла Убейтура, но обычай не позволял проявлять радость. Он молча ждал, пока Визга ощипывала куропаток. Как ловко действовала она кремневым ножом для разделки дичи! Убейтур даже залюбовался. Когда тушки на тонких прутках повисли над дымом, радость охотника перешла в хищный голод.

А Чун восторженно крутился вокруг четверонога. Жеребенок обнажал в страхе зубы и косил блестящим, словно выплеснутая ракушка, глазом.

Чун подбежал к старшему брату, крепко обнял за шею, потерся щекой – и вновь заскакал подле маленького гривохвоста.

– Убейтур из рода Беркута – самый смелый, самый сильный, самый быстрый! – кричал он ветру, тучам и травам. – Он привел жеребенка из рода Гривохвоста! Он даст мне мозговую кость, и я буду охотиться на сусликов!

– Не будешь ты охотиться с костью, – вдруг сказал Убейтур, жадно сглотнув слюну. – Этот жеребенок – для Вепрей.

Тут уж и Визга отпрянула от кострища, и Рик изумленно вытянул шею.

– В полях дичи Вепрей, – продолжал Убейтур спокойно, даже чуть равнодушно, – я нашел силки-самоловы, в которых были куропатки. Я свернул им шеи и снова настрожил силки. Я взял добычу Вепрей.

«Чужое поле – чужая добыча».

Визга с жалостью поглядела на живой запас. Жеребенка за куропаток – не слишком ли много?

– Не отдавай! – заканючил Чун жалобным, будто отсыревшим голосом. – Я буду с ним играть. А потом – рыть нору суслика длинной костью.

– Давайте встанем и тихо уйдем, – предложил Рик, впрочем, не очень смело. – Мы можем пока скрываться там, в чернолесье, у самого болота.

Убейтур покачал головой.

– Путь к Орлиным Гнездовьям лежит через поля Вепрей. И потом, – невольная усмешка скользнула по его твердо сжатым губам, – ты собираешься стать лягушкой, Идущий-По-Следу-Девчонки?

Рик заалел, как раскаленное в кострище каменное ядрище. Казалось, что занявшееся пожаром лицо выростка треснет сейчас, как это самое ядрище, которое поливают студеной водой, чтобы получить горсть готовых отщепов.

Убейтур протянул к огню руки ладонями вверх. Это означало, что он очень голоден и надо торопиться с едой. Визга откатила подрумянившуюся куропатку, подумала напряженно и протянула охотнику крылья и сердце. Он – Беркут, и она не забыла!

Как только он съел крылья и сердце, она подала оставшуюся часть. А голову зарыла в золу: доля великого Пожгу. Потом она встала во весь рост и развеяла по ветру перья, чтобы души убитых птиц не приходили к кострищу.

– Вот твоя пища, Дух Травы, вот твоя пища, Дух Ветра, – возьмите ее, и пусть эти перья обернутся новыми птицами! – приговаривала она, и все следили за ней молча.

Она взяла вторую куропатку и разделила ее на три части. Подозвала Чуна и велела отнести Рику его часть.

Чун весело подхватил горячее мясо и, перекатывая его в ладошках, подбежал к среднему брату. Но Рик отвернулся: он умрет с голоду, но не допустит, чтобы его в еде приравнивали к девчонкам и глупышам!

Он гордо отвернулся от источавшей вкусный дух еды… И тут глаза его застыли, приметив едва заметное движение среди пологого края долины, откуда недавно вернулся Убейтур. Там, темнея пятнами, как линялая шерсть, двигался, неутомимо приближаясь, островок мутной зелени. И наконечники блестели!

Рик скатился к самым ногам жеребенка и, панически указывая рукой в сторону надвигающейся опасности, негромко, словно через полую кость, просипел одними губами:

– Вепри! Отдай им добычу, Убейтур!

И тихо ответил Беркут, не поднимая головы:

– Спокойно, брат. Помни: ты не заяц, ты – Беркут. Всем сидеть смирно. Визга, отойди от кострища. И спрячь свой крысиный хвост.

Глава 19. Смерть предка

– Гиблая пора пришла, – ворчала на закате старая Кабаниха. – Большая вода разорила все прибрежные роды. Пещеры залила, тропы перепутала… Охотники преследуют не дичь, а матерей. И так уже было. В Год Великого Урагана горы дрожали, как сердце загнанного оленя. Дрожали и рушились. Было много дичи, да стало меньше добытчиков.

Вокруг огня молча сидели Вепри – мощные, как глыбы, и широкоплечие. До самых глаз заросли щетиной суровые лица. Маленькие свирепые глаза исподлобья следили за Беркутом. Копье Убейтура сожгли – чужое оружие могло принести несчастье.

– Замолчи! – прикрикнул на Кабаниху старый, матерый Клык.

И старуха покорно замолчала. Она готовила еду на широких блестящих листьях. Охотники кровью забитой дичи смазывали наконечники копий.

Голос старого Вепря насторожил Убейтура.

– Ты – охотник, молодой Беркут, – сказал он, глядя в дымное пламя кострища. – Но один охотник – это не род! И глупыш твой может умереть, не достигнув Обряда Посвящения. А выросток умеет охотиться лишь на мелкую дичь. Он худ. Он прячет глаза.

– Я сделаю брата охотником, – ответил Убейтур.

Старая Кабаниха разнесла мясо и отдельно поставила возле каждого охотника растопленный жир в перевернутых черепашьих панцирях. Сверху на горячую козлятину она бросила горсть кислицы и сладких земляных кореньев, вымоченных в холодном роднике.

Убейтур видел, что полуродичи ему не верят. Он – чужерод, не знает обычаев Вепрей. И матери, дочери Беркутихи, уже не признавали его. Прятали лица, как только он приближался. Теперь они были Кабанихи, и у каждой на шее висела сухожилка с просверленными кабаньими клыками.

И в самом стойбище его повсюду сопровождали два молодых охотника – не спускали настороженных глаз.

Средний брат его, Рик, спал подле жеребенка. И Чун там спал: глупыши из стойбища не подпускали его к своим играм. Вепри не трогали гривохвоста: их обычай запрещал трогать чужую добычу. Жеребенок жил на краю стойбища, привязанный потягом.

Визгу отвели в маленький одинокий дымостав у родника, питающего водой весь род.

Каждый день шли охотники: за зверем ли, за птицей или живородом – и не брали Убейтура! Его долю мяса приносила старая Кабаниха.

– Ешь, последний из Беркутов! – говорила она, вонзаясь в него тонкими наконечниками черных зрачков. – Худо, что погиб твой род. Где мы будем брать матерей?

Убейтур не знал, что сказать.

– Горе! – вздыхала старуха.

И так продолжалось изо дня в день. А как-то утром Убейтур нашел младшего брата Чуна, лежащего в потемневшей крови: кто-то удачно поохотился на него коротеньким заостренным дротиком, безобидным на вид.

Убейтур окаменел и спросил Чуна, не смевшего громко плакать в чужом стойбище:

– Кто ранил тебя, Криволап?

Слеза скатилась на ладонь Беркуту – и обожгла его, как отскочивший уголек.

– Не знаю, – пряча глаза, ответил глупыш. – Он прилетел из-за кустов.

…Прилетел? Но тогда рана была бы гораздо глубже.

– Глаза у тебя выскочили от страха! – сердито прикрикнул Убейтур на младшего. – Это не дротик охотника. Это вепри-глупыши играют с тобой в дичь и охоту!

Он позвал Визгу. Медвежьим жиром она смазала рану и приложила сверху истолчённую траву чернотропника.

…Когда старуха принесла Убейтуру часть прожаренной дичи, он молча швырнул дротик на старческие колени.

– Кто ранил брата?

Кабаниха недоуменно качнула головой. И клыки, потемневшие от старости, брякнули на жирных ее сосцах.

– Любой подсвинок мог, – сказала она, обнюхивая загустевшую на острие кровь. – Зачем трогать маленького чужеродца?

– Я – охотник, – напомнил Убейтур. – Знаю, какие раны наносит летящий и разящий в упор дротик!

Вместо ответа старуха поманила его толстым пальцем, и они двинулись к кустам, разделявшим стойбище на охотничью и материнскую половины. Два молодых Вепря неслышно вздернулись сзади.

На утоптанной поляне, возле пушистой елочки, сгрудились низкорослые, но крепкие, как позднелетние грибки, выростки. В руках у них были изогнутые и зачищенные осиновые колья. Концы кольев притянуты и надежно схвачены тугими жилами. Один из выростков ухватил протянутый ему дротик, установил жилу и резко оттянул…

Послышался свист – и, пролетев через всю поляну, дротик с тихим шипением вонзился в примотанную к дубовому стволу старую кроличью шкуру!

Убейтур не верил тому, что видел: в его роду на бегущую дичь охотились с копьем. Но этот дротик летит быстрее!

– Кто ранил маленького Беркутенка? – окликала между тем старая Кабаниха.

Выростки окружили ее, а Убейтур подошел к изрешеченной кроличьей шкурке. Он выдернул дротик и стал его осматривать. Копье бьет зверя на пяти шагах. Может лететь и дальше, но «спотыкается» в воздухе и не наносит ощутимого урона.

А то, что он держит в руках, всего-навсего забава выростка?!

– Это моя стрела, – услышал он за своей спиной.

Он обернулся. Старая Кабаниха недовольно распекала широкоскулого, с помрачневшим лицом выростка-подсвинка.

– Из тебя не родится охотник. Ты не видишь в полете своей стрелы!

Два молодых охотника, следившие за Беркутом, грозно сжали свои копья: их младшего сородича унижали из-за какого-то чужерода!

«Стрела… – подумал Убейтур, поглощенный виденным. – С ней можно охотиться в засаде, не выбегая перед живородом на открытое место… На сколько же шагов бьет большая стрела, оружие настоящего охотника?»

– Ты можешь сбить птицу в полете? – обернулся он к молодому Вепрю.

Тот презрительно ухмыльнулся и взглядом подтолкнул Убейтура вперед. Роща Вепрей неожиданно открылась огромной, залитой холодноватым светом поляной, полого сбегающей к мрачной, дышащей клубящимся туманом теснине. Острые скалы торчали наружу, как несточенные резцы их родового предка.

– Копьестрел! – негромко приказал молодой Вепрь.

Его сородич уже тащил спрятанное до поры до времени от глаз чужеродов темное, как обгорелая кость, древко копьестрела.

Молодой Вепрь, продолжавший смотреть на Беркута свысока, легко принял тяжелую с виду ношу и несколько раз натянул тетиву на поверку.

Выростки почтителько замерли в устье поляны.

– Стрелу! – твердо и насмешливо потребовал Вепрь.

Подали дротик с узким, как перо, наконечником.

«Стрела длиннее, чем хребет антилопы!» – прикинул Убейтур.

Охотник укрепил основание стрелы на тугую жилу и выжидательно глянул в небо. Поляна скатывалась к обрыву. Удобно расположились Вепри, отметил Убейтур вскользь: с этой стороны им ничего не угрожает.

Пролетели стайкой пестроклювы. Белогрудая сорока скрылась в кроне дуба, сторожившего вход в теснину. Охотник терпеливо ждал. И вот над поляной появилась птица, заставившая сердце Убейтура биться резвее и радостней. Это был беркут! Как мощно и красиво парил он в вышине, расправив могучие крылья! Убейтур следил за его полетом, не замечая оживления на поляне… Там, в небесах, парил его Предок, прародитель, унесший когда-то женщину из горной пещеры и вернувший ее уже вместе с маленьким Беркутенком!

Убейтур усмехнулся: как можно сбить летящую птицу?!

А беркут в своих угодьях охотился. Вот на середину поляны выскочил заяц – в еще не начавшей линять шкуре. Заметив его с высоты, беркут пошел на снижение…

Будто копье ударило в грудь Убейтура! Он вдруг рванулся к молодому Вепрю, но охранявший его сородич был настороже: он дал подножку, и Убейтур перелетел через голову, а когда поднял ее… Лучше бы его глаза съел огонь! Медленно и в то же время стремительно падала вниз только что гордо парившая птица. Расширенными от ужаса глазами следил Убейтур ее полет, последний путь к земле!

Безобразным и раздавленным, как комок сухой глины, упал рядом с ним матерый беркут с перебитым крылом и, ударившись о землю, все пытался подняться…

Словно раненый лось, взревел Убейтур. Он подполз к птице, и они узнали друг друга: два Беркута, два сородича, один род!

И зарыдал убейтур, и стал царапать землю ногтями – свет померк в глазах охотника и птицы. Поднялся Убейтур и на дрожащих ногах двинулся к молодому, все еще ухмыляющемуся Вепрю. Тишина спустилась на поляну и прикрыла ее глухим пещерным сводом. Будто в огненную реку вошел Убейтур; легко обхватил удачливого стреломета и на глазах оцепеневших сородичей швырнул его с размаху в пропасть, прямо на острые челюсти скал.

…Протяжный стон, подрезанный коротким и мучительным вскриком, заставил Убейтура отшатнуться. Он тут же вернулся к мертвой птице. Он встал на колени и стал рыть погребалище ногтями, совсем забыв про висящий на поясе кремневый нож с рукоятью из оленьего рога.

Глава 20. Враги

До заката в стойбище Вепрей не смолкали плач и проклятия. Визга боялась выйти из своего дымостава. По возгласам разъяренных Вепрей она поняла, что над Беркутами готовится расправа: ждали лишь охотников к вечернему кострищу.

Весь день выла старая родомаха, рвала на себе спутанные космы; глаза ее налились яростью мщения, а руки тряслись от злобы. Молодых Беркутят – Рика и Чуна – она сама оттащила за волосы к одиноко сидевшему у пропасти Убейтуру и зло пригрозила оставаться возле хищника-брата: до тех пор, пока Вепри не вернутся с охоты.

Визгу не трогали: крысиный хвост спас ее. Она не принадлежала к роду Беркута – и крови молодого Вепря на ней не было.

Старая Кабаниха даже не забыла накормить ее, строго-настрого запретив покидать дымостав.

Визга лежала на земле, усыпанной листьями, хвоей и ветками. Она просунула ладошку между жердями, расширила отверстие, но видно было плохо. Хорошо хоть сумрак в эти осенние дни приходит раньше, чем летом! Подождав немного, она медленно накренила жердь, попробовала просунуть голову… Но тут снаружи послышались мелкие шаги, кто-то остановился рядом с почти готовой норой. А потом побежал к материнскому шалашу.

Визга ждала, испуганно затаив дыхание, но глупыш, видно, ничего не заметил… Или просто мал еще.

В очень плотных сумерках она выскользнула на брюхе из укрытия и быстро поползла, прислушиваясь к шорохам и звукам. Ей пришлось сделать небольшую облавную петлю, чтобы обогнуть стойбище втихомолку. Прячась за деревьями, она пробралась к затылку широкой пологой поляны и тут увидела Беркутов, уныло сидящих у обрыва. Чун подремывал, уткнувшись кудлатой головой в колени Рика. А сам Убейтур сидел прямо и молча.

Визга подобралась поближе к огромному, изъеденному дуплами дереву. Она зашептала, приставив для четкости ладонь ко рту:

– Чего ты ждешь, Убейтур? Скоро здесь будут охотники! Они убьют тебя и твоих братьев.

Даже не вздрогнул от ее слов тот, кто сидел и думал о чем-то своем. О чем?

– Здесь есть тропа! – еще жарче зашептала Визга. – Шкура ночи скроет тебя. Беги!

Убейтур горько усмехнулся.

– Вепри – не враги Беркутам, – ответил он, не поворачивая головы. – Я взял кровь их сородича. Они возьмут мою. Такой обычай!

– Они даже не охраняют тебя… – простонала жалобно Визга. – А ты сидишь, как пойманная в силки дичь!

Убейтур чуть качнулся, не сходя с места.

– Уходи, маленькая Крыса, – сказал он, так и не взглянув на прощание. – Тебе здесь не место. Они идут!

Визга заметалась, но тут гибкие, проворные ее пальцы нащупали старую кору, провалившуюся в глубь дерева. С ловкостью белки забралась и затаилась она в древесной пещере.

Впереди, освещенный высоко поднятыми искрочадами, шел сам старый Клык – и суровое, заросшее до глаз лицо его не сулило пощады. Матерые и еще совсем юные сородичи ступили за ним на поляну и замерли. Ненависть и вражда вытеснили воздух с земли.

Выхватив горящий еловый сук из руки молодого охотника, старый Вепрь поднес его близко-близко к челу Убейтура.

Убейтур даже не шелохнулся. Только сидящий рядом Рик всполошился и прикрыл ладонью глаза спящего Чуна.

Напряженно – будто видел его впервые! – старый могучий Клык разглядывал молодого Беркута, не отводя от его лица полыхавшее пламя. Потом он выпрямился. И слова его падали в траву, как тяжелые капли крови.

– Встань, Беркут, – сказал он приглушенным от гнева голосом. – Слушай! Ты убил не просто молодого сильного Вепря, ты убил недавно родившегося охотника… Вепря ты убил – и родомаха жаждет твоей крови. Но не матери здесь решают! Жизнь матерей – в очагах, дымоставах, глупышах. Жизнь охотников – дичь и защита. Ты сделал нас слабее на одного Вепря, молодой Беркут!

Он резко нагнулся к Убейтуру:

– Покажи свои руки, Посягнувший-На-Жизнь-Вепря!

Убейтур протянул ладони. Старый Вепрь разочарованно вздохнул:

– Ты сидел и ждал смерти… а руки твои могли бы держать копье или камень! Мы гнали лося, когда из стойбища пришла весть, что ты убил Вепря. Я сказал выростку: не сторожите его и оставьте свободными руки! И сделайте засаду на Бобровой Переправе. Но ты не пришел.

Он задумался, и в бликах черного пламени сверкнули и погасли схваченные враждою острые, набухшие гневом зрачки.

И тогда сказал старый Вепрь:

– Я отпускаю тебя, Беркут. Ступай! Одна у тебя тропа: к старому Утесу, что в Орлиных Гнездовьях. Там ждет тебя однорукий изгой – космач в медвежьей шкуре! Днем и ночью Космач сторожит перевал. Нет у него рода, и сам он превратился в зверя. Там твое место!

Старик еще подумал: не все слова вышли из его крепкого горла.

– Ты будешь скитаться и кочевать, пока не погибнет весь твой род, лишенный потомства! Страшная участь ждет тебя и братьев: Вепри не могут отпустить с тобой молодую Кабаниху. Ты будешь всегда один, и кострище твое не согреет ни одна матерь… Ступай и помни: если мы встретим тебя на тропе – ты станешь убойной, мертвой дичью.

Он повернулся на негнущихся ногах и ушел во тьму. Охотники-Вепри, едва сдерживая ярость, ушли за ним, от бессильного гнева ломая стрелы. И стало тихо на поляне, как на погребалище.

Убейтур поднялся, и вслед за ним зашевелилась трава: это встал Рик и потряс за плечи сомлевшего от ожидания смерти Чуна.

Выпрыгнув из своего укрытия, Визга увидела, как все трое покинули дальний свет кострищ и канули в темноту под молчаливый вздох оставленного стойбища. Что-то некрупное метнулось из последнего дымостава: Рик обернулся и подобрал мешок с припасами, брошенный сильной рукой.

…Визга прошмыгнула поближе к общему кострищу, не решаясь пересечь освещенное огнем стойбище Вепрей. Она прислушалась: говорили о ней. Старая родомаха, помешивая головешки, по привычке ворчала:

– Отпустили, даже крови его не взяли! Тяжелая осень. Ладно – девчонку оставили. Через пару зим станет матерью. Пусть спит до утра, пока Беркуты уйдут подальше. Она смышленая и чистоплотная, как барсучиха.

Недослушав, Визга зарылась в траву по самые уши и ящеркой скользнула мимо отблесков кострища. Она хотела уйти по тропе, но внезапная мысль остановила ее и заставила поменять направление.

Пригибаясь до земли, она подкралась к одиноко стоявшему за стойбищем гривохвосту. Чутко прислушалась, обняла его за шею и расплела суровый узел. Этим же потягом она обвязала ему морду и слегка стукнула по хребту: «давай, вперед, ну!».

Застоявшийся жеребенок вскинул ноздри, повинуясь желанию заржать, но лишь шумно втянул воздух.

– Вперед! – прошептала Визга в самое ухо жеребенка.

Но гривохвост уже и сам в нетерпении бил тонкими ногами и рвался в чащу. Тихо и бесшумно скрылись они среди ветвей, и чаща сомкнулась за ними. Когда лес чуть расступился, взошел круглый желтый глаз, и, едва поспевая за жеребенком, Визга заметила три черные тени, спускающиеся к Бобровой Переправе.

– Тише! – успела она крикнуть.

Но жеребенок только испугался ее голоса и понес сильнее. Визга повисла на гриве – и ноги ее лишь задевали колкую черную траву. Как смерч, пролетела она перед Беркутами, жеребенок шарахнулся, взвился – и Визга свалилась на руки Убейтуру. Тот едва успел ее подхватить.

Глава 21. Схватка в долине

Все дальше уходили они на север – и в спину им дули холодные ветры. За Бобровой Переправой начиналась неизведанная, но сытная для жеребенка долина. Будто след исполинского хоботаря, лежала эта скрытая туманом равнина, и в низинах ее полно было свежей травы. Гривохвост окреп, и на тонких, как стрелы, ногах то уходил и скрывался в мелколесье, то бурно и призывно ржал, взбивая вокруг скитальцев землю.

Казалось, что крупная дичь вся ушла из равнины: ведущие на юг тропы были чисты, и следы давно остыли. Убейтур приносил к кострищу кроликов и зазевавшихся жирных косачей. Он вел свое стойбище по следам откочевавших оленей. Из кроличьих шкур Визга сделала братьям легкоступы взамен износившихся: роса по утрам была студеной.

В один из теплых осенних дней вечером изгнанники остановились в широкой луговой пойме. Усталость последних дней обессилила их. Горный гребень Орлиных Гнездовий был почти рядом.

В пойме рос дуб: нижние его ветви начинались прямо с земли и расползались далеко окрест.

Чун промочил легкоступы и жаловался на холод. Он хотел спать под защитой дымостава. Визга дала Рику резец со скошенным краем и послала за жердями покрепче в шумящий рядом кустарник.

Она собрала и сложила горкой сушняк, который был здесь в изобилии, достала из мехового мешка кремень и черный камень-огнесил. Высекла искру, запалила сухой мох, собранный загодя со старых сосен.

Весело запылал огонь, и сразу потянулись к нему чумазые ладошки Чуна.

– Почти как в пещере! – воскликнул он.

Визга оглянулась. Пойма тонула в полумраке. Если и есть здесь пещеры, то лишь земляные. А скоро ударят морозы…

– Нам нужны шкуры, – сказала она вслух. – Много теплых шкур. Кролик не годится для ног. Его лучше носить на голове. Нам нужны шкуры живородов и хищников.

И Визга зачем-то поискала глазами жеребенка. Вот он – скачет, как глупыш. И шкура у него тонкая. Правда, под ней много мяса.

– Не выслеживай гривохвоста! – забеспокоился Чун, проследив ее взглядом. – Вчера я забирался к нему на шею. И он меня нес, как старший брат.

– Зато голод тебе не брат! – отрезала Визга.

Рик принес большие жерди, и вскоре был готов шалаш.

– Когда Убейтур придет с охоты, разбуди меня, – попросил Чун.

– Вот еще! – фыркнула Визга. – Запах горячего мяса сам тебя разбудит.

Вдвоем с Риком они сидели у кострища, подбрасывая в огонь сухие ветки. Огонь скалил зубы.

– Он пожирает тьму, – тихо сказал Рик. – Старая Шептала, наша родомаха, говорила, что раньше, давным-давно, сородичи не знали Огня. Огонь им принес сын Беркута. Сын Беркута научил сородичей делать копья, кремневые ножи и скрёбла для выделки шкур. А еще – исполнять пляску Беркута у пойманной добычи. И приносить жертву Духам.

Не успел он закончить, как в голос его вплелся унылый, зловещий вой. От страха Рик превратился в черный камень. Он еще ближе придвинулся к кострищу.

– Что это?

Визга пригнула голову, вслушиваясь. Шарахнулась крупная тень, и в спину ей горячо дохнул жеребенок. Обычно избегающий огня, он будто прилип к Визге и с жалобным ржанием положил ей на плечо длинную морду.

Рик еще ближе придвинулся к кострищу.

– Что это?

Визга оттолкнула его. В два прыжка она очутилась возле шалаша и выволокла оттуда Чуна. Глупыш спросонья протянул руки к огню: «Где мясо?»

– Сейчас сам станешь мясом! Рик, греби хворост, да побольше, – и швыряй его к дымоставу!

Вой сделался громче. У всех троих словно муравейники зароились под шкурой. Очумело посверкивая глазами, истошно ржал гривохвост, обнажая зубы.

– Это пещерники? – Рик схватил за плечо Визгу.

– Пустынники! Они такие же, как пещерники, только не красные, а серые. И воют, как плачут. Они учуяли жеребенка!

А вой раздавался все ближе и ближе. Показались первые серые тени, они бесшумно окружили кострище – словно зеленые болотные огни, мерцали во тьме злые голодные глаза.

Маленькое стойбище сгрудилось возле пламени. В середину затесался жеребенок, со страху топча копытами ближний огонь.

– Они нападают ночью, – вполголоса говорила Визга. – Пока огонь с нами, мы не погибли!

Даже ярко взметнувшиеся прозрачные огненные бивни не могли согреть обросшее льдом страха сердце Рика! Холод смерти, в который уже раз, закутывал его тело в шкуру страха. Зловещие тени подбирались к кострищу.

– Убейтур! – не выдержал Рик, и руки его, державшие глупыша за плечи, стали ползти навстречу и… сжиматься для броска.

В свете кострища лицо Чуна побелело, как речной песок. Визга бросилась на Рика – острые ее зубы вцепились ему в пальцы.

– Я думала, Вепри научили тебя смелости! – крикнула она в лицо Рику.

Рик с трудом разжал руки: Чун упал на колени и забился под жеребенка. И тут, словно выбрав миг, пустынники стаей начали охоту…

Визга с молниеносной быстротой выхватила из кострища пару огромных сучьев, жарко чадящих, и сунула их в руки растерявшемуся Чуну:

– Не подпускай близко!

В ее руках уже фыркали огнем два искрочада. Она широко расставила ноги, и пламя заметалось с непостижимой быстротой.

– Не стой с сухой жердью! – кричала она Рику не оборачиваясь. – Пляши танец Огня, труби боевой клич!.. Чун, реви так, будто ты год не видал мяса и на твоих глазах доедают оленью печень!

От бесстрашной пляски огня стая бросилась врассыпную. Лишь один матерый самец, присев на задние лапы, не сводил с жеребенка помраченных алчбою глаз.

– Рик! – не глядя, Визга протянула руку. – Выдерни опорную жердь. Подай острым концом… Давай, Заморыш, быстро!

Только на миг она обернулась. Рика вдруг захватили не свойственный ему азарт и тот настоящий, охотничий накал борьбы, который не раз он видел на лице загонявшего дичь Убейтура.

Ошеломленный, он молча вырвал мощную, обтесанную снизу жердь и, неожиданно оттолкнув Визгу, встал прямо перед зверем. Словно усмехнулись налитые лютостью тихие зрачки… Зверь мелко забил хвостом, мускулы его слились в один каленый желвак – и разъятая отвагой пасть стремительно метнулась на Рика, целя в горло. Он нелепо взмахнул руками, и жердь просвистела мимо, ударив в гущу ночи.

Неумолимая рука швырнула его на землю, раздался сверлящий уши, утробный визг. Рик закрыл глаза, а когда открыл – увидел перед собой затуманенный близкой смертью взгляд зверя. Раздавленный череп сочился багровой, в сполохах, кровью.

Рик вскочил и снова ощутил во влажных пальцах прыгающие и чадящие на ветру сучья…

Стая отступила от пляшущих огней, захватив единственную добычу – своего безжизненного сородича. Хруст и треск раздались в кустарнике.

Не в силах стоять, Рик сел у ног жеребенка. Кровь? Заднее копыто жеребенка смочено кровью пустынника… Вот кто спас его! Зверь в прыжке перелетел через упавшего Рика, а гривохвост защитил себя сам.

Подполз одуревший от жары Чун и положил голову брату на колени. Плечи Рика затряслись… Он гладил жесткие волосы, и слезы капали на тонкий затылок глупыша. Он, Рик, промахнулся. Он чуть не убил брата. он никогда не станет охотником.

И его передернуло от мысли, что там, у кустарника, где бесновалась стая пустынников, мог бы лежать его младший сородич.

А Убейтура все не было.

Глава 22. Снова вместе

Он пришел на рассвете, и только выжженная поляна встретила его. Ни души вокруг… Ветер тихо покачивал зеленые волны плавающего в тумане остролиста – эту траву так любил жеребенок!

Убейтур ходил по пепелищу, и сердце его обугливалось в скорби. Лишь черепа пустынников, недоступные мощным клыкам своих же сородичей, валялись в мелколесье, да истерзанные тихоступки Чуна притулились к подножию могучего дуба.

«Один я не выживу, – подумал Убейтур. – Даже для себя…»

В ветвях дуба зашелестел ветер. Убейтур поднял голову – и взглядом ткнулся в черную пятку.

С заколотившимся от радости сердцем он поднял желудь и запустил в маленькую ступню.

– Ой! – вскрикнули наверху.

И дуб зашумел голосами сородичей! Из листвы выглянула мордочка Чуна, и он белкой скатился с дерева. Следом спустились Рик и Визга, – все трое сразу повисли на охотнике, смеясь и плача, размазывая по щекам черные языки копоти.

Утро разбудило птиц, и под шкурой уползающего тумана обнажились кровавые следы ночного побоища. Всюду валялись обгорелые сучья и клочки серой свалявшейся шерсти.

– Пустынники окружали нас облавой, – рассказывал Рик старшему брату. – А Визга сказала: пробьемся к дубу! Еле успели втянуть Чуна, его чуть не загрызли. А жеребенок остался один… И стая начала на него охоту. И тебя не было, брат!

– Пустынники вернутся, – думая о чем-то своем, сказал Убейтур. – Они вернутся. А нам пора уходить.

– Но впереди только горы, и там бродит одинокий космач!

– Я видел его, – тихо ответил Убейтур. – И это не дает мне покоя.

– Он точно однорукий?

Убейтур кивнул:

– Он прячет лицо под шкурой. У него большой копьестрел. Он натягивает жилу левой ногой, а правой упирается в камень. Он убил козла, которого я гнал от Старого Утеса. А потом начал охоту на… на меня! На той единственной тропе он сторожил меня всю ночь.

– Но ты здесь!

– Отыскал сухое русло умершего ручья. Там можно спуститься. И подняться.

Пока Рик стоял с братом, Визга отыскала в кустах довольно широкий недоедок порядком истерзанной шкуры и, сидя на корточках, старательно очистила его от мездры: мяса, жил и крови пустынника. Теперь шкура не «задохнется». Жаль, что нет времени просушить, да и сама по себе шкура пустынника на тихоступы не годится… Но Чуну надо в чем-то идти.

Он сидел рядом и нетерпеливо тянул:

– Вот пойду босиком, а мне суслики пальцы отгрызут. Будешь тогда всю жизнь носить меня на загривке!

– Принеси золы! – буркнула Визга.

Золой она присыпала мездру: пока сойдет. А настоящие снегоходы она сделает, когда у нее будет и распялка, чтобы высушить в тени нужный подбрюшный мех, и сплетенные втрое оленьи жилы. Визга наспех укутала ноги Чуна в полусырые легкоступы.

– Собери, что осталось, – сказал Убейтур. – Нас ждут Гнездовья и Старый Утес!

– А как же космач и его копьестрел? – заморгал Рик.

– Наше гнездо заняли Крысы! – отрезал Убейтур, не удостаивая брата взглядом. – А в Орлиных Гнездовьях много пещер. Однорукий уйдет сам, когда увидит, что нас много. А если не уйдет, я убью его тем копьем, которое сделал на Бобровой Переправе.

Глава 23. В орлиных гнездовьях

Издали Старый Утес напоминал трубящего в предсмертной судороге хоботаря, осевшего на задние ноги. Сырой и темной лощиной Беркуты обошли нижние скалы, и по едва заметным следам Убейтур отыскал вход в сухое русло. Крутой подъем преодолели быстро; вскоре все четверо оказались на узкой каменистой тропе и дальше пошли осторожно, сородич за сородичем. Рик же нес Чуна.

Тропа привела к завалу. Пока обходили его – погас Небесный Очаг. Но в горах было светло – от желтых скал. Убейтур первым приготовился к броску: прямо перед ним зияла сумрачная разверстая пасть пещеры.

– Космач где-то здесь! – шепнул Рик девчонке. – И он умеет пускать стрелы! А стрела летит дальше дротика.

– Убейтур никого не боится, кроме злых Духов… Тихо, Заморыш.

А Чун стал щипать Рика за шею и выше, припевая:

– Придет Космач, оторвет твои заячьи уши!

И этот издевается над ним! Рик стряхнул глупыша на землю: потрясись у холодной скалы, братец!

Они долго ждали, пока Убейтур не выйдет из пещеры и не взмахнет копьем: можно идти! Он появился – и они гуськом вошли в непроглядную тьму каменного чрева. Плотный сумрак охватил и словно съел братьев. Визга прижала мешок к телу – какая-никакая, а защита!

Впотьмах ее коснулась рука Убейтура. Она вмиг поняла, достала осколок кремня и огнесил. Потом сунула руку за пазуху и нащупала горсточку мха.

Когда разгорелся мох, Визга стремительно подставила несколько сухих щепочек, прихваченных от последнего кострища. Бледными хвостами загорелись тонкие щепки: тьма поглощала их с жадностью и остервенением. Убейтур подождал немного, а потом взял еле тлевшую щепку и двинулся вперед. Под ногами заскрипела зола, затрещали высохшие угольки… Он нагнулся: кострище!

Перехватив копье наперевес, он прошел немного вперед. Род, что когда-то жил здесь, был запасливым. Целые горы высушенных веток, сучьев и даже пней громоздились в глубине пещеры.

Убейтур кинул немного хвороста в зев кострища и, положив копье, раздул огонь. Медленно-медленно, будто просыпаясь от тяжкого сна, стало разгораться и набирать силу ленивое желтое пламя… И вдруг вспыхнуло, рвануло к каменному небу, взъярилось, заплясало и окончательно проснулось! Зарокотали тяжелые вздохи, затрещали корни и головни, рыжие космы завихрились ревущей стаей – и по ребрам пещеры заплясали первые огненные всполохи.

Тихие, серьезные стояли вокруг огня три брата и девочка с задумчивым лицом. Потом каждый взял головню под свой рост, и все разбрелись осматривать пещеру. Их новое гнездо.

Это было не очень просторное, но сухое и теплое жилье. В середине и чуть ближе к выходу гудело сейчас кострище, огороженное бивнями хоботарей. Их массивные высокие черепа громоздились в затылке пещеры, а шкуры, брошенные в спешке, не потеряли свой мех. У задней стены, в каменных ямах, хранились заготовки для наконечников, резцов, ножей и проколок. Это был костехран.

За костехраном таилось высокое и узкое каменное дупло, ведущее в глубь пещеры. Убейтур и Рик ступили в полутьму, полную пляшущих искр. Они долго протискивались, зажатые с боков нерушимо молчащими стенами. Спуск, еще один – и новая пещера открылась глазам Беркутов.

Она была еще меньше, чем та, наверху, а своды заставили Рика прижаться поближе к брату. Он зажмурился. Как можно отсюда – из каменного гнезда, подпирающего небо, – увидеть то, что находится внизу, в долине?

…На скальных полях паслись стада спокойно жующих оленей. Тишина и покой окружали их. Слева по склону горы взбирался мощный бык с горбатым загривком.

– Гляди! – восхищенно прошептал старший Беркут. – Это мой тур! Мой тур, давший мне охотничье имя. Я убил его у Холма Первой добычи!

Рядом с туром стоял хоботарь, чужая добыча.

– А я увижу живого хоботаря? – спросил Рик.

– Нет. За Орлиными Гнездовьями кончается мир, а хоботари ушли туда. И полосатый клыкач ушел вслед за ними. Давно, когда тряслись горы.

– И они никогда не вернутся? – почти обрадованно спросил Рик.

Убейтур покачал головой, и сразу, вслед огненному ветерку, встрепенулись бродящие на стенах олени, но, увидев, что опасность не угрожает, закинули рога на спины и разбрелись по сочным травам.

– А какой он, этот клыкач? – спросил Рик.

– Он выше вепря, длиной с матерого лося, носит гриву только на голове, и клыки у него – как бивни хоботаря! Хорошо, что его здесь нет, иначе бы он распугал все стадо.

– А хоботарь есть! – заметил Рик. – И олени.

– Хоботарь – это дичь, – рассудительно заметил охотник. – Все, что дичь, можно выдувать на стены. Хищников нельзя. И сородичей нельзя: сила убудет!

Рик не понял:

– Как это – «выдувать»?

Убейтур приставил ко рту кисть руки, свернул полой костью.

– Вот так. Сначала ищут черную и желтую глину. Потом растирают в пыль. А затем щепкой наводят лик добычи в тумане и дуют из кости желтой пылью на грудь, ноги, хвост. Но погоди, брат…

Он вдруг напрягся и осветил головней скрытое за выступом изображение.

И замер непрошеный род… Прямо на него смотрел Дух!

Зверолик! Круглые, как у филина, очи… Вот и тяжелые оленьи рога придавили голову. Дух стоял на полусогнутых задних ногах, чуть выставив вперед поджатые передние лапы. Сквозь шкуру был виден хребет и широко очерченные ребра. Туловище заканчивалось хвостом жеребенка.

– Уйдем отсюда! – прошептал охваченный тревогой Рик.

Дух провожал их до тайного выхода. Набравшись храбрости, Рик оглянулся. Странным и печальным взором следил за ним зверолик. Дурное предчувствие сжало сердце.

Эти глаза… Круглые и вопрошающие. Они знали такое, что никогда не дано было узнать Рику.

– Мы будем кормить его, – сказал Убейтур, когда впереди засветлела большая пещера. – Он будет защищать нас, как защищал когда-то другой род!

И в подтверждение он рассек свое запястье об острый скол камня, подождал, когда кровь окрасит всю ладонь полностью, и прижал кисть к стене. Яркий след пятерни навсегда остался в темной каменной толще.

…Ночью душа Рика бродила по темным закоулкам пещеры и никак не могла выбраться к свету. Багровый отпечаток обрел плоть и преследовал его повсюду. Рик задыхался, заслоняясь руками, но тяжелая длань придавливала и сжимала темя. И, грустно усмехаясь, глядели на него два круглых всезнающих совиных ока, и не было в их взоре ни сожаления, ни тепла – одно лишь усталое, загадочное равнодушие.

Глава 24. Сородичи

Убейтур понял, что его разбудило: это было ржание жеребенка!

– Чун, вставай! – крикнул он в остывший воздух.

Чун завозился на шкурах, но холод заставил его спрятать пятки.

– Где теплые «ноги»? – заныл он.

Визга спросонья достала из-за пазухи теплые, мехом внутрь и похожие на гнезда, тихоступы. Чун обулся, связал сухожилки над щиколоткой и вприпрыжку поскакал к старшему брату. Хотел проскочить мимо, но Убейтур поймал его за отвислый от холода меховой рукав: «Вместе пойдем!»

Идти, однако, никуда не пришлось.

Ржание повторилось столь близко и неожиданно, что Убейтур почуял неладное. Послышались знакомый цок, треск случайно задетых ветвей, какое-то бормотание, неразличимое сверху, и… вновь жалобно призвал жеребенок.

Убейтур спустился по мелким, как прибрежная отмель, каменным волнам и глянул вниз с опасного склона.

Поперек узкой, ведущей наверх тропы стоял жеребенок, а приземистый однорукий чужак в косматой шкуре тащил его за собой, накрутив на кисть плетеный потяг. Гривохвост упирался и мотал головой, будто понимая, что спасение его – на этой суженной скалами тропе.

Чун сзади пробрался к Убейтуру и повис у него на ноге:

– Ты узнаешь его? – зашептал он в восторге. – Он обманул пустынников! Это наш, наш, он вернулся!

– Теперь уже не наш, – глухо сказал Убейтур, придерживая глупыша за шкирку. – Беги в пещеру, Чун-Ворчун.

От радости, что его назвали полным именем, глупыш даже расхрабрился.

– Но потяг-то наш! – не унимался он.

И пока Убейтур шарил впотьмах, отыскивая копье, мысль эта не выходила у него из головы. Потяг, конечно, его. И пещера его. Его и братьев. И эти поля дичи никто не занял! Не считать же родом однорукого изгоя, прячущего свое лицо?!

Он перехватил копье поплотнее и взглядом охотника смерил расстояние. Он мог убить космача в один бросок. Он прицелился в широкую, будто слившуюся с гривой жеребенка, косматую шкуру. Он вспомнил, как убегал во тьме от космача.

Что-то мягкое обхватило его ногу. Опять это был Чун!

– Не задень жеребенка, старший брат! Спрячься там, где тропа поворачивает к пещере.

– Я убью его здесь! – гневно воскликнул Убейтур. – Двоим нам не жить в Орлиных Гнездовьях! Он гнал меня, как горного козла. Я подстерегу его из засады, как вепря.

– Я останусь с тобой, – тихо просил младший брат. И от волнения засучил ногами.

И новенькие тихоступы… вдруг заскользили по пологому каменному склону. Убейтур, крикнув с досады, отбросил копье и едва успел схватить брата. С тонким визгом копье запрыгало по уступам, и в тот же миг приземистый охотник нырнул под чужого жеребенка – и там затаился. Громыхая, копье подкатилось к нему – и замерло бесполезной жердью.

Глава 25. Сердце Рика

Как горько сожалел Убейтур о своем промахе!

Но уже надо было оттаскивать Чуна в пещеру, и он поволок его за шиворот, всем сердцем чуя тяжелую поступь врага.

Едва он успел скрыться в спасительном сумраке, как скрип чужака затих у самого устья пещеры. Ловок однорукий, да и жизнь изгоем научила его – как тура! – первым бросаться на опасность.

Замерев, все четверо ждали, дрожа у потухшего кострища. Вот мелькнула тень в бледном рассвете… Космач выбрал подходящее место: за небольшим утесом, с которого просматривался вход в пещеру.

В руке космача блестел – изнанкой выскобленной шерсти – огромный, почти в его рост, копьестрел.

…Они ждали в напряженной тишине. Мелькнула тень за утесом. В воздухе просвистела стрела. Она упала, как вызов, в середину каменной челюсти, почти рядом с кострищем.

Убейтур выбрал дубину помощнее и приготовился к нападению.

…И тут раздался хохот! Ухающий, утробный хохот ночного сыча. И вслед за ним хриплый голос злорадно произнес в смерзшемся комке рассвета:

– Я жду вас, Беркуты. Выходите!

Голос показался Убейтуру знакомым… Или эхо его так изменило?

– Я жду! – повторили чуть насмешливо за утесом. – Или ты боишься, Убейтур?

И, завороженный собственным именем, шагнул Убейтур навстречу.

– Брось дубину, Беркут. Она не пригодится тебе… больше!

Убейтур вышел на каменный склон. Он не бросил дубину, но правую руку его свело судорогой.

– Все! – потребовал зычный голос, от которого мурашки побежали по спине. – И по одному.

Появились Визга и цеплявшийся за нее Чун. Последним вышел Рик. И все четверо встали лицом на восход.

Космач зашевелился, не спуская глаз с Беркутов. Очередная стрела ловко легла в жилу, и смертельный наконечник искал добычу.

– Я предупреждал тебя, Убейтур, что это поля моей дичи! – зло пробормотал Космач. – И теперь я убью тебя.

– Откуда ты знаешь мое имя?

Медвежья шкура с норами для глаз шевельнулась, будто в раздумье… И вдруг разом слетела с головы Однорукого.

– Шестипал! – вскричали трое Беркутов разом. И радость, неудержимая радость встречи с потерянным и обретенным сородичем затопила их души.

Убейтур рванулся вперед, но громовой окрик остановил его:

– Стой на месте, Беркут! Замри!

И знакомый, странный хохот раскатился вокруг.

– Прошлой ночью ты чуть не убил меня, Шестипал! – отступил назад Убейтур.

Шестипал мрачно усмехнулся, глаза его вспыхнули брезгливым огнем.

– Если бы я хотел, я бы давно убил тебя, Беркут. Я сам не знаю, что мне мешает. Напрасно ты пришел сюда и привел свой род в мою пещеру!

– Это и твой род, Шестипал!

Охотник за утесом качнул головой, словно сомневаясь:

– Я – сам себе род! Улетела моя Беркутиха… И теперь я – Косматый Гривач, и все когти сточил о скалы. Убирайтесь! Я выпущу вас живых – всех!

Он подумал немного, и звериный рыкающий хохот полился из мощного горла.

Рик придвинулся к Убейтуру поближе:

– Это не Шестипал, брат. Это злой Дух с глазами, голосом и руками… рукой Шестипала.

Убейтур в нетерпении оттолкнул Рика:

– Если бы это был Дух, он давно бы убил нас.

Он громко и раздельно, как глупышу, стал говорить, но слова его, будто стрелы, отлетали от утеса. Или эхо шутило?

– Шестипал! – не сводил с сородича глаз Убейтур. – Ты помнишь наш род, наше гнездо? Только память вернет тебя для сородичей… Видишь веселый охотничий огонь после удачной добычи? Или отмель вспомни!.. Как наши глупыши играют наперегонки с волнами. Вспомни Шепталу, родомаху Беркутов, Остронюха, Лобача, Бреха-загонщика, Смела-кремнебоя, Шмеля-шкурочеса…

Камнепадом загрохотал Шестипал:

– Большая Вода съела Беркутов, и старую родомаху не пощадила! Я был привязан к стволам, и волна забросила меня в Долину Ядозубов, а бревна разбила. И Еловник не помог – вечно молодой старец! Я видел мертвую родомаху… Беркуты – жалкий род. Они не смогли отвести беду.

– Ты был в Долине?

– Я скрывался на глыбе, запирающей Тропу Безрогого Оленя. В одну из ночей я развел огонь, раскалил нож из черного кремня и сам отсек свою руку, совсем гнилую.

– Мы ведь его слышали, когда шли к Селезням!

Откуда ни возьмись, вырвался из мощной длани жеребенок и, словно на материнский зов, поскакал в темный зев пещеры. Беркуты видели, как угрожающе приподнялся наконечник стрелы, а сам Шестипал еще больше выдвинулся из-за утеса.

– Мясо само бежит к кострищу! – заухал довольный Шестипал. – А теперь вы должны уйти. Все! Нет… – он еще больше высунулся из своего убежища. – Уходите все.

Он чуть помедлил и добавил:

– Все. Кроме девчонки!

Убейтур сжал дубину. Пальцы его побелели от напряжения.

– Шестипал, – негромко позвал он, – вспомни, кто родил тебя и где зарыта твоя пуповина!

Это была его последняя попытка. Но Однорукий примирения не принял.

– Убирайтесь! – загремело в горах. – Все убирайтесь, кроме девчонки! Она будет запекать мне оленьи желудки и мести вокруг кострища хвостом тростниковой кошки. Я жил одинцом, как старый бык. Своды не грели меня. Зато я научился управлять копьестрелом. Попробуй одной рукой, Убейтур!.. А теперь я начну свой род: род Гривача! Это самый сильный род. Убирайся, Беркут с общипанным крылом!

И короткий хохот его был похож на треск ломающихся копий.

Жеребенок вдруг повернул, зацокал к Беркутам и живой стеной заслонил их от Космача. Убейтур не упустил удачу. Навалившись всем телом на гривохвоста, он подтолкнул его к устью пещеры…

– Это мое мясо! – взревел однорукий.

А Рик неожиданно закричал – звонко и весело:

– Ты не получишь жеребенка!

Эхо раскатилось в горах и вернулось к Рику, наполнив сердце внезапной и гордой отвагой. И он понял, что ему надо сделать, пока Убейтур подбирается к утесу.

– Ты забыл свой род, мерзкий Гривач! Ты стал хищником! Старая Беркутиха проклянет тебя на Полях Небесной Дичи! Ты потерял род, а значит – душу! Ты прячешь лицо, как злобный Дух… Мы не отдадим тебе Визгу, мы не отдадим тебе жеребенка!

– Я запущу тебе камень в глотку!

– …И другая рука твоя сгниет заживо, и весь ты сгниешь, а Визга никогда не будет матерью Гривачей! Пещера Трёх Братьев никому не отдаст Визгу.

Краем глаза Рик видел, что Убейтур в прыжке от утеса. А Космач в лютой злобе совсем потерял осторожность. Рик заплясал перед пещерой, встал на карачки, изображая гривача, завыл, зарычал, изображая, что стачивает когти о стены:

– Эй, людожор! Гривач – людожор, не будет тебе сегодня оленьего желудка. Зажарь свою единственную руку!

Несколько камней скатилось вниз от рычания разъяренного Космача. И стало вдруг так тихо, что тонкий свист летящей стрелы услышали все. Казалось, стрела повисла в воздухе, выбирая тропу, – и устремилась в грудь Визги.

– Вот вам матерь! – выдохнул Космач.

А Визга, с широко раскрытыми глазами, вдруг оттолкнула от себя Чуна и, словно завороженная, шагнула вперед. Сзади был обрыв – отступать было некуда.

В одно очень короткое мгновение Рик увидел… Он узнал эти зрачки, круглые, принимающие неизбежность, – зрачки Духа из нижней пещеры. Неведомая Рику сила подняла его – в ярости и отчаянии – и бросила на грудь Визги. Едва успел он расправить крылья, обняв ее в последнем полете, как стрела уже жадно всхрапнула между лопаток, входя по ладонь в сердце. Ноги Рика отяжелели, и он медленно стал оседать, широко раскрыв рот… Он протянул руку и неумело, с прощальной тоской прикрыл шрам от ожога. Шрам, так его раздражавший. Еще он увидел небо и Беркутиху с белыми губами и услышал дальний клекот сородичей и сокрушительный хруст от метко запущенной дубины.

Убейтур в последний раз накрыл брата руками-крыльями. Потом он снял с Рика налобник с серым пером.

– Ты – настоящий охотник, Дымарик, – назвал он Рика полным именем. – Ступай к Беркутихе. Скажи…

Он не договорил, оставив Чуна и Визгу оплакивать брата. По узкой тропе он спустился туда, где лежало оброненное на рассвете копье и с перебитым хребтом стонал поверженный с утеса Однорукий Космач.

Убейтур встал над ним. Тот был еще жив, но не мог сдвинуться с места. Взгляд его уперся в тихоступы охотника.

– Вы все равно сдохнете! – прохрипел Космач в неутолимой злобе. И кривыми, действительно сточенными ногтями единственной руки заскреб к подошвам Беркута.

«Лучше смерть, чем это. Чужерод, совсем чужерод. Нет, не чужерод. Зверь!» Под ним хрипел, извиваясь и чернея косматой головой, бывший сородич.

– Нет, Шестипал, – сказал Убейтур, стараясь подавить в себе ненужную и позднюю жалость. – Мы выживем. Назло тебе, назло холоду и трижды назло голоду! Мы выживем – назло всем хищникам, четвероногим и двуногим, облавно взятым! Мы выживем, потому что там, в новых зимах и травостоях, я вижу встающих на крыло птенцов – потомков рода Беркута! И я не позволю убить их жизнь – она только начинается.

Он бросил на тело Космача обломки стрелы, поразившей Рика. Чтобы и там, в Верхних Кочевьях, душа его не нашла покоя.

Об авторе этой книги

Надежда Викторовна Петраковская родилась в 1954 году в Новосибирске, но уже в отрочестве с ним распрощалась – и судьбой ее стали Донбасс, а потом Крым.

«Я окончила Литературный институт им. А. М. Горького, освоила череду профессий, издала пару книг, печаталась в донецкой периодике. Но что-то постоянно жило во мне и томило душу, – пишет автор. – Это была юношеская мечта стать археологом. Пусть в свое время мама не пустила на раскопки, но кто мог запретить мне „побег в прошлое“, если прошлое было уже рядом, практически за дверью?! На второй день новоселья в Крыму я побывала в пещере Киик-Коба. Это одна из раннепалеотических стоянок пещерного человека. В двадцатые годы двадцатого века здесь были обнаружены останки неандертальцев и кремневые орудия труда. Маленький осколочек кремня с научного объекта с тех пор стал моим талисманом.

Единственное мое звание – лауреат шестого Международного литературного конкурса им. С. Михалкова. Самое дорогое и престижное. Потому что неожиданное».

В книге «Пещера трёх братьев» Надежда Петраковская погружает читателя в пространство Мезолита – маленькой переходной эпохи первобытного человечества. Это школа уже не младшая, но еще – не старшая. Это – средняя школа каменного века. Расцвет искусства, появление новых ремесел, орудий труда и орудий защиты. Но главное – построение новых отношений между людьми. Род перестал быть замкнутым ядром той эпохи.

Стихийное бедствие погубило почти весь род Беркута. От сильного и большого племени остались только три брата разного возраста, которым предстоит впервые одним пробраться опасными тропами в свои родовые земли и пещеры, чтобы начать все сначала. Они еще не знают, что самые страшные враги – это не те, что имеют клыки и когти. И не те, что насылают жажду и холод. Им только предстоит узнать, что настоящие друзья могут отыскаться там, где меньше всего этого ожидаешь.

О художнике этой книги

Ольга Ромуальдовна Ионайтис родилась 1 ноября 1965 г. Она закончила Мытищинскую художественную школу и Московский полиграфический институт, курс Дмитрия Спиридоновича Бисти. Первой работой Ольги Ионайтис стала авторская «Книжка про котов». С 1996 года она – член Московского союза художников и Союза художников России, с 2012 года – председатель Художественного совета Ассоциации художников города Мытищи. Ольга участвует в республиканских, городских и международных художественных выставках; она оформила более 150 книг для детей и взрослых, делает иллюстрации для журналов «Детская роман-газета» и «Мурзилка», сотрудничает с издательствами: «Детская литература», «Малыш», «АСТ», «Лабиринт», «Верже», «Махаон», «Росмэн», «Эксмо» и многими другими. Кроме отечественных издательств Ольга Ромуальдовна сотрудничает с издательствами Южной Кореи и Франции. Помимо книжной иллюстрации она делает станковые графические серии для детей и взрослых, которые издаются в виде открыток и большими тиражами расходятся по всему миру. Её работы находятся в музеях и частных коллекциях России и за рубежом (Германия, США, Южная Корея и др.).

С 2001 года Ольга Ионайтис активно занимается пропагандой искусства российской книжной иллюстрации в России и за рубежом, организует многочисленные выставки, встречи с художниками и мастер-классы, входит в жюри конкурсов детского рисунка, помогает в работе Совету по детской книге России и рецензирует дипломников в Московском государственном университете печати им. Ивана Фёдорова.

У Ольги Ромуальдовны есть награды и медали за вклад в развитие культуры, благодарственные письма от российских и иностранных культурных и научных центров, посольств и представительств, почетные грамоты и дипломы. Но, несмотря на звания и регалии, Ольга Ионайтис всегда с радостью берется за новые проекты, помогает продвигать интересные идеи и книги. Таким необычным проектом стала книга лауреата Международного литературного конкурса им. Сергея Михалкова «Пещера трёх братьев», где с пониманием и точностью создано пространство каменного века. Это темное время у Ольги Ионтайтис выглядит реалистично и узнаваемо, читатель обязательно оценит легкий юмор иллюстраций, их внутренний свет и в то же время абсолютную точность одежды, орудий труда, а также достоверность росписи пещер.

Сноски

1

Сши́вник – обувь из двух продолговатых шкурок норки.

2

Се́рна – горный козел.

3

Запло́т – невысокая плотина, преграда.

4

Легкосту́п – легкая летняя обувь (прообраз лаптей).

5

Остро́га – специальное орудие для ловли рыбы.

Content

Надежда Петраковская
Пещера Трёх Братьев

О Конкурсе

Пещера Трёх Братьев Историко-приключенческая повесть

Глава 1. Гибель рода Беркута

Глава 2. Одни

Глава 3. К зимним зимовьям

Глава 4. Добыча

Глава 5. В долине Ядозубов

Глава 6. Спасение

Глава 7. Встреча

Глава 8. Похищение

Глава 9. Как спасти Рика

Глава 10. Новое имя

Глава 11. Неожиданное препятствие

Глава 12. Испытание

Глава 13. Что могут водяные крысы

Глава 14. Опасность не миновала

Глава 15. Встреча на тропе

Глава 16. Вместе

Глава 17. У кострища

Глава 18. Живая добыча

Глава 19. Смерть предка

Глава 20. Враги

Глава 21. Схватка в долине

Глава 22. Снова вместе

Глава 23. В орлиных гнездовьях

Глава 24. Сородичи

Глава 25. Сердце Рика

Об авторе этой книги

О художнике этой книги

Сноски