Александр Столяров

Неправильная сказка

Рассказы

© Столяров А. Н., наследники, 2019

© Составление, оформление. АО «Издательство „Детская литература“», 2019

Любовь – не картошка

Душа стояла на цыпочках посреди комнаты совершенно голая. Человек наводил в квартире порядок: он уже вымыл окна, протёр пыль и теперь мыл пол.

– Замёрзла? – спросил человек Душу, достал из шкафа рубашку, брюки, подумал и взял ещё пиджак. – Какая же ты нелепая в пиджаке, – сказал человек. – Хочешь чая?

Душа чая не хотела, но согласно кивнула.

– Скучно со мной? – спросил человек и поставил чайник на плиту. – Конечно, я не художник, не поэт, не композитор. Хочешь, послушаем радио?

По радио передавали метеосводку.

– Скоро зима, – сказал человек. – А тут ты… Может, ты не моя? Может, ты ошиблась?

– Твоя, – сказала Душа и запела.

– Тсс… – сказал человек. – Соседей разбудишь. Пей чай.

Душа замолчала.

«Что же мне с ней делать? – подумал человек. – Увидят друзья или знакомые – обсмеют. Была бы уродиной, мне бы сочувствовали, а тут – обзавидуются».

– Хочешь, я постригусь наголо? – спросила Душа.

Человек посмотрел на неё и вздохнул:

– Надо завтра картошки купить, два мешка, – сказал человек и стал считать в кошельке деньги.

Душа молча пила чай.

А человек вдруг вспомнил, как отец привозил на мотоцикле в коляске картошку в мешках из грубой холстины. Мама улыбалась, отец смеялся, и в доме становилось светло от этой простой радости. Отец ссыпал картошку в деревянные ящики и говорил: «Ну вот, картошка есть, перезимуем».

А человек, тогда он был ещё маленьким, повторял:

– Катошка есть, пеезимуем.

Букву «р» он не выговаривал.

Однажды отец умер. В начале зимы, накануне святого Николая.

– Я видела твоего отца, – вдруг сказала Душа, – он в раю.

Человек посмотрел на неё и не поверил:

– Что он там делает, картошку доедает?

– Нет, картошку там не едят. Его душе хватает твоей любви.

– Как это?

– Вот сейчас ты вспомнил о нём, и его душа засветилась, а когда ты забываешь…

– Ладно, давай спать, – сказал человек. – Завтра купим картошки, – и зевнул. – Как-нибудь перезимуем.

Во сне человек увидел рождественскую ёлку, украшенную лампочками, они мерцали, как души в раю. Потом он увидел отца. Отец смотрел на него с любовью. Человек заплакал во сне, а Душа его улыбнулась.

Мальчик

Мама ушла. Мальчик сидел на стуле перед пустым окном и всхлипывал: «Милая мамочка, вернись, пожалуйста, мне без тебя скучно!» Мама ушла тайком. Навсегда. Отец ходил по комнате, растерянно разводил руками, иногда выдыхал из себя воздух, как троллейбус, открывающий двери пассажирам. Потом зазвенел мелочью, пересчитывая деньги.

– Я в магазин, – сказал отец, – хочешь, пойдём со мной?

Не дождавшись ответа, он хлопнул дверью.

«Милая мамочка, за что ты меня бросила? Разве я такой плохой, мамочка? Если папка плохой, бросай только его, а меня возьми с собой. Я буду хорошим, мамочка, вернись, пожалуйста! Забери меня отсюда, ну пожалуйста, пожалуйста!..»

Звякнул ключ в замке. Но мальчик не побежал к двери, а, глядя в пустое окно, исступлённо зашептал:

– Мамочка, вернись… мамочка, вернись… мамочка, вернись… мамочка, вернись… мамочка, вернись… мамочка вернись!..

Дверь открылась, мальчик осторожно повернул голову.

– Я купил тебе пластилин, – сказал отец, снимая пальто.

Мальчик отвернулся. Отец достал из карманов бутылку вина и пакет.

– Сейчас котлет нажарим. – Он прошёл к окну и положил на подоконник коробку с пластилином. – Вот. Хочешь кушать?

Мальчик замотал головой.

– Надо поесть, а то ещё умрём от голода.

А мальчик вдруг понял, что ему очень хочется умереть от голода. Когда он умрёт, на его похороны придёт мама (на похороны нельзя не приходить!) и будет плакать. И папка будет плакать, они даже обнимутся от горя. А мальчик будет лежать в гробу мёртвый и тоже плакать, но от счастья.

Отец нажарил котлет, налил вина себе и полстакана мальчику.

– Мы мужчины, – сказал отец и поставил на подоконник стаканы и сковородку с котлетами, – мужчины должны терпеть.

Вино было противным, но мальчик выпил, потому что он мужчина и должен терпеть.

– Фух… – выдохнул отец и взял в руки коробку. – Это пластилин. Из него можно сделать всё, что хочешь.

Мальчик посмотрел на отца, и тот почувствовал себя обманщиком: из пластилина нельзя сделать мать.

– Хочешь, я вылеплю лошадь, гнедую?

Отец выбрал коричневый пластилин и стал разминать его в руках. А мальчик впервые заметил, что руки у отца худые, с тонкими, почти женскими пальцами.

– У лошади мосластые ноги, очень крепкие, тяжёлый круп, задние ноги вначале сильные, потом утончаются, но копыта широкие, прочные. Шея длинная, изящная и морда, смотри, какая красивая морда. И глаза…

Ночью отец выл, а мальчик лежал рядом и молчал от страха, а потом устал бояться и заснул. Утром отец разбудил его.

– Я на работу, ненадолго, я вернусь, хорошо? А ты спи, спи, я вернусь.

Когда мальчик проснулся, в окно светило солнце. От его тепла лошадь на подоконнике размякла и опустилась на колени. Мальчик открыл коробку с пластилином и стал лепить мир. В нём были мужчины и женщины, дети и старики, деревья и дома, слоны, верблюды, кошки, собаки и даже одна парикмахерская с парикмахершей. В этом мире люди влюблялись, женились, у них появлялись дети, они вырастали и уходили на вой ну, но никогда не умирали. Случалось, кому-нибудь отрывало пушечным ядром руку или ногу, или даже голову, друзья и родные оплакивали героя, но он вскоре воскресал. Потому что мальчик лепил новую руку или ногу, или даже голову, а на грудь – ленту с орденом, отчего вчерашний герой становился только красивее.

– Ах, какая тонкая работа! Ты, наверное, станешь скульптором или ювелиром, – восхищались гости отца. – И как много всего, целый подоконник! Молодец!

Мальчик хотел рассказать им об этом своём мире, о том, что в нём влюбляются навсегда, никто никогда не предаёт, не лжёт, не ворует, не ссорится, а офицеры и солдаты воюющих армий с удовольствием ходят в одну парикмахерскую. Но взрослые спешили к столу. Там они пили, закусывали и пели песни о любви и о родине. А мальчик, слушая их песни, вдруг почувствовал, что все они кем-то брошены. От невыносимой тяжести в душе они собираются вместе и пьют вино. От вина и оттого, что они вместе, сердца их наполняются любовью, и тогда даже грустные песни приносят радость.

Мальчик вырос. Он не стал ни скульптором, ни ювелиром. Он решил стать писателем. Пластилиновый мир на подоконнике он оставил потому, что стал взрослым, а взрослому стыдно играть в пластилиновых солдатиков. И это было его первое предательство. Потом мальчик понял, что предавать – это в природе человеков. Он стал, как все, мучиться своими предательствами, терпеть, прощать и ждать прощения.

Его книги не покупали.

– Всё это сказки, – говорили ему, – в ваших книгах влюбляются навсегда, не лгут, не убивают, не воруют, не ссорятся. Читателю это неинтересно, потому что так не бывает.

«Бывает, – думал он, но не говорил ничего, – зачем убеждать человеков в том, что они и сами знают. Такой мир есть, но мы бросили его, и сознаться в этом нам стыдно».

Мальчик, хотя он уже и не мальчик, будем называть его писателем, хотя какой же он писатель – его никто не издавал, зарабатывал на жизнь чем придётся: помогал тем и этим и только по ночам продолжал писать свои книги. По воскресеньям он ходил в церковь. Он сам однажды понял, что тот, брошенный им, пластилиновый мир он не выдумал, он существует на самом деле, там – наверху. И он молился, нет, не Богу, он молился своему настоящему пластилиновому миру. И все вокруг, он это видел, тоже молились этому миру, потому что он был, если не на подоконнике, то в душе у каждого.

Вот так мальчик прожил свою жизнь, состарился, и однажды к нему пришёл ангел.

– Пойдём, – сказал ангел.

– Куда? – спросил мальчик.

– В магазин, купим тебе пластилин.

Они купили самый лучший пластилин. В коробке были все цвета, и они никогда не кончались. Какая-то волшебная коробка.

– А теперь закрой глаза, – сказал ангел.

Мальчик закрыл.

– Открой.

Мальчик открыл глаза и не увидел ничего. Мир вокруг был пустой, как окно в детстве. Мальчик открыл коробку и вылепил из пластилина маму. Она ожила и обняла его.

«Значит, отец не обманул», – подумал мальчик и вылепил отца. Отец улыбнулся сыну, обнял жену, и они вдвоём расплакались от счастья. А мальчик, чтобы они не скучали, вылепил им друзей, деревья и дома, гнедую лошадь, слона и верблюдов, собаку, кошку и птицу и даже одну парикмахерскую с парикмахершей.

Принцесса и карандаш

Карандаш нарисовал принцессу. Очень хорошенькую. В длинном платье и с маленькой короной на голове.

– Благодарю, – сказала принцесса. – Я назначаю Вас придворным художником, – и вдруг рассмеялась: – Придворный художник без двора!

Карандаш нарисовал замок с крепостными стенами, башенками и двумя пушками у ворот.

– Какой Вы смешной, – сказала принцесса. – Двор – это вовсе не каменные стены. Двор – это фрейлины, учитель танцев, садовник наконец.

Карандаш всё исполнил, а чтобы садовник не сидел без дела, он нарисовал сад, в нём – пруд, в пруду – пару лебедей.

– Какая прелесть! – сказала принцесса. – Нарисуйте мне булочку, я иду кормить птиц. Я просила булочку, а не буханку. Ну ладно, ступайте, Вы мне пока что не нужны.

Буханка вместо булочки получилась потому, что грифель стёрся, и карандаш пошёл к точилке. Точилка была старой и громоздкой дамой, сейчас таких не делают. Она была намертво прикручена к столу, вся из металла, чтобы заточить карандаш, надо было нажать на блестящие никелированные ушки сверху, вставить карандаш внутрь и крутить ручку. При этом она противно визжала. Вот такая инструкция к уже не существующей точилке.

– Пришёл, – сказала точилка. – Ну и кого ты нарисовал? Фантазию? Что ещё взбредёт в её маленькую голову? А ты трать, трать на неё свой талант. И-и-и-их! За что я тебя терплю? Стань реалистом: нарисуй меня.

Но уже заточенный карандаш спешил обратно, торопился к принцессе, ведь он её придворный художник. Торопился не зря. Принцесса ждала его на краю сада.

– Куда же Вы пропали? Мне скучно. Почему вокруг нет гор, леса, облаков? Хочу реку. В ней есть рыба? А где поля? Трудолюбивые крестьяне? Деревушка? И церковь на холме.

И карандаш рисовал заснеженные горы вдали, густой лес внизу, оленя на опушке, мост через реку, задремавшего на лодке в камышах рыбака с удочкой, в поле – коров с колокольчиками, в небе – птиц. Иногда он исчезал ненадолго и возвращался опять аккуратно заточенный, готовый исполнить любой каприз.

– Какой Вы стали маленький, – сказала однажды принцесса, – а я всегда считала Вас большим художником.

Старуха точилка уже не ругалась, а только вздыхала:

– И-и-и-их! Она-то будет жить вечно. А ты? Ещё одна заточка – и всё. Вот что, не приходи ко мне больше, не хочу брать грех на душу.

– Мне одиноко без Вас, мой милый маленький придворный художник. Может быть, это любовь? Странно. Что это Вы там рисуете? Кто это скачет на белой лошади? Нарисуйте-ка мне подзорную трубу. Ну вот. Теперь я вижу – это… это… это принц! Прекрасный принц, и он скачет сюда. Что же это я? Господин придворный художник, что это со мной? Немедленно нарисуйте на краю этого поля маки и васильки, я буду собирать полевые цветы, нет, лучше нарисуйте венок мне на голову, да, венок из полевых цветов, а в руки – Библию, ну, рисуйте же, рисуйте скорее, я буду смиренно читать Библию, и нарисуйте маленькую беленькую собачку, принцесса без маленькой белой собачки… Ах, поздно, он заметил меня… Ступайте, ступайте пока.

– Ну, вот и всё, художник, – сказала точилка карандашу. – Исписался. И ради чего? Сказки дурацкие. Что это ты там ещё мазюкаешь? Это ещё кто? Я, что ли? Хм. Похожа. Ну, так и быть, последний раз заточу тебя – и всё, больше не проси.

– И-и-и-их! – завизжала точилка. И карандаша не стало: сточился весь, до конца.

– Эй, художник, ты где? Ты чего? И-и-их!

Этой точилки уже нет. Я бы не вспомнил о ней, но вчера среди старых бумаг нашёл неоконченный рисунок: стол, а на нём точилка для карандашей с никелированными ушками. Недостаёт ручки, но это не важно, сейчас всё равно таких уже не делают.

Бог, весна и парикмахерша

Это как безответная любовь – на последние деньги пойти в парикмахерскую.

– Здрасте, пострижёте?

– Конечно, как желаете?

– Что?

– Как вас постричь?

От её обходительности холодеет внутри: вдруг не хватит денег расплатиться?

– Подкоротить, и всё.

– Хорошо.

– И без одеколона.

– А его у нас и нет, – улыбается парикмахерша.

Это самая дешёвая в мире парикмахерская. Ещё в прошлом году вывеска была написана от руки, сменили на простенькую. Всего одно кресло у окна, голубой масляной краской выкрашенные стены, радиоточка. Так уже было, в детстве. Перед началом учебного года отец вёл меня в парикмахерскую. Мастер оставлял только чубчик, всё остальное состригал машинкой наголо и удивлялся моей шишке на затылке.

– Это математическая шишка, – говорил отец. – У меня такая же.

Он курил «Беломор» прямо в зале. В детстве это не было запрещено.

– Способный мальчик? – спрашивал мастер.

Я не давал отцу поводов гордиться мной. Ещё в первом классе учительница сказала нам, что старшим надо уступать. В тот же день, вечером, отец послал меня в булочную за хлебом. Все в очереди были старше меня. Я был наивен и ничуть не изменился. Разве что выросли волосы в ушах, но парикмахерша лихо состригает их. Приятно прикосновение жужжащей машинки.

Однажды, мне было двенадцать лет, меня стригла молоденькая практикантка. У неё была большая мягкая грудь, она касалась ею моих плеч. Была весна, май, тепло, на ней лёгкий халатик. Я был готов стричься каждый день. Тем более что стоило это всего пятнадцать копеек. Мне скоро пятьдесят или сорок девять, неизвестно и уже не важно. Отца уже нет. Если бы он и был жив, у него по-прежнему нет поводов, чтобы гордиться мной. Мне стыдно от безденежья. Отсутствие денег – свидетельство моей ненужности миру. Я написал несколько книг, снял почти полсотни документальных фильмов, поставил четыре неплохих спектакля. Всё это не принесло мне ни денег, ни славы. Судьба выбирает одного из тысячи, я не из них. Я завидую избранным и ничего не предпринимаю, чтобы изменить своё положение. Я стал ленив. Было время, когда я без устали снимал, ставил, писал и верил, что это нужно зрителям, читателям, друзьям. В юности у меня были друзья. Они умерли.

Чтобы не расплакаться, рассказываю парикмахерше об отце. Он был военный, в сапогах, у него была кожаная пахучая портупея и кобура с настоящим пистолетом. Моя мать сбежала от отца, но он знал, что нужен стране. Я стране не нужен, но и мне не нужна страна. Мне нужна вот эта дешёвая парикмахерская, эта полная парикмахерша, у которой дом в Буче, куры, гуси и поросята, а здесь она ради пенсии; эта весна, цветущие вишни и мои воспоминания. Я нерешителен с детьми, робею перед Юлией, мне стыдно перед знакомыми. Я ничего не могу поправить ни в их, ни в своей судьбе, а слов нежности у меня недостаёт: я даже не способен признаться им в любви. Всё казалось, что стану большим и тогда… Но вот скоро пятьдесят или уже пятьдесят?

Парикмахерша барабанит расчёской по моей голове.

– Какие у вас нежные руки, – говорю я.

– Неправда, – смеясь, говорит она. – У меня жёсткие руки, мне все жалуются, а я не могу иначе, мне важно почувствовать чужую голову, я так лучше работаю.

– А мне нравится, – говорю я и краснею.

Отчего я всё время вру? От нежелания обидеть. Получается нелепо: глупцов хвалю за ум, бездарных – за талант, кривоногих – за изысканность фигуры. Но ведь это не важно. А что же важно? Бог? Нет, нет, нет! Бог – это тоже не важно, это даже смешно – определять важность Бога. И то, что у меня нет денег, – наплевать. Важно, очень важно то, что, может быть, с этой весной, а может, от стыда за подлые ночные мысли, сегодня утром очнулась душа, обрадовалась и замерла от восхищения перед цветущими вишнями, парикмахерской и парикмахершей.

Воспоминания о первом велосипеде

Вспомнить, потом записать – убить прошлое. Стать человеком без прошлого. Когда всё записано, отделить бытие от литературы никто не сможет.

Но я ещё о многом не написал. Например, о явлении мне Богородицы; о том, как я искал сокровища Чингисхана; как играл за сборную Советского Союза по хоккею… И не напишу. Воспоминания эти исключительные, их придётся доказывать. Зачем? Другое дело – как у всех. Так, какой-нибудь пустячок. Первый велосипед, к примеру. Его купил мне мой сосед Вовка Колесников. Он был старше меня лет на восемь, не больше.

– Санька, возьми у отца червонец, я сам куплю тебе велосипед.

Новый «Орлёнок» стоил сорок девять руб лей. Он сиял никелированными крыльями в витрине магазина «Спорттовары» на углу Коперника и проспекта Ленина. Нет, о нём я даже не мечтал. Десять руб лей на велосипед отец выдал мне, не расспрашивая. Вовка сунул червонец в задний карман польских джинсов и ушёл насвистывая.

Было утро воскресенья. Я ждал весь день; я сидел на лавке перед домом со старушками и болтал ногами; я отказался от обеда; я уговорил пацанов играть в футбол во дворе, а не на стадионе; я даже увлёкся игрой и в азарте почти забыл о Вовке. Двоечник. Его выгнали из школы после восьмого класса, учился в ПТУ, числился в комнате милиции. Не помню, сомневался ли я в нём? Скорее всего – нет. В свои десять лет я верил всем.

Уже в сумерках Вовка появился в нашем дворе. В левой руке сигарета, правой он ловко катил велосипед. Я первым увидел его, бросил игру и побежал навстречу своему счастью – велосипеду. У него не было крыльев, тормозов, седло было порвано, но это был МОЙ ПЕРВЫЙ ВЕЛОСИПЕД! Как горд был Вовка! От него пахло вином, и он тоже был счастлив. Я наматывал круги по двору, а Вовка…

Когда отец позвал меня домой, его уже не было. А может, и был, просто я забыл о нём? А вот сейчас вспомнил. Вовка, где ты?

Дерево

– Пойдём спать, – просит Матвей.

– А Соня?

– У Сони сонапсина.

Мы оставляем Соню, Юльку и под сонатину Клементи поднимаемся на второй этаж. Идём в темноте, взявшись за руки, мы – бесстрашные мужчины. Но в детской я зажигаю настольную лампу и умиляюсь растопыренным пальчикам на ножках Матвея. Наши ноги такие разные. У меня скрюченные от вечно тесной в детстве и юности обуви пальцы, а тут… Мой сын – свободный человек.

– Расскажи про жука, который был деревом, – говорит он, забираясь под одеяло.

– Жил-был жук. Жужжал – что хотел, ел – когда хотел, летел – куда хотел. Однажды утром он проснулся, расправил крылья и не смог взлететь. Его задние лапы вросли в землю, его руки превратились в ветви, а на них появились зелёные листья. Вот так жук стал…

– Деревом, – подхватывает Матвей. – А теперь расскажи про жука, который…

– Подожди. Это только начало. Появилась компания жуков, его приятелей.

«Эй, смотрите, новое дерево!» – крикнул один из них.

«Свеженькое», – сказал другой.

И все они стали есть его листья.

«Друзья! – закричал жук, который стал деревом. – Я тоже жук, я совсем не дерево!»

Но они не поняли его, ведь он кричал на деревянном языке. Для жуков это был всего лишь шелест листвы. Компания скоро на елась и улетела, а жук остался один. Впрочем, не совсем один. Вокруг тоже были деревья.

«Здравствуй, новое дерево», – сказали они.

«Я не дерево, я – жук: жужжу – что хочу, ем – когда хочу, лечу – куда хочу».

Деревья вокруг тихо засмеялись всеми своими листьями. Незаметно пошёл дождь, была осень, дождь был долгий – до ночи. Но когда он кончился, с листьев жука ещё долго падали капли. Жук плакал. Плакал, плакал и заснул.

Утром вышло солнце. Жук проснулся и подумал: «Какой ужасный сон мне приснился. Во сне я был деревом». Но подул холодный ветер, больно обрывая листья, и жук понял, что это не сон. Ах, ему захотелось стать хотя бы листочком, чтобы полететь куда-нибудь! Но он был всего лишь деревом.

«Доброе утро», – прошелестели деревья вокруг.

«Здрасте, – сказал жук, – я жук».

И деревья засмеялись.

«Вы не знаете, что значит быть жуком. Вы привязаны к земле, а я жук: жужжу – что хочу, ем – когда хочу, лечу – куда хочу».

«Как удивительно», – сказали деревья. Они ему не поверили.

И жук больше с ними не разговаривал.

Все листья на нём облетели. Однажды пошёл снег. Жук стоял голый, но ему не было холодно. Он заснул. Зимой засыпают все деревья.

А весной он проснулся. На нём, как и на всех деревьях, проклюнулись молодые листочки, его корни пили влагу из земли, на его ветвях птицы свили гнёзда. Иногда прилетали жуки, но наш жук уже не узнавал их. Он забыл, что был жуком. Он стал деревом: радовался солнцу, тёплому дождю, ветру и облакам и был счастлив, если в его тени отдыхал уставший путник.

Именем книжного короля!

Вадиму Романенко

– Это единственный монарх, который сам выбирает себе подданных, – сказал я.

– Я, я его верноподданная! – воскликнула Соня. – Я почти всего Достоевского прочла, я, может быть, даже фрейлина Его Королевского Величества, я написала два, нет, уже три рассказа. Да-да, я – Соня Столярова, фрейлина Книжного Короля!

– А как же Матвей, он вообще не читает?

– Ну что Матвей, Матвей – плебей. – И Соня вздохнула.

– Соня, искать смысл в рифмах – признак графомании. А графоманы – холуи Книжного Короля.

– А ты кто? – вдруг спросила Соня.

– Кто я? – Я пожал плечами.

– Ты награждён орденом Нестора Летописца, ты – кавалер ордена, ты, ты, ты… ты – Его Тайный Советник, ты в свите короля, и я горжусь тобой. – Соня обняла меня так крепко, что во мне что-то хрустнуло.

– А что, если Книжный Король умер? – сказал я. – А мы продолжаем служить Ему: читать, писать, прославлять Его. Мы ведь даже не знаем, как Его зовут.

– Нет-нет! – воскликнула Соня. – Он не умер, он в изгнании, скрывается от невежд. А наш Матвей – разведчик Его Величества Книжного Короля, только он сам ещё не знает об этом.

– Я ценю твоё великодушие, Соня.

– Это великая тайна! Враги Книжного Короля мечтают, чтобы никто в мире не читал и не писал книг, но мы не позволим. Я сама буду читать Матвею. Сегодня же и начну. Хочешь, я прочту ему все твои сказки?

– Но ты их сама ещё не читала.

– Да, это было предательством с моей стороны, интриги двора, я же фрейлина, но я раскаиваюсь.

– Я не уверен, что мои сказки понравятся тебе, тем более Матвею.

– Они понравятся, понравятся, ты же наш папа.

– Значит, тебе всё равно, как они написаны?

– Ты не можешь написать плохо, потому что мы тебя любим.

– Разве этого достаточно?

– Нет, ещё человек не может написать плохо, если он любит.

– Но все кого-то любят.

– Все-все?

– Все-все.

– Значит, все должны читать и писать, писать и читать. Именем Книжного Короля: всем-всем читать и писать!

Как я выдумал сказку

– Жили-были девочка Соня и мальчик Матвей.

– Нет, нет! – почти хором кричат Соня и Матвей. – Не хотим о нас!

– А о ком?

– О бабочке, – говорит Соня.

– О мотыльке, – говорит Матвей.

– Хорошо. Жил-был мотылёк. Однажды он влетел через открытую форточку в дом и стал летать по комнатам. В одной комнате на стене висела рамочка. Просто рамочка. В неё ещё не успели вставить картину, и мотылёк сел на стену внутри рамочки. Может, он решил, что это форточка, не знаю. Но тут пришли гости. Они увидели мотылька внутри рамочки и воскликнули: «Ах, какая прекрасная картина!» Потом ушли выпивать и закусывать. А рамочка сказала мотыльку:

– Спасибо большое.

– За что? – спросил мотылёк.

– За то, что волею Божьей вы оказались внутри меня. Мы с вами чудесная пара. Вы же слышали, как все восхищались нами. Не улетайте, пожалуйста.

– Хорошо, – сказал мотылёк. – Но давайте хотя бы познакомимся.

Весь день они разговаривали и очень понравились друг другу. Вечером, когда гости уходили, они опять остановились возле них.

– Удивительная, прекрасная, чудесная картина. Настоящий мотылёк внутри рамочки. В ней нет никакой искусственности. Он приклеен или пришпилен?

– Нет, сам сел.

– Пришпильте или приклейте, будет очень красиво.

– Ну, мне пора, – сказал мотылёк, когда ушли гости. – Прощайте.

– Вы покидаете меня навсегда? – спросила рамочка.

– Навсегда, – сказал мотылёк и улетел.

– Прощайте, – прошептала рамочка.

А мотылёк прилетел к себе домой, выпил чаю, лёг в постель и запел свою любимую песню: «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю…»

– Не хочу песню, – говорит Соня.

– А я думал, ты спишь. Матвей уснул. Закрывай глаза.

– Мотылёк вернулся к рамочке? – спрашивает Соня.

– Конечно. На следующий день мотылёк порхал по саду, садился то на розы, то на хризантемы, но к вечеру вспомнил о рамочке. Он влетел в дом, в ту комнату, где висела на стене рамочка, и не увидел её. Тогда он посмотрел вниз и обнаружил на полу разломанные кусочки дерева. Это и была рамочка. Она не вынесла разлуки с мотыльком, бросилась вниз и разбилась. А мотылёк вернулся домой и лёг спать. «Баю-баюшки-баю…»

Соня засыпает.

– Надо же, какая мелодрама получилась, – говорю я сам себе.

– Что, что, что? – спрашивает Соня сквозь сон.

Утром я заметил разбитую рамочку на полу и ржавый, согнувшийся от горя гвоздь в стене.

Летающий дом

Дом тосковал. Я понял это не сразу.

Он скрипел половицами, скулил дверьми, хлопал ставнями.

Дом тосковал по небу. От полётов его удерживала моя бессонница.

Сон покинул меня недавно.

Я бродил по дому и вспоминал о прожитом счастье.

Вот гостиная: камин с двумя дорическими пилястрами проектировал я, он поначалу дымил, и его трижды перекладывали.

Как хорошо было прийти с мороза, уложить в него поленья: снизу липовые или сосновые, сверху берёзовые и дубовые – и дремать в тепле.

Гостевая – сделана для Юлькиной бабушки Лидии Ефимовны.

Книжные шкафы, стол, стул, диван.

Тяжёлая настольная лампа мне досталась в наследство от брата.

После смерти бабушки дети полюбили здесь читать и делать уроки.

Первое солнце приходит сюда: восток.

Ванная комната – в ней родился Матвей. Юля лежала и стонала в воде, Соня плакала, сидя напротив. Акушерка подбадривала нас.

Я держал Юльку за руку. В одиннадцать с чем-то родился Матвей.

Помню дрожащие руки акушерки. Потом все трое: Юля, Матвей и Соня – уснули в гостиной.

Я был счастлив в ту ночь.

Столовая: здесь перед едой я читаю «Отче Наш…».

За этим старинным столом мы празднуем и принимаем гостей.

А эту картину написал я: в поле беременная Матвеем Юлька, Соня с ангельскими крыльями, на горизонте отдыхает Богородица, наш дом, за колонной – шут гороховый, это – я.

На втором этаже у нас детская, кабинет, спальня.

На третьем я делаю кино и мультфильмы.

Ещё есть подвал с гаражом, который я никак не приведу в порядок.

– Дом, – говорю, – мы уезжаем. Я выставил тебя на продажу.

Я знаю, что по ночам, когда мы спим, ты летаешь. Но у меня бессонница – и ты томишься. Прости меня.

В ответ дом заохал и захохотал дымоходом.

– В конце концов у тебя появятся новые хозяева. Они полюбят тебя. Будешь летать по ночам.

Дом затих. Я прошёл на веранду и закурил.

Неожиданно наша огромная веранда наполнилась туманом. Я выглянул в сад – та же молочная мгла, сада не было. Нет, это был не туман. Это были облака!

– Юля, Юленька! Да проснись ты, ради бога!

– А? Что?

– Мы взлетаем!

Я распахнул шторы. За окном всё быстрее и быстрее проносились сверху вниз облака.

– Буди детей.

– Соня, Матвей, просыпайтесь!

Мы схватили детей на руки и замерли у выхода на террасу.

Облака вдруг кончились, и открылось огромное, полное звёзд небо, а внизу, в лунном сиянии, – бесконечное море облаков.

– Что это? – спросила Соня.

– Это небо, Соня, – сказал я. А Матвей заплакал.

С того момента каждую ночь мы летали. Мы видели огни Киева, Москвы, Варшавы и Будапешта, Стамбула и Афин.

Мы узнавали Париж по Эйфелевой башне, мы пересекали Ла-Манш и любовались Лондоном, зависали над Средиземным морем в спорах, куда лететь: в Европу или в Африку?

Мы наблюдали шторм в Тихом океане и штиль в Атлантическом.

Мы парили над Монголией, где прошло моё детство, видели Японию (боже, какая она маленькая со всеми своими островами!), Китай, Индию.

Мы слушали тишину Антарктиды, прошли вдоль обеих Америк и покорили Северный полюс… Под утро мы возвращались в Ирпень.

Дом, мягко покачиваясь, всем своим фундаментом точно опускался на прежнее место.

Обычно дети уже спали. Мы с Юлькой готовили завтрак, будили и отправляли их в школу.

Восторг от ночных полётов придавал нам сил и радости. Общая тайна объединила нас. Дети, кстати, стали отлично успевать по географии.

Но пришёл день отъезда. Причина – отсутствие у меня работы, и главное – отсутствие надежды найти её.

Мы погрузили наши вещи в машину, помолились, сидя на ступенях дома, и двинулись в путь, на север.

Снег пошёл, как только мы пересекли границу. Зачем я поторопился сменить зимнюю резину на летнюю?

Юлька вела машину осторожно, но на одном из поворотов нас всё-таки снесло в кювет. Ночь, пустынная дорога, тихий снег огромными хлопьями.

Я пытался завести двигатель, дети плакали от страха и холода, Юлька молилась и вдруг заметила, что снегопад какой-то странный: снег падает вокруг, но только не на нас.

Я выглянул из машины, посмотрел в небо и прокричал:

– Юля, Соня, Матвей, мы – дома!

Наш старый дом висел прямо над нами.

– Дом! Дом! Наш дом! – захлопали в ладоши дети.

– Слава Тебе, Господи! – прошептала Юлия.

– Здравствуй, дом! – закричал я.

Дом моргнул светом всех своих окон и неуклюже опустился рядом с нами. Машина вдруг сама завелась. Я загнал её в гараж.

Мы поднялись по парадной лестнице, последний раз глянули на заснеженную чужую страну и вознеслись в небо. На рассвете мы были уже в Ирпене.

Юлька готовила завтрак, дети со смехом носились по этажам, я курил на веранде и думал о том, как организовать платные экскурсии на небо – всё-таки заработок.

Пикник на том свете

– Всё, ухожу от вас. – Матвей складывает свои картонные иконки, берёт Псалтирь и уходит в угол комнаты.

– Ты куда? – спрашиваю я.

– На тот свет, – бросает Матвей, опускается на коленки, ставит иконки вдоль стены, раскрывает Псалтирь и, глядя в неё, что-то шепчет. Читать Матвей ещё не умеет, тем более на церковнославянском.

– Вот, Матюша и вчера так – обиделся и ушёл на тот свет, – говорит Соня.

– Вчера ты меня укусила.

– А ты…

– Помолчи, Соня, пожалуйста. Юля! – зову я. – Юля!

Юлия появляется не сразу. Она пишет образ святого Алексия на заказ.

– Что?

– Матвей ушёл от нас на тот свет.

– А как же этот? – спрашивает она. – Матвей?

Матвей продолжает шептать, будто молится. Или это он так молится? Я вижу, как покатились слёзы по его лицу.

– Давайте устроим пикник на том свете, – говорит Юлия.

– Пикник! Пикник! – радуется Соня.

– Папа принесёт нам из кухни лимонад и баранки. Да, папа?

Я бегу на кухню, возвращаюсь, звеня чашками.

– Матвей, прости меня, пожалуйста, – просит Соня.

– Прощаю… – вздыхает Матвей. Он уже не плачет, Псалтирь лежит в стороне.

Я разливаю в чашки лимонад и раздаю баранки. Мы все сидим на полу в углу комнаты напротив картонных иконок Матвея, жуём баранки и пьём лимонад. Пикник на том свете.

Про лампочку, которая не хотела выйти замуж

– За кого? За этого? – И Соня указала на одиноко висящий на шнуре чёрный патрон.

– А пальцем показывать неприлично, – сказал Матвей.

– Он же чёрный и страшный, я бы тоже ему отказала.

– Вот он и повесился… – начал было я, но осёкся и продолжил: – Она не вкручивалась в патрон, я подумал, что бракованная, оказывается – нет.

– Я хрупкая, нежная, блестящая, во мне вольфрамовая нить, а моя шляпка – вы только посмотрите на её изысканную спираль. У вас есть чувство прекрасного?

– Это цоколь, – сказал я.

– Это шляпка, – сказала лампочка и заплакала.

– Итак, вы отказываетесь?

– Ну поймите же, наконец, что мы с ним не пара. К тому же он многоженец.

– Вдовец, – поправил я.

– Да-да, уморил всех своих предыдущих жён.

– В таком случае ступайте в кладовку.

И я оставил её там, на полке, в темноте, пусть подумает. Всех, кто отказывается жениться или выходить замуж, надо сажать в кладовку. Исключение для монахов и монахинь: те и так свет миру. Три дня мы терпели тьму на нашей кухне, не выдержал Матвей, он принёс лампочку из кладовки и сказал: «Надо вкручивать».

– Ну, где же ваш былой блеск? – спросил я.

– Я запылилась, – чихнула лампочка. – Но стоит меня протереть…

Слышали бы вы, как она визжала, когда я вкручивал её в патрон.

– Венчается раба божия лампочка рабу божию патрону, включай!

Матвей щёлкнул выключателем – и стал свет. На лампочку невозможно было смотреть – так она сияла.

– Ну как? – спросил я.

– Я… я… я, кажется, счастлива, – прошептала лампочка.

– Матвей, позови Соню, пусть посмотрит, как прекрасна замужняя лампочка.

Сильная любовь

– Да, – сказала девочка, – любовь должна быть сильной!

Хорошая девочка, стихи пишет.

– А добро должно быть с кулаками? – спросил я.

– Да! – Она гордо вздёрнула веснушчатый носик. – Добро должно уметь постоять за себя!

О, сколько я видел таких девочек и мальчиков. Когда их покидала любовь, оставалась сила, и они крушили всех и вся. Потом уходила сила, но они по привычке сжимали ссохшиеся старческие кулачки, не замечая обнажившейся злобы.

«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит».

Почему, когда я читаю эти строки, мне хочется плакать, силы покидают меня и вспоминается бабушка Саня?… Она была полуграмотная крестьянка, родила семерых детей, состарилась, ослепла, но глаза – её голубые глаза – сияли. Что это был за свет? Не знаю. Чтобы не сидеть без дела, она вязала из разноцветных лоскутков небольшие половички. Какими радостными были эти половички. Она раздавала их знакомым и родственникам. И мне досталось. И в моей комнате был праздник. Бабушка никогда меня не осуждала.

«Бог попустил…» – светло вздыхала она. И всякое Божье попущение оказывалось Божьей волей, горе – вразумлением, смерть – облегчением. Вот такой была ваша прабабушка.

– Это вся сказка? – спрашивает Соня.

Нет. Только начало. Жил да был человек, звали его Савл. Он был очень сильный, любил свою родину и ненавидел врагов. И вот с огромным мечом в руках, весь в латах и кожаных ремнях, пришёл он к бабушке Сане, встал во дворе, посреди куриц и индюшек, поднял свой меч и спросил:

– Кто твой царь, отвечай?

– Иисус Христос, – ответила бабушка Саня.

– Где твоё царство?

– На небе.

– Ага! Мой царь на земле, и царство моё здесь, а значит, ты – враг мой. И за это я отрублю тебе голову!

– На всё Божья воля, – сказала бабушка Саня.

Савл размахнулся мечом, и вдруг яркий свет ослепил его и раздался голос:

– Савл, Савл, зачем ты гонишь меня?

Савл упал на землю и замер, а свет исчез.

– Что же ты остановился, – спросила его бабушка Саня, – бросил свой меч и не завершаешь задуманного?

– Я ослеп, – сказал Савл. – И я слышал голос.

– Бог с тобой, садись рядышком. Я научу тебя вязать половички. Как тебя зовут?

– Савл.

– Я буду звать тебя Павлом. Так мне привычнее. Возьми красный лоскуток.

– Но я ослеп.

– А ты, Паша, сердцем смотри, оно всё видит.

Вот такими я их и увидел: вашу прабабушку Саню и апостола Павла. Они сидели рядышком, вязали разноцветные половички и беседовали.

«Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится». Аминь.

Сказка про семейную жизнь

– Жили-были принц и принцесса, и было у них двое деток…

– У принцев и принцесс детей не бывает – они сами дети.

– Хорошо. Соня, Матвей, глаза закрыли. Слушаем сказку.

Жили-были король с королевой, и было у них двое деток.

И как-то так получилось, что король с королевой друг другу крепко надоели. Жили, любили и вдруг – надоели. Так бывает: королю надоела яичница по утрам, королеве – рюмочки, которые король иногда выпивал. Чувствуют, что вот-вот – и развод, раздел королевского имущества.

Но двое деток… Решили они с парашютом прыгнуть. Говорят, помогает. Первой прыгнула королева: ей семья была дороже.

Ага, не помогло. Ударилась правой рукой о землю, думала – перелом, но доктор сказал – ушиб. Болит рука страшно, муж совсем опротивел. Тут уже и король собрался на аэродром. А через два часа звонит, хохочет: перелом левой руки в двух местах. Королева на такси привезла его домой, а он – бац! – в обморок. Вызвали «скорую»: оказалось, позвоночник треснул. Положили короля в больницу на растяжки, растянули то есть, чтобы позвонки не скрючивались. Королева с детками одна дома мается. Утром деток в школу, потом в больницу к королю, потом на работу, в магазин, в школу, в больницу, домой, в школу, в больницу, в магазин, домой, в школу… А ещё и в ЖЭК. Ужас!

Рука болит, не проходит. Вот уже и короля выписывают. Тут королевский доктор королеве рентген сделал на всякий случай. Оказалось, у неё не ушиб, а тоже пере лом, и какой-то там уже некроз завёлся. Гипс наложили, укол сделали. И вернулись король с королевой домой оба загипсованные. У королевы правая рука, у короля – левая. Яичницу детям по утрам вдвоём жарят. И вообще, друг без друга обойтись уже не могут. Две руки на двоих – это немало. Если две левые, то, конечно, не так удобно, а тут – и правая, и левая. Из двух один человек образовался. Муж да жена одна плоть стали. Кости сраслись, гипс сняли, но привычка сохранилась. О разводе и думать забыли. И детки успокоились, а то ведь нервничали: как их делить будут.

Всё. Вопросы отменяются. Спать.

Ангела-хранителя, детки!

Солдат

Была вой на. Наша безбожная армия отступала. Солдаты умирали без покаяния и причастия.

– Аки-паки, аки-паки, шире шаг, идём на небо, – пел один солдат.

И все смеялись над ним. Дурачок!

– Смейтесь, братцы, смейтесь, – говорил им солдат, – смех от страха первое средство.

Два года честно воевал солдат, на третий явилась ему Богородица.

– Ступай, – говорит, – солдат, за мной.

Бой идёт, снаряды рвутся, пули свистят. Солдат за винтовку взялся, из окопа выполз.

– А это оставь, – говорит ему Богородица и на винтовку указывает. – Ни к чему.

Встал солдат в полный рост, поклонился однополчанам, прощения попросил и пошёл следом за Богородицей.

– Стой, солдат! – кричит ему командир. – По законам военного времени ты предатель.

Пистолет достаёт, целится, на курок нажимает, только всё осечки. Однополчане из окопов глядят, снаряды землю разворачивают, идёт их дурачок, акафист Богородице поёт.

А впереди немцы. Видят – солдат без оружия.

– Хенде хох! – кричат.

– Как же я, братцы, с поднятыми руками креститься буду? – говорит им солдат и дальше идёт. А куда? За дымом и пожарами не видно.

А пошёл солдат через всю страну, через Польшу прошёл, в Германии очутился. И всякому встречному отвечал, что Богородица приказала ему идти в немецкий город Мюнхен и там храм поставить. А Богородица главнее самого главного маршала, выше неё только Иисус Христос – генералиссимус наш земной и небесный.

Сталину разведка доложила, что идёт русский солдат по вой не, Богородицу славит и никто его не останавливает. Дурачок, докладывают.

Сталин подумал, трубку выкурил.

– Нет, – говорит, – не дурачок.

И церкви разрешил.

К тому времени солдат в Мюнхен пришёл, на окраине из глины и дерева церковь построил. Гитлер приехал, любопытство разобрало: что это русский солдат у него в тылу делает? Входит и видит: алтарь самодельный, иконки на картонках нарисованные, солдат в рясе из лоскутов стоит, Богу молится.

– Гут, гут, – сказал Гитлер и руку солдату пожал для фотографии.

Я эту фотографию видел. И церковь видел. У неё потолок весь серебряными обёртками оклеен был – для украшения. А батюшки уже не было. Он в доме престарелых доживал.

Мюнхен город ухоженный, а тут посреди – глинобитный дом с крестом, двор расхристанный, забор покосившийся. Россия. Рядом огромный стадион. Рассказывали, что, когда его строили, церковь хотели снести. Архитектор пришёл, планы принёс. Батюшка чертежи посмотрел и спрашивает:

– А у тебя разрешение от Богородицы есть?

– Найн, – отвечает архитектор.

– Нету, значит… – вздыхает батюшка. – Вот когда будет, тогда и приходи.

Стадион передвинули. Такая вот история. Батюшка помер, церковь его, говорят, снесли. Что там построили – не важно. Я там был, Богу молился о всех нас и о солдате, что шёл строем по вой не и пел:

– Аки-паки, аки-паки, шире шаг, идём на небо.

Спичечная судьба

– Я придумала сказку, – говорит Соня.

– Внимание! Внимание! Сегодня сказку рассказывает Соня. Матвей, мы с тобой закрываем глаза и слушаем. Давай!

– Ну…

– «Ну» – слово-паразит, Соня.

– Как это?

– Очень просто: каждое слово что-то обозначает, а слово «ну» – не значит ничего.

– Расскажи сказку о жуке, который был словом, – просит Матвей.

– «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Всё чрез Него нáчало быть. В нём была жизнь, а жизнь была свет человеков». Бог! Представляете, какая жизнь началась бы со слова «ну»? Рассказывай сказку, Соня.

– Я не сама её придумала, мы с мамой…

– Рассказывай.

– Подсвечник упал с буфета, когда ему отказала свеча.

– Всё?

– Да.

– Значит, это ты разбила сахарницу?

– Подсвечник прихватил её с собой, когда падал с буфета. Мама сказала, что это он от отчаяния. А я только свечку вставляла.

– Понятно. А дальше что?

– Всё.

– Там были спички?

– Я их не зажигала.

– А спички лежали в коробке и ждали. Каждая спичка мечтает о том, чтобы сгореть недаром. Они, как принцессы, лежат в своей спаленке-коробочке и мечтают. И вот в один прекрасный день коробку открыли, пальцы достали спичку, чиркнули ею о коробок и прикурили сигарету.

– А спичку выбросили в мусорное ведро, – говорит Матвей.

– И это всё? – спросила спичка и умерла.

– Папа, бросай курить, – говорит Соня.

– В следующий раз коробку открыли, достали спичку и зажгли ею газ, чтобы приготовить детям манную кашу.

– По крайней мере, благодаря мне, дети будут сыты, – сказала вторая спичка и тоже умерла.

Вот так тратились спички на всякие хозяйственные дела, и они стали думать, что нужны только для того, чтобы разжечь плиту, прикурить сигарету, зажечь свечу или распалить огонь в камине. Всё это было необходимо, но спички верили во что-то другое. Во что именно, они не знали, потому сами придумывали оправдание своим жизням. Но выходило как-то скучно, обыкновенно: жили как все и умирали как все.

В конце концов в коробке осталась одна-единственная спичка. Она не захотела зажигаться, и папа спрятал её обратно в коробок, чтобы не мусорить, а коробок забыл в кармане.

И вот однажды они всей семьёй пошли гулять в лес. Была зима, стемнело, пошёл густой снег, и они заблудились. Дети замёрзли и стали плакать. Папа снял с себя куртку, чтобы укутать детей, и вдруг обнаружил в кармане коробок с одной-единственной спичкой. Той самой, которая не хотела зажигаться.

Папа насобирал хвороста, достал спичку из коробка и сказал: «Давайте помолимся».

– Господи, помилуй, – сказали дети и перекрестились.

Папа чиркнул спичкой о коробок – и она зажглась. От неё загорелся хворост, стало светло, и вскоре дети согрелись. А спичку папа бросил в костёр, и она тоже сгорела, дотла. Но не умерла.

– Я живая, живая, – шептала спичка улыбающимся детям, – и я не умру никогда.

Но дети не слышали её, дрова радостно потрескивали, а у спички был слишком тихий голос. Снег прошёл. Выглянули звёзды. Дети отдохнули. Папа потушил костёр, и они пошли домой.

Вот и всё. Ангела-хранителя, дети!

Сухарик

– Всё! Это последняя сказка, и вы уснёте, чтобы проснуться взрослыми. Вы постареете за одну ночь, мои сказки станут вам неинтересны, и я умру от печали и…

– Ну, давай, рассказывай уже, – перебивает меня Соня.

– Хотите, чтобы я умер?

– Ты не умрёшь, – говорит Матвей, – ты шутишь.

Сегодня, проезжая по нашей улице, заметил Юрия Ильича. Он стоял, опёршись на калитку, и не узнавал меня. Я вышел из машины, двигатель не заглушил.

– Христос Воскресе, Юрий Ильич!

– Воистину.

– Как здоровье?

– Плохо.

Я всмотрелся в него. Похудел. Лицо обтянулось кожей, глаза поблёкли.

– Умру скоро.

– Устали?

– Устал.

Я попробовал пошутить и не смог. Юрий Ильич, наш Ильич, живёт с нами по соседству. Познакомились мы пять, нет, шесть лет назад. Въехали мы в январе, а в мае я вышел с тачкой собирать мусор в лесу около дома.

– Что вы тут делаете? – обратился ко мне ответственный прохожий, когда я вёз на мусорник очередную полную тачку.

– Навожу порядок.

– Зачем? – будто допрашивал тот.

Я упёрся в него тачкой и сказал:

– У меня три высших образования.

– Ну и что?

– А то, что для того, чтобы понять, зачем убирать мусор в ничейном лесу, необходимо иметь не менее трёх высших образований.

– Этот лес государственный, а не ничейный, – возразил прохожий.

И вдруг нас окружили блеющие козы.

– Вот, они понимают, а ты нет, – сказал подошедший старик.

«Пастух», – подумал я, глядя на суковатую палку в его руке.

– Иди отсюда, фашист, – обратился он к прохожему. И тот пошёл.

– Ну, давай знакомиться, – и пастух протянул мне руку, – Юрий Ильич, сосед.

Я обтёр ладонь о штаны, и рукопожатие мне понравилось: сухое, крепкое, мужское.

– Почему фашист? – спросил я, кивая в сторону удаляющегося прохожего.

– А то кто ж? Избранный. Народ ждал, кого после коммунистов терпеть будет, и дождался. У нас теперь чиновничий фашизм. А ты правильно делаешь. – Он ткнул палкой в мою тачку. – У меня сюда руки не доходят. Вон, видишь вишенки вдоль дороги? Напротив мой дом. А вишенки я для своего созерцания красоты посадил и для услаждения вкуса прохожих.

Козы заблеяли громче.

– Сейчас пойдём. Дайте с человеком поговорить, – отозвался Ильич. – Чадам твоим. – Он достал из кармана две карамельки и протянул мне.

Вот так мы и познакомились. Весной. А летом на моей калитке появился самодельный крючок из проволоки. На нём кулёк с огурцами, потом – с помидорами, с молодой картошкой, ближе к осени – с яблоками, со свёклой… И козье молоко, когда Матвей простудился.

– Пляши, Матвей, не жалей лаптей. – Ильич протягивал Матвею карамельку, или яблоко, или грушу… – И Софии – мудрости Божьей, гостинчик от деда.

Дети бросали: «Спасибо!» – и убегали во двор. А мы беседовали в окружении коз о том, что мир становится хуже, о Боге, который всё это терпит, и о человеках, потерявших страх Божий.

– Куда мы идём, вот вопрос? – завершал Ильич, лукаво подмигивал и вёл своих коз домой.

Иногда, если у меня были гости и мы сидели во дворе, я приглашал его за стол. Ильич выпивал «за здоровье присутствующих представителей культуры», быстро пьянел и требовал, чтобы я снял «фильм, обличающий падший мир». Козы ждали его у калитки и жалобно блеяли.

– Народ мой скорбит, – кивал в их сторону Ильич, – страдает без вождя. Оттого, что без веры живёт. Но они – животные. А мы кто? Вот вопрос.

А в прошлом году, сославшись на нездоровье, Ильич коз продал. Встречаться мы стали реже. Но всякий раз, при встрече, он доставал из кармана пару карамелек, или яблочко, или пару сушек. Вот и сего дня, прощаясь, Ильич остановил меня, пошарил в карманах и протянул мне сухарик. Обычный сухарик.

– Чадам твоим.

И я поехал, с мыслью, что старик недолго протянет.

Умер Ильич накануне великомученика Георгия. В тот день на вечерне освящали пять хлебов, потом раздавали кусочки.

– Как называется этот хлеб? – спросил я батюшку.

– Хлебчик.

Я сунул его в карман и обнаружил сухарик Ильича. Удивился совпадению. Хлебчик я ещё получу в церкви не раз и съем его, помолившись, на рассвете; а сухарик Ильича – последний и единственный. И как я с ним поступлю, ещё не знаю.

Господи, упокой душу раба Юрия!

Так просто

В игрушечном кафе две фарфоровые куклы пили горячий шоколад и говорили о любви. Точнее, говорила одна, влюблённая в принца кукла. Любовь её была взаимной, оттого она часто смеялась, и смех её напоминал звон фарфорового колокольчика. Вторая – молчала. Она тоже была влюблена в принца, но…

– Соня, отчего ты решила, что принц любит только её одну? Может быть, он любит обеих?

– Нет, – говорит Соня. – Любить двоих нельзя. Ты же любишь только маму?

И Соня испытующе глядит на меня.

– Конечно, – отвечаю я без паузы, промедление исключено.

– Ну вот… – удовлетворённо вздыхает Соня. – Принц любит только Люси.

Видели бы вы этого принца: деревянная игрушка, клоун, если дёргать за верёвочки, у него поднимались руки и ноги. Я привёз его из Австрии в прошлом году. За это время у него оборвалась одна верёвочка, и теперь у него поднимаются только правая нога и правая рука. Я всё собирался починить, но паралич левой стороны Соню не смущал.

– Его на вой не поранили, – оправдывала мою лень Соня. – И Люси жалеет его.

– Так любит или жалеет?

– Одно без другого не бывает.

– А что будет со второй куклой?

– Она умрёт.

– От неразделённой любви?

– Ну да. Но это будет потом.

Это будет потом. А сейчас в игрушечном кафе две фарфоровые куклы пьют горячий шоколад. Одна смеётся, и смех её напоминает звон фарфорового колокольчика, а вторая… Вторая скоро умрёт от неразделённой любви. Вот так.

История одного великого изобретения

Один человек придумал измеритель любви и назвал его… Впрочем, какая разница, как он его назвал, что-то по-латыни. Учёный был человек. Изобретатель. Свой прибор он повесил за окном и шутя называл его «мой градусник», тем более что он был похож на градусник, только вместо спирта – кровь, кровь изобретателя разумеется.

Каждое утро он смотрел на «свой градусник» и записывал показания в дневник. Любовь за окном исчезала быстрее тени, приближалась к отметке ноль и опускалась ниже: там была ненависть. И тогда человек отогревал прибор своим дыханием. Но его тепла хватало ненадолго, и человек решился каждый день доливать свою кровь до максимальной отметки. Делал он это втайне ото всех на рассвете, а утром подводил своих близких к окну и говорил:

– Вот, сегодня опять мир полон любви.

– Ах, – восклицали ближние, – мир полный любви – как это прекрасно, жизнь так хороша! А вы так бледны, – говорили они изобретателю, – займитесь физкультурой. Физические упражнения очень полезны.

И шли по делам.

«Любовь покидает мир, – записывал человек в своём дневнике. – Сегодня быстрее, чем вчера, с каждым часом, с каждым мгновением… Каждый день мне приходится доливать в мой измеритель любви всё больше и больше крови, чтобы показания, хоть ненадолго, были положительными и ближние мои были счастливы. Но что будет, если они узнают правду?»

Но они ничего не узнали. Однажды человек умер, на рассвете, наверное… от потери крови. Близкие его похоронили, прибор выбросили за ненадобностью, а на его место повесили настоящий градусник – полезное изобретение.

Святочная сказка

Всю ночь по дому туда-сюда ходили люди. Они громко разговаривали, смеялись, пели: «Нова радість ста ла, яка не бувала: над вертепом звезда ясна на весь світ воссіяла…»

Пёс, дремавший в подъезде под лестницей, поначалу выскакивал к людям, вилял хвостом, заглядывал в глаза, рассчитывая на подачку, но никто не подавал.

– Ах, какая собака, с Рождеством тебя, собака!

Дверь в подъезде хлопала, и наступала тишина. Под утро пёс забился поглубже под лестницу. Не спалось. Светало медленно. Пёс вышел во двор, принюхался, пожевал вчерашний снег. Тихо было во дворе. Вдруг над ним что-то засвистело, пёс отпрыгнул, и рядом в сугроб воткнулась ёлка.

– Здравствуйте, – сказала Ёлка, раскачивая ветвями, украшенными серпантинами и серебряными нитями. – Я вас не испугала? Извините. Давайте знакомиться. Я – Ёлочка.

Ёлка пахла ёлкой, и пёс потрусил прочь со двора.

– Куда же вы? Постойте, вы мне нужны.

Пёс замер и повернул голову.

– Проводите, пожалуйста, меня в лес, к моим родственникам. На Святки надо ходить в гости, а я не знаю дороги.

«День будет серый, неинтересный, – подумал пёс. – Люди проснутся не скоро. К вечеру выйдут на улицу, будут что-то есть. Значит, до вечера время есть».

– Помогите мне выбраться, – попросила Ёлка.

Пёс потянул её за ветку, и в пасти у него остались сухие иголки.

За город вышли, когда совсем рассвело. Лес чернел вдали. Река подо льдом отражала серое небо. Иногда лёд гудел, и псу становилось жутко. Один раз он увидел рыбу. Она смотрела на него из-подо льда огромными немигающими глазами. Потом лениво махнула хвостом и ушла в темноту.

– В лесу я была самой стройной, – щебетала Ёлка. – Мне так и сказали: «Какая красавица». Вы не подумайте, что я хвастаюсь, все вокруг были тоже прекрасны, но выбрали почему-то меня.

Пёс шёл следом. На снегу, на льду Ёлка с каждым шагом оставляла сухие иголки.

«Этак она совсем облысеет, – думал пёс. – Лишай у неё, что ли?»

– Ну вот мы и пришли, – сказала Ёлка. – Большое вам спасибо.

Тёмный лес стоял перед ними и молчал.

– Здравствуйте, мои братья и сёстры, – заговорила Ёлка звонким голоском, и лес отозвался эхом. – С Рождеством вас!

«Какие у неё мрачные родственники», – подумал пёс.

– Христос родился! – воскликнула Ёлка. – Все радуются. Смотрите, как меня украсили. Были ещё украшения, но их пришлось снять, в дороге они бы разбились. Но это мелочи. Я пришла рассказать вам о Рождестве. Когда Христос родился, ангелы пели на небе. Вы не слышали? Христос – это Бог, а Бог – это любовь. Любовь родилась, и теперь её хватает на всех. Меня тоже полюбил один мальчик. Он увидел меня, подошёл и прошептал: «Я люблю тебя, Ёлочка». И это так чудесно – услышать слова любви. Я принесла их вам. Я люблю вас! Я очень-очень люблю вас!

Какой-то низкий гул прошёл по лесу.

– Ну вот, – вздохнула Ёлка, – а теперь мне пора, меня ждут. Прощайте.

И Ёлочка пошла к городу не оглядываясь, но пёс видел, что она плачет.

«Хороша радость, – думал пёс. – Плевать им на твоё Рождество. Они здоровые, мохнатые, а ты почти лысая».

Пошёл снег, задул ветер, поднялась метель.

«Как бы не замёрзнуть», – заторопился пёс.

– Ау! Ау! – послышалось сквозь белую пелену.

«Ну вот, кто-то уже заблудился», – подумал пёс.

На мальчика наткнулась Ёлка. Он сидел в снегу и засыпал.

– Мальчик! – воскликнула Ёлка. – Ты соскучился? Я вернулась. Я ходила к родным. Но я больше никогда не покину тебя. Мы всегда будем вместе. Открой глаза.

«Замерзает», – подумал пёс.

– Пёс, милый пёс, сделайте что-нибудь.

Пёс громко залаял. Мальчик открыл глаза.

– Ёлочка, любимая Ёлочка, – прошептал он.

– Да-да, это я, вставай, нам надо идти.

– Ёлочка, – улыбнулся мальчик, – Ёлочка, зажгись, – прошептал он и закрыл глаза.

И вдруг Ёлка вспыхну ла, яркое пламя разом охватило её ветки, они горели, радостно потрескивая, и пёс залаял громче и веселее.

На яркий свет и громкий лай пришли взрослые. Они взяли мальчика на руки и унесли. Ёлка быстро догорела, ветер разметал пепел.

– Собака! Фьють-фьють! – услышал пёс сквозь снег. – Собака!

«Это меня», – подумал пёс и, виляя хвостом, пошёл на свист.

Сказка про читателя

Еду в маршрутке. Входит человек, садится напротив, улыбается, руку протягивает.

– Здравствуйте, – говорит.

– Здравствуйте.

– А я ваши сказки читаю.

Я смотрю на него: лицо доброе, взгляд ясный. Так вот ты какой, мой читатель.

– Спасибо, – говорю.

– Про что сейчас пишете?

– Про вас. Про то, что вы прекрасны, про то, что я вас люблю и благодарен вам за то, что вы читаете мои сказки. Простите, что они не самые лучшие в мире, но это всё, что у меня есть. Я умру, а вы останетесь. Я не мечтаю о том, что мои сказки меня переживут, нет-нет, но читатель, мой читатель, читатель вообще, он переживёт меня. Вы переживёте меня. В вас мне открывается вечность. Это так огромно. На самом деле мне нужно немного: вот этой вашей улыбки и взгляда. У вас добрые глаза. Вы вправе спросить: «А как же ваша жена, дети?…» Я представляю утро, мои домашние, перебивая друг друга, читают мои произведения, и смеюсь. Ну что вы, они не читают моих сказок. Это несерьёзно, пустяки. Я бы и сам согласился, да я почти согласен. Но вдруг – не пустяки? Я страдал, любил, смеялся, грустил вместе со своими сказками. Конечно, все мои истории не из реальной жизни, но чувства мои были настоящие, и слёзы были мокрые…

– Извините, мне выходить, – говорит читатель.

– До свидания.

Мне хочется побежать за ним, умолять его не покидать меня, сказать ему, что он, может быть, единственное оправдание моей нелепой жизни, но двери закрываются, и маршрутка едет, едет… На конечной я опять плачу за проезд – и по кругу, по кругу, по кругу… Вот.

Стол

Я не писатель, я – пописывающий. Вот стол приобрёл 1848 года, сделал его некий Гаупман – есть клеймо. Поставил стол напротив окна. Сел. Дай, думаю, напишу что-нибудь. Пишу: «Я не писатель…» Хороший стол! Акакий Акакиевич шинель построил, а я стол собрал: он разбит был, а я склеил.

Кто же сидел за ним? Гоголь мог? Мог. Если бы он приобрёл его в 1848-м, то ещё четыре года мог бы сидеть за ним и писать и, может быть, даже задаться вопросом: «Кто-то ещё сядет за этот стол?» Получается, что Николай Васильевич обо мне бы задумался. Достоевский – тоже мог, и Чехов, и Хармс. Я про Хармса кино снял и назвал: «Я – Хармс». Но Хармс – писатель, а я – так, пописывающий.

Хорошо сидеть за столом и смотреть в окно! Курю. За окном зима, лес в снегу, дом тётки Марии, столб с фонарём. Мог бы из меня писатель выйти? С таким-то столом – запросто. Распахнул руки, упёрся ладонями в резные узоры по краям… Н-да! Сурьёз какой-то в душе зазвучал, важность появилась. Приятно писать с натуры.

Открыл дверцу, в углу – «Мебель Гаупман, Халле, Клурлихштрассе, 36». Австрийский, что ли? Франц-Иосиф, конечно, вряд ли… Стол, может, и имперский, но не императорский. Гашек? Чапек? Кафка? Да что гадать. Так бы и сидел за этим столом и в окно глядел, птиц слушал днём, собак – ночью. Смотрел бы, как на липах почки появляются. Дождь, туман, сумерки.

Мария по улице пройдёт. Привет, Мария! Господи, какая тишина вокруг! «Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии!» Это из Го го ля. Дождусь тепла и напишу: «Как томительно жарки те часы, когда полдень блещет в тишине и зное и голубой неизмеримый океан, сладострастным куполом нагнувшийся над землёю, кажется, заснул, весь потонувши в неге, обнимая и сжимая прекрасную в воздушных объятиях своих!» И покажется мне, что это я написал, а не Гоголь. И обрадуюсь красоте слога и помолюсь о рабе Николае (о Гоголе и об отце своём). Хотя зачем откладывать? Сейчас и помолюсь. И вот что удивительно: воображение ли моё разыгралось, но чувствую – склонились где-то высоко и при этом прямо надо мной два Николая – Гоголь и отец мой – и улыбаются светло, переглянулись понимающе и опять на меня: «Пишет. Ну, пусть пишет пока».

Во-вторых

– У моего отца был старший брат. Дядя Лёня. Он воевал. В пехоте. Пешком прошагал от Волги до Берлина. Так вот, дядя Лёня мне однажды сказал, что в нашей жизни главное: во-первых – случай, а во-вторых… А вот что во-вторых – я не помню.

– Ты пряников поешь, – говорит Иван Жданов и протягивает мне кулёк с пряниками.

Мы сидим на кухне, пьём чай. Сумерки. Но свет не зажигаем. Из экономии. Пряники такие же, как в детстве. Мне их бабушка Катя покупала. «Прянишки».

– Но историю дяди-Лёнину я запомнил.

«Сорок пятый, восьмое мая. Идём мы по Берлину. Война кончилась. Идём легкомысленно: не в ногу, трофей осматриваем, то есть то, что осталось от достопримечательностей. Прям не рота, а экскурсия. Командир у нас необстрелянный, прежнего на подступах убило, а этот всё „ать-два“ норовит, мальчишка совсем. Мы его представлениям о доблестной армии победителей над фашистским гадом никак не соответствуем. Ну да Бог ему судья. Идём. На встречу „эмка“ с начальством. Лейтенантик наш: „Рота, – кричит, – запевай!“ Понятное дело, показаться хочет. Что ж, шаг выровняли, воздуху в груди геройские набрали, и вдруг… ротному пуля в лоб – бац! Мы и встали. „Эмка“ с начальством мимо проезжает. Ротный наш честь отдаёт. Стоим, не выдыхаем. Начальство проехало. Не дышим. Ротный вдруг лоб почесал, наклонился, пулю с земли поднял (салютная пуля была, на излёте), глянул на нас и спокойно так: „Запевай, братцы“. Ну, тут уж мы грянули, на всю Германию».

– Хорошая история! – говорит Иван и смеётся.

– А началось-то, Вань, с чего? Я к дядьке случайно попал. Проездом в Питер, сценарий вёз сдавать и вдруг сошёл в Пензе. К ночи в Лунино добрался, а дядя Лёня девять дней как жену схоронил. Гости то ли разошлись, то ли не было их, не спрашивал. Он мне в дальней комнате постелил. В избе знаешь как хорошо спать? Стен будто нет. Лето. Соловьи, лягушки всякие.

– Да знаю я, сам деревенский, – смеётся Иван.

– Лежу и вдруг слышу: капли, вроде как по подо коннику, кап-кап. Но гулкие какие-то, с эхом, крупные и одинокие. Не могу заснуть. Выхожу на кухню, а там дядя Лёня на табурете сидит, голову над цинковым ведром склонил, «Беломор» курит, туда же пепел стряхивает и плачет: кап-кап. Молча. Меня услышал, слёзы смахнул, голову поднял, улыбнулся как ребёнок. Тут я его отвлечь от грустных мыслей решил: «Давай, дядя Лёня, я тебе свой сценарий прочитаю». Ну, стал читать. Под утро закончил. «Н-да, – выдавил дядя Лёня и заварил чай из смородиновых веточек. – Я тебе, племяш, вот что скажу: в нашей жизни главное, во-первых, – случай, а во-вторых…»

Щёлк! Свет бьёт по глазам.

– Ты смотри, восемь вечера, а уже тьма на дворе, – говорит Иван.

– А вот что во-вторых, я, Вань, забыл.

– Ничего, вспомнишь ещё. Поешь прянишков – и вспомнишь.

Сентиментальная сказка

Всегда хотел написать сказку про цветочек. Самый простой. Одуванчик, например. Вот он среди травы, радостный такой. А вокруг – лепестки. Они похожи на наконечник копья. Только таким копьём никого не проткнёшь.

Я похож на одуванчик, и слова мои – копья: ласковые, нежные, тёплые, как лепестки одуванчика. А вокруг – трава, и каждая травинка разная. Я ложусь на спину, осторожно, чтобы не примять цветочек, и смотрю в небо. Облака плывут, как в детстве. Вот облако похожее на собаку, а вот – на старика с бородой, а вот по небу плывёт кукиш.

Сегодня меня обидели. А я ничего не сказал в ответ, почти ничего, что-то прошелестел словами-лепестками и ушёл. Я – одуванчик: борода уже седая, дунет ветер – и нет меня. Но и одуванчиковы парашютики – тоже слова. Тихие слова одуванчика. Они поспели под солнцем своей лёгкостью, они – шёпот Бога. Если бы меня не обидели, разве я услышал бы его? Увидел бы одуванчик? Вот он среди травы. Радостный такой.

Сказка для сони

Соня листает новую книжку моих стихов для детей, тоненькую, тридцать две странички, и вдруг смеётся.

– Что? – спрашиваю я.

– Вот, – говорит Соня и тычет в стихотворение.

– Что – вот?

– Прочти.

Я читаю громко и с выражением:

«О, как хозяин мой жесток, —

Скрипел задумчиво сапог. —

Брожу, ему в угоду,

По лужам в непогоду.

Однако по паркету

С ним шаркают штиблеты.

Да, лишь в ненастье дорога

Скупая дружба сапога!»

На последних строчках жест в сторону себя и гордый взгляд на Соню. Соня хохочет. Я смотрю с недоумением, нет, я смотрю с огорчением, нет-нет, я смотрю с презрением.

– Он одноногий! – прорывается Соня сквозь смех.

– Кто?

– Хозяин.

– Почему?

– Скрипел один сапог.

– Ну и что? – До меня доходит, но я не сдаюсь. – Второй смиренно помалкивал.

– А-а-а… – тянет Соня и кивает понимающе.

А я краснею. Такая вот присказка.

Жили-были сапоги. Если бы я был великий русский писатель, я бы написал: «Сапоги стояли в сенях». Но вы знаете хоть одного великого русского писателя из Киева? Чтобы стать им, из Киева нужно бежать. Поэтому сапоги стояли в прихожей. Точнее, один стоял, а левый прилёг. Левый слегка «просил каши». Что значит «слегка просить каши», Соня? Не знаешь. Это когда кушать хочется, но молчишь. Ладно, я пошутил. У него подошва немного отставала. Я продолжу. Сапоги ждали хозяина. Осень давно началась, дожди лили один за другим, а хозяин всё не выходил. И вот однажды его вынесли в чёрном ящике под музыку.

– По-моему, на нём были новые туфли, – с обидой сказал, когда музыка смолкла, левый сапог.

– А по-моему, он умер, – сказал правый сапог.

– Прощай, гуталин, прощай, обувная щётка, прощай, бархотка, ты наводила на нас блеск и отражалась во мне, я любил всех вас, но завтра меня выбросят на помойку! – запричитал левый сапог.

– Не хнычь, – сказал правый сапог. – Мы пойдём за ним.

– Куда? Куда за ним?

– В рай.

И сапоги пошли в рай. Как? По лестнице. Ничего необыкновенного – вверх по ступеням. На последнем этаже – дверь. Постучали. Вышел апостол, Пётр или Павел, не важно. Недовольный вышел. Ещё бы, в райские двери сапогами стучат.

– Вам кого? – спрашивает.

– Хозяина! – хором отвечают сапоги.

– Нет его здесь.

– А где?

– Там, – говорит апостол и пальцем вниз указывает.

– Да быть не может, – говорит правый сапог.

– Он в Бога верил? – спрашивает апостол.

– Не знаем, – хором отвечают сапоги.

– В церковь ходил?

– Захаживали иногда.

– Иногда… – вздыхает апостол.

– А там что, ад? – спрашивает левый сапог.

– Ну да.

И они пошли вниз. Долго шли. У левого сапога подошва почти совсем отвалилась. Пришли, постучали. Чёрт высунулся.

– Чего надо? – спрашивает.

– Хозяина! – хором отвечают сапоги.

– Зачем он вам?

– Нужен, – говорит правый сапог.

– Нас без него на помойку выбросят, – говорит левый.

– Никто никому не нужен, – говорит чёрт.

– Неправда! – хором говорят сапоги. – Мы хозяину были нужны, он нас гуталином чистил и гулять водил. Нам без него не жизнь.

– Гуталином… – вздыхает чёрт. – Что же у тебя подошва отваливается? – Это он уже левому сапогу. – Не любил он тебя.

– Любил, – говорит левый сапог. – У него сил не было, болел очень.

– Нечего нам с тобой болтать, – говорит правый сапог чёрту. – Нам к хозяину надо.

– А нет его здесь, – говорит чёрт.

– Как это нет? – хором спросили сапоги.

– А так. В церковь ходили?

– Захаживали иногда.

– Иногда, – скривился чёрт и дверь пытается закрыть.

Да правый сапог помешал, в проёме встал.

– Где же он? – спрашивает.

– Пусти, невеже, – говорит чёрт. – Бог знает.

И дверь захлопывает.

– Ну и куда теперь? – спрашивает левый сапог.

– К Богу, – говорит правый.

– А где он, Бог?

– Здесь Я, – говорит Бог и является сапогам во всём своём величии.

– Дай-ка, – говорит левому сапогу, – Я тебе подошву пришью.

И пришивает.

– Ну вот, – говорит, – теперь домой идите и церковь посещайте регулярно.

– Как же нам без хозяина в церковь ходить? – спрашивают сапоги хором. – Он у нас умер.

– А я его воскресил, глядя на ваше о нём попечение.

Вернулись сапоги домой. Тут и хозяина принесли с извинениями.

– Чудо! – говорят.

Хозяин сапоги гуталином намазал, щёткой начистил, бархоткой блеск навёл и гулять пошёл. Только из дому вышел – и в церковь. Ноги сами несут, точнее – сапоги. Но он-то не догадывается.

Чёрный Пианин, или неправильная сказка

– Расскажи сказку, – просит Матвей.

– Страшную, – говорит Соня.

– Очень страшную? – спрашиваю я.

– Угу, – говорит Соня.

– Страшную-страшную?

– Да! – хором отвечают они.

Весь вечер Соня долбила по клавишам нашего пианино. Должна была получиться «Колыбельная» Моцарта. Я люблю Моцарта, но сегодня…

– Я расскажу вам сказку о Чёрном Пианине.

– А правильно говорить «чёрное пианино», – заявляет Соня.

– Да, но это неправильная сказка. Слушайте. Жил-был Чёрный Пианин. Он стоял на сцене летнего театра в одном пионерском лагере.

– Это в том, что возле нас, я знаю. Там уже ничего нет, – говорит Соня.

– А раньше было всё и даже театр. Так вот, Чёрный Пианин стоял на сцене, на груди у него сияли медные подсвечники, и на нём с удовольствием играли взрослые и дети. Пианин очень любил детей. Если у них что-то не получалось, он сам незаметно нажимал свои клавиши, и всё выходило хорошо. Слушать летним вечером музыку – это счастье. Но лето заканчивалось, дети разъезжались по домам, а Пианина уносили в домик сторожа, где он грустил всю зиму, вспоминая робкие прикосновения детских рук. Он вздыхал, расстраивался, но… приходила весна. Весенняя капель отзывалась в душе Чёрного Пианина самыми тонкими струнами. Иногда, среди ночи, в сторожке вдруг раздавалось: дзы-ы-ынь! Это рвалась струна от нетерпения.

– А чтоб тебя! – говорил сторож, просыпаясь и переворачиваясь на другой бок.

Сторож не любил музыку. Быть Пианином и жить с человеком, который не любит музыку, – ужасная мука. Но Чёрный Пианин терпел, потому что знал: придёт лето, рабочие вынесут его на сцену, настройщик поменяет порванные струны на новые, настроит, и… Н-да… Счастливым не нужен рассказчик. А Пианин был счастлив: он любил детей, дети любили музыку, лето пролетало как один день. Вот оно уже и кончилось. Дети разъехались, зарядили дожди, на чёрную деку упали жёлтые листья, но никто не пришёл и не отнёс Пианина в тёплую сторожку. Вдруг все исчезли.

Нет, однажды ночью по явился дурно пахнущий человек, Пианин с трудом узнал в нём бывшего сторожа, тот с мясом вырвал подсвечники. Пианин вздрогнул всеми струнами, сторож тоже дёрнулся от испуга, сунул подсвечники за пазуху и скрылся в темноте.

Утром пошёл снег. Снежинки залетали в свежие раны на груди Пианина и таяли на струнах.

Дзы-ы-ынь! Дзынь! – отзывались струны, разрываясь от боли и обиды.

«Нет-нет, я сплю, разбудите меня, коснитесь моих клавиш, я проснусь и отзовусь музыкой, – думал Пианин. – Можно забыть меня, но музыку? Её нельзя забыть. Без неё нельзя жить. Нельзя! Без музыки всё умрёт!»

И в самом деле, всё вокруг умирало. Сначала по ночам, а потом и средь бела дня стали появляться некрасивые люди. Они снимали двери с петель, шифер с крыш, доски с полов. Ради забавы били стёкла в окнах. Наконец добрались и до сцены.

Человек (нет-нет, Пианин отказывался признать в нём человека) с хохотом стал бить молотком по клавишам. И – о ужас! – остальные аплодировали ему. Потом они сбросили Пианина на землю.

Он вдруг зарыдал, потом затих, забылся и очнулся уже под утро. От его сцены не осталось ничего, кроме кривых ржавых гвоздей на бетоне. Пианин попробовал пошевелить оставшимися клавишами. Они отозвались неприятными, какими-то всхлипывающими звуками.

– Мерзость, – сказал Пианин, – кругом мерзость и внутри меня мерзость. Одна мерзость.

Он даже не удивился тому, что вдруг заговорил. И чего удивительного, если в душе больше не было музыки.

Со скрипом и стоном Пианин выполз из театра, добрался до леса, в овраге укрылся ветвями и листьями и решил умереть. Но он не умер, он уснул, казалось – навсегда. Весенняя капель разбудила его. Все тонкие струны в нём лопнули ещё зимой, капли скатывались по толстым струнам и приятно холодили душу. Была ночь.

– Пора, – сказал сам себе Чёрный Пианин.

Он выполз из-под гниющих листьев, вышел на дорогу и стал ждать. Луна прорвалась сквозь облака и отразилась в его потрескавшейся деке.

– Уродина, – сказал Пианин.

Завыла собака за забором, ей отозвались другие, и Пианин вдруг тоже завыл, басом.

По дороге, пошатываясь, шёл человек. Пианин преградил ему путь.

– Здраштвуйте, – сказал Пианин. Из-за отсутствия клавиш у него испортилась дикция.

– Чего? – оглянулся по сторонам человек.

– Не желаете шыграть на мне «Колыбельную» Мошарта?

– Отвали, – сказал человек.

– Вы не любите мушыку? – спросил Пианин.

– Нет, музыку я не люблю, – ответил человек и гордо икнул.

– Ну штош, – сказал Пианин, раскрыл свою кривозубую чёрно-белую пасть и проглотил человека. Немного ещё постоял, пережёвывая брюки, сплюнул пуговицами и не спеша ушёл в лес.

Вот так появился в наших краях Чёрный Пианин. Говорят, днём он отсыпается в лесу, в овраге, под прошлогодними листьями, а ночью ходит по дорогам и пожирает тех, кто не любит музыку. Возможно, он угомонится, если кто-нибудь сыграет на нём «Колыбельную» Моцарта. «Спи, моя радость, усни!..» Соня, ты спишь?

– Нет.

– А Матвей спит. Спи, моя радость!

– Это правда?

– Что – правда?

– Про Чёрного Пианина? Он живой?

– Это сказка. Спи.

Жизнь в розовом доме

Соня сказала, что когда она вырастет, станет художником, напишет картину, продаст её за миллион и купит себе розовый дом.

– А как же мы? – спросила Юлия.

– И вас заберу, – сказала Соня.

А я вдруг представил себе нашу жизнь в розовом доме. Утро. Просыпаюсь и… абсолютно здоров. И все здоровы. Помолились вместе, позавтракали и – по делам.

Я с Матвеем – в поле, пахать и сеять. По благодати Божьей я вдруг стал крестьянином: землю понимаю, чувствую каждое растение, каждую птицу, зверя, рыбу, каждое насекомое люблю.

Рядом с нашим розовым домом я вырастил бы огромный сад. На южном склоне холма – виноградник. На лугу – коровы, овцы, козы. Прислонюсь к коровьему боку, зажмурюсь от удовольствия, Бога поблагодарю, лошадь запрягу и – на мельницу. Матвей у меня в помощниках, всё на лету схватывает. Мельница на реке старая, но в отличном состоянии. Мы на ней муки намелем, Юлька с Соней блинов напекут. Яйца в курятнике, вино в погребе, хлеб на столе. И всё у меня получается: и корову подоить, и в огороде… везде успеваю. Усталость лёгкая, радостная.

Соскучусь – Юлькин портрет напишу или песню запою во весь голос. А голос у меня глубокий, чистый. Курить брошу. В розовом доме это запросто: не хочется курить, и всё.

А какая баня у нас! Деревянная. Головецкого приглашу, не вечно же ему в общественных банях париться. Петровича с семьёй. Розовый дом большой. Головецкий бы тоже женился, и каждый год его жена рожала бы по ребёночку, а то и по двое.

Кино бы мы бросили. Вот ещё глупости. А театр – нет. На досуге мы бы наши пьесы поставили. Вот бы Чехов посмеялся. Антон Павлович бы во флигеле жил, и тоже – абсолютно здоров, не кашляет, утром линей в пруду ловит. А Пушкин с Гоголем в карты режутся каждую ночь и шампанское пьют. Хармс в лесу грибы собирает: подберёзовики, белые, маслята в ельнике. Толстой с Достоевским монашествуют в скиту. Шаламов детям убиенным сказки рассказывает. Они в розовом доме живы, все живы, блаженные. И Христос жив. С кем это Он там беседует? С Лесковым? Замечательный писатель!

А рояль слышите? Это Рахманинов. Завтра Моцарт приедет. Юлька блинов напечёт. Н-да… А я ведь собирался про смерть написать. Много чести писать про то, чего нет. Нигде нет.

Content

Александр Столяров
Неправильная сказка
Рассказы

Любовь – не картошка

Мальчик

Принцесса и карандаш

Бог, весна и парикмахерша

Воспоминания о первом велосипеде

Дерево

Именем книжного короля!

Как я выдумал сказку

Летающий дом

Пикник на том свете

Про лампочку, которая не хотела выйти замуж

Сильная любовь

Сказка про семейную жизнь

Солдат

Спичечная судьба

Сухарик

Так просто

История одного великого изобретения

Святочная сказка

Сказка про читателя

Стол

Во-вторых

Сентиментальная сказка

Сказка для сони

Чёрный Пианин, или неправильная сказка

Жизнь в розовом доме