Инна Манахова

Монолог

Посвящается моей маме

© Манахова И. В., 2019

© Рыбаков А., оформление серии, 2011

© Садердинова М. Х., иллюстрации, 2019

© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2019

О конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почётным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушёл из жизни. В память о нём было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2018 году подведены итоги уже шестого Конкурса.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. В серии уже издано около 45 книг. Выходят в свет повести, романы и стихи лауреатов шестого Конкурса. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса ассоциации книгоиздателей «Лучшие книги года 2014» в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию.

День 1

Кажется, я умираю. Мне очень больно. Где-то вверху горят желтые лампы, ослепляя меня и мучая своей невыносимой яркостью. Люди в белом и зеленом с размытыми лицами задают мне вопрос: «Как тебя зовут?» Я шевелю губами, чтобы произнести короткое слово «Таня». Они продолжают пытать: «Сколько тебе лет?» Но слово «шестнадцать» слишком длинное, я не могу его выговорить, беззвучно плачу и на все последующие вопросы отвечаю одинаково коротко: «Больно… Больно! Больно!!!» Их голоса переходят в неразборчивый гул и уносятся куда-то вдаль, оставляя лишь неразличимое эхо, которое пропадает в нарастающем шуме. И этот шум давит меня еще сильнее яркого света и незнакомых голосов.

Сколько времени прошло с того момента, когда я упала на капот сбившего меня черного «ауди»? Минута? Час? Сутки? Не знаю. Я помню только лицо девушки, сидевшей за рулем. Ее полные ужаса глаза и напомаженный рот, перекошенный от крика. Это моя смерть. Она меня убила, сломала, превратила в кашу мои ноги. Там внизу – один общий сгусток острой боли, омерзительно гудящей, как целый рой пчел.

Ко мне опять подошел кто-то в зеленом и белом. «Больно… – говорю я ему. – Больно. Больно». Почему он не отвечает? Почему ничего не делает? Стоит и смотрит на меня сверху вниз с бесстрастием судьи, который уже вынес приговор: «Вечная боль. Обжалованию не подлежит».

Помню, моя бабуля, когда еще была жива, любила смотреть телепередачу «Федеральный судья». Сколько раз я ей говорила: «Не смотри. Это же спектакль. Они тебя обманывают». А она всё равно смотрела и верила каждому слову. Бабуля, я сейчас умру. Мы ведь увидимся с тобой после смерти? Ты мне говорила, что обязательно увидимся. Ты мне обещала эту встречу, а я всегда сомневалась. Как я хочу, чтобы ты сейчас пришла! Ты бы пошептала надо мною молитвы и положила бы руку мне на лоб. У тебя были такие мягкие и легкие руки! Я так по тебе тоскую! Но я не хочу умирать. Я хочу жить и кататься на велике по городским улицам, тонущим в летней зелени и солнечной пыли, в своем любимом синем платье с полными карманами мелочи и мятных леденцов, в белых наушниках с тонкими проводами, по которым весело бегут радиоволны, а на них, будто сёрферы, стремительно и плавно катят мои любимые группы.

Обожаю инди-рок и трип-хоп! Под эту музыку приятно мечтать и легче думать о неизбежном.

Если бы сейчас мне дали ее послушать, мне было бы не так больно и страшно.

Откуда идет этот сильный гул? Как будто на меня вот-вот приземлится вертолет и его огромные лопасти раскрошат меня в капусту. Почему вдруг ко мне набежало столько бело-зеленых безликих людей? Они везут меня куда-то, мы почти летим, и только подскоки на неровностях напоминают мне, что под нами – твердый пол, а не воздух.

Везите меня осторожнее, люди, ведь мне так больно, что я могу умереть теперь в любую минуту!

Опять эти желтые лампы над моей головой! Выключите их, прошу вас! Почему вы меня не слышите? Почему вы такие безжалостные? Не перекладывайте меня на холодный стол! Не трогайте, я хочу умереть спокойно! Перестаньте, перестаньте! Скажите им кто-нибудь, чтобы они перестали! Я не могу говорить, я только могу бесконечно шептать одно-единственное слово:

«Больно. Больно. БОЛЬНО!» Зачем эта маска мне на лицо? Всё плывет, очертания людей растворяются, желтые огни мутнеют, и жуткий гул уже затихает вдали. Я снова мчусь на велике по широкой улице, и ветер приподнимает подол моего синего платья, а вслед за мною едет Саша, такой нереально красивый и классный в своей шляпе-котелке. Он свистит мне, я оборачиваюсь и вижу его смеющиеся голубые глаза с тигриными желтыми крапинками. Саша, я не хочу умирать, потому что я хочу остаться здесь, с тобой! Я не умру, потому что я тебя люблю!

День 2

– Просыпайтесь, операция окончена.

Я открываю глаза, но не вижу ничего, кроме густого творожно-желтого тумана, сквозь который едва различимы бледные очертания предметов. Боль еще есть, но она изменилась, стала тупой и тянущей. А ниже пояса – пустота. Ни боли, ни дрожи. Я пытаюсь двинуться, но сил нет, тело превратилось в груду камней и отказывается мне подчиняться, руки лежат как мертвые, ног как будто бы нет вообще. Горло сухое и саднит. У меня осталось только сердце, и оно сжимается от тоски, а из невидящих глаз катятся жгучие слезы.

– Не плачь, все наладится, – говорит мне кто-то голосом моей бабули.

А потом меня снова перевозят на каталке, которая с грохотом подскакивает на неровном полу, и моя спина отзывается ноющей болью на каждый подскок.

– Танюша, я здесь! – неожиданно доносится откуда-то сбоку беспокойный голос моей мамы.

– Мама… – Мой хриплый шепот причиняет мне новую боль, и я замолкаю.

Мама появляется из темноты и бежит рядом. Я не различаю ее лица, вижу только очертания фигуры, но совершенно точно знаю, что это она. Мама…

– Я тебе тут яблочки принесла, – пыхтя на ходу, бормочет мама и шуршит пакетом.

– Женщина, вы с ума сошли, какие яблочки! – осаживают ее строгим голосом. – Вашей дочери до вечера ничего нельзя ни есть, ни пить!

– Виноградик купила, – будто не слыша, продолжает бормотать мама. – Но он кислым оказался, пришлось самой съесть. Обплевалась, пока ела! Виноваты эти, с рынка! Я у них виноград брала, попросила самый спелый, а они мне подсунули килограмм дерьма кислющего! Смотрят в глаза и врут! Никогда больше у них ничего не куплю!

– Мамаша, вы замолчите или нет? – прервал ее чей-то раздраженный голос. – Ей нужен покой, оставьте вы ее со своим виноградиком!

– Что значит – оставьте? – возмутилась мама. – Вы же сами меня сюда вызвали! И пропуск мне выписали аж на десять дней! Я вам собачка, что ли? Свистнули – примчалась, пнули – уходи, так, что ли? Я ей вкусненького принесла, порадовать хотела! Ну и врачи пошли! Не приходишь – плохо, прибежишь – опять не так! Вы ее, что ли, кормить тут будете? Знаю я вашу больничную пищу: похлебка да каша на воде! Моя дочь такое есть не станет! Она у меня вегетарианка, между прочим.

– Больше не будет! – усмехнулся кто-то. – Ей теперь нужна белковая пища.

– Я ей шпината наварю! – гордо заявила мама. – Орешки привезу и этот, как его… хумус! Танюша, хочешь хумус?

– До вечера ничего не есть и не пить, – устало повторили маме, разворачивая каталку, которая сначала наткнулась на какую-то преграду, снова причинив мне боль, а затем въехала куда-то, где было очень холодно и тихо.

– Отдельную палату оплатила, – продолжала тараторить мама. – Три с половиной тыщи в сутки, представляешь? Как в санатории или в гостинице! Но там-то удобства, а в этой больнице только деньги дерут, а простыни у них рваные, одеяла вонючие, на окнах штор нет! Хорошо хоть холодильник работает, я проверяла! Завтра загружу его по полной. И одеялко тебе твое привезу, синенькое с рыбками. И шторки наши в клеточку повешу! Чтоб как дома!

– Кнопка вызова сиделки – в изголовье кровати. Как только понадобится помощь, вызывайте, – сухо и бесстрастно сообщили маме и ушли, негромко хлопнув дверью.

– Хамы! – возмущенно выдохнула мама. – Еще и дверью хлопают!

Я закрыла глаза и отвернулась.

– А услуги сиделки здесь вообще стоят целое состояние! – продолжала мама. – Но я всё равно оплатила. Врач говорит, тебе позвоночник по кусочкам собирали, поэтому я к тебе и пальцем не притронусь, а то вдруг хуже сделаю! Сместится там что-нибудь или оторвется, я же себе потом не прощу! Пусть медики тебя пока перекладывают. А я буду следить, чтобы всё делалось как полагается! Не переживай, Танюша, мама тебя в обиду не даст!

Я по-прежнему лежала молча, не поворачивая головы. Хотелось скорее уснуть, но, пока мама тут, о сне и покое нечего и мечтать. Ноющая боль в спине начинала потихоньку усиливаться.

– Кстати, эту дрянь, которая тебя сбила, еще не нашли! – вновь возбужденно заговорила мама, немного переведя дух. – Как ее земля носит, такую сволочь? Размазала человека по асфальту и укатила! Мне сказали, что она даже не притормозила, Танюша! Даже не притормозила!

Тут мамин голос оборвался, и она вдруг расплакалась навзрыд. Я повернула голову и с трудом открыла глаза. Мама сидела надо мною сгорбившись и вся дрожала от плача. Она закрыла лицо руками, и я видела, как слезы просачиваются у нее сквозь пальцы и сбегают вниз, за края манжет. Мне очень хотелось погладить ее по голове, но сил не было даже на то, чтобы вздохнуть поглубже, и я вновь закрыла глаза. Не плачь, мамочка! Я обязательно поправлюсь! Мне плевать на эту девушку в черном «ауди», но, если хочешь, мы ее отыщем! Я хорошо запомнила ее черты. Я узнаю ее в любом виде. Я ее найду, и ты лично выцарапаешь ей глаза. Но мне бы хотелось, чтобы всё было по-другому: пусть она сама приползет к нам каяться и просить прощения, а ты посмотришь на нее сверху вниз и скажешь: «Так и быть, на этот раз мы тебя прощаем. А теперь уходи. Уходи и впредь не сбивай людей». Вот это было бы благородно и красиво, как в кино. А по-другому не надо. Пусть уж тогда ее вообще не найдут. Это меня не волнует. Меня вообще ничего не волнует теперь, кроме того, что я совсем не чувствую собственных ног. А еще Саша. Знает ли он, что случилось? Видимо, нет, а то бы давно ко мне приехал.

Помню тот душный июльский день, когда я сидела в одиночестве в нашем опустевшем на лето дворе и, запрокинув голову, смотрела в далекое, выгоревшее на солнце, бледно-голубое небо, такое светлое и сияющее на фоне сахарно-белых панельных многоэтажек, и тут у меня впервые за весь июль зазвонил телефон. Оказывается, Саша вернулся из Испании, где он всегда проводил с родителями каникулы, раньше срока, потому что соскучился по мне! Я так неудержимо обрадовалась его приезду! У меня сердце выпрыгивало из груди от ликования, пока мы общались по телефону. Но голосом я себя не выдала: отвечала ему как ни в чем не бывало. А он извиняющимся тоном объяснил мне, что не мог совсем отказаться от поездки, которую родители устраивали специально для него одного, и, робко усмехнувшись, спросил, можем ли мы встретиться прямо сейчас, потому что ему нестерпимо хочется увидеть меня уже сегодня. И тогда я впервые ощутила эту сильную внутреннюю дрожь, которую в дальнейшем постоянно ощущала в его присутствии, и поняла, что влюбилась в него без памяти…

Саша приехал ко мне через полчаса. Он выпрыгнул из троллейбуса и взглянул на меня сияющими голубыми глазами, такими яркими на загоревшем лице, а затем весело тряхнул отросшими льняными волосами, да так сильно, что его неизменная шляпа-котелок съехала на затылок. Когда он раскрыл мне объятия, я не удержалась и, подпрыгнув от радости, буквально упала ему в руки, уткнулась носом в его плечо и чуть не заплакала от переполнявшего меня счастья.

Мы поехали на троллейбусе в «ИКЕА». Я сидела у окна, прижавшись к Сашиному плечу. От его рубашки в клеточку пахло мандаринами, а от шеи и волос – молоком. Ветер, врываясь в раскрытое окно, мягко перебирал наши волосы. Саша поймал мой локон губами и потянул его, а я придерживала его шляпу, чтобы ее не сдуло сквозняком. У нас были одни наушники на двоих и одна песня в плей-листе – Greek Tragedy группы The Wombats. Я запомнила ее наизусть и каждый раз, когда напеваю ее или просто прокручиваю в голове, меня охватывает безумный восторг…

Мы слонялись по «ИКЕА» до самого вечера: валялись в обнимку на выставленных на продажу диванах и кроватях, качались в плетеных креслах, со смехом кидали друг в друга подушками и спорили до посинения над какой-то нелепой вазой. Проголодавшись, забрели в кафе и взяли фирменные шведские фрикадельки с брусничным соусом для Саши и кусок миндального торта для меня.

– Я думала, ты – веган, – удивилась я, глядя на большое круглое блюдо с горкой ароматных куриных фрикаделек.

– Иногда я позволяю себе курицу, – спокойно ответил Саша и с аппетитом принялся за еду, начисто игнорируя мой насмешливый взгляд.

Перекусив, мы направились в отдел с книгами, чтобы подурачиться и погадать на судьбу, – не глядя, хватали с полки любую книгу, раскрывали ее наугад и, ткнув пальцем в какую-нибудь строку, зачитывали себе приговор. Кажется, мне выпало что-то хорошее, и, чтобы оно сбылось, Саша купил мне эту случайную книгу, которая оказалась сборником детских сказок.

Когда мы вернулись из «ИКЕА», уже вечерело, и Саша увлек меня на крышу одной из многочисленных новостроек любоваться закатом.

– У меня для тебя есть еще один подарок, – серьезно сказал он мне там, наверху. – Закрой глаза и протяни руку.

Я подчинилась и с улыбкой ждала, что он мне преподнесет.

Саша надел мне на запястье что-то прохладное и узкое.

– Браслет! – обрадованно воскликнула я, открыв глаза.

– Я купил его в сувенирной лавке неподалеку от музея Гауди в Барселоне, – пояснил Саша. – Специально для тебя. Ты ведь любишь синий цвет?

А потом мы целовались, не дождавшись заката, и я подумала, что теперь и умереть не жалко, потому что самое большое счастье у меня уже случилось…

Саша, мне казалось, моя смерть неизбежна, но я не могу умереть, не увидев тебя еще хоть раз. Ты ведь скоро придешь ко мне, правда? Мама расскажет тебе всё, что произошло, и ты примчишься в больницу с букетом моих любимых розовых пионов. Ну и пусть на дворе ноябрь, ты найдешь эти цветы, потому что ты всегда находил всё, что мне нравится! Мне сейчас очень больно, но с тобой рядом мне станет легче, я знаю! Скорей бы только ты пришел!..

Я тяжело и хрипло вздохнула и облизала пересохшие губы. Как выдержать эту нарастающую тупую боль?

– Меня предупредили, что тебе нельзя пить, – деловито затрещала мама. Она больше не плакала и вновь превратилась в суетливую и беспокойную болтушку. – Но я сейчас плесну немножко воды на полотенце и смочу тебе лицо и губы. Потерпи, Танюш, до вечера совсем чуть-чуть осталось! А там побалуемся чайком с пирожными. Я тебе миндальное купила, как ты любишь.

Я поморщилась от боли и закрыла глаза.

– Не хочешь миндальное? – мгновенно отреагировала мама. – А какое хочешь? Ты только скажи, а я его из-под земли достану! Может, с марципанчиком, а? Могу медовик испечь! Смотаюсь домой на пару часиков и испеку! У нас, правда, с газовой плитой проблема: представляешь, поставила вчера перец запекать, так он сверху подгорает, а внизу сырой! Я как знала, что ты дома ужинать не будешь, – психанула и опрокинула весь противень в помойку! Не хватало еще, чтобы мы с тобой перцами горелыми давились! С мясом, конечно, проще. Жалко, что ты мяско совсем не ешь! А я газовиков завтра с утра буду вызывать: пусть починят мне духовку! У меня ребенок больной после операции, мне духовка нужна, чтобы пироги ребенку печь!

В своем возмущении мама совсем позабыла, что собиралась смочить мне губы. А у меня не было сил напомнить ей об этом. Я вновь отвернулась и затихла. Мама продолжала вздыхать, охать, со скрипом ерзать на стуле, шуршать пакетами и многочисленными свертками и жаловаться на всё и вся.

Боль усиливалась. Я лежала молча, закусив губу, и слушала, как где-то неподалеку монотонно капает вода. Моя боль возрастала с каждым новым ударом капли. Через некоторое время я начала еле слышно стонать. Из глаз вновь градом полились слезы. Мама заметила это и заметалась в панике по палате, будто сорвавшийся с привязи воздушный шарик, из которого стремительно выходит воздух. Пока ее носило от окна к двери и обратно, я собрала остатки воли в кулак, скрипя зубами от усилия, приподняла ослабевшую руку и нажала на кнопку вызова сиделки.

Казалось, прошла целая вечность, пока она явилась. Я не различила ее лица, но голос у нее был молодой и ровный. Она велела маме успокоиться, смочила мне губы, поправила подушку и исчезла. А через минуту явилась вновь и сделала мне укол.

– Это обезболивающее, – сказала она. – Скоро полегчает, и поспишь.

И действительно, меня вновь окутал густой творожно-желтый туман, заглушая боль и путая мысли в моей голове. Я наконец-то спала, но это был странный сон, смешанный с воспоминаниями и явью, словно я одновременно пребывала в нескольких местах.

День 3

Утро выдалось хмурым и холодным. Проснувшись, я почувствовала, что ладони превратились в ледышки. Боль тоже как будто бы замерзла и до поры утихла. Мамы рядом не было. Наверное, убежала домой чинить плиту. Я с трудом потянулась к кнопке вызова и надавила на нее изо всех своих скудных сил. Скоро в коридоре послышались уверенные легкие шаги, и в комнату вошла девушка в бледно-зеленом халате – высокая, очень красивая брюнетка с бесстрастным выражением лица.

– В туалет хочешь? – спросила она меня.

Я молча покачала головой.

– Всё равно давай наденем памперс, – настояла она, – а то мало ли.

Я вновь покачала головой.

– Не надо памперс. Я сейчас встану.

– Не встанешь.

Она произнесла это так спокойно и твердо, что я сразу же умолкла и смирилась. Пока она меня двигала и переворачивала, боли почти не было, смущения тоже. Никаких эмоций. Всё остыло и заледенело у меня внутри. И я по-прежнему не ощущала свое тело ниже пояса.

– Готово, – коротко сказала девушка, укрывая меня одеялом. – Пить хочешь?

– Как вас зовут? – вместо ответа спросила я.

– Лена. – Она постучала кончиками наманикюренных ногтей по приколотому к карману бейджу. – Пить будем или нет?

Я выпила полстакана холодной кипяченой воды из ее рук.

– Как понадоблюсь, звони, – уходя, предупредила меня Лена. – Запиши мой номер телефона.

– У меня нет с собой мобильного, – тихо ответила я. – Мама вечером привезет.

– Хорошо, потом запишешь, – кивнула Лена и вышла.

Я некоторое время лежала, разглядывая потолок и пытаясь собраться с мыслями, но они прыгали и разбегались, будто рассыпавшийся бисер.

Вскоре вернулась Лена и принесла мне завтрак: тарелку каши, кусочек хлеба с маслом и сладкий чай. Она быстро и ловко покормила меня с ложки, ополоснула тарелку под краном и вновь ушла. Я продолжала лежать.

Кажется, я задремала, потому что, когда я в следующий раз открыла глаза, передо мной уже стояла капельница, и лекарство по трубочке бежало в катетер на моей левой руке. За окном шумел осенний дождь, и почерневший опавший лист прилип к оконному стеклу. Я долго смотрела на него, ни о чем не думая и отдыхая от боли, а потом опять уснула.

Меня разбудила мама. Она вихрем влетела в комнату, взъерошенная, с кучей сумок, и сразу же кинулась развешивать привезенные из дома шторки. Трещала при этом не умолкая.

– Танюш, представляешь, бегу я сейчас по коридору, а навстречу мне мужик: огромный, неуклюжий, как медведь, весь в белом и с бородищей, как у старовера. Я думала, у нас на этаже кто-то умер и они попа пригласили отпевать. Говорю: «Здравствуйте, батюшка!» А это, оказывается, главврач!

Я слушала ее, почти не вникая в смысл, и молча смотрела в окно.

– Вызвала на семь тридцать газовика духовку чинить, обещала оплатить по двойному тарифу за ранний вызов, а он, сволочь, не пришел! Отзвонился, сказал: ребенка в школу отвезет и потом подъедет. А я ему говорю: «Потом – суп с котом. У меня самой ребенок, я не могу всё утро дожидаться, пока вы соизволите прийти». И еще матом его послала. Вот ты мне говоришь всё время: «Не ругайся матом», – а некоторые люди других слов не понимают! Палец о палец не ударят, пока их не пошлешь!

Я вздохнула и закрыла глаза.

– Притомилась, Танюшка? Погляди, я твое любимое одеялко привезла! И пижам-ку! Давай позовем сиделку и переоденем тебя, а?

– Не надо! – с тревогой ответила я. – Мне опять будет больно! Я пока так полежу.

– Ну смотри, – развела руками мама. – А я бы переоделась. Чего голой лежать? Еще простудишься, а тебе кашлять нельзя. Доктор говорит, позвоночник у тебя и так на честном слове держится!

– Мама, привези мне телефон, – вспомнив Лену, попросила я. – И наушники мои белые.

– Привезу, Танюшка! Сегодня же вечером привезу! Только скажи, где они у тебя лежат.

– В рюкзаке, – подумав, ответила я. – В боковом кармане.

– Покушаешь пирожные? Это не вчерашние, а свеженькие! Я сегодня с утра по холодку в булочную забежала. Смотрю, а там эти… макаруны, или как их? Ну, кругленькие такие, разноцветные, мы их тебе на день рождения покупали! В общем, взяла целую пачку! Кушай, Танюшка, поправляйся!

– Спасибо, я уже позавтракала, – отказалась я.

– Ну тогда яблочко, а? Или бананчик?

– Не хочу. – Я устало покачала головой. – Сама поешь.

– Я-то голодной не останусь! – живо откликнулась мама. – Кстати, орешков тебе прикупила. Доктор говорит, нужно больше белка.

И тут дверь распахнулась, и в палату вошел доктор собственной персоной – низенький энергичный толстяк с обширной лысиной. Он не представился, но по маминым глазам я сразу поняла, что это он.

– Доброе утро! – сухо поприветствовал он нас с мамой и, взглянув мне в лицо, с нажимом спросил: – Как самочувствие?

– Плохо, – нервно сглотнув, хрипло ответила я. – Ног не чувствую вообще.

– Это не плохо, это нормально, – раздраженно ответил толстяк доктор. – Нужно много времени, чтобы восстановиться. Полежите месяца два, а там видно будет.

– Месяца два?! – ахнула мама.

– Именно, – строго ответил доктор. – А на реабилитацию уйдет полгода. Потом сделаете МРТ, и посмотрим.

– Что посмотрим? – Мой голос дрожал от напряжения.

– Посмотрим динамику, – коротко ответил доктор и повернулся к маме: – Мама, пройдемте со мной в ординаторскую.

Мама, все это время сидевшая с испуганным выражением лица и смотревшая на доктора с открытым ртом, тут же сорвалась с места и, не взглянув на меня, побежала вслед за ним к выходу. Ничего себе он ее выдрессировал за эти два дня! Я повернула голову к стене и вновь закрыла глаза.

Не знаю, сколько времени прошло до того момента, как боль проснулась и начала еле слышно гудеть и разгораться изнутри. Чувство замороженности ушло, по моим лицу и шее покатился пот, мышцы напряглись. Я закусила губу.

Мои ослабевшие пальцы беспокойно теребили и сжимали край одеяла. Хотелось заплакать, потом завыть в голос, но я не издала ни звука.

Глаза наполнились горькими слезами. Не могу больше терпеть, не могу! Рука сама потянулась к кнопке вызова сиделки.

– Что случилось? – спросила Лена, появившись на пороге так быстро, будто стояла под дверью.

– Больно! – прошептала я и расплакалась.

– Сейчас, – коротко ответила Лена и тихо вышла.

Она вернулась через минуту с маленьким подносом, на котором лежали ампулы, шприц и вата, откинула одеяло и сделала мне укол, которого я не почувствовала.

– Тебе нужно заменить памперс, – заметила она. – Через пятнадцать минут подойду, и заменим.

Оставшись в одиночестве, я вновь дала волю слезам. Ничего не чувствую, даже того, что мне нужно менять памперс! Это ужасно. Неужели я – инвалид? Неужели я никогда больше не встану на ноги, не смогу даже ходить в туалет без посторонней помощи? Как это страшно и стыдно! Испытывала ли я когда-нибудь прежде такое невыносимое чувство стыда? Никогда! А впрочем…

Это случилось в сентябре. Мы с Сашей и его друзьями поехали за город на рок-фестиваль, который проводился под открытым небом. Помню обширный пустырь, заросший сорной травой, а местами вытоптанный до жидкой хлюпающей грязи, и низкое пасмурное небо, с которого с утра накрапывал холодный дождь. Там на пустыре разбили что-то вроде палаточного лагеря, на который, будто стаи воронья, с каркающим смехом слетелись толпы одетых в черное, патлатых и горластых юношей и девушек. Почти в каждой палатке продавали алкоголь. Спонсором мероприятия выступала известная пивоваренная компания, чей логотип красовался на фанерных щитах ограждения и на флагах, развевавшихся над большинством палаток, поэтому пиво лилось рекой. И все присутствующие весело накатывали бутылку за бутылкой, не дожидаясь выступления своих кумиров.

– Почему твоя девушка ничего не пьет? – возмущенно орал какой-то настырный и бухой Сашин приятель.

– Она пьет только крафтовое, – отшучивался Саша, пряча меня в объятиях.

Я испуганно выглядывала из-за его плеча и с тревогой замечала, как много вокруг нас раскрасневшихся мутноглазых лиц с бессмысленными пьяными улыбками. Отвратительно воняло кислятиной, пережаренной картошкой, порчеными сосисками и немытыми телами. Концерт еще не начался, а особо жадных до впечатлений зрителей уже рвало в ближайших кустах.

– Мне здесь не нравится, – прошептала я на ухо Саше. – Поедем домой!

Саша заглянул мне в глаза, улыбнулся и успокаивающе погладил меня по голове.

– Давай дождемся Бутусова, а после него сразу свалим! – предложил он. – А пока можем прогуляться вон до той рощи! – И он указал пальцем на лесок, сжавшийся на склоне холма и выставивший колючие ветки почти облетевших деревьев, словно испуганный еж.

– Пойдем! – согласилась я, по-детски вцепившись в его спасительную руку.

И мы сбежали от его друзей и от всего света в безлюдный осенний лес.

Меня всегда волновала и глубоко трогала красота, заключенная в предсмертном осеннем увядании. Пожухлая бурая трава, пахнущая сыростью и гнилью, жесткие ржавые листья, готовые от малейшего вздоха ветра рассыпаться в прах, клочья мертвой паутины в ледяных каплях росы, редкие бледные цветы с еле ощутимым прохладным ароматом, трупики пчел и жуков с поджатыми лапками на стылой окаменевшей земле. Ускользающая прощальная красота, исполненная печали и пронизанная чувством скорой утраты. Наблюдая ее, хочется помолчать и подумать о том, что все рано или поздно заканчивается и что смерть неизбежна. Но Саша был в слишком хорошем расположении духа, чтобы заморачиваться подобными пустяками. Его громкий голос и жизнерадостный смех эхом отзывались в укромных уголках рощи. Он размахивал руками, жестикулируя, и ломал тонкие сухие прутья кустарника, шуршал, разбрасывая ногами листву, и с воодушевлением рассказывал мне о только что покинутой нами компании, которая ему, судя по его тону, все-таки очень нравилась.

– Тебе не жалко проводить так время? – удивилась я. – Серьезно?

– Нет, не жалко, и что? – немного запальчиво воскликнул Саша. – Они – классные ребята, нам вместе весело тусить!

– Мне они показались туповатыми, – честно призналась я.

Саша смутился.

– Ну, не все такие умные, как ты! – обиженно бросил он.

– Не сердись, – серьезно ответила я. – Мне просто неловко, когда вокруг все пьяные и орут.

– Я тоже иногда напиваюсь и ору, – с усмешкой признался Саша. – Разве это делает меня плохим человеком?

Я остановилась, повернулась к нему и внимательно посмотрела в его безмятежные смеющиеся голубые глаза.

– Ты слишком серьезная, – примирительно добавил он. – Расслабься.

Меня рассердили Сашины слова, и я оттолкнула его руку и побежала прочь.

– Таня! – крикнул он мне вслед. – Таня, постой!

Но я только прибавила ходу, и тогда он побежал за мной. Погоня подстегнула меня бежать еще быстрее. И если поначалу мне казалось, что Саша вот-вот меня настигнет, я даже чувствовала его тяжелое дыхание за спиной, то вскоре, несмотря на все его спортивные достижения, он начал отставать. Я обернулась и, смеясь, показала ему язык, но в тот же момент оступилась и упала навзничь. Саша догнал меня, набросился сверху, крепко обхватил руками, и мы кубарем покатились вниз по склону, тяжело дыша и смеясь. В пылу борьбы с его головы слетела шляпа-котелок, а у меня завернулось платье. Неожиданно я вскрикнула: что-то колючее поцарапало мне бедро. Мы замерли.

– Что с тобой? – тяжело дыша, спросил Саша.

Я, поморщившись, прижала ладонь к бедру, но касание только усилило боль. А когда я отняла руку и поднесла ее к лицу, то увидела, что она вся измазана кровью.

– Нужно срочно дезинфицировать рану, чтобы не было заражения! – беспокойно заговорил Саша.

– Чем дезинфицировать? – растерялась я. – Ничего ведь нет.

– Собаки зализывают раны, – заметил Саша.

– Я не собака, – возразила я. – Да мне и не дотянуться ртом до этой царапины.

– Я могу тебе помочь, – вдруг предложил он.

Мы посмотрели друг на друга и густо покраснели.

– Помочь? – севшим голосом спросил Саша.

Я молча отвернулась и закусила губу. Саша осторожно приподнял край моего платья и склонился над раной. Я зажмурилась. Через некоторое время он приподнялся и легонько потрепал меня по плечу.

– Всё в порядке?

Я кивнула, не глядя на него.

– Тебе не больно?

Я отрицательно покачала головой.

– Почему ты молчишь?

Я глубоко вздохнула, но не повернулась. И тогда он сам развернул меня к себе и заглянул в лицо с какой-то странной торжествующей улыбкой на губах, которая показалась мне глупой и неуместной.

– У тебя все губы в крови, как у вампира, – холодно промолвила я.

А Саша по-прежнему смотрел на меня в упор и по-идиотски широко улыбался.

– Что смешного? – не выдержала я.

Но Саша только покачал головой…

Не знаю почему, но каждый раз, вспоминая этот случай, я умираю от стыда, такого же болезненно острого, как сейчас, когда я лежу обездвиженная в мокром памперсе и смиренно жду посторонней помощи…

Мама вернулась в палату раньше Лены с целым ворохом новостей, которыми ей не терпелось поделиться. Она заговорила со мной уже с порога и от возбуждения тараторила быстрее обычного, задыхаясь и глотая слова.

– Танюшка, доктор сказал, нельзя тебе оставаться вегетарианкой: на такой диете ни кости, ни хрящи нормально не срастаются. У тебя еще и анемию нашли в придачу. Говорит, нужно кушать красное мясо, печенку, икру. Правда, не сказал, где твоей маме денег заработать, чтобы всё это покупать каждый день! Но ты не волнуйся! Если понадобится, я для тебя горы сверну! На вторую работу устроюсь, кредит оформлю, да мало ли! Папашу твоего безответственного за горло возьмем, пусть раскошеливается! Я ему еще не звонила и ничего про тебя не рассказывала. Всё равно от него толку как от козла молока: придет, усядется тут на кровать, поохает, повздыхает, за ручку тебя подержит – и до свидания! Помнишь, на день рождения приволокся с открыткой? Позорище! Ни цветочка не принес, ни шоколадочки! И хоть бы рубль дал на именины! «Я, – говорит, – и так алименты большие плачу, на них и покупай подарки дочери». Скотина.

Я закусила губу и промолчала. Мама быстро взглянула на меня и мгновенно свернула неприятную тему.

– В общем, с завтрашнего дня начинаем кушать мяско, хорошо? А сегодня у нас с тобой тыквенный суп! Погляди, какой яркий получился! Будто с картинки!

– Мама, а в школу ты еще не звонила? – перебила я.

– Не звонила. – Мама энергично затрясла головой. – Не до школы нам сейчас. Доктор говорит, на ближайший год о школе забудь. Лечиться будем, реабилитироваться. Но ты не волнуйся, Танюш, я им позвоню, расскажу, что случилось. Вот прямо сегодня и позвоню!

Значит, Саша еще ничего не знает. Я не появляюсь в школе уже три дня, и конечно же это не укрылось от его внимания. Он наверняка мне звонил, и не раз. Он, скорее всего, с ума сходит от беспокойства.

В палату вошла Лена, коротко поздоровалась с мамой и легким шагом приблизилась ко мне.

– Переоденем памперс? – предложила она.

Я отвела взгляд и поспешно кивнула.

Лена принялась за дело, а моя любопытная мама вскочила и, вытянув шею, с беспокойством и тревогой следила за каждым ее жестом.

– Погодите! – вдруг воскликнула она, хватая Лену за руку. – Это что еще такое?

– Что случилось? – спокойно и бесстрастно поинтересовалась Лена, глядя на маму сверху вниз.

– Татьяна, что это у тебя там, под левой рукой на ребрах?! – с нарастающим возмущением в голосе воскликнула мама. – Ответь мне сейчас же! Это что, наколка?

– Не наколка, а татуировка, – тяжело дыша от напряжения, ответила я.

– Ты сделала себе наколку?! – ахнула мама, пропустив мимо ушей мое тихое замечание. – Когда ты успела? Кто тебя надоумил?

Я зажмурилась и не отвечала. Мама начала громко причитать и жаловаться. И только Лена оставалась невозмутимой и продолжала ловко и умело переворачивать меня на постели.

…А татуировки мы сделали вместе с Сашей. Это был его подарок ко дню моего рождения. Само собой, мы договорились обо всем заранее и в назначенный день прогуляли школу и пошли в тату-салон к Сашиному знакомому мастеру.

Нас встретил молодой человек с татуировками в виде птичьих перьев на висках и с наколотыми на скулах странными словами Popol Vuh. (Я понятия не имела, что такое «Пополь-Вух», и парень объяснил мне, что, помимо татуировок, он увлекается культурой народов древней Америки, а Пополь-Вух – это мистическая книга-эпос, рассказывающая историю народа киче́.) Мы сообщили ему, что хотим сделать татуировки в виде первых букв наших имен, заключенных в сердечко. Парень поморщился и предложил заменить сердечко на солнце с оригинальным геометрическим узором в стиле майя. Мы поддались на уговоры и почти сразу же согласились, отчего стоимость татуировок резко возросла. Но нас в тот миг не пугали никакие расходы. Саша попросил набить ему рисунок на запястье, а мне не хотелось выставлять символ своего чувства напоказ, и я предложила наколоть его где-нибудь поближе к сердцу, но только не прямо на груди.

Саша пошел делать татуировку первым. Он сидел перед мастером со своим обычным беззаботным выражением лица и веселой ухмылкой и не переставал дурачиться. Я всё время держала его за руку, и иногда он сжимал мои пальцы так сильно, что я поневоле бледнела.

Когда я устроилась рядом с мастером и расстегнула платье, Саша тоже хотел взять меня за руку, но я отказалась. Мне захотелось, чтобы он вышел и подождал меня на улице. Саша слегка удивился и, кажется, даже обиделся, но без лишних возражений покинул салон.

Парень набивал татуировку молча. Я изо всех сил старалась не дрожать от боли и, чтобы отвлечься, попросила его рассказать мне что-нибудь еще об индейцах. Он потихоньку пересказал мне весь «Пополь-Вух», а в конце на одном дыхании продиктовал свой номер телефона: «Звони в любое время, пообщаемся». Я сделала вид, что заношу его номер в список контактов, а на самом деле просто водила пальцами по экрану отключенного смартфона. Парень вышел и позвал Сашу.

Пока я застегивала пуговицы на платье, Саша с угрюмым видом расплатился и подошел ко мне.

– Все в порядке? – спросил он неприязненным тоном.

Я вскочила на ноги, прижалась к его груди и расплакалась навзрыд.

– Танечка, что? – испугался Саша, крепко обнимая меня и пытаясь заглянуть в лицо.

– Ничего, – вполголоса пробормотала я. – Просто я плохо переношу боль.

– А почему тогда ты просила меня уйти?

– Я боялась, что не выдержу, если ты будешь смотреть. Рядом с тобой я как-то расслабляюсь и мне постоянно хочется то смеяться, то плакать.

Сашу эти мои слова почему-то привели в дикий восторг: он, весь сияя, подхватил меня на руки и с силой закружил.

– Танюха, я тебя обожаю! – громко прошептал он, прижимаясь щекой к моей щеке.

Если задуматься, я всегда ощущала в его присутствии необыкновенную легкость и свободу. Когда я смотрела в его светлые и чистые голубые глаза, жизнь казалась мне до смеха простой, все проблемы – решаемыми, а любовь – бесконечной. Сашино вечное легкомыслие не раздражало меня, а вдохновляло на безумные поступки. Рядом с ним я глупела и, махнув рукой на затаенные страхи, с головой бросалась в любые авантюры. Возможно, в этом было что-то неправильное и даже опасное, но мне ужасно не хотелось всерьез разбираться в своих чувствах. Мне хотелось просто жить и радоваться жизни…

Мы с мамой не разговаривали до самого обеда. Она так сильно обиделась на меня за татуировку, что надолго замолчала. Но когда Лена принесла еду (жидкую похлебку из риса и горстку пшена с сосиской), мама не выдержала и воскликнула:

– Ну разве можно это есть? – и активно зашуршала пакетами, извлекая многочисленные банки, склянки и лоточки, сопровождая каждый из них комментарием: – Тыквенный суп. Свеженький! Яблочное пюре. Сама натерла. Бананчики спелые! Вишневый джем (у соседки взяла, привет тебе от нее). Макаруны, или как их там. Смотри-ка, и клубничные есть! Хлебушек. Когда брала, он еще теплый был! А завтра мясное привезу. Или икру.

– Не забудь захватить телефон и наушники, – осторожно напомнила я.

– Уж не забуду! – немного сварливо откликнулась мама, но тут же смягчилась: – Танюшка, давай я тебя покормлю!

После еды Лена сделала мне укол, и я вновь задремала.

Меня пробудила боль, которая вскоре разыгралась и заныла по всей спине, заставляя беспомощно дрожать и стискивать край привезенного мамой домашнего синенького одеяла с рыбками. Каждое малейшее движение причиняло мне невыносимые муки. И только ноги оставались неподвижными и бесчувственными, словно камни.

– Мама, ты позвонила в школу? – спросила я, едва шевеля пересохшими губами.

– Нет, Танюшка, не звонила.

– Позвони.

– Сейчас позвоню. Тебе водички дать?

– Позвони, пожалуйста.

– Хорошо, хорошо! Ты, главное, не волнуйся! Уже набираю номер твоей классной руководительницы! Слышишь? Гудки пошли!

Скорее бы Саша узнал, что со мной случилось несчастье! А то вдруг я умру от боли и не успею его увидеть!

Не могу больше это выносить, не могу! Такое чувство, будто я лежу спиной на тлеющих углях и меня со всех сторон прокалывают спицами!

И никакие уколы не помогут. Ничего не поможет, врачи и так уже сделали все, что могли, и теперь остается только терпеть и надеяться на лучшее.

Мама разговаривает с нашей классной по телефону. Она говорит так громко, что ее, наверное, слышно в коридоре. А бабуля всегда разговаривала тихо, совсем как я.

Я от многих слышала, что я – бабулина копия. А в модельном агентстве мне сказали, что у меня типаж – девочка из шестидесятых. Вечно наряжали меня в платья-рубашки и сафари с неизменным белым воротничком. Я так вжилась в образ, что сделала себе стрижку боб и начала под стать Саше носить ретро-шляпу, только у него был котелок, а у меня – с широкими полями. Саша хвастался перед друзьями, что встречается с моделью, и меня это всегда смешило. Можно подумать, я – Бар Рафаэли, а не обычная девчонка, числящаяся моделью в крошечном провинциальном агентстве. У меня даже нет полноценного портфолио! А теперь тем более очевидно, что супермоделью мне уже не стать: хороша модель с раздробленным позвоночником и переломанными ногами, которая лежит в мокром памперсе и корчится от боли!

…Саша, где же ты?!

– Танюшка, я всё рассказала твоей классной! – сообщила мама, отложив телефон. – Она, конечно, в шоке! Сказала мне, чтоб мы держались и не унывали. Если хочешь, в выходные тебя придет навестить весь твой класс!

– Не хочу. – Я в отчаянии отвернулась.

Что мне мой класс? Саша учится в другом, он на год старше меня. Скорее бы только до него дошла новость обо мне!

– Я тут подумала, – между тем продолжала мама, – и решила все-таки позвонить твоему отцу. А чего мы в одиночку бьемся? Пусть подключается и помогает! Сейчас же его наберу!

И она с энтузиазмом потянулась за телефоном.

– Мама, поговори с ним в коридоре, пожалуйста! – взмолилась я.

– Конечно, Танюшка, не вопрос! В коридоре так в коридоре!

И мама заторопилась к выходу.

А я осталась наедине с острой, выматывающей болью…

К вечеру мне стало хуже, и меня перевели в палату интенсивной терапии. Я уже плохо соображала от боли и то и дело теряла сознание. Временами мне казалось, что Саша рядом и разговаривает со мной, а краски вокруг меняются сами по себе и становятся то нестерпимо яркими и кислотными, то угасают до черноты, как в ту ночь, когда мы с Сашиной компанией завалились в клуб на концерт электронной музыки и я в первый и последний раз в жизни попробовала «колесо». Мне сделалось так плохо, что я чуть не умерла, а жуткие видения, вызванные маленькой таблеткой, не отпускали меня почти сутки и до сих пор являются в кошмарных снах. Я тогда очень разозлилась на Сашу, ведь это он уговорил меня «закинуться химией»: «Это безопаснее димедрола, особенно если ничем не запивать, а ощущения такие, будто рождаешься заново, но в лучшем мире, и всё плохое стирается из памяти».

Я очень хотела стереть из памяти всё плохое, рискнула и ужасно ошиблась. Плохое никуда не исчезло, а получило неограниченную власть надо мной и стало выворачивать меня наизнанку.

Саша испугался за меня: я впервые увидела слезы в его глазах. Если бы не эти слезы, не знаю, простила бы я его или нет. Но когда он, глядя на меня, беззвучно расплакался, мне стало так жалко моего мальчика, что я молча обняла его, осторожно вытерла ладонями его лицо и крепко прижалась к нему всем телом.

– Ты меня еще любишь? – спросил Саша дрожащим голосом.

– Я буду любить тебя всегда, – ответила я ему и не солгала.

Помню, в тот момент в клубе звучала песня Grimes группы Genesis. С тех пор я не могу слушать ее спокойно: она вызывает в моей душе отголоски того острого, как в детстве, чувства сострадания и радость всепрощения, которые я испытала, когда обнимала Сашу…

А временами мне слышался голос моей бабули, такой ласковый и тихий. Наверное, это неправильно, но когда-то я любила ее больше всех на свете, даже больше мамы. Только она могла меня утешить в самые горькие минуты, только ей я могла рассказать без утайки всё, что лежало у меня на сердце. Она вглядывалась в меня своими добрыми спокойными глазами и всё-всё понимала. Почему она умерла и оставила меня одну-одинешеньку с суетливой и ребячливой мамой? Ведь я еще совсем мелкая и глупая, и мне нужен кто-то по-настоящему взрослый и мудрый рядом! Бабуля, как я по тебе тоскую! Как сильно я тебя люблю! Если мне суждено умереть сейчас, пожалуйста, встреть меня на пороге! Мне очень страшно, но если ты придешь, я потерплю!

…Почему я одна в этой палате? Зачем вы все меня оставили? Помогите мне, хоть кто-нибудь! Я не хочу умирать и не могу больше жить! Не могу больше выносить эту боль! Где же вы, люди?! Я сейчас умру! Я уже наполовину мертва…

День 4 и 5

Я потеряла счет времени и бродила в густом холодном тумане. Иногда сквозь белую пелену я видела какие-то бесплотные тени и слышала голоса. Они манили меня за собой, но я в страхе отворачивалась и убегала. А когда я уже совсем отчаялась спастись, туман рассеялся, и я оказалась на узкой тропе, петляющей сквозь угрюмый осенний лес. «Саша!» – громко позвала я, но никто не откликнулся. С веток деревьев падали ледяные капли талого снега, в шорохе редкой почерневшей листвы чувствовалось дыхание смерти. Невыносимая тоска сжала мое сердце, и я горько, отчаянно заплакала. Вокруг ничего не было, кроме одиночества и боли…

А потом я снова оказалась ребенком и побежала через двор к старому бревенчатому дому под шиферной крышей, где жила моя бабуля. Входная дверь со скрипом отворилась, и я увидела бабулю, стоящую на пороге. Она совсем не изменилась: то же открытое простое лицо, тот же глубокий спокойный взгляд.

«Набегалась, Танюшка? – ласково спросила она. – Пойдем пить чай!»

И я вцепилась в ее теплую мягкую руку и спрятала лицо у нее в коленях, вдыхая хлебный запах ее старенького, вылинявшего фартука.

Она отвела меня в дом и усадила в сенях за длинный деревянный стол на то место, где когда-то обычно сидел мой папа. Тогда они с мамой были еще молодыми, влюбленными друг в друга и даже за столом сидели обнявшись. Папа бережно держал мамину круглую крепкую ладошку в своей тонкой нервной, неуверенной руке и иногда в шутку легонько дул ей в лицо, а мама заливисто хохотала и звонко чмокала его в кончик носа… Но теперь за длинным столом не было никого, кроме меня.

Бабуля постелила знакомую мне клеенчатую скатерть, разрисованную диковинными плодами, похожими одновременно на яблоки и груши, и принесла кувшинчик топленного в печи молока. Пододвинула ко мне поближе тарелку с добрым деревенским хлебом, который, по словам бабули, улыбается, когда его пекут, и блюдо с жирными и необыкновенно вкусными лепешками на сметане. Бросила в маленькую круглобокую чашку горсть круглых сахарных конфет из сельского магазина, которые я больше не ела нигде и никогда. Поставила передо мною расписное блюдце и мою любимую синенькую кружку в белый горошек. А потом налила из выпуклого заварного чайника с погнутым ситечком вкуснейший чай, пахнущий спелыми ярко-алыми ягодами шиповника, мягкими смородиновыми листьями и пышной, усыпанной мелкими прелестными цветочками душицей. Вскоре на столе, в придачу ко всем прочим угощениям, появилось желтое коровье масло, горячие ватрушки с сочным сладким творогом и запотевшая банка прохладного малинового варенья из кладовки.

«Угощайся, Танюшка!» – с улыбкой пригласила бабуля.

И я по-детски жадно набросилась на еду.

После чая бабуля отвела меня в самую дальнюю комнатку, где стояла большая деревянная кровать, застеленная множеством лоскутных одеял и заставленная треугольными подушками, делающими ее похожей на украшенный именинный пирог, и уложила спать.

«Бабуля, я хочу остаться здесь с тобой навсегда», – шепотом призналась я, обнимая ее и прижимаясь к ее плечу.

«Еще не время, Танюшка, – покачала головой бабуля. – Отдыхай пока».

Я отдыхала от ужаса и боли последних дней – сладко дремала у бабули на груди, а она напевала мне вполголоса песенку о птичке, которая улетает далеко-далеко за моря и океаны, но всегда возвращается домой, и я тихо погружалась в глубокий беззвучный и безмятежный сон…

Когда я проснулась в очередной раз в палате, боли совсем не стало. Но при этом я каким-то сверхчутьем поняла, что тела ниже пояса у меня тоже больше нет, вернее, оно есть, но жизнь покинула его навсегда, словно разрушенный дом. Просто лежит на постели груда обломков в виде ног, бедер и таза, которые мне придется перетаскивать за собой до конца моих дней в память о былых временах, когда я могла танцевать и бегать вприпрыжку. «Вот и всё, – крутилось у меня в голове. – Вот и всё».

А потом я вновь провалилась в сон и увидела Сашу. Он шагал по осенней улице, такой красивый и стильный, как всегда, в шляпе-котелке, с модной сумкой через плечо. Я бежала вслед за ним, задыхаясь и крича, хватала его за рукав, и он поворачивался ко мне, смотрел равнодушными глазами и не узнавал.

«Не смотри на меня так!» – молила я.

А он пожимал плечами, разворачивался и уходил прочь. И я знала, что он не вернется. Я знала, что вижу его в последний раз.

Саша, если ты не придешь ко мне, я не хочу жить! Ты – единственный, ради кого стоит продолжать терпеть, будучи изломанным инвалидом. Я готова вынести любую боль, пусть меня даже заново прокрутят через эту мясорубку, лишь бы только ты был рядом! Мне ничего не нужно: ни ног, ни рук, ни ребер – мне нужен ты! Заглянуть бы еще хоть раз в твои прозрачные голубые глаза с редкими рыжими крапинками, похожими на солнечные блики! Улыбнуться бы в ответ на твою широкую бесшабашную улыбку! Саша, я так хочу, чтобы ты пришел и посидел со мной немножко! Я хочу взять тебя за руку, хочу поплакать у тебя на плече! Если бы ты только знал, как сильно я тебя люблю!

День 6

Меня перевели в общую палату. Во-первых, мне стало лучше, а во-вторых, у мамы закончились деньги на дополнительные удобства. Теперь я лежала в комнате с еще двумя девочками. Одна из них была примерно моего возраста, полноватая, смуглая, с недобрыми глазами, которые ревностно следили за всем, что происходит вокруг, и ничего не упускали из виду. Другой было лет тринадцать на вид, и я сразу узнала в ней начинающую модель по характерной изможденности лица и тела. Она тоже, очевидно, разглядела во мне коллегу по тем же признакам, и мы с ней улыбнулись друг другу, словно старые знакомые. Обе эти девочки лежали с травмами различной степени тяжести, но ни одной из них не грозило стать инвалидом. А я им уже стала.

Я поняла, что уже не буду ходить, когда с утра ко мне ворвалась растрепанная и заплаканная мама и сразу кинулась громко причитать и целовать мои неподвижные ноги. Девочка-модель деликатно отвернулась от семейной сцены и сделала вид, будто ужасно занята своим смартфоном. Вторая девица, наоборот, жадно уставилась на мою маму и ловила каждое слово, а выражение ее физиономии красноречиво свидетельствовало о том, что она злорадно смакует чужое некрасивое и несдержанное горе.

Мама наплакалась, покормила меня с ложки яблочным пюре с крекером, неумелыми, трясущимися от волнения руками сменила памперс, при этом чуть не уронив меня с кровати, и убежала на работу, напоследок сообщив, что к обеду подойдет мой отец и просидит со мной до вечера. А по окончании рабочего дня мама вернется ко мне на все выходные. В воскресенье меня приедут навестить одноклассники, поэтому мама перед уходом поинтересовалась, что из одежды и косметики мне привезти, чтобы я подготовилась к этой встрече.

– Не знаю, – покачала головой я. Какая разница, как я выгляжу, если я наполовину умерла?

– Ты всё-таки подумай хорошенько и позвони мне! – наказала мама.

Она привезла мне телефон и наушники, и я уже предвкушала момент, когда останусь одна и смогу уйти из невыносимой окружающей действительности в мир любимой музыки и соцсетей.

Как только мама ушла, а у меня в руках оказался смартфон с десятком пропущенных звонков недельной давности от Саши и с безлимитным мобильным Интернетом, я первым делом посетила все Сашины странички в соцсетях. «ВКонтакте» он был десять минут назад, опубликовал новое фото – собственный профиль на фоне угрюмых ноябрьских облаков где-то на крыше новостройки. С кем, интересно, он гулял по крышам? Написать ему? Или просто лайкнуть фото? Наверняка он еще не знает, что со мной случилось. Я подумала и зашла на собственную страничку. Единственное сообщение от него: «Малыш, ты где?» И на этом всё. Меня не было неделю, но он меня не искал и больше не писал мне. Почему? Facebook – и опять у него новое фото, на этот раз из клуба. Тусил с друзьями, судя по их лицам, все напились в стельку. Я не позволила бы ему пойти туда с этой идиотской компанией. Я уговорила бы его остаться дома со мной. Но меня не было. Я лежала в больнице и сходила с ума от боли, а Саша тем временем неплохо развлекся. Он обещал мне, что больше не будет напиваться. Он поклялся, что не съест больше ни единого «колеса». Но стоило мне на несколько дней исчезнуть из его жизни, как он оказался в клубе с теми самыми друзьями, которых я ненавижу, и, судя по его фото, накидался там до бесчувствия. Хуже всего то, что он этим гордится. Выставил фото с дурацкой подписью: «Мое хлебало тут самое зачетное!» Дурачок.

Внезапно я ощутила какую-то всеобъемлющую бесконечную усталость. Попробовала послушать музыку и поставила одну из своих самых любимых композиций – Peach Tree группы Underworld. Раньше, слушая этот трек, я чувствовала себя так, будто общаюсь без слов с открытым космосом и он откликается загадочными для ума, но вполне понятными моему сердцу сигналами. А теперь у меня только разболелась голова, и я отложила в сторону смартфон и задумалась. Позвонить Саше? Нет, не хочу. Пусть он узнает обо всем от других, пусть он сам меня найдет. Я не хочу ни о чем просить. В просьбах есть что-то жалкое, унижающее любовь. Но почему же он так обескураживающе беззаботен? Почему его не волнует, что я не хожу в школу и не отвечаю на сообщения и звонки? С другой стороны, глупо винить его в беспечности. Ведь он всегда нравился мне именно своим легким отношением к жизни. Более того, я мечтала перенять у него эту удивительную и порой бесчеловечную легкость, с которой он относился к тому, что его окружало, даже к самым близким людям. Мне казалось, это очень круто – уметь жить не заморачиваясь, хоть меня иногда и злила его несерьезность. И вот теперь эта несерьезность обернулась против меня самой…

Наступило время обедать. Недобрая девица достала из пакета гроздь бананов и кефир. Девочка-модель развернула упаковку веганского сыра с травами и открыла жестяную банку дорогого датского печенья. Недобрая девица не сводила завистливых глаз с этих яств, а когда ее угостили, с жадностью умяла почти весь девочкин обед, не поблагодарив, да еще и заявила с презрительной миной, что ей невкусно. Мол, пусть тощие модели жрут такую гадость, а она будет питаться вкусной и здоровой пищей. После чего в одиночку прикончила свои бананы и кефир и закусила шоколадкой.

«Дерьмовочка», – подумала я.

Недобрая девица, почуяв неладное, быстро взглянула на меня, прочла у меня в глазах это слово и, проходя мимо меня к умывальнику, нарочно смахнула со спинки кровати на пол мое полотенце, да еще и прошлась по нему.

– Какие проблемы? – холодно поинтересовалась я.

Девица с наглым видом проигнорировала вопрос. Я с трудом потянулась, дрожащей от слабости рукой взяла с тумбочки стакан и, стиснув зубы от напряжения, швырнула его дерьмовочке в спину. Жаль, у меня не хватило сил и стакан не долетел до цели. Но девица здо́рово напугалась, обозлилась и, злобно окрысившись, набросилась на меня. На шум прибежала медсестра.

– Это еще что такое?! – возмущенно закричала она. – Как вам не стыдно! Еле живые – и драться!

– Инвалидка первая начала! – прошипела девица. – Она бросила в меня стакан!

– В следующий раз не промахнусь, – тяжело дыша, тихо пообещала я.

– Психопатка! – взвизгнула девица. – Уберите от нас психопатку! Не имеете права селить ее с нами в одну палату! Я сейчас маме позвоню, она вам устроит!

И меня вновь поместили в отдельную палату.

Самым удивительным во всем случившемся для меня оказался мой неожиданно и горячо вспыхнувший гнев, а также резкий бездумный ответ на провокацию. Я всегда была тихой, вдумчивой и немного отрешенной. А тут вдруг вспылила и чуть не убила эту дерьмовочку. До сих пор руки трясутся. Что со мной происходит?

К скудному больничному обеду я едва притронулась, потому что не могла толком приподняться и опасалась пролить суп на подушку и себе на грудь. А после ко мне пришел папа – первый, не считая мамы, посетитель. Мама не совсем справедливо отозвалась о нем, что он, мол, ни рыба ни мясо. Она так говорила потому, что папа с ней никогда не спорил, не стучал кулаком по столу и не пытался навязать свою волю. А когда он ей надоел и она велела ему убираться вон, молча собрал чемодан. Этого молчаливого ухода мама не простила ему до сих пор, хотя со дня их развода прошло уже без малого десять лет.

С тех пор я видела папу только по выходным. Он водил меня гулять в городской парк – огромный, царственный и ухоженный, с присыпанными гравием дорожками, ведущими в аккуратно подстриженные аллеи, многоярусными фонтанами и роскошными цветочными клумбами в виде замысловатых геометрических фигур. Даже холодными безрадостными зимами этот парк был прекрасен. Мы с папой бродили в нем целыми днями напролет и никак не могли насытиться его торжественной красотой и умиротворенным величием. Мне всегда казалось, что при входе в парк попадаешь в особый мир, где небо голубее, цветы ярче, деревья выше и стройнее, а в воздухе разлит непередаваемый аромат и слышится едва различимый звон невидимых колокольчиков, как на поэтической картине Рене Магритта «Голос ветров». Папе наш парк напоминал другую картину – наивный, трогающий душу «Карнавальный вечер» Анри Руссо. Он вообще любил наивное искусство и мне внушил, что детский взгляд на мир – самый чистый и искренний.

Во время прогулок мне особенно нравилось разговаривать с папой на философские темы. Когда-то давным-давно он окончил духовную семинарию и очень интересно рассказывал о жизни, смерти и любви. А мама говорила, что от его болтовни нет толку. Она называла его неудачником, и он никогда не возражал. Мне же при этом всегда становилось обидно до слёз, и я, как могла, заступалась за папу, пытаясь доказать не только маме, но и всему миру, что он хороший и умный, просто немного неприспособленный к жизни.

Но однажды мама призналась мне, что от папы не допросишься никаких денег на меня сверх положенных по закону алиментов, и наши с папой отношения охладели, а дружба сошла на нет. И дело даже не в деньгах, а в его отношении ко мне: я поняла, что он всего лишь выполнял свой долг, но не более! И встречался он со мной только из чувства долга. Хоть бы раз зашел на неделе в школу или пригласил бы меня к себе на каникулы! Нет. Он делал лишь то, что от него требовала совесть, а его сердце оставалось глухим: оно не тосковало по мне и не жаждало видеть меня постоянно. И это было тяжелее всего, ведь я так его любила!..

– Здравствуй, Татьяна! – Папа поприветствовал меня как чужую и поставил на тумбочку пакет из «Пятерочки». – Я тебе апельсины принес.

– У меня на них аллергия, – ровным тоном проговорила я, не глядя на него.

– Правда? – удивился папа. – А раньше не было!

Я глубоко вздохнула и отвернулась.

– Как твоя спинка? – неуверенно спросил папа. – Болит?

– Уже нет, – холодно откликнулась я.

– Да ты что! – папа искренне обрадовался. – Значит, скоро поправишься!

– Быстрее, чем ты думаешь, – серьезно кивнула я и, поймав его бегающий взгляд, спросила прямо в лоб: – Может, хватит прикидываться?

– Не понял, – растерянно пробормотал папа.

– Всё ты понял, – с тоской прошептала я. – Копи деньги на инвалидную коляску и начинай строчить петицию, чтобы нам в подъезде пандус установили.

– Танечка, ну зачем ты!.. – взмолился папа. – Еще же ничего не известно… Реабилитация длится полгода…

– Ничего не изменится, – покачала головой я. – Через полгода будет всё то же самое.

И неожиданно для себя самой разрыдалась.

Папа подсел поближе и с подобающим ситуации сочувствием начал поглаживать меня по плечу. Другой рукой он нервно теребил свою кудрявую рыжеватую бороду. В общем, он вел себя как совершенно чужой, посторонний человек.

– Папа, иди домой, – сквозь слезы попросила я.

– Не могу. – Папа испуганно взглянул мне в глаза. – Я обещал маме отсидеть до вечера.

– Нечего тут отсиживать! – раздраженно отмахнулась я. – Уходи!

– Танюша, не плачь! – мягко прошептал папа. – Знаешь ли ты, что в любой болезни заключается благо?

– Какое благо?!

Я лежала, вытянувшись на кровати, как солдат, и уныло смотрела в потолок. Сейчас он начнет вещать мне о духовной пользе телесных недугов. Знаем, проходили. Права была мама: его болтовня абсолютно бесполезна, особенно когда случается настоящая беда.

– Болезнь предупреждает человека об ошибке в жизни, – назидательным тоном изрек папа, – и дает человеку время подумать над этой ошибкой и исправить ее.

– И какую ошибку я, по-твоему, совершила? – недоверчиво спросила я.

– Не знаю… – Папа с грустью вздохнул. – Ответ – у тебя в душе, а твоя душа мне неведома.

– Всё ясно. – Я вытерла слезы и повернулась к нему. – Спасибо тебе за совет. И за апельсины большое спасибо. Можешь идти домой.

Но папа вновь отказался уходить: он твердо решил сидеть до вечера. Слишком уж боялся маминого гнева.

Общаться с ним я не хотела, поэтому он просто сгорбившись сидел около моей постели и рассматривал свои тонкие бледные, как поганки, и подрагивающие после недавно перенесенного микроинсульта ладони. Мне было безумно жалко папу, но в то же время он всем своим видом вызывал у меня глухое раздражение и неприязнь.

Так мы и промолчали бы до маминого прихода, но у меня вдруг зазвонил телефон. Впервые за долгое время я услышала знакомую трель. Мое сердце бешено и больно заколотилось, ладони мгновенно вспотели.

«Саша!» – подумала я, хватая смартфон.

– Тань, это ты? – услышала я издалека испуганный и неуверенный голос моей лучшей подруги Насти.

– Настя, привет!.. – нервно сглотнув, ответила я.

– Ой, Танька!.. – Настин голос сильно задрожал. Наступила пауза. – Танька, ты меня слышишь? – Настя пришла в себя и вновь заговорила почти нормальным голосом, который я любила. – Как ты там?

– Живая, – осторожно ответила я. – Двигаться не могу. Ног не чувствую.

– Можно к тебе сегодня вечером приехать? – настойчиво попросила Настя.

– Приезжай, – тихо разрешила я.

– Продиктуй мне название отделения и номер палаты, – деловито велела Настя.

Я протянула телефон папе, и он объяснил Насте, где получить пропуск и как ко мне пройти.

– Я вас встречу, чтобы вы не заблудились, – пообещал он.

Папа всех моих подруг называл на «вы». Мне это казалось немного претенциозным, но в общем-то нравилось.

Ужин принесли около шести. Папа покормил меня кашей и почистил мне апельсин. А сразу после ужина в палату заглянула Настя.

– Таня! Ты здесь? – робко позвала она.

– Проходи! – махнула я рукой.

Папа вскочил на ноги и засуетился.

– Что же вы не позвонили? – обратился он к Насте. – Я бы вас встретил!

А Настя приблизилась к моей кровати, такая непривычно высокая, красивая и испуганная, с букетом ярко-розовых свежих пионов (и где только она их отыскала в ноябре!), взглянула на меня широко раскрытыми серыми глазами, уронила цветы и заплакала.

– Настя, ты чего? – смутилась я и попыталась отшутиться. – Неужели я так плохо выгляжу?

А она всё плакала взахлеб, закрыв лицо руками. Папа принес ей воды из-под крана. Настя жадно попила, стуча зубами о край стакана, вылила остатки воды на носовой платок, кое-как вытерла лицо, пригладила волосы и широко улыбнулась мне сквозь слезы.

– Танька, какая ты стала маленькая!

– Это не я стала маленькой, это ты выросла! – Я продолжала безуспешно упражняться в остроумии.

– Я тебе кофе привезла из «Старбакса»! – спохватилась Настя. – И мороженое «Мовенпик», твое любимое. С грецким орехом и кленовым сиропом! Тебе ведь можно, да?

– Наверное, нельзя, – покачала головой я. – Давай папе отдадим, он тоже любит кофе и мороженое. Папа, будешь?

Папа смущенно отказался и предложил угостить маму, которая подъедет с минуты на минуту.

– Пап, мы с Настей поболтаем, хорошо? – спросила я.

Папа понял намек, мягко улыбнулся и быстро вышел.

Я с нетерпением повернулась к Насте.

– Ты видела Сашу?

Настя глубоко и прерывисто вздохнула, избегая смотреть мне в глаза.

– Видела.

– Он уже знает?

– Знает. Вся школа об этом гудит.

Мы обе какое-то время молчали.

– Ты с ним говорила? – с надеждой спросила я, до последнего цепляясь за соломинку, словно утопающий.

– Да, – просто ответила Настя.

– И… что? – с нарастающим страхом прошептала я.

– Ничего. – Настя шмыгнула носом и нахмурилась. – Я ему предложила вместе поехать сегодня вечером к тебе.

– А он?

– Тань, ты – дура? – вдруг вспылила Настя. – Сама же видишь, не приехал он! Испугался. Смотрит на меня, в глазах слезы.

«Не могу, – говорит. – Не хочу ее видеть такой».

– А он в курсе, что я теперь всегда буду «такой»? – помертвевшим голосом поинтересовалась я.

– В курсе. – Настя перевела дух и на миг зажмурилась. – Он сказал: «Хочу запомнить ее здоровой».

– Так и сказал? – не поверила я.

Настя молча кивнула. Я задрожала и закрыла глаза. Умереть бы прямо сейчас и не видеть больше ничего, и не слышать!

– Тань, а Тань?! – всполошилась Настя. – Ты чего такая бледная? Побелела вся! Позвать медсестру?

– Не надо, – деревянным голосом ответила я, открывая глаза. – Ничего не надо.

– Я, наверное, пойду, – засобиралась Настя, – а то завтра в школу с утра… В воскресенье приедем навестить тебя всем классом!

И ее как ветром сдуло.

Папа вернулся в палату, немного удивленный Настиным неожиданным уходом. Я не отвечала на его робкие расспросы. Сердце так грохотало у меня в груди, что я почти ничего не слышала, глаза застилала мутная пелена, а в голове стучало: «Не хочу жить. Не хочу жить. Не хочу жить».

Не помню, в какой момент в палате появилась мама. К тому моменту у меня поднялась высокая температура и я вновь начала бредить. То мне привиделось, будто я блуждаю в мутном полумраке ночного клуба под нервное мерцание стробоскопа и монотонный хаус, пытаюсь отыскать в толпе танцующих Сашу и не нахожу его. То я бежала в ночном лесу и звала его во весь голос, а он не откликался. Но самым страшным было видение, в котором Саша уходил от меня прочь по осенней улице. Я догоняла его, хватала за рукав, а он поворачивался ко мне с равнодушным лицом, смотрел пустыми глазами и не узнавал…

Мама горько причитала в тишине, папа тоже был где-то рядом и беззвучно плакал, лица в медицинских масках низко склонялись надо мной, смотрели беспокойными глазами и задавали вопросы, которых я не слышала и не понимала. Всё смешалось и завертелось в моей голове, будто осенняя листва, подхваченная внезапно налетевшим северным ветром. А потом ветер стих, и наступила великая тишина, в которой, беззвучно кружась, легко и неспешно падал прохладный свежий снег, обещая утешение и покой.

День 7

Кажется, я иду на поправку, если можно так сказать о наполовину мертвом человеке. Сегодня утром я проснулась с холодной головой и с уверенностью, что я буду жить, несмотря ни на что. За окном падал первый снег, совсем как в моем сновидении, и это обстоятельство каким-то непостижимым образом приободрило меня. Я без малейшего сопротивления позволила маме и папе, который, к моему немалому удивлению, опять был здесь, переодеть и умыть меня, словно куклу, а затем накормить с ложки больничной манной кашей. К приходу доктора я была сыта, причесана и одета в чистую пижаму, а также успела, лежа под капельницей, прослушать почти весь новый альбом Ланы Дель Рей.

– Почему температурим? – строго спросил меня доктор.

– Перенервничала, – коротко ответила я.

– Не нужно нервничать! – Толстяк доктор смотрел на меня пристально и сердито. – Нужно радоваться, что живой осталась.

– Я очень рада, – тихо сказала я.

– Выше нос! – воскликнул доктор, энергично взмахнув папкой с историей моей болезни. – Унывать нельзя ни при каких обстоятельствах!

И, задав маме и папе несколько незначительных вопросов, убежал.

– Танюшка, хочешь персик? – ласково спросила мама.

Я молча кивнула.

– Вымой персик для дочери! – обратилась мама к задумчиво притихшему в уголке папе.

Папа вздрогнул, соскочил с места и со всех ног бросился исполнять мамино поручение.

Интересно, куда уходит любовь, размышляла я, поглядывая на родителей. Ведь и они когда-то давно любили друг друга до безумия! Папа рассказывал во время одной из наших с ним незабываемых прогулок по парку, что он впервые встретил маму на квартирнике. В девяностые годы они собирались друг у друга на квартирах, чтобы попить пива и послушать новую музыку. Иногда на эти квартирники приходили даже знаменитости. Мама в те далекие времена училась в техникуме на повара-кондитера, но никаким поваром становиться не собиралась. Она прогуливала учебу ради платных занятий вокалом и бегала на репетиции местной рок-группы, где была солисткой. Папа учился в духовной семинарии, читал Сёрена Кье́ркегора и подумывал уйти в монастырь. На квартирник его привел друг. Папа не хотел туда идти, а когда все-таки пришел, то сразу забился в самый дальний угол и приготовился терпеливо ждать, когда же его другу надоест выпивать и слушать дурацкие песни и можно будет намекнуть ему, что пора домой. И тут он увидел маму. «Признаться честно, – рассказывал папа, – внешне она мне не понравилась: никогда не любил толстух, особенно крикливых, а эта еще и стриглась под ноль, носила кольцо в носу, рваные джинсы, мужские ботинки и косуху. Но пение у нее было ангельское! Никогда прежде я не слышал столь звонкого, заливистого и счастливого голоска! Прослушав старинную балладу в ее исполнении, я впервые осознал, что песня бывает сладостной и может волновать до головокружения… Я всегда был робким и нелюдимым, а тут собрался с духом и подошел к ней знакомиться. Сказал ей, что она поет, словно ангел. А она похохотала надо мной и предложила мне пива… В общем, мы с ней просидели на той квартире до глубокой ночи и ушли одними из последних гостей. Я отправился провожать ее пешком на другой конец города, потому что ни автобусы, ни трамваи уже не ходили, и всю дорогу лез из кожи вон, чтобы ей понравиться. А она всё хохотала надо мной до упаду. Когда мы вошли в подъезд дома, где она жила, было уже утро. Светало. Мы остановились на лестничной площадке у окна.

„Смотри, как красиво! – воскликнула она, ткнув пальцем в окошко. – Ты только глянь, какое солнышко!“ Я с восхищением смотрел, но не в окно, а в ее радостное толстощекое детское лицо и понимал, что ни в какой монастырь я не пойду, потому что отныне и навсегда мое место – рядом с этой девушкой…»

Мамины воспоминания были не столь романтичны. «У меня всегда было полно ухажеров. Все красивые девчонки мне завидовали! Мол, чем ты их берешь? А я и сама не знала. Жила на всю катушку: вместе с ребятами давала концерты, пила как лошадь и никогда ни о чем не жалела! Папашу твоего встретила на квартирнике. Думаю, что за хмырь? А он вцепился в меня мертвой хваткой и давай заливать, что я на ангела похожа. Красиво говорил! Мастер разговорного жанра, будь он неладен!.. Философию приплел. Я ему поверила и разрешила меня проводить. И вот стоим мы с ним в подъезде, прощаемся, а он смотрит на меня, да так жалобно! Того гляди и заплачет! Ну, я, так и быть, обняла его, дурачка, поцеловала, по голове погладила. А он бухнулся передо мной на коленки и как заголосит! „Люблю, не могу! – кричит. – Нет мне жизни без тебя!“ Я ему на это отвечаю классически: „Любишь? Женись!“ А он мне: „Женюсь! Сегодня же и распишемся!“ Так и поженились…

А как стали вместе жить, тут-то я и поняла, куда вляпалась. Заливает-то он красиво, а зарабатывать не умеет и не хочет! Говорю ему: „Иди грузчиком! Или каменщиком! Хоть какие-то деньги!“ А он отказывается. Мол, сердце у него больное. Я плюнула на пение: педагогу за уроки нечем платить. Ушла от ребят. „Берите, – говорю им, – другую солистку, а мне мужа кормить надо!“ Устроилась на работу: взяли в столовку при техникуме. Таскала оттуда продукты целыми сумками, всю спину себе надорвала. Хоть бы раз он помог мне! „Нехорошо, – говорит, – у предприятия красть“. А сам жрет принесенную сгущенку, только треск за ушами стоит! Лежит вечерами с книжкой, и весь такой хороший, благородный, правильный! А я на кухне у плиты корячусь – подрядилась друзьям и знакомым торты печь на заказ. Каждую копеечку считала, всё мечтала: вот поедем с ним в отпуск! Я в Египет хотела, на море. А он мне заявляет: „Зайчик, мне туда нельзя, там слишком жарко! Поехали лучше на Валаам“. И я потащилась вслед за ним на Валаам, представляешь, Танюха? А когда ты родилась, он так радовался! Всё разглагольствовал, какое это счастье – иметь ребенка. При этом ни разу к тебе ночью не встал, когда ты плакала! Якобы сон у него такой крепкий, что он не слышит, как его ребенок слезами заливается! Ну не сволочь ли? И чем дальше, тем хуже. Устроился в какое-то ПТУ лекции читать и все свои гроши на книжки тратил! У ребенка ни памперсов, ни игрушек, зато у него библиотека, как у барина! В общем, достал он меня, и я его выгнала взашей! И не жалею! Бестолковый он человек…»

И все-таки мама его любила: «Бывает, взглянет на меня такими глазами, будто я святыня какая-то, или на колени передо мною упадет, целует мне руки, а сам чуть не плачет. „Я тебя недостоин“, – говорит. А я слушаю и таю. Глупо это всё и неправда, а сердце всё равно радуется, и петь хочется во весь голос, чтобы на другой улице слышно было!»

– Мама, куда уходит любовь? – как-то спросила я.

– Любовь не уходит, – возразила мама. – Ее разрушают сами люди.

– Как это? – допытывалась я.

– Приведу тебе кулинарный пример, – с готовностью откликнулась мама. – Вот любишь ты какой-нибудь торт. Медовик там или шоколадный, не важно. В первый раз ешь его – аж душа поет! Во второй раз бежишь к пекарю за этим тортом, покупаешь, приносишь домой, разрезаешь, а он – несвежий! В третий раз берешь этот торт, а в нем корж подгорел или крем горчит. Короче говоря, начинаешь потихоньку возмущаться. А однажды ты съедаешь кусок этого торта и травишься. И тебя потом долго выворачивает наизнанку. И больше ты этот торт не любишь и не ешь. Поняла мою мысль?

– Не совсем, – покачала головой я.

– Когда человек тебя постоянно разочаровывает своими поступками, любовь к нему рано или поздно изнашивается… – вздохнула мама. – А порой достаточно одной маленькой подлости, чтобы любая, даже сильнейшая в мире, любовь умерла в один миг.

…Саша, я всё еще люблю тебя. Я понимаю, ты испугался. Кто бы не испугался на твоем месте! Но я прощу тебе эту минутную слабость. Я уже простила. Лишь бы только ты пришел! Если ты все-таки придешь ко мне в эти выходные, я обещаю навсегда забыть твои жестокие эгоистичные слова и буду любить тебя, как прежде! Моя любовь к тебе не износится, ее хватит на всю жизнь! Моя любовь всегда будет греть и хранить тебя, где бы ты ни был! Пожалуйста, не оставляй меня сейчас! Приди ко мне хоть на минутку! Загляни, улыбнись, скажи мне хоть слово – и убегай опять по своим делам! А я буду благодарить тебя за это всю жизнь! Ты не понимаешь, как это важно для меня – увидеть тебя рядом, услышать твой любимый голос, заглянуть в твои светлые безмятежно-голубые глаза! Саша, я больше никогда не встану на ноги, и ты можешь позже бросить меня за это. Только, пожалуйста, не бросай меня теперь, когда я лежу в больнице! Не бросай меня в самую тяжелую минуту моей жизни! Я не вынесу, если ты окажешься предателем!..

– Танюшка, обедать! – позвала мама, прерывая мои невеселые размышления. – Чем тебя покормить – больничной баландой или маминым вкусненьким бульончиком?

– Тут кроме баланды принесли еще второе блюдо, – заметил папа, протягивая мне тарелку. – Татьяна, не желаешь котлетку с картофельным пюре?

– Не лезь, куда тебя не просят! – осадила его мама. – Не ест она котлетки! Я ей на второе баклажан запекла.

– Доктор сказал, нужно кушать мясо, – осмелился возразить папа.

– А я разве спорю? – всплеснула руками мама. – Я ей куриный бульон сварила! А котлетами этими столовскими сам давись! Я всю жизнь в общепите проработала и знаю, из чего их тут делают!

Папа вздохнул и поставил тарелку на тумбочку.

– Танюш, а к чаю я тебе лимонный пирог испекла! – торжественно объявила мама. – По своему фирменному рецепту!

– Знаменитый лимонный пирог! – восхитился папа и, повернувшись к маме, ласково спросил: – И когда только ты всё успеваешь, зайчик? Всю ночь здесь просидели, а наутро у тебя уже полная сумка домашней еды! Волшебница!

– Зайчиками ты своих пэтэушников называй, – недружелюбно откликнулась мама. – А у меня имя есть. Твои комплименты здесь никому не интересны. Ешь котлету с пюре и уматывай!

Мне вновь, как в детстве, стало невыносимо обидно за папу и захотелось за него заступиться. Но я не находила нужных слов, поэтому просто выпалила первое, что пришло в голову:

– Папа, а у тебя в пэтэу сейчас каникулы?

– Нет, – немного удивился папа. – С чего ты взяла?

– А с того, – ответила за меня мама, – что ты тут сидишь уже вторые сутки подряд. Ребенок не привык тебя видеть столько времени зараз.

– Мама, завтра меня приедут навестить одноклассники, – поспешно заговорила я, желая отвлечь ее раздраженное внимание от папы. – Я решила все-таки переодеться к их приезду. Привези мою белую кофточку с длинным рукавом и синюю ленту для волос. И еще спроси, пожалуйста, у доктора, нужно ли мне продолжать носить этот дурацкий памперс? Я больше не хочу его надевать. Ты ведь поможешь мне обходиться без него?

– Конечно, помогу! – с энтузиазмом воскликнула мама. – Я не поняла, какую кофточку тебе привезти?

– Беленькую, от Ванессы Монторо, – уточнила я.

Мне очень нравились вязанные крючком кофточки и платья от Ванессы. Мое самое любимое праздничное платье цвета мертвой розы мне связала мама, причем сама, без выкроек, по фотографии в модном журнале. А белую кофточку подарила Настя. И не важно, что эта вещь слишком шикарна для больницы! Завтра я хочу выглядеть лучше всех. Пусть мама привезет мне косметичку, лак для волос и гребни. Пусть оботрет влажным полотенцем мое изломанное тело, надушит меня своей «Шанелью», сто раз причешет спутанные пряди моих волос и красиво уложит их, чтобы они переливались и блестели, как в рекламе шампуня! И не важно, что девица за рулем черного «ауди» превратила меня в инвалида. Я не намерена перестать наряжаться и ухаживать за собой. Я всегда была красивой и останусь такой несмотря ни на что!

Мама несказанно обрадовалась моему желанию хорошо выглядеть и нравиться окружающим.

– Правильно, Танюшка! – заявила она. – Нечего распускаться! Я из тебя к завтрашнему дню королеву сделаю! Хочешь, позову Свету-парикмахера? Она тебе волосы уложит в виде короны или венка!

– Соглашайся, Татьяна! – встрял осмелевший папа. – Будешь, как Фрида Ка́ло!

– Очень остроумно! – с укором произнесла я, отворачиваясь.

– Татьяна, я не к тому… – растерялся папа. – Поверь, я не хотел тебя обидеть!

– Молчи уж в тряпочку! – сердито зашикала на него мама. – Лучше бы посуду помыл!

Смущенный, раскрасневшийся папа дрожащими руками собрал тарелки с почти нетронутым обедом и уныло побрел к раковине.

А я вновь глубоко задумалась.

На самом деле, до знакомства с Сашей мне и в голову не приходило, что я красива и могу кому-то искренне нравиться. Наоборот, я считала себя унылой уродиной и до дрожи стеснялась собственной внешности. Избегала смотреть на себя в зеркало по утрам, когда умывалась. Краснела, случайно поймав свое отражение в многочисленных зеркальных витринах дорогих бутиков. Ходила во все подряд модельные агентства и на кастинги, чтобы услышать от наглых рекрутеров хоть слово себе в утешение. Злоупотребляла косметикой. Была подписана на всех популярных бьюти-блогеров в соцсетях и как ненормальная фанатично следовала каждому их совету: выщипывала скрученной ниткой редкие волоски над верхней губой; прикусив язык от усердия, рисовала себе карандашом соболиные брови и кошачьи глаза, наклеивала ненавистные накладные ресницы, отчего казалось, будто я смотрю на мир из кустов, словно вечный партизан.

Самой противной была постоянная розовая сыпь на лице, которую не помогали скрыть ни тональные кремы, ни пудры. Я вычитала в каком-то женском журнальчике, что от угревой сыпи якобы помогают гормональные препараты, и начала потихоньку таскать таблетки у мамы из аптечки. Обнаружив пропажу, мама устроила мне жуткий скандал. Она подозревала, что я краду таблетки и принимаю их из опасения забеременеть, и только визит к врачу и мой унизительный осмотр в ее присутствии смогли ее разубедить.

В общем, я жила в своем персональном маленьком аду и понятия не имела, как из него выбраться. При этом все мои знакомые и друзья, кроме, пожалуй, Насти, не подозревали, что творится у меня в душе, и, судя по всему, считали меня гордой и самолюбивой девчонкой с воображаемой короной на голове. Но стоило мне познакомиться с Сашей, как мой взгляд на мир изменился, а мои былые комплексы и страхи растаяли без следа…

Мы познакомились в бассейне. Разумеется, я раньше встречала Сашу и знала, кто он такой, ведь мы с ним учились в одной школе. Но в тот памятный день я будто бы увидела его как в первый раз, когда он подплыл ко мне в своей дурацкой желтой шапочке и бесхитростно заявил, что я похожа на ангела. И в точности как моя мама много лет назад, я сразу же и безоговорочно купилась на эти слова. Видимо, мама передала мне ген, который отвечает за особую реакцию на слово «ангел». В тот момент на мне не было и грамма косметики, а волосы я туго затянула в узел и надежно спрятала под круглой резиновой шапочкой, делающей меня похожей скорее на пингвина, нежели на ангела.

Впоследствии Саша не раз говорил мне, что я необыкновенно красива. Иногда он брал меня за подбородок, с нежностью смотрел в лицо и с улыбкой шептал: «Ты – лучшая». Он постоянно меня фотографировал, а потом выкладывал наиболее удачные снимки в «Инстаграм» с тегом: «#моятанечка».

Как-то раз один мой знакомый фотограф из модельного агентства организовал для нас с Сашей фотосессию. Съемки проходили теплым сентябрьским вечером на заброшенных проржавевших железнодорожных путях. Фотографу даже не пришлось использовать специальные «атмосферные» фильтры: закатное осеннее солнце и без того покрыло весь окружающий пейзаж сепией и позолотило наши волосы, лица и одежду. Мы с Сашей лежали обнявшись прямо на рельсах, среди густо разросшегося чертополоха, а фотограф с камерой мирно гудел над нами, будто шмель. Помню, мы перепачкались мазутом с ног до головы, принимая постановочные позы в окружении груд мусора и железного хлама, да еще и промерзли до костей, валяясь на земле. Но оно того стоило, потому что снимки получились шикарные. Ни одна из наших предыдущих совместных фотографий не собирала столько лайков в рекордно короткие сроки. Все знакомые отписались в соцсетях, что мы с Сашей – самая красивая пара. Я наконец-то обрела уверенность в себе: перестала бояться выходить на улицу без макияжа и выбросила увесистый мешок с косметикой в мусорный бак. А еще записала коротенький видеоответ бьюти-блогерам на YouTube, где от всей души посоветовала девочкам не заниматься ерундой, пытаясь спрятать свою индивидуальность под тоннами косметики, потому что всегда найдется молодой человек, в чьих глазах они будут прекрасны безо всяких хитростей и уловок.

Но теперь, после того как меня сбила машина и я стала безнадежным инвалидом, выяснилось, что всё не так просто. Отличное здоровье искупает многие недостатки, а болезнь, наоборот, может перечеркнуть все достоинства. Больной человек – это всегда тяжкая обуза, каким бы прекрасным он ни был. Всё равно что отличный кожаный чемодан без ручки. Или красивый светильник без лампы. Толку-то ото всех моих личных качеств и приятного лица, если я неполноценна физически и даже шнурки сама себе не завяжу! Кому захочется обременять себя отношениями с беспомощным человеком, которого всё время придется поджидать, подталкивать вперед, порою тащить на себе, терпеть и время от времени утешать и убеждать, что он ничуть не хуже других, зная, что это неправда! Не каждому по силам этот груз. И уж точно подобное испытание не для тех, кто привык жить не заморачиваясь. Разве можно требовать от окружающих жертвовать собой ради инвалида? Наверное, нельзя. Но это значит, что я обречена на одиночество и никогда не смогу выбирать себе друзей. Отныне круг моего общения будет ограничен моими измотанными, подавленными горем родителями, а если захочется пообщаться с кем-нибудь еще, придется искать друзей по несчастью среди таких же инвалидов, как я. И любви в моей жизни больше не будет… Таких, как я, не любят, а жалеют. А я всегда считала, что жалость унижает любовь. Что за будущее меня ждет! Зачем мне жить?

…Саша, ты видишь, я всё понимаю. Я не требую от тебя ни сочувствия, ни любви. Приходи хотя бы просто попрощаться со мной! Мы в последний раз посмотрим друг другу в глаза, в последний раз подержимся за руки… Не бойся, я не буду лить слезы и уговаривать тебя остаться! Мы расстанемся благородно и красиво, как в лучших романах, без неловких объяснений и глупых ссор. Ты будешь в своем лучшем пиджаке и в шляпе-котелке, а я надену модные очки и кофточку от Ванессы Монторо. Тебе ведь важно, чтобы всё было красиво, правда? Мне тоже это важно, мой глупенький тщеславный мальчик, потому что я хочу навсегда сохранить в своем сердце нашу последнюю встречу! И я так же сильно не желаю встречать тебя, сидя в памперсах, с беспомощным убогим видом, как ты не желаешь краснеть передо мной и оправдывать собственную трусость!

День 8

Воскресным утром я проснулась глубоко успокоенной и смирившейся. Возможно, свою роль сыграл обезболивающий укол и принятое на ночь снотворное. Как бы там ни было, спала я крепко и без сновидений, а когда проснулась, впервые за всё время моего пребывания в больнице ощутила голод и желание съесть что-нибудь вкусное, например блинчик с «Нутеллой».

Мама сидела на жестком, неудобном стуле около моей постели и, привалившись спиной к стене, крепко спала с открытым ртом. Я посмотрела на ее бледное опухшее лицо, растрепанные короткие волосы, помятую зеленую блузку с нелепыми ярко-алыми тюльпанами, и мне стало ее ужасно жалко…

Наши с мамой отношения мало отличались от взаимоотношений надоедливой и беспокойной служанки и ее порой взбалмошной и деспотичной малолетней госпожи. Мама относилась ко мне с робким обожанием и прибегала к собственному родительскому авторитету только в самых крайних случаях. Несмотря на внешность прожженной работницы общепита и крикливую «базарную» манеру общения, мама в сущности была наивным и трогательным ребенком с нежной и ранимой душой. Она легко обижалась на пустяки и совершенно не держала удар в трудных ситуациях.

Со мной – своей любимой и единственной дочерью – она обращаться не умела. Пока я была совсем маленькой, перед мамой стояла одна-единственная задача – накормить меня повкуснее. Когда я подросла и начала увлекаться непонятными ей вещами, она прониклась ко мне уважением, доходящим до испуга, и взялась добровольно прислуживать мне. Вечно заискивала предо мной и стремилась предупредить любое мое желание. Горячо и навязчиво нахваливала меня любому, кто готов был ее выслушать: коллегам, соседям, друзьям. Смотрела мне в рот, вникала во все мои интересы, заучивала наизусть мои легко меняющиеся вкусы и предпочтения. Она не понимала меня, но любила всем сердцем и, по ее собственному признанию, больше всего на свете боялась меня потерять. «Ты – единственное, что у меня осталось хорошего в этой поганой жизни!» – часто восклицала она.

А меня к шестнадцати годам уже начинало раздражать ее настороженное и тревожное внимание к моей персоне, ее чрезмерная забота и неуклюжие попытки приобщиться к придуманному мной миру, куда я не хотела ее пускать. И хоть я никогда и не захлопывала перед ней дверь, войти ко мне без спроса мама всё же не могла: нетерпеливо топталась на пороге, с любопытством и смущением заглядывая в дверной проем, и смиренно ожидала приглашения. А я, зная, что она стоит там и ждет, игнорировала ее с хладнокровием, достойным лучшего применения.

А теперь, став инвалидом, я с ужасом поняла, что, кроме мамы, я, пожалуй, никому и не нужна. Что именно мама, которой я так жестоко пренебрегала всю мою жизнь и которую никогда не брала в расчет и не воспринимала всерьез, оказалась единственным человеком, готовым любить меня вечно, и в горе, и в радости, и в здравии, и в болезни. Мамина непритворная любовь изо дня в день защищала меня и согревала своим теплом, а я ничего этого не замечала и не желала замечать. Я была слишком занята куда более важным делом – размещением фоточек в соцсетях для посторонних людей, которым по большому счету было наплевать на меня и мои проблемы. А я по необъяснимой глупости хотела понравиться этим людям. Их мнение казалось мне важным и ценным. Не то что мнение моей смешной толстой мамы в безвкусной зеленой блузке с красными тюльпанами!..

– Танюшка, чего же ты меня не будишь?! – воскликнула мама тоненьким спросонья голоском. – Я же всё на свете проспала! Сегодня к тебе гости приедут, надо подготовиться! Наряды я тебе до сих пор не привезла!

– Мама, я передумала насчет кофточки, – перебила я. – Привези мне лучше чистую пижаму и очки.

– С диоптриями или побаловаться? – уточнила мама.

– Для чтения, – слегка улыбнувшись, ответила я.

– Поняла, – кивнула мама. – Всё привезу, Танюшка, не волнуйся! А почему ты передумала наряжаться? Давай нарядимся! Всем смертям назло!

Мне хотелось ее порадовать, и я тихо сказала:

– Давай.

– Приоденем тебя, будто куколку! – воодушевилась мама. – Свету пригласим! Пусть уложит тебе волосы поинтереснее! Можно и маникюр сделать по такому случаю! Помнишь, у тебя была знакомая девочка-маникюрша?

– Не надо маникюра, – охладила я ее пыл. – И Свету не надо. Я завяжу волосы лентой. Что тебе доктор сказал обо мне? Садиться уже можно?

– Нельзя, – категорично заявила мама. – Пока только лежать. Ходить ты не будешь… То есть, я хотела сказать, какое-то время не будешь. Может, год или два. А там… Кто знает? Изобретут что-нибудь и поставят на ноги! А сейчас, если хочешь, позовем медсестру, она тебя уложит поудобнее. Подушечку тебе под голову подоткнет. А то я боюсь тебя трогать, Танюшка! Вдруг больно сделаю.

А потом мама уехала, но довольно быстро вернулась с полным саквояжем вещей в одной руке и с утюжком для выпрямления волос – в другой. Через каких-то полчаса, когда мне позвонила Настя и сообщила, что ребята подъедут с минуты на минуту, я, по словам мамы, готова была принять не только их, но и самого принца Уэльского, вздумай он меня навестить.

– Что тебе привезти? – спросила Настя. – В принципе, мы уже накупили всякой всячины, но, может быть, ты хочешь чего-то особенного?

– «Нутеллу», – подумав, ответила я.

– Заметано! – сказала Настя и отключилась.

Я отложила смартфон в сторону и закрыла глаза. Все эти приготовления и переодевания растревожили меня. В спине появилась тупая боль, а сердце заныло, как перед экзаменом. Зачем ко мне едет весь класс? Я никогда не была душой компании. Одноклассники меня не любили. Они принимали мою неразговорчивость и замкнутость за гордыню, а я просто побаивалась их, зажималась в их присутствии и никому не доверяла.

Этот страх перед людьми появился у меня в детском саду. Я посмела выиграть конкурс рисунка, который всегда выигрывала дочка воспитательницы, я также носила самые красивые и дорогие платья в группе, что вызывало всеобщую зависть. Воспитательница меня невзлюбила и начала исподтишка изводить. Помню ее постную физиономию с кислым взглядом круглых глаз, жутко увеличенных толстыми линзами очков, а также ее тонкие и вечно недовольно поджатые губы. Она постоянно придиралась ко мне и ехидно комментировала каждый шаг, отчего я начала прятаться от нее под кроваткой или за шкафом.

Как-то я пришла в садик в маминых бусах, и она велела мне снять их и дать поносить по очереди всем девочкам. Когда я отказалась, выставила меня перед всей группой с плакатом в руках, на котором было написано слово «жадина», и все кричали мне: «Жадина-говядина!» – а я стояла перед ними, будто изгой, и рыдала навзрыд.

Помню ее обидные слова в адрес моей мамы, истинный смысл которых дошел до меня, только когда я повзрослела. И никогда не забуду, как она вмешивалась в мои игры с другими детьми и хитро по-взрослому настраивала их против меня под видом искренней заботы. Я чувствовала подвох, но ничего не понимала и не могла себя защитить. Именно тогда я пришла к выводу, что мир несправедлив, что лицемерие и подлость почти всегда торжествуют, а чтобы избежать насмешек и обид, нужно помалкивать и не высовываться. Таким образом, в школу я пришла уже скрытной, погруженной в себя молчуньей и держалась в гордом одиночестве в стороне от других ребят вплоть до восьмого класса, пока в моей жизни не появилась Настя.

Она приехала к нам из далекого северного города, где живут сплошь светловолосые и светлоглазые люди, которые питаются черной икрой и замороженной рыбой. Она выглядела старше своих четырнадцати лет и казалась мне необыкновенной красавицей. Настя посещала театральный кружок, подрабатывала моделью и мечтала сняться в кино. Именно она внушила мне, что из меня тоже может получиться фотомодель. А я на тот момент вообще не разбиралась в моде и не могла правильно назвать ни одного бренда. Чтобы понять всю глубину моего невежества, достаточно заметить, что мне, например, казалось, будто Кристо́баль Баленсиа́га – это католический епископ из учебника истории, а Томми Хилфи́гер – это тот классный парень, который написал «Над пропастью во ржи».

Настя никогда не смеялась надо мной, а спокойно и серьезно объясняла, что к чему. Этой спокойной серьезностью она меня и подкупила. А я в свою очередь понравилась ей своей молчаливостью и нежеланием блистать в центре внимания. Настя всегда искала такую подругу, которая не утомляла бы ее болтовней и не затмевала ее красоты, и обрела идеальную кандидатуру в моем лице.

Мы быстренько подружились и начали проводить вместе всё свободное от школы время. Особенно прекрасны были выходные. Мы с Настей с утра пораньше уезжали на автобусе за город в крупный торговый центр и развлекались там до глубокой ночи, важно расхаживая среди бесчисленных вешалок с одеждой, перебегая из одной примерочной в другую с охапками шмоток, которые мы не собирались покупать, а просто примеряли смеха ради, не забывая при этом фотографироваться в разных ракурсах и тут же постить фотки в «Инстаграм». А нагулявшись, забегали в «Макдональдс», чтобы поесть промасленную и пересоленную, но всё равно желанную картошку из пакетика, а также в «Старбакс», чтобы выпить кофе из стаканчика с собственным именем. Если хватало денег, покупали мороженое «Мовенпик», причем одну порцию на двоих, и по очереди в восхищении тыкали в него палочками.

Многие считают подобное времяпровождение идиотским и бессмысленным, но мы с Настей наслаждались каждой минутой совместных выходных. Ведь, помимо легких развлечений, мы много и с удовольствием общались, а, как известно, нет на свете ничего приятнее общения родственных душ! Я наконец-то обрела настоящую подругу и постепенно разговорилась. У нас с Настей не было секретов друг от друга.

Признаться, только ее одну изо всего класса я и хотела бы видеть около себя в больничной палате. Что мне другие одноклассники? Я их совсем не знаю. Проучилась с ними десять лет и понятия не имею, чем они живут. Интересно, что подвигло всех этих чужих ребят объединиться ради коллективного визита в больницу? Жалость ко мне? Любопытство? Или их просто заставили пойти?

Послышался робкий стук.

– Входите! – крикнула мама.

Дверь со скрипом отворилась, и в палату на цыпочках вошел папа, неся в руках какую-то трубу.

– Что это у тебя в руках? – удивилась мама.

– Калейдоскоп! – торжественно объявил папа и с силой тряхнул трубу, отчего внутри нее загрохотали и зашуршали стеклышки с тем характерным звуком, который получается, когда кубинцы, пританцовывая, потряхивают мара́касами.

Папа и сам на радостях был готов пуститься в пляс. Но мама не разделяла его восторга.

– И зачем ты его приволок? – скептически поинтересовалась она.

– Для Татьяны! – с гордостью добытчика воскликнул папа. – Она в детстве безумно любила подобные штуки!

– Ей уже не три года, как видишь… – глубоко вздохнула мама и посмотрела на папу равнодушно и устало, будто на безнадежного больного. – Где ты его откопал? На помойке? Лучше бы фруктов купил!

– Папа, дай его сюда, – попросила я, протягивая руку.

Папа приблизился и осторожно вложил калейдоскоп в мою слабую, дрожащую руку. Какой тяжелый! Я с трудом поднесла его к лицу и заглянула в волшебный глазок. Цветные стеклышки внутри сложились в причудливые, похожие на хризантемы цветы с розовыми, синими и желтыми лепестками. Я тихонько потрясла трубу, и лепестки цветов с шорохом осыпались. Мне почему-то стало нестерпимо грустно, до слёз.

– Ну вот, расстроил ребенка! – Мама с возмущением всплеснула руками, поворачиваясь к папе. – Забирай свою поганую трубу! Никакой пользы от тебя, одно горе!

Чтобы немного развлечь меня, мама принялась рассказывать о дорогом банкете, который должен был состояться в их столовой в ближайшие дни. Описывая блюда, которые она приготовит для этого торжества, мама между делом покормила меня холодным томатным супом со свежими огурцами.

– Татьяна по-прежнему придерживается вегетарианской диеты? – глядя на этот суп, забеспокоился папа. – Ей обязательно нужно начинать кушать мясо! И чем скорее, тем лучше!

– Без тебя разберемся! – пробормотала мама.

За последние несколько лет я окончательно убедила ее в том, что быть вегетарианкой круто и полезно, и теперь ей тяжело было признать, что ее любимая всезнающая и самая лучшая дочь в чем-то оказалась не права.

А после обеда ко мне приехала Настя. Она ногой открыла дверь в палату и, согнувшись в три погибели, с трудом втащила увесистый мешок.

– Зачем же вы таскаете тяжести? – спохватился папа. – Я вам помогу!

Он подбежал к Насте, схватился за мешок и в пылу усердия разорвал его почти до середины.

Из мешка посыпались какие-то детали. А еще я разглядела обод и спицы колеса.

– Ты привезла мне велик? – удивилась я. – Зачем?

– Это не велик! – тяжело дыша и утирая пот со лба, покачала головой Настя. – Это инвалидная коляска моего дедушки. Нам она больше не пригодится, а тебе послужит!

Я задрожала и зажмурилась. До настоящего момента моя болезнь словно бы существовала только в моем воображении. Я лежала неподвижно и старалась не думать о том, что эта неподвижность вынужденная. Где-то в глубине моего сердца еще теплилась надежда на то, что я однажды проснусь и смогу вновь пошевелить пальцами на ногах. Но вот моя беда начала неотвратимо материализовываться, и первым ее реальным признаком стала эта злополучная коляска.

«Теперь не отвертишься, – в отчаянии думала я, не глядя на коляску, но видя ее перед собой с ужасающей отчетливостью, куда бы я ни отвернулась. – Не получится больше обманывать себя и мечтать о том, чему не сбыться. Вот она, моя новая реальность».

– А ты шикарно выглядишь, подруга! – весело воскликнула Настя. Она заметила, что мне не по себе, и решила меня подбодрить. – Тебе очень идет эта кофточка! Потрясный вид! Смотришься даже лучше, чем в день рождения! Где, кстати, этот твой зеленый свитер с бордовыми ромбиками и блестками?

– Это не мой, а мамин, – через силу улыбнулась я.

Ни у меня, ни у Насти в гардеробе не было супердорогих брендовых вещей, но мы давным-давно раскрыли секрет, что красота – не в конкретной вещи, а в ее сочетании с другими вещами, и часто подбирали себе образы, смешивая современную одежду с обносками из маминого шифоньера или бабушкиного сундука. В ход шло всё, что попадалось под руку: деревянные бусы, линялые шарфики, пластмассовые застежки и забавные бумажные воротнички и манжеты на пуговках. Иногда получалось удачно. Иногда не очень. Но каждый раз это было весело.

– Звонила наша классная, – сообщила Настя. – Предупредила, что подъедет с ребятами к трем часам. Они скинулись и решили купить тебе букет цветов и тортик. Я им подсказала, что ты любишь миндальный. Кстати, вот тебе «Нутелла»! – И она, привстав на одно колено, театральным жестом извлекла из кармана свитера баночку моей любимой шоколадной пасты.

Я тихонько засмеялась и взяла ее за руку. Настя улыбнулась и ласково пощекотала пальцами мою ладонь.

Ровно в три часа пополудни в палату широким, размашистым шагом вошла наша классная руководительница, похожая на гренадера, только без усов и в дамском платье. Она поприветствовала нас резким командным рыком, от которого мой пугливый папа невольно присел. Оглядев всю нашу компанию ястребиным взором и оценив распределение сил, классная прямиком направилась к моей маме, видимо решив, что с остальных спрос невелик, и, четко, по-военному отдав ей честь, приступила к подробному допросу с пристрастием. Мама стояла вытянувшись в струнку и отвечала путано и многословно, то и дело запинаясь от волнения. Допросив маму, классная позволила себе один глубокий сочувственный вздох, а затем вновь гордо расправила плечи, выкатила грудь колесом и, чеканя шаг, приблизилась к моей постели. Пристально и бесстрастно глядя на меня сверху вниз, она потрепала меня за ухом, словно любимого пса, и коротко заметила, что класс ждет внизу, на проходной, потому что их не пропустили всей оравой.

– Как будем выходить из положения? – поинтересовалась она.

– Я знаю! Сейчас! – воскликнула Настя и метнулась к двери.

Ее не было минут сорок. Классная всё это время поддерживала светскую беседу с моей мамой, периодически выглядывая в окно.

Папа подсел к моей постели и стал растерянно вертеть в руках калейдоскоп. Я отобрала у него калейдоскоп и положила его на тумбочку.

– Татьяна, – прошептал папа, наклоняясь. – Почему ты такая грустная? Не унывай! В жизни есть вещи страшнее инвалидности!

– Согласна, – кивнула я. – Например, трусость и предательство.

Папа густо покраснел и замолчал. Его мелко дрожащие руки сжались в кулаки, а всё тело напряглось. Я посмотрела на него и ахнула: похоже, он принял мои слова на свой счет!

– Папа… – начала я.

– Ничего не говори! – горячим шепотом перебил он, не переставая краснеть. – Я кругом виноват, я знаю! Мое слабоволие непростительно! Мой уход от вас с мамой – тоже. Но я ничего не могу с собой поделать! Я пытался измениться, пытался стать решительным и смелым, действовать и не задумываться ни о чем! Но, видишь ли, Татьяна, у меня ничего не получилось! Я не умею настоять на своем и всегда подчиняюсь обстоятельствам. Когда мне говорят: «Уходи!» – я ухожу. Если бы мне сказали: «Вернись!» – я бегом прибежал бы обратно! Но сломить чужую волю я не в силах! Так уж вышло, что я не способен ни сломать, ни построить. Я по природе своей не творец и не разрушитель. Я, скорее, созерцатель, книжный червь! Признаю́, что я – предатель и трус. Мне нельзя было жениться и заводить ребенка. Я просто на минутку поверил, что счастье возможно и для таких, как я! И, как видишь, я ошибся. Но я не хочу, чтобы ты страдала из-за моей ошибки! Что мне сделать, Татьяна, чтобы тебе стало легче? Я готов на всё, я и жизнь отдам, если потребуется!

– Купи мне последний «Айфон», – глядя на него в упор, бросила я, резко сбивая пафос его высокопарной речи.

Папа побледнел и отшатнулся.

– Я это заслужил, – тихо промолвил он, опуская глаза и теребя пуговицу на рубашке трясущимися тонкими пальцами.

И опять острая жалость к нему иглой кольнула мне сердце, и я задрожала от внезапно подступивших горьких слёз.

В этот миг в палате вновь появилась Настя.

– Их так и не пустили! – с порога зачастила она. – Поэтому сюда они не придут! Но я тут организовала коротенький флешмоб! Объяснять не буду, сейчас сами всё увидите! Смотрите в окно!

Настя подбежала к приоткрытому окну, распахнула его настежь, впуская в палату ледяной ноябрьский ветер, доносящий отдаленные крики и смех ребят, стоящих внизу, под окнами больницы, и с широкой улыбкой махнула рукой, подавая им сигнал. Мы в ожидании воззрились на хмурое, обложенное тучами небо. Через несколько мгновений в небе появились десятки разноцветных воздушных шаров с надписями: «Привет!», «Как дела?», «Мы скучаем!», «Поправляйся!». Трогательные и грустные, они уплывали всё выше и выше, увлекаемые безжалостным ветром за пепельно-серые облака. Среди всех этих шаров неожиданно промелькнул один розовый с надписью: «Люблю!» При виде его сердце у меня резко и болезненно сжалось и, обмирая, покатилось куда-то вниз.

– Чей это? – указав на него пальцем, ослабевшим от волнения голосом спросила я.

– Мой! – с гордостью ответила Настя и зарделась.

– Твой? – глупо переспросила я, не в силах скрыть разочарование и обиду.

Настя быстро и пытливо заглянула мне в глаза и сразу всё поняла.

– Конечно, мой, чей же еще? – безжалостно произнесла она.

А вечером, перед уходом, Настя села на постель и, погладив меня по щеке, мягко произнесла:

– Хватит по нему убиваться, Тань. Это уже смешно.

– Что тут смешного? – обиделась я.

– Страдания твои – смешные! – прямо заявила Настя. – Нашла по кому вздыхать! Ну да, он смазливый. На фоточках хорошо выглядит. А дальше-то что?

– Мне не нужно дальше, – попыталась отшутиться я. – Мне достаточно того, что есть.

– Вот и плохо, что тебе этого достаточно! – возмутилась Настя. – Тань, я понимаю, тебе всегда павлины нравились. Но тут реально тяжелый случай: мальчик-то совсем тупой. Да еще и трус, как выяснилось. Забудь о нем! Оглянись: вокруг столько классных парней!

И она со смехом обняла меня и легонько сжала мое плечо.

– Я его люблю, – серьезно ответила я.

– Это не любовь, – покачала головой Настя. – Ты сама себе напридумывала то, чего нет. Раскрой глаза пошире и взгляни на своего красавчика! Барахло он, неужели не видно? Я ему сто раз предлагала к тебе приехать, и вчера уговаривала его: мол, нехорошо получается, всем классом пойдем в больницу, давай и ты с нами! Так он поначалу не знал, куда глаза прятать, а теперь осмелел и уже хамит мне! Тань, с таким связываться – себя не уважать! Поэтому прекращай по нему слезы лить и ищи себе другого кавалера!

– Сейчас встану и пойду искать! – горько усмехнулась я.

– Болезнь чувствам не помеха! – безапелляционно заявила Настя. – Села в коляску – и вперед! Если всегда будешь выглядеть так же круто, как сегодня, и смотреть на жизнь с юмором и оптимизмом, никаких проблем с личной жизнью у тебя не будет, поверь мне!

…Ночью, когда все, включая маму, ушли, я надела наушники и долго размышляла в темноте, слушая одну за другой разные песни на YouTube. Одна из них, несмотря на простоту и наивность, затронула мою душу и показалась отголоском моих собственных мыслей и переживаний. Неизвестная мне прежде певица Луна негромким проникновенным голосом пела:

Мальчик, ты – снег,

Которого не будет.

Я докажу, что ты слеп,

Как и другие люди…

Я немного поплакала, слушая эту песню, а затем вслед за исполнительницей повторила:

– «Я прощу, что ты слеп, но ты мне больше не нужен».

Саша, прощай. Я больше не хочу вспоминать о тебе. Никогда.

День 17

– С добрым утречком! Соскучилась по мне, Танюшка? – громко спросила мама, вваливаясь в палату. – Как самочувствие?

– Прекрасно! – без тени иронии откликнулась я.

– Вот и декабрь наступил! Доктор говорит, если дальше всё пойдет так же хорошо, к Новому году выпишут тебя!

– Отлично! – Я приподнялась на кровати, чтобы поцеловать склонившуюся надо мной маму. – А мне сегодня Шварценеггер приснился. Подходит ко мне и говорит: «Пора выбираться из этого дерьма!»

– На английском? – с придыханием спросила мама, которая не знала ни одного иностранного языка.

– Почему на английском? – удивилась я. – На чистейшем русском. Но с его фирменной интонацией.

За последнюю неделю в моей жизни не произошло никаких серьезных перемен: я по-прежнему лежала в отдельной палате, которую мама оплатила сразу после того, как ей одобрили кредит в банке, и по-прежнему не могла ходить. В душе у меня творилось непонятно что. В то памятное воскресенье я дала себе несколько твердых обещаний: делать всё возможное и невозможное для скорейшего восстановления, не вспоминать Сашу и не жалеть себя. Но время текло, а ни одно из этих обещаний я так и не выполнила до конца, хотя поначалу все задачи казались мне до смешного простыми.

Я с энтузиазмом занялась собственной реабилитацией. Сперва решила ознакомиться с научной литературой и несколько дней и ночей подряд в свободное от капельниц, уколов и прочих процедур время не выпускала из рук смартфон, штудируя найденные в Интернете учебники. Так и не разобравшись до конца в километрах страниц изощренной зауми, щедро приправленной неведомыми мне медицинскими терминами, я отбросила их и переключилась на популярные околонаучные источники, которые утверждали, что любую проблему можно решить одной лишь силой мысли. Прочитала я и про аутогенные тренировки, и про визуализацию, и про самогипноз.

Оказывается, чтобы выздороветь, достаточно иметь богатое воображение и ежечасно прокручивать в уме киноленту, где ты в главной и хитовой роли бегаешь, прыгаешь, отжимаешься, опираясь на кончики пальцев, крутишь «солнце» на турнике, бьешь мировые рекорды в легкой атлетике и покоряешь Эверест, будучи в реальности жалким обездвиженным инвалидом. И, якобы обманутый этими картинками, мозг посылает такие мощные повелительные сигналы в мертвые мышцы, что они оживают и начинают работать как ни в чем не бывало. А на некоторых сайтах, не стесняясь, писали, что мозг посылает эти сигналы прямиком в небесную канцелярию и в ответ получает неограниченные возможности. В общем, поверить в этот бред могли только больные отчаявшиеся люди вроде меня.

Воодушевленная лживыми обещаниями быстрого и полного исцеления, я приступила к аутогенным упражнениям. Цели перед собой поставила самые высокие: не просто научиться заново стоять на ногах, а еще и сплясать на пороге больницы после выписки.

Танцевать я любила с детства. Мне казалось, что именно в танце человеческая душа раскрывается во всей ее полноте. Но самым приятным в танцах лично для меня было необыкновенное освобождающее чувство полного самозабвения, когда уже не важно, кто ты, где ты и как ты выглядишь. Есть только музыка, только ритм и твое послушное ритму сердце.

Именно за этим я и ходила в клубы. Меня не интересовали концерты, знаменитости, коктейли, возбужденная толпа и вызывающая галлюцинации наркота. Мне просто хотелось танцевать в темноте, тумане, мигании и шуме, где можно затеряться, словно песчинка на пляже, и ни о чем не думать. И вот теперь, когда нижняя половина моего тела превратилась в мертвый груз, я, лежа в постели, воображала, будто мы с Сашей (а с кем же еще?) танцуем зук на главной площади города. Саша неплохо танцевал хип-хоп и тектоник, но почему-то всегда стеснялся пригласить меня даже на банальный медляк, где люди просто обнимаются и топчутся на месте, не говоря уже об откровенных танцах вроде сальсы или зука. А мне всегда так хотелось с ним потанцевать! В моем воображении Саша уверенно и надежно вел меня в танце, нежно отклонял меня и вновь мягко, без наглости и вызова прижимал к себе, бережно подхватывал на руки и поднимал высоко над головой, не сводил с меня глаз в переходах и в ликовании кружил меня без устали, отчего мое сердце замирало от счастья.

Да, я всё еще любила Сашу и видела его каждую ночь во сне, несмотря на все мои горькие выводы о нем и страшные клятвы забыть его навсегда. Последний год мое воображение только и делало, что без устали рисовало его лицо. Неудивительно, что сейчас оно вновь услужливо подсовывало мне его образ, о чем бы я ни подумала. Я не знала, как бороться с этим наваждением, и решила наказывать себя за каждое воспоминание о нем. Стоило мне хоть раз представить его прекрасные голубые глаза, как я доставала припрятанные под подушкой маникюрные ножницы и делала небольшой надрез на руке. За неделю у меня появилось десятка два надрезов, а проблема так и осталась нерешенной.

Однажды папа застал меня за очередным актом самоистязания. Я настолько сосредоточенно вспарывала ножницами кожу на руке, что не заметила, как папа вошел в палату. Разумеется, он ничего не понял и ужасно испугался, но все-таки пообещал мне ни о чем не говорить маме.

Позже тем же днем он переложил меня в инвалидную коляску и повез гулять по коридорам больницы. В нейрохирургическом отделении, где я лежала, был один длинный светлый коридор, от края и до края заставленный горшками и кадками с домашними растениями, что делало его идеальным для наших с папой недолгих прогулок. Папа, шутя, называл этот коридор «зеленым». Каждый раз, когда он медленно провозил меня мимо всех этих унылых фикусов, чахлых кустовых роз, пыльных фиалок и полузасохших пальм, на меня сокрушающей волной нахлынивала ностальгия по нашим с ним прогулкам в городском парке. Как-то раз я по детской привычке вдруг взяла да и призналась ему во всем, что меня мучило в последнее время. Рассказала ему и о силе мысли, и о желании ходить, и о воображаемых танцах с Сашей. Папа слушал меня внимательно и чутко, как в детстве, а когда я закончила говорить, долго молчал, растерянно поглаживая меня по голове.

– Что скажешь, пап?! – в нетерпении воскликнула я.

– Никогда не обманывай себя, – медленно и веско произнес он.

Я поняла его совет. Опустила глаза и закусила губу, чтобы не расплакаться.

С того момента я больше не тратила время на никчемные фантазии, но от собственного бессилия во мне проснулась жгучая ненависть к себе. Меня больше не пугала и не волновала боль, наоборот, я жаждала этой боли. Нарочно приподнималась на руках в постели, чтобы почувствовать острую ломоту в позвоночнике. Не оставляла бесплодных попыток встать на неподвижные, никчемные ноги, то и дело падала и разбила в кровь нос и верхнюю губу. Рассорилась в пух и прах с мамой, отказываясь впустить ее в туалет, где она обычно помогала мне, и там в одиночестве, держась за стенки туалета, потеряла сознание от напряжения. Отчаяние захлестывало меня с головой, и я начинала злиться на весь окружающий мир, а в первую очередь на самого близкого и дорогого мне человека – вечно дежурившую рядом маму.

Как-то к вечеру у меня в очередной раз поднялась высокая температура, и мама осталась ночевать в больнице подле меня. Она очень устала в тот день, потому что накануне отработала две смены подряд, готовясь к праздничному банкету в столовой. Спать сидя показалось ей невыносимым, и она принесла откуда-то несколько холодных металлических стульев, составила из них себе кровать, как в «ИКЕА», и улеглась прямо на это жесткое ледяное ложе, прикрытое лишь тонким и дырявым больничным одеялом. К утру у нее разболелось горло, из носа текло, она задыхалась хриплым сухим кашлем.

– Мама, купи микстуру или сделай себе горячее питье! – строго велела я.

Но мама только покивала и так ничего и не сделала. К полудню она уже едва могла говорить: кашель буквально разрывал ей грудь, а из глаз градом катились слезы.

– Иди домой! – приказала я. – Нечего тут мучиться!

– Не могу я тебя оставить, Танюшка! – возразила мама. – Кто тебя покормит? Кто в туалет проводит?

– Сама как-нибудь справлюсь, – скривив губы, ответила я.

– Не справишься… – печально вздохнув, покачала головой мама. – Ох, не справишься!..

И тут я вспылила:

– Хватит меня опекать! Надоело!

– Что надоело, Танюш? – испуганно прошептала мама.

– Ты надоела! – выкрикнула я прямо в ее взволнованное, бледное, сильно постаревшее за последние недели лицо. – Торчишь тут целыми днями, болтаешь глупости, мешаешь мне думать! Теперь еще и кашляешь!

– Танюшка, что с тобой? – в беспокойстве наклонилась ко мне мама.

– Не дыши на меня! – истерично выкрикнула я. – Не хватало еще, чтобы ты меня заразила!

Доктор сказал, мне нельзя кашлять, позвоночник рассыплется! А тебе плевать, даже микстуру себе не купила. Всё денежки экономишь! Эгоистка!

– Перестань на меня кричать! – заплакала мама. – Это я-то денежки экономлю? Да я последнюю рубашку сниму и тебе отдам! Кредит взяла, кучу долгов наделала, лишь бы ты ни в чем не нуждалась! Как у тебя совести-то хватает мне такое говорить?!

– Всё, отстань. Надоела, – глухо пробормотала я, почувствовав стыд.

– За что ты так жестоко со мной обращаешься? – продолжала рыдать мама. – За что меня топчешь? Давишь на меня постоянно! Всю душу вынула!

«Она устала от меня и моей беды, – подумала я. – Истомилась, истосковалась и заболела. Ей нужен отдых. Но разве заставишь ее уйти?»

Вскоре мама успокоилась и обиженным голосом спросила меня, собираюсь ли я обедать.

– Мама, прости меня, пожалуйста, – не глядя на нее, тихо сказала я.

– Так и быть, прощаю! – важно ответила мама, вытирая слезы. – Рыбку вареную будешь?

А ночью мне приснилась бабуля. Мы с ней сидели на скамеечке под старой яблоней и пили чай с молоком и медом. Над нашими головами суховато, по-августовски шуршала листва. Изредка с тихим стуком падали на траву созревшие прозрачные яблоки. Я подобрала одно из них. Его точил червь, омерзительно жирный, опьяневший от сладкого сока.

«Не обижай маму, – ласково попросила бабуля. – Она тебя очень любит».

«Я тоже ее люблю», – смутившись, призналась я.

«Любовь нужно беречь», – сказала бабуля, подливая мне чай.

Я промолчала, сжимая в ладонях червивое яблоко. К глазам подступили слезы.

«Не плачь, родная! – огорчилась за меня бабуля. – Не горюй! Всё самое страшное уже позади!»

«Я боюсь!» – прорыдала я.

«Боишься? Чего?»

«А вдруг я всю жизнь буду любить только Сашу? Вдруг не смогу его забыть? А он не придет! Он никогда не придет! Он – плохой человек, но я всё равно его люблю! Что же мне теперь делать?»

Бабуля лукаво взглянула на меня и весело рассмеялась.

«Почему ты смеешься?!» – обиженно воскликнула я.

«Смешная ты девчонка, Танечка моя!» – широко улыбаясь, проговорила бабуля, и голос у нее был добрый…

И тут я проснулась, так и не дождавшись ответа на самый важный вопрос.

Нужно было как-то продолжать жить. Пытаясь покончить с прошлым, я удалила все свои странички в соцсетях. Напоследок прошлась по Сашиным страницам и обнаружила, что рядом с ним появилась новая девушка. Маленькая, невзрачная, зато разодетая по последнему слову моды. Не из нашей школы. Смотрит на него с обожанием. А он на всех фотках небрежно обнимает ее с таким видом, будто делает ей большое одолжение. Нарцисс.

Маникюрные ножницы перекочевали из-под моей подушки в мамину сумку. Я передумала причинять себе боль и решила попробовать сыграть в оптимиста. Поначалу моя бравада была столь неубедительной, что не обманывала даже мою легковерную маму. Но я надеялась со временем вжиться в новую роль: широко улыбалась всем и каждому, следила за тем, чтобы у меня всегда было жизнерадостное выражение лица и даже осмеливалась шутить. В наушниках у меня звучала композиция Good Luck моего любимого Washed Out. Эта музыка словно омывала меня теплой, пронизанной солнечным светом водой и придавала новые силы. Я знала, что процесс выздоровления будет очень долгим, но чувствовала, что первый маленький шажок навстречу новой жизни уже сделан, и это наполняло мое сердце тихой и робкой надеждой…

А сегодня мне приснился Шварценеггер. Пересмотреть, что ли, первого «Терминатора»?

День 29

До моей выписки из больницы оставались считаные дни, и меня окончательно перевели в общую четырехместную палату. К тому времени я научилась самостоятельно забираться в коляску, разъезжать в ней где хочется и перебираться из нее обратно в кровать, а также менять себе памперсы, одеваться без посторонней помощи и ползать на руках. Я пока еще не решила, ради чего мне жить в изломанном теле инвалида, но уже начала деятельно приспосабливаться к новым обстоятельствам.

Самое серьезное затруднение у меня вызывал процесс надевания носков и тапочек, а также шнуровки кед, но с этим мне помогала справляться моя новая подруга по несчастью – Ира. Она лежала на соседней койке с перевязанной головой и подбитым глазом. Ее хмурый бродяжий вид, прокуренный хриплый голос и дерзкая, вызывающая манера общения поначалу отпугнули меня, но вскоре я поняла, что Ирка – человек с широкой душой и чутким, отзывчивым сердцем. Никогда не забуду, с какой теплотой и охотой она меня поддерживала в эти нелегкие дни! К примеру, меня всё время тошнило от мяса, которого я не ела последние несколько лет и, видимо, отвыкла. Однажды я съела больничную котлету, и меня вырвало прямо в постели, потому что не хватило времени и сил перелезть в кресло. Ирка, видя, как я мучаюсь, помогла мне умыться и переодеть пижаму, а также одолжила запасную простыню и наволочку из собственных запасов, чтобы я смогла перестелить постель. Сама она проблем с аппетитом не испытывала, целыми днями уплетая бутерброды с колбасой, консервированные ананасы из банки и «Кит Кат», которые покупала в ближайшей «Пятерочке» на переданные родителями деньги. Ее родители, так же, как и мои, были в разводе, но успели обзавестись новыми семьями, поэтому Ирка с ее проблемами, по ее собственному выражению, была им до фонаря, и они привычно откупались от нее деньгами.

– Я давно с ними не живу, – нехотя призналась Ирка. – Раньше жила с полоумной бабкой в коммуналке на девять семей. А после того как бабка померла, я переселилась к брату. Он у меня студент. Днем учится, вечерами в баре подрабатывает. Снимает хату. Я к нему еще летом переехала.

– А в больницу ты как попала? – поинтересовалась я, с опаской разглядывая ее ужасные синяки.

– Это всё из-за моего бывшего, – махнула рукой Ирка. – Ну, парня то есть.

– В смысле? – не поняла я.

– А что тут непонятного? – усмехнулась она. – Подрались мы с ним. Приревновал. Не повезло мне, что он – чемпион по боксу в полусреднем весе. Уложил меня одной левой. Да еще и ногами попинал слегка.

– Что?! – в ужасе воскликнула я.

– Не шуми. – Ирка устало поморщилась. – Можно подумать, ты раньше о таком никогда не слышала! Парни лупят девчонок сплошь и рядом.

Я потрясенно покачала головой. У меня и в мыслях не было, что подобное может произойти между юными влюбленными школьниками. Я почему-то считала, что драки – удел взрослых, надоевших друг другу семейных пар. – Теперь будешь знать! – хохотнула Ирка, но тут же посерьезнела. – Вообще-то я не ожидала, что он меня отлупит. Он у меня по натуре был как бревно: спокойный и тупой. Что бы ни случилось – хоть пожар, хоть атомная война или, к примеру, билеты на «Рамштайн» бесплатно раздают, а у него – ноль эмоций. И пульс как у спящего. Молчал всё время. И жевал. Бананы сгущенкой заедал. Натрескается до отвала и слушает группу «Грибы». И молчит. Сидим с ним как-то в кафе, я психанула и говорю: «Паш, смотри, люди все вокруг общаются друг с другом. Может быть, и мы поболтаем о чем-нибудь?» А он молчит и сопит. Жует пломбир. Я еще подумала: интересно, он хоть помнит, кто я такая и почему я с ним тут сижу и время трачу? И вдруг, как назло, к нашему столику какой-то мальчик бородатый подкатывает и приглашает меня танцевать! И я, дура безмозглая, соглашаюсь! Пашка мне ни слова не сказал, пока я с улыбочкой из-за стола выбиралась. Сделал морду кирпичом и сидел полчаса в одиночестве, а я всё танцевала ему назло! Еще и до подъезда меня проводил после этого. Я тогда решила, что ему на ринге все мозги вышибли, раз он до сих пор не понял ничего. Но стоило нам в подъезд войти, как он поворачивается ко мне и цедит через губу: «Ну всё, дрянь, теперь молись». Я и пискнуть не успела, как он меня отправил в нокаут! А потом еще ногой несколько раз пнул! Скотина!

– Раз он такой тупой и неинтересный, зачем ты с ним встречалась? – невольно поежившись, хмуро спросила я. – Он красивый?

– Да прям! – Ирка махнула рукой. – С виду – обычный качок. Еще и бреется налысо. А встречаться я с ним начала, потому что он сильный. Приятно, когда рядом с тобой сильный парень! И защитить может, и на руках понести, если что.

…Саша не носил меня на руках. С другой стороны, ему бы и в голову не пришло меня ударить! Он прикасался ко мне так бережно и нежно, словно я была хрупким цветком. Обнимая, он никогда не сжимал меня изо всех сил, а держал мягко, как ребенка. Каждый раз, беря меня за руку, он заглядывал мне в глаза, будто бы спрашивая разрешения, и если я улыбалась ему, он широко улыбался мне в ответ и легонько щекотал мои пальцы. Иногда мы с ним устраивали шуточные потасовки, но ни один из нас никогда не делал другому больно…

В нашу беседу вмешалась другая девочка.

Звали ее Даша, и она занимала койку напротив Иркиной. Помнится, мы с Иркой очень удивились, узнав, что эта милая белокожая толстушка с прелестной русой косой, похожая на Алёнку с обложки знаменитой шоколадки, профессионально занимается фигурным катанием и выступает на международных соревнованиях в парном виде. Мы представляли фигуристок-парниц немного иначе, а именно: тоненькими невесомыми эльфами. Ведь партнеру предстоит возить их на руках добрые полпрограммы!

– А я никогда не парюсь по поводу собственного веса! – жинерадостно заявила нам тогда эта пышка. – Егор, мой партнер, мне еще ни разу не жаловался, что ему со мной тяжело! Бывало, я наберу пару килограммчиков, тренер меня взвесит – и давай орать! А Егор только посмотрит на меня, вздохнет – и бегом в качалку! Работает до седьмого пота, чтобы поднимать меня без проблем!

– Не жалуется, говоришь? – по-взрослому усмехнулась Ирка. – А об лед тебя кто приложил?

– Он меня не ронял! – возразила Даша. – Я сама упала с выброса!

– Что такое выброс? – вмешалась я.

– Это когда партнер тебя выбрасывает в воздух, а тебе нужно скрутить несколько оборотов вокруг своей оси и приземлиться на одну ногу, не касаясь льда другой, – пояснила Даша. – Самый страшный элемент! Летишь и не понимаешь, где у тебя руки, а где ноги! Я всегда боялась, что в один прекрасный день не выстою и убьюсь, и вот, пожалуйста: мало того что упала, так еще и въехала в борт! Эх, не стать нам с Егором чемпионами! Из-за этих постоянных травм так и прокатаемся всю жизнь без медалей!

– Так, может, стоит все-таки следить за собственным весом? – осторожно спросила Ирка.

– Да не в весе дело! – с досадой ответила Даша. – Я одна на всю нашу группу тройные прыжки нормально приземляю, а Егор лажает через раз. Вот тренер и задумал нашу пару разбить, уже и нового партнера мне подыскал! Ему результат нужен, а на наши с Егором чувства ему плевать!

– А у вас там еще и чувства есть? – присвистнула Ирка.

Даша разрумянилась от смущения и ничего не ответила.

Через некоторое время нам удалось воочию лицезреть хваленого Егора. Он чуть ли не каждый день прибегал навестить свою травмированную партнершу и никогда не являлся с пустыми руками: то букет цветов ей приподнесет, то притащит пакеты, доверху набитые йогуртами и фруктами. Однажды подарил счастливой краснеющей Даше огромного плюшевого медведя.

В беседе Егор не мог связать двух слов и ужасно стеснялся, но Дашу это ничуть не раздражало и не огорчало.

– Мне постоянно говорят, что Егор – деревянный, – со смехом делилась она с нами. – Мол, не умеет эмоции на льду изображать, а тупо ездит вслед за мной, будто шкаф на колесиках. А я им всем отвечаю, что мне их эмоции и артистизм – до сиреневой звезды! Зато Егор надежный – ни разу меня не уронил! Поддерживает меня и защищает стопроцентно. Никогда его не брошу, потому что с ним как за каменной стеной – ничего не страшно!

Мы с Иркой тогда промолчали. А что нам оставалось добавить? У нас такого замечательного Егора сроду не было…

И вот теперь Даша, услышав краем уха нашу беседу, неожиданно поддержала Ирку:

– Согласна! Парень должен быть сильным! Терпеть не могу слабаков!

Я невольно покраснела, вспомнив папу и Сашу. Мне отчаянно захотелось возразить и доказать этим девочкам, что сила не главное.

– А что, по-твоему, главное? – хором набросились на меня девчонки.

– Доброта, – подумав, ответила я. – Деликатность. Понимание. Уважение.

– Всё это пустые слова, – безапелляционно заявила Даша. – Если человек слаб, никакого толку от его доброты и всего остального не будет!

– Добро должно быть с кулаками! – усмехнулась Ирка.

Я растерялась от их напора и замолчала.

– А что такое – сильный человек? – наконец спросила я.

– Готовый постоять за себя и защитить тех, кто рядом, – мгновенно откликнулась Ирка.

– Готовый отвечать за свои поступки, – помолчав, ответила Даша. – У нас в паре Егор отвечает за нас обоих: и за здоровье, и за жизнь. Всякое бывало. И сейчас вот травма у меня. Но Егор ни разу не бросал меня, не убегал и не прятался. Продолжаем встречаться и работать, как раньше.

Я вновь покраснела. Папа так не смог. И Саша тоже. И всё-таки я продолжала любить их, как бы отчаянно мне ни хотелось раз и навсегда избавиться от этой любви, вырвать ее с корнем из своего глупого сердца!

В палате лежала еще и четвертая девочка. Но с ее постели не доносилось ни звука. Рассказывали, что ее привезли в больницу после неудачной попытки самоубийства. Прыгнула с крыши девятиэтажки. Чудом осталась жива. В предсмертной записке призналась в несчастной любви к однокласснику и просила никого не винить в ее смерти.

За все дни, что она лежала с нами в палате, ее никто ни разу не навестил. Тумбочка рядом с ее кроватью пустовала – тараканы напрасно исследовали ее выдвижные ящики, перебегая из одной щели в другую. Приносимые санитарками больничные завтраки и обеды оставались нетронутыми. Когда приходил доктор, девочка поворачивалась и молча поглядывала на него из-за краешка рваного одеяла. Доктор не задавал ей никаких вопросов, лишь без слов бегло осматривал ее, мерил температуру и давление, делал отметку в истории болезни и поспешно уходил.

Будь я на месте доктора, тоже бежала бы от нее, как от чумы. Хотя поначалу искренне хотела ей помочь хоть самую малость. Как-то раз я в порыве неуместной заботы подъехала к ней в своей коляске, чтобы угостить маминым домашним пирогом со шпинатом и горячим какао из термоса. Девочка повернула ко мне пустое лицо, такое некрасивое и жалкое, какое обычно бывает у изгоев, и тоскливо взглянула на меня воспаленно блестевшими глазами, полными такого запредельного отчаяния, что я невольно вздрогнула и отшатнулась. Мне показалось, будто я смотрю в кишащую кошмарами бездну. Той ночью я ворочалась в постели, стискивая зубы от боли, и никак не могла уснуть: в темноте палаты мне мерещилось лицо несчастной девочки-самоубийцы. Я легко вообразила себе ее прежнюю жизнь: безжалостное, совершенно скотское равнодушие родных, которые до сих пор не появились в больнице, хотя наверняка знали, в каком состоянии находится их ребенок; жестокая травля в школе, из-за которой на ее лице навсегда застыло выражение безнадежности и муки; безответная любовь, которую она не смогла преодолеть в одиночку, и решила, что проще один раз шагнуть с крыши, чем изо дня в день терпеть эту выматывающую душу боль.

Я понимала эту девочку, как никого другого, и всем сердцем жалела ее. Но ее выбор – умереть – казался мне глупой и ужасной ошибкой. Лично я умирать не собиралась. В первые дни после того, как меня сбила девица на черном «ауди», мне было настолько больно и страшно, что я часто задумывалась о смерти. Когда я узнала, что Саша не придет, потому что хочет запомнить меня здоровой, меня настолько поразила бесчеловечность его слов, что я хотела умереть, лишь бы только этого не слышать. Но теперь я окончательно и твердо приняла решение продолжать жить и снова стать счастливой. И пусть мне отныне не суждено носиться на велике по летним улицам моего родного города и Саша, узнаваемый с любого расстояния по своей неизменной шляпе-котелку, больше не поедет вслед за мной! Пусть я никогда не сношу ни одной пары туфель и буду ходить и танцевать только в сладких снах! Пусть не получится у меня нормально доучиться в школе вместе со здоровыми людьми! Я не буду отчаиваться. Я буду кататься по городу в коляске с новыми друзьями! Я займусь плаванием, потому что в воде не так ощущается груз неподвижных ног и бессилие! Я доучусь в классе коррекции, а если понадобится, мама возьмет еще один кредит и наймет мне репетиторов, чтобы я хорошо окончила школу и поступила в университет! Я хочу изучать дизайн одежды. Если уж не получилось стать моделью, попробую войти в мир моды через другую дверь. Я никогда не забуду Сашу, но любовь к нему постепенно потеряет былую яркость и угаснет, словно уголек потухшего костра. А дальше – как знать? Возможно, я буду одинока до конца своих дней. Ведь настоящая любовь бывает в жизни только раз… Или я не права?

– Чего ты там вертишься и скрипишь кроватью? – недовольно прошептала с соседней койки Ирка.

– Не спится, – шепотом ответила я.

– Голодная, что ли? – удивилась Ирка. – Или спина болит?

– Ты прямо как моя мама, – улыбнулась я в темноте. – Если не спится, значит, надо покушать.

– А что? Давай и в самом деле поедим чего-нибудь? – приподнявшись на подушке, предложила Ирка. – У меня есть колбаса, сгущенка, соленые огурцы. Чайку заварим.

– Тихо ты! – Я прижала палец к губам. – Какой чаёк! Твой чайник гудит, как паровоз! Всю палату разбудим!

– Тогда пойдем на лестницу курить! – неожиданно позвала Ирка.

– Я не курю, – растерявшись, пролепетала я.

– Собирайся! – Ирка была неумолима.

Путаясь в пододеяльнике, я кое-как выбралась из постели и, с трудом переместившись в кресло, вопросительно взглянула на Ирку. Она накинула халат, завязала волосы в пучок и зашуршала пакетом.

– Чего ты там копаешься? – возмущенно зашептала я.

– Погоди, сейчас пойдем, – отозвалась Ирка, пряча какой-то крохотный сверток в карман халата.

Она потихоньку выкатила меня из палаты и повезла по коридору в сторону лестницы. На посту палатной медсестры не было ни души, поэтому мы без труда проскользнули на лестничную площадку, где было накурено и вовсю гулял сквозняк. Ирка достала из кармана сверток, медленно развернула его, зажала между пальцами какой-то небрежно скрученный окурок и щелкнула зажигалкой. Коротко вспыхнул огонек, на мгновение озарив ее строгое сосредоточенное лицо. Окурок тихонько затрещал. Потянуло сладковатым дымом.

– Держи. – Ирка протянула мне окурок, выдыхая облако сизого дыма и блаженно щурясь. – Только сильно не затягивайся! А то еще стошнит с непривычки.

– Что это? – спросила я, с недоверием разглядывая окурок.

– Прими вместо обезболки и снотворного! – протянула Ирка и неожиданно громко хихикнула. Ее лицо вспотело, а взгляд осоловел в стеклянной неподвижности.

Я внимательно посмотрела на нее, и в памяти у меня всплыли разноцветные огни ночного клуба, безумная толпа, скачущая в ритмах электрохауса, маленькая таблетка на Сашиной раскрытой ладони и мой собственный панический ужас, когда картинка перед глазами начала расползаться, вытесняемая жутким беспросветным мраком. Он сочился из раскрытых ртов окружающих людей, а мои губы в тот момент словно слиплись и отказывались разжиматься, не пуская рвущийся наружу крик.

– Спасибо, мне что-то не хочется курить, – холодно ответила я.

– Ну, тогда и я не буду! – вяло махнула рукой Ирка и выбросила косяк в распахнутую форточку. – Я тоже не курю. Это мне друзья принесли. Говорят, после него голова меньше болит.

Потом мы с ней вернулись в палату, и проголодавшаяся Ирка жадно набросилась на еду. Я, глядя на нее, тоже невольно захотела есть и полезла в тумбочку за пакетами и свертками. Мы с ней по очереди макали сухое печенье в банку со сгущенкой и хрустели в ночной тишине солеными огурцами.

Ирка рассказала мне, что после выписки обязательно обратится в полицию с заявлением на своего Пашу.

– Никогда не прощу этого урода! – громким шепотом выкрикнула она, отчего Даша на противоположной койке глубоко вздохнула во сне и беспокойно заворочалась. – И ты своего не прощай!

– А в чем он виноват передо мной? – подумав, пожала плечами я и с хрустом зажевала очередной огурец. – В том, что не хочет встречаться с инвалидкой? Смешно.

– Да уж, смешно! – рассердилась Ирка. – Прямо обхохочешься!

– Мне от него ничего не надо… – вздохнула я. – Всё прошло.

– А раз прошло, то и нечего тут вздыхать так тяжко! – неожиданно заключила Ирка. – Танюх, у нас сгущенка заканчивается. Доставай свою «Нутеллу»!

Прикончив все запасы, мы завалились спать. Перед сном я слушала грустные песни девяностых годов, которые любила моя мама, и смотрела в окно на беззвучно падающий снег. «А может, просто снегом стать… – доносилось из наушников. – Днем и ночью падать к дому твоему…»

Ночью мне приснился сон, будто меня выписали из больницы, не дожидаясь утра. Дверь за мной затворилась, раздался щелчок запираемого замка, и я с усилием и болью потащилась в своей неудобной коляске по зимним сугробам, оставляя за собой глубокий неровный след. В морозном небе поблескивала звездная пыль, тихо подвывал скованный льдом северный ветер, с ветвей старых каштанов, растущих во дворе больницы, с еле слышным шорохом осыпал倍ся снег. И никто не встречал меня за воротами: ни моя вечно паникующая мама, ни переминающийся с ноги на ногу папа, готовый вот-вот пуститься наутек, ни красавица Настя в шикарном зимнем пальто, купленном на распродаже. Не было ни величавой классной руководительницы с генеральской выправкой и манерами, ни ребят из класса, ни знакомых из модельного агентства. Никого. Я кое-как вытерла набежавшие от усталости и разочарования слезы, приподнялась в коляске, чтобы распахнуть калитку, и неожиданно заметила на скамейке под вязом какую-то тень.

Калитка со скрипом отворилась, тень шевельнулась, качнулась мне навстречу и поприветствовала меня издалека, приподняв шляпу-котелок. Я задрожала и опустилась обратно в кресло не в силах вымолвить ни слова.

Сердце заколотилось как сумасшедшее, руки затряслись, во рту пересохло. «Этого не может быть! – подумала я в первую секунду. – Слишком поздно!» А руки уже сами собой напряглись, толкая тяжелые от налипшего снега колеса моей неповоротливой старой коляски, и я готова была лететь навстречу этой тени, ожидающей меня вдалеке! «Саша! – закричала я как сумасшедшая и бешено замахала рукой. – Саша!» В это мгновение я позабыла всё, что случилось со мной за последний месяц, позабыла саму себя и вновь обрадовалась до беспамятства, и вновь ощутила, что живу полной жизнью!

Мое сердце больно сжималось, кровь кипела, я из последних сил толкала проклятую коляску, чуть не плача от того, что не могу вскочить и побежать, куда мне хочется, и громко отчаянно звала Сашу.

Но северный ветер вырвался из ледяных оков, с силой качнул ветки раскидистого вяза, и тень на скамейке исчезла. Вокруг не было ни души. Лишь только поднявшаяся метель уныло скрипела калиткой, безвозвратно заметая мой след.

День 48

Утро в канун Нового года выдалось суматошным и нервным. Мы с мамой опять повздорили и накричали друг на друга. А началось всё, как обычно, с пустяка: я сообщила маме, что не буду праздновать Новый год дома.

– А куда же ты денешься? – удивилась мама.

– Меня Настя пригласила на вечеринку, – уклончиво ответила я.

– Какую вечеринку? – не поняла мама и тут же рассердилась: – Как ты себе это представляешь: больная, полуживая, в коляске – и на вечеринку? Не успели ее из больницы выписать, а она уже о вечеринках думает! Давно у тебя спина не болела, а?

– Да при чем тут моя спина?! – возмутилась я. – Если я теперь колясочница, что ж, по-твоему, мне всю жизнь дома от людей прятаться? Я гулять хочу! В школу ходить, с друзьями встречаться!

– В школу тебе пока рано, восстановись сперва! А потом запишем тебя в класс коррекции. А насчет друзей я не против! Встречайся хоть каждый день! Но только на нашей территории!

– А где тут встречаться? – оглядывая комнату, я развела руками. – Кругом лекарства, бинты, коляска эта дурацкая размером с «кадиллак»! Сюда даже лишний стул не втиснуть!

Куда ты предлагаешь гостей усаживать? Ко мне на колени?

– На ногах постоят, ничего с ними не случится, с гостями твоими! – раздосадованно проворчала мама.

С момента моей выписки из больницы подобные ссоры случались у нас постоянно. Мама категорически отказывалась признавать меня полноценным человеком, способным пересечь порог родного дома и самостоятельно сходить в булочную за хлебом или в аптеку и при этом не покалечиться или не убиться насмерть в неудобной коляске. Отчасти она была права, потому что мир не приспособлен для инвалидов. Он создан для здоровых и активных людей, которые умеют лезть напролом и пихаться локтями, пробивая себе путь к желанной цели.

В первые дни после выписки я безвылазно сидела дома, поэтому не могла в полной мере ощутить разницу между своей нынешней жизнью и предыдущей. Но однажды мне позвонила Настя и, поболтав ни о чем минут пятнадцать, вдруг спросила:

– Ты еще никуда не выезжаешь?

– Нет, – со смехом ответила я.

– Чему ты смеешься? – удивилась Настя.

– Твоему вопросу, – продолжая улыбаться, сказала я. – Чувствую себя малолетней барышней из девятнадцатого века, которой маменька не разрешает ездить на балы или в гости. «Вы еще не выезжаете?» – «Увы, сударыня!»

– Почитываешь усадебные романчики про любовь в богатых домах? – усмехнулась Настя. – Лучше бы на улицу чаще выходила! Не залеживайся дома, подруга! Чем скорее начнешь выезжать в свет, тем лучше!

Я посчитала ее слова справедливыми. Действительно, нечего запираться в четырех стенах! Пора возвращаться к нормальной, полноценной жизни! Однако осуществить задуманное оказалось не так-то просто.

Никто не ждал меня там, за порогом дома, и не собирался помогать мне в моем затруднительном положении, из-за которого любая моя вылазка наружу превращалась в череду препятствий.

Первое из них состояло в том, что мы с мамой жили в квартире на четвертом этаже шестиэтажки, в которой не было лифта. Каждый мой спуск в коляске по лестнице из шести пролетов, насчитывающей в целом семьдесят две ступеньки, оборачивался нелегким испытанием. Но еще тяжелее был подъем, казавшийся таким же непреодолимым, как покорение Гималаев. Второе препятствие поджидало меня сразу при выходе из подъезда, к которому с улицы вела лесенка без пандуса. Далее следовали препятствия в виде многочисленных бордюров, ухабистых тротуаров, открытых канализационных люков и перекопанных улиц, где круглый год ремонтировали трубы или строили дома. Вскоре также выяснилось, что отнюдь не все аптеки и булочные готовы распахнуть передо мною двери. Вернее, двери-то порой оставались незапертыми, но я всё равно не могла проехать внутрь в своей широкой коляске. И почти нигде не было ровных и гладких спусков и подъемов, не говоря уже о пандусах!

Главное же препятствие называлось «общественный транспорт». По нашему городу курсировал всего один низкопольный троллейбус, в который инвалид-колясочник мог забраться без посторонней помощи. К сожалению, маршрут этого чудо-троллейбуса пролегал слишком далеко от нашего дома. Поэтому мама, еще не расплатившись с предыдущими кредитами, брала новые, чтобы возить меня в поликлинику на медицинском такси. Я в шутку называла его «межгалактическим такси», потому что, судя по стоимости проезда, оно возило пассажиров как минимум в соседние галактики.

Вполне понятно, что, намучившись со мной во время всех этих прогулок и переездов, мама готова была на что угодно, лишь бы я как можно реже покидала дом. Но и дома хватало проблем. Моя бедная тревожная мама обращалась со мной так, словно я могла рассыпаться на мелкие осколки от малейшего небрежного касания. Более того, она не позволяла мне даже вздохнуть без ее разрешения и непосредственного участия! Во время моего первого после возвращения из больницы домашнего обеда между мной и мамой вспыхнула ссора. Началось с того, что она заставила меня надеть салфетку, чтобы еда не текла изо рта мне на грудь, как будто я была совсем больной и не могла без приключений донести еду до собственного рта! А потом и вовсе полезла кормить меня с ложки. Когда я оттолкнула ее руку и сорвала с себя салфетку, мама кинулась причитать, что я, неблагодарная скотина, совсем ее не жалею и не люблю. Тут уж и я не выдержала и накричала на нее с таким неприкрытым гневом, что она притихла и растерялась.

На этом скандалы не закончились. Вскоре мне позвонил папа и предложил прийти навестить меня в выходные. Для него я планировала испечь мои фирменные вегетарианские кексы из кабачков с шоколадом. Но не тут-то было! Мама запретила мне приближаться к миксеру и газовой плите и заявила, что не позволит мне месить тесто, чтобы не надорвать спину. Единственное, что я могла себе позволить, это смешать ингредиенты в чашке. У меня руки тряслись от обиды, когда я на кухне медленно перебирала продукты. От расстройства я рассыпала на пол муку и разбила яйцо мимо чашки, а потом отодвинула чашку в сторону и разразилась горькими слезами.

– Не плачь, Танюшка, милая! – дрожащим от сочувствия голосом уговаривала мама. – Сама ведь понимаешь, что сейчас нужно забыть о домашних делах и поберечься.

– Оставь меня! – завывала я. – Ты мне жить не даешь! Я с тобой тут совсем загнусь от тоски! Ненавижу!

Успокоившись, я, конечно, горячо просила у мамы прощения, а она плакала и целовала мне руки, и мы мирились и снова становились лучшими подругами. До следующего скандала.

Когда Настя накануне позвонила и пригласила меня на новогоднюю вечеринку, я потихоньку от мамы приняла приглашение, но до последнего не говорила ей об этом, потому что была уверена, что мама не разрешит мне пойти. Тем более что вечеринка устраивалась не у Насти дома, а на квартире у незнакомого нам обеим парня, который учился на первом курсе медицинской академии вместе с Настиным новым кавалером.

– Опять врачи? – помнится, сказала я Насте. – Ты специально, что ли, подобрала такую компанию? Не пойду я к врачам, надоели! Не хочу, чтобы они весь праздник задавали мне идиотские вопросы о здоровье и обсуждали мой диагноз!

– Во-первых, они еще не врачи, а всего лишь студенты, – спокойно и снисходительно поправила меня Настя. – А во-вторых, они – классные ребята, вот увидишь!

Я уже лет сто не общалась с классными ребятами, поэтому без лишних уговоров согласилась. Положив трубку, долго разглядывала свое отражение в зеркале, размышляя, не слишком ли я одичала за время, проведенное в больнице. Раскрыла большой двустворчатый шкаф и по-очереди перебрала все свои наряды, висевшие вперемежку с мамиными кричащими блузками и бабушкиными вязаными кофтами, выбирая, что надену на вечеринку. Кое-что примерила и обнаружила, что страшно похудела. Любуясь на черно-белый портрет молодой Джейн Биркин, вывешенный в изголовье моей разобранной неопрятной постели с перекрученными в жгут одеялом и простынями, с грустью подумала, что я больше не похожа на стильную девчонку из шестидесятых и вид у меня стал какой-то испуганный и жалкий. Решила надеть свое любимое синее платье с белым воротничком, повязать волосы лентой и держаться гордо и независимо, а там будь что будет. И вот теперь, когда я внутренне собралась и настроилась во что бы то ни стало попасть на эту вечеринку, мама запрещает мне идти!

– Мама, я должна туда пойти! – настаивала я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал твердо и убедительно. – От этого зависит вся моя будущая жизнь!

– Какая жизнь? Чего ты мелешь? – рассердилась мама. – Тебе приспичило развлечься, а мне – медицинское такси вызывай, деньги плати! Ты меня разоришь этими поездками! Да и хлопот столько! Пока тебя оденешь, пока довезешь… А если тебе плохо станет на вечеринке этой поганой? Голова закружится или спину заломит? Или затошнит?

– Вызову «скорую», – угрюмо ответила я. – А вообще, с чего ты взяла, что мне там будет плохо? Мне здесь плохо, в четырех стенах! Не могу я так больше! Не могу! Я хочу выходить! С людьми хочу общаться! А ты держишь меня, как собаку, на цепи! Жестокий ты человек!

– Это я-то жестокая?! – ахнула мама, хватаясь за сердце. – Забочусь о тебе день и ночь: готовлю твои любимые блюда, белье твое грязное стираю, уколы тебе делаю, перевязки! Что ни пожелаешь, я тут как тут: будет исполнено! Никаких денег не жалею, лишь бы тебе угодить! На Новый год папу пригласила! Стол накрою не хуже, чем в ресторане! Елку эту вонючую с рынка еле приволокла! А ты нос воротишь!

– Ничего мне не надо! – заголосила я, заливаясь слезами. – Я хочу на вечеринку!

Мама умолкла, посмотрела на меня в упор и неожиданно громко расхохоталась. Я от удивления притихла, глядя на нее широко раскрытыми мокрыми глазами. А она всё продолжала покатываться со смеху, сгибаясь пополам и хватаясь за бока, словно ее щекотали.

– Мама, что с тобой? – осторожно спросила я.

– Да над тобой смеюсь! – еле выговорила мама. – Дитятко мое плачет, на вечеринку хочет! Ой, не могу!

И она вновь засмеялась заливисто, но уже спокойнее, смахивая набежавшие от хохота слезы.

– Ладно, – наконец промолвила она, отсмеявшись. – Рассказывай, что там за вечеринка.

– Ты меня отпускаешь? – с надеждой прошептала я, не сводя с нее жалобного взгляда.

– Сначала расскажи, что к чему, а уж я решу, отпускать тебя или нет! – с вызовом ответила мама.

И я выложила ей всё как есть.

– То есть праздновать будете не у Насти дома? – уточнила мама.

– Нет! – воскликнула я и, не давая ей вымолвить ни слова, торопливо добавила: – Но это к лучшему, потому что мне не придется ехать к Насте через весь город! Парень, у которого мы собираемся, живет всего в двух кварталах от нас! Я доберусь туда в коляске за полчаса!

Мама задумалась. Я продолжала смотреть на нее с немой мольбой. Мое сердце замирало в ожидании. А что, если она все-таки будет против? Тогда вместо праздника мне предстоит еще один унылый вечер в кругу семьи. Буду жевать жесткого жареного гуся, пахнущий колбасой и майонезом оливье и жирный медовик под аккомпанемент телевизора и мамину нарочито бодрую болтовню и изредка ловить папины сочувствующие взгляды. В полночь под бой курантов папа уронит бутылку с шампанским или пробьет пробкой люстру, и они с мамой разругаются вдрызг. Возможно, мама в порыве гнева запустит в папу чем-нибудь тяжелым или опрокинет елку, потому что нервы у нее в последнее время всегда на пределе. Папа убежит в ночь по снегу в одних тапочках. А мы с мамой останемся наедине в разоренной кухне за столом с объедками и мусором – два несчастных человека, которые безумно надоели друг другу, но которым друг от друга никуда не деться…

– Ну допустим, – ответила мама. – А где ты намерена ночевать? Или вечеринка будет продолжаться до утра?

– Конечно же до утра! – поспешно заверила я. – А утром Настя прикатит меня домой!

– Ну уж нет! – заявила мама. – Домой прикачу тебя я! И на вечеринку я тебя провожу! И не спорь со мной! Никакой Насте я своего больного ребенка не доверю!

– Значит, отпускаешь? – не веря своим ушам, радостно пролепетала я.

– Отпускаю… – тяжело вздохнула мама. – К скольким тебя пригласили?

– К десяти! – Мое сердце ликовало. Я готова была расцеловать маму.

– Утра или вечера? – уточнила она.

– Вечера, – удивленно ответила я. – Кто же приглашает на вечеринку с утра?

– Вечером я тебя не повезу! – воспротивилась мама. – Не хватало нам еще пешком тащиться два квартала в темноте да по гололеду!

– Мама! – потрясенно воскликнула я. – Ты же разрешила…

– Не выступай! – прикрикнула мама. – Пойдем прямо сейчас! Одевайся.

– Как это – сейчас? – Я настолько растерялась, что не находила слов. – Сейчас слишком рано! Меня еще не ждут!

– А раз не ждут, оставайся дома! – заключила мама.

Я не выдержала и вновь разревелась.

– Все, Танюшка, хватит, – устало проговорила мама и примирительно похлопала меня по плечу. – Прекращай рыдать. Или сейчас, или никогда.

И я смирилась.

День накануне Нового года выдался на удивление солнечным и ярким. На улице подмораживало, повсюду блестел иней. Мама без усилий катила меня в коляске по обледенелой дорожке через парк. Время от времени коляска упиралась в кочки или подпрыгивала на ухабах, и тогда мама, стиснув зубы, раздраженно толкала ее вперед, а потом долго ворчала. Я сидела нахохлившись и не издавала ни звука, боясь спугнуть удачу. Мне до последнего момента казалось, что мама вот-вот вспылит и развернет коляску в обратную сторону.

Когда мы приблизились к заветной панельной девятиэтажке, где жил тот парень, я вспомнила, что мы с ним еще не знакомы, и сразу похолодела. А вдруг, когда я позвоню по домофону, он, не зная ни моего голоса, ни имени, не захочет меня впускать? К счастью, дверь в подъезд оказалась распахнутой: какая-то девушка придерживала ее с одной стороны, в то время как ее друзья со смехом затаскивали через порог огромадную ель. Увидев нас с мамой, молодые люди бросили ель и кинулись помогать нам: втащили коляску в подъезд, а затем и в лифт. Ни я, ни мама не успели их толком отблагодарить, как двери лифта захлопнулись, и мы поехали вверх, на восьмой этаж.

И вот наконец мы оказались на лестничной площадке, перед внушительной железной дверью, ведущей в ту самую «свободную хату», где устраивалась вечеринка. Мое сердце вновь предательски дрогнуло: а что, если хозяина квартиры нет дома?

– Я позвоню? – спросила мама, указав на дверь.

– Может быть, ты уже пойдешь? – нервно пробормотала я. – Твое присутствие здесь совсем не обязательно.

– Скажи спасибо, что я тебя довезла! – мгновенно вскинулась мама и без дальнейших разговоров и препираний решительно надавила на кнопку звонка.

Дверь открыл малорослый и довольно щуплый молодой человек в очках, с внимательным и спокойным взглядом. Увидев на пороге нашу с мамой парочку: заплаканную девочку с капризно надутыми губами, угрюмо сидевшую в инвалидной коляске, и грузную немолодую женщину с бойким видом базарной торговки и скандалистки, – он удивленно моргнул.

– Вам кого? – недоуменно спросил он.

– Мы пришли на вечеринку! – гордо ответила мама.

Глаза молодого человека насмешливо блестнули.

– Для вечеринки еще слишком рано, – заметил он, сдерживая улыбку. – А на утренник вы уже опоздали.

– Молодой человек, не ёрничайте! – поморщилась мама. – Вы прекрасно поняли, о чем идет речь! Я привезла дочь пораньше, потому что вечером нам ехать неудобно. Она вас не затруднит: посадите ее в угол и дайте какую-нибудь книжку, вот и все дела. А завтра утром я ее заберу. Вы ведь до утра намерены развлекаться?

– Я намерен развлекаться до конца недели, – серьезно ответил молодой человек. – И буду только рад, если ваша дочь составит мне компанию.

– Я заберу ее завтра утром, – хмуро повторила мама, с недоверчивостью оглядывая своего собеседника. – А вас, молодой человек, я попрошу продиктовать мне ваше имя и номер телефона. На всякий случай.

– Вот вам моя визитка. – Он протянул маме мелко исписанный кусочек картона. – Я их держу наготове специально для родителей девушек, которые приходят ко мне в гости. На лицевой стороне – мое полное имя, адрес, контактный телефон и паспортные данные, на другой – группа крови и результаты последних анализов.

– Если вы думаете, что это остроумно, то вы заблуждаетесь, – холодно ответила мама, невольно принимая навязанный ей светский тон, но визитку тем не менее взяла и спрятала в сумочку.

– До завтра, Танюшка! – Она повернулась и с громким звуком чмокнула меня в затылок, а на прощание добавила: – Если что, звони!

Как только дверь за ней захлопнулась, молодой человек приблизился и протянул мне руку.

– Иван, – представился он, пожимая кончики моих холодных пальцев. – Для начала можешь называть меня Ваней, а там посмотрим, как будут развиваться наши отношения.

Я не выдержала и широко улыбнулась. Он улыбнулся в ответ.

– Татьяна, – в тон ему ответила я. – Можешь называть как угодно, мне всё равно.

– И на Таточку будешь откликаться? – с улыбкой поинтересовался Ваня.

Я, немного помедлив, отрицательно покачала головой.

– В таком случае – Татьяна, – подчеркнуто официально обратился он ко мне. – Добро пожаловать на кухню! Раз уж ты здесь, поможешь мне приготовить обед. А в углу с книжкой еще успеешь насидеться! Согласна?

Я посмотрела в его спокойные насмешливые глаза и кивнула.

На кухне Ваня выдал мне фартук, нож и гору овощей.

– Знаешь, что такое рататуй?

– Еще бы мне не знать! – откликнулась я. – У меня мама – повар, а я сама несколько лет была вегетарианкой. За это время мы с мамой все овощные блюда освоили!

– Вот и прекрасно! – улыбнулся Ваня. – Значит, тебе не нужно объяснять, что делать с этими овощами. Действуй!

– А ты? – удивилась я. – Чем будешь заниматься ты?

– А я сейчас принесу стереосистему и буду обеспечивать достойное музыкальное сопровождение твоему труду!

Я даже присвистнула от такой наглости.

– Не свисти: денег не будет! – спокойно посоветовал Ваня, покидая кухню.

Через несколько минут он вернулся, волоча акустику и колонки.

– Какого жанра музыку предпочитает мадемуазель? – поинтересовался он, слегка поклонившись в мою сторону.

– Вокально-инструментальную, – усмехнулась я, аккуратно нарезая кольцами баклажаны.

– А конкретнее?

– Инди-рок, – ответила я. – Трип-хоп. Можно классику.

– А как ты относишься к религиозно-обрядовой музыке? – серьезно спросил Ваня с нарочито обеспокоенным лицом.

Я отложила нож и нахмурилась. Мне показалось, что он откровенно надо мной издевается.

– Шаманские завывания не люблю, – произнесла я ледяным тоном. – В церковном пении не разбираюсь. В черных мессах не участвовала, поэтому не знаю, что там обычно слушают.

– Вообще-то я имел в виду Реквием Моцарта, – пожал плечами Ваня. – Обожаю слушать его на кухне с ножом в руках. Вот и подумал, что тебе это, наверное, тоже будет приятно. Тем более ты сама сказала, что классику можно. Но теперь я вижу, что ты, как истинная инди-принцесса, предпочитаешь крошить свои овощи под каких-нибудь «Киллеров» или «Вомбатов».

– Да, я люблю «Киллеров» и «Вомбатов», – подтвердила я, колеблясь между желанием рассмеяться и щелкнуть самонадеянного шутника Ваню по носу. – А почему ты говоришь так, как будто в этом есть что-то смешное или позорное? Не очень-то любезно с твоей стороны!

– Если я тебя обидел, извини! – спохватился Ваня, отбросив шутовство, и примирительно похлопал меня по руке. – Ты права: нет ничего смешного и позорного в том, что тебе нравятся симпатичные молодые англичане с гитарами и сдержанной тоской в голосах. Я и сам их слушал взахлеб, когда был маленьким хипстером и, выходя из дома, подворачивал штаны!

Я невольно расхохоталась.

– Сомневаюсь, что ты когда-то был хипстером, – заметила я, отсмеявшись. – Ты для этого слишком насмешлив, а у хипстеров всё серьезно.

– Быстро ты меня раскусила! – улыбнулся Ваня.

– А какую музыку ты любишь? – с любопытством спросила я.

– Я слушаю разное, – уклончиво ответил он.

– Например? – подначивала я.

Ваня молча включил стереосистему. Песня, которую я услышала, была мне незнакома. Сосредоточенная жесткость ритма и завораживающее отчаяние холодной и угрюмой мелодии совершенно захватили меня. Я плохо уловила смысл английского текста, но мне показалось, что эта песня о разлуке и забвении. В моем воображении возникла картина: пасмурное утро на морском берегу, тяжелые свинцовые волны неумолимо накатывают одна за другой и с грохотом разбиваются о камни, а в песке на коленях стоит человек и плачет, закрыв лицо руками. Но его рыданий не слышно за шумом моря и криком обезумевших чаек. А потом человек уходит, и волны безвозвратно смывают его следы на песке…

– Что это за песня? – нетерпеливо воскликнула я.

– Strange Day, – ответил Ваня. – Моя любимая у The Cure. Жаль, что у них не все песни такие. Есть и девчачьи. Вот эта, например.

И он поставил потрясающий трек, в который я влюбилась с первых нот! Эта песня была обо мне: о моих бессонных ночах, когда я лежала на больничной койке, мучимая болью в спине, и беззвучно плакала от невыразимой тоски; о моих отчаянных мыслях о смерти, о моей жалости к себе, о кошмарных обрывочных снах, вызванных муками души и тела!

– Мне нравится, – тихо промолвила я.

– Charlotte sometimes, – бесстрастно объявил Ваня. Он хотел пошутить, но, увидев мое лицо, передумал.

– Почему ты на меня так смотришь? – с подозрением спросила я.

– Ты очень красивая, – спокойно ответил Ваня.

Он произнес эти слова будничным тоном, без восхищения, словно констатировал факт. Небо – голубое, трава – зеленая, а ты – красивая.

Я опустила глаза и с удвоенным усердием принялась нарезать кабачки и помидоры. Это занятие оказалось нелегким, потому что мои глаза предательски наполнились слезами. Сначала меня растревожила необыкновенная музыка, а затем больно поразил услышанный впервые за долгое время комплимент. После того как я стала инвалидом, от моей красоты, которой я и прежде никогда не ощущала в полной мере, теперь сохранилось одно лишь смутное и размытое воспоминание. Похудевшая, с потухшим взглядом, почерневшими веками, выпадающими от лекарств волосами и тонкими неходячими ногами, которые выглядели так, словно сто лет пролежали в сырой кладовке под спудом старого, никому не нужного хлама, я самой себе казалась жалкой несчастной уродиной. Красивым в моем нынешнем облике было лишь синее платье, да и оно как будто залежалось в шкафу и утратило былую яркость. И вдруг этот едва знакомый, далекий и чужой молодой человек смотрит на меня так пристально, словно узнал во мне родственную душу, и заявляет, что я очень красива. Что это? Жалость? Насмешка? Или всё-таки искренняя симпатия?

– Почему ты льешь слезы? – ровным голосом поинтересовался Ваня. – Неужели среди кабачков тебе попалась луковица?

– Меня последняя песня растрогала, – пробормотала я, вытирая глаза. – А твои расспросы хуже горького лука. Что ж, мне и поплакать нельзя?

– Плакать можно, – разрешил Ваня. – А вот грустить в моем присутствии я никому не позволю! Сейчас послушаем что-нибудь веселое!

И он поставил мне оду «К радости» Бетховена. А когда она закончилась, Ваня притащил из комнаты бас-гитару и сыграл мне на ней «Турецкий марш» своего любимого Моцарта.

– Ты еще и на гитаре играешь! – восхитилась я.

– Бренчу понемногу, – скромно ответил он. – Когда-то меня отчислили из музыкальной школы за неуспеваемость.

– Тогда ты передумал становиться рок-звездой и решил податься в медицину! – закончила за него я.

– В медицину я решил податься еще в четыре года, когда родители подарили мне игровой набор «Маленький доктор», – возразил Ваня.

– А я до восьмого класса не знала, кем стать, – задумчиво ответила я. – А потом решила, что хочу быть моделью и всем нравиться.

– Чтобы всем нравиться, необязательно быть моделью, – заметил Ваня.

– В общем, моделью я всё же стала, но ненадолго, – пропустив его слова мимо ушей, продолжила я. – А теперь подумываю заняться дизайном одежды.

– Отличный выбор, коллега! – одобрил Ваня.

– Почему – коллега? – не поняла я.

– Потому что одно дело будем делать – ткани резать, – пояснил Ваня.

– Ты будешь хирургом? – уточнила я.

– Обязательно буду, – кивнул он. – Но лет через семь-восемь, не раньше.

– Так долго учиться? – удивилась я.

Ваня вновь кивнул.

Я посмотрела на него с уважением: надо же, столько лет готов положить ради достижения цели! Молодец, упорный! А я никогда не любила учиться и частенько прогуливала уроки. Из учебников открывала только литературу и историю, да и то не каждый день. Рисовать обожала и всё время носила в сумке толстенный блокнот с миллионом набросков. Но ни разу не задумывалась о том, чтобы стать художником. Да и мама с детства твердила мне, что искусством занимаются одни лишь бездельники, вроде папы. Но теперь выбора у меня нет: я – инвалид, школу не окончила, в голове пусто. Поэтому буду рисовать эскизы одежды, строить выкройки, шить, вязать и надеяться повторить судьбу Коко Шанель.

– О чём задумалась? – мягко спросил меня Ваня, потихоньку наигрывая на гитаре что-то знакомое и задушевное.

– Да вот сомневаюсь, добавлять ли в соус для рататуя чеснок, – солгала я.

– Не сомневайся! – посоветовал Ваня. – Потому что чеснока всё равно нет.

– А прованские травы есть? – спохватилась я.

– Укроп подойдет? – с притворным беспокойством поинтересовался Ваня.

– Нет, не подойдет! – настаивала я. – Нужны прованские травы!

Ваня отложил гитару в сторону, со вздохом поднялся, извлек из навесного шкафа баночку с мелко нарезанным укропом, взял с холодильника фломастер и поверх надписи «Укроп» жирно начертал на баночке «Прованские травы».

– Держи! – протянул он мне баночку. – Можешь не благодарить.

Я усмехнулась, но не стала спорить.

– Разогревай сковородку, – велела я. – Сейчас будем делать соус.

– Мне нравится твой командный тон, – заметил Ваня. – Особенно то, как он звучит на кухне. Ни в какой другой комнате я бы его не потерпел. Но на кухне – это музыка!

– Ты – тиран? – поинтересовалась я.

– С чего ты взяла? – удивился Ваня. – Я – тихий вегетарианец!

– Вот как?! – воскликнула я. – Совсем не ешь мясо?

– Абсолютно! – с жаром подтвердил он, приложив руку к сердцу, в то время как его глаза смеялись. – Иногда жарю себе карпов в сметане. Иногда варю раков. Но мясо – ни-ни!

– Я тоже не люблю мясо! – обрадовалась я.

– Будем дружить! – воодушевленно воскликнул Ваня.

Мы оба расхохотались.

На обед мы съели совместно приготовленный рататуй, ничуть не потерявший во вкусе без прованских трав, и пирог с морковью, который накануне испекла Ванина мама.

– А гостям предложим их обычную новогоднюю пищу: оливье, холодец и шоколадный торт, – пояснил Ваня, демонстрируя мне хранящиеся в холодильнике запасы. – А на горячее – пельмени!

После обеда Ваня предложил скоротать время за просмотром какого-нибудь фильма.

– Смотрела «Наполеона Динамита»? – спросил он, доставая ноутбук.

Я молча покачала головой.

– Забавный фильм, – порекомендовал Ваня. – Для тех, кто понимает.

Меня немного насторожила его рекомендация. Обычно так говорят про артхаусное кино, которое я терпеть не могу и считаю высоколобым занудством. Но фильм оказался отличным: очень смешным и трогательным. Давно я так не хохотала!

Время от времени я со смехом поворачивалась к Ване и видела, что он, вместо того чтобы смотреть кино, не сводит глаз с моего лица и как-то странно, почти мечтательно улыбается.

– Хватит сверлить меня взглядом! – шутливо приказала я, шлепнув его по руке.

– Ты – самая красивая девушка из всех, кого я видел, – спокойно признался Ваня.

– И много ты их видел? – усмехнулась я.

– Достаточно, чтобы сделать выводы, – серьезно ответил он и вдруг наклонился к моему лицу и неожиданно поцеловал в губы.

Я вновь громко расхохоталась.

– Чему ты смеешься? – с улыбкой спросил он.

– Ты прямо как Джеймс Бонд: «Достаточно, чтобы сделать выводы!» – изобразила я Ваню, не в силах удержаться от смеха.

Он посмотрел мне в глаза и тоже засмеялся.

А меня на самом деле развеселил не он, а его поцелуй. И сразу подумалось, что, похоже, все мальчишки целуются одинаково: неловко и как-то по-детски, с большим усердием и энтузиазмом.

…А потом завалились гости, и мы с Ваней встречали их в коридоре, будто семейная пара со старинной черно-белой фотографии: я сижу в коляске, неестественно выпрямившись и чинно сложив руки на коленях, а Ваня стоит, вытянувшись по струнке за моей спиной и положив ладонь на мое плечо.

В квартире поднялся шум и гвалт. В толпе промелькнуло Настино красивое и жизнерадостное лицо. Она махнула мне рукой, прокричала что-то со смехом и вновь исчезла, закрутившись в веселом вихре праздника. На столе сами собой появлялись и исчезали блюда, в единственной пепельнице и на блюдцах дымились окурки, дверцы мини-бара шумно хлопали, словно аплодируя выпивающим без спроса гостям. Оглушительно громко звучала музыка, стекла серванта и хрустальная люстра мелко дрожали. По дивану размазали оливье. В гостиной во второй раз уронили елку. Пахло свежеочищенными мандаринами, недоеденными пельменями, хвоей и перегаром. В раковине на кухне неумолимо росла гора грязной посуды. А ночью перед боем курантов все танцевали под старую песню «Киллеров». «Не стреляй в меня, Санта!..» – по-английски завывал солист, а я сидела у Вани на коленях в наушниках и, уткнувшись носом ему в плечо и закрыв глаза, наслаждалась песней Islands моих любимых The xx и чувствовала себя на седьмом небе.

После полуночи врубили 30 Seconds to Mars и всей оравой высыпали на улицу с бенгальскими огнями, хлопушками, дудками и петардами. Одни зажигали огни, другие свистели, третьи играли в снежки. Кто-то затеял шуточную потасовку на пустующей в ночи детской площадке. Ваня снял с себя куртку, укутал меня, усадил на качели и принялся с силой раскачивать. Я с замиранием сердца взлетала в морозное небо прямо к бесконечно далеким холодным звездам и вновь стремительно падала вниз, туда, где ждал меня раскрасневшийся Ваня в оранжевом свитере с закатанными рукавами. При каждом падении я заливалась счастливым смехом, а при каждом взлете зажмуривалась и визжала от страха.

Что со мной происходит? Если это – любовь, то что тогда было раньше? И чувства, которые я испытываю сейчас, совсем не те, что были прежде! Что есть любовь и почему она такая разная? Не знаю. Я твердо уверена лишь в одном: жизнь прекрасна. И в болезни, и в нищете, и в инвалидной коляске возможно счастье! А самое удивительное заключается в том, что человек возрождается и продолжает жить, что бы ни случилось! И сейчас мне хочется прокричать на весь мир: «Не забывайте об этом, люди!» Вы все непременно будете счастливы! И пусть вам смешно слышать это от инвалида, но любые горести и беды стоят того, чтобы их вынести! Я знаю это наверняка. Потому что я вновь дожила до счастья.

Об авторе и художнике этой книги

Инна Васильевна Манахова родилась в 1986 году в Оренбурге, где и живет до сих пор. Окончила факультет иностранных языков Оренбургского государственного педагогического университета по специальности лингвист-переводчик; владеет английским и французским языками. Работает по специальности.

В 2012 году И. Манахова впервые принимала участие в конкурсе на соискание литературной премии «Дебют» и по его итогам вошла в лонг-лист в номинации «Малая проза». В 2014 году повесть «Двенадцать зрителей» стала лауреатом Международного конкурса им. Сергея Михалкова и была названа лучшей молодежным жюри Конкурса.

Повесть «Монолог» также оказалась близка именно юным членам жюри и была особо отмечена ими в рамках шестого Конкурса (2018 год).

Садердинова Марьям Хусяиновна с отличием закончила МГАХИ им. В. И. Сурикова (мастерская «Искусство книги», руководитель – народный художник РФ профессор В. П. Панов). Стажировалась в творческих мастерских графики Российской академии художеств (РАХ) под руководством действительного члена РАХ, народного художника РФ академика А. Д. Шмаринова. Дипломант Российского союза художников. Лауреат московских, всероссийских и международных конкурсов. На протяжении 15 лет активно сотрудничает с российскими издательствами.

«Эта книга произвела на меня большое впечатление! – говорит художница. – После аварии главная героиня, Татьяна, не потеряла веру в любовь и стремление жить дальше. Меня поразила сила ее духа и желание реализовать себя даже в самых сложных обстоятельствах. На мой взгляд, именно жизненный оптимизм – главная черта повести, и это делает ее важной для всех нас, заставляет задуматься».

Content

Инна Манахова
Монолог

О конкурсе

День 1

День 2

День 3

День 4 и 5

День 6

День 7

День 8

День 17

День 29

День 48

Об авторе и художнике этой книги