Маргарита Юрьевна Латышкевич

Лисиный перстенек

© Латышкевич М. Ю., 2021

© Салтыков М. М., иллюстрации, 2021

© Рыбаков А., оформление серии, 2011

© Макет. АО «Издательство «Детская литература», 2021

О Конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почетным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушел из жизни. В память о нем было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня – дети, завтра – народ».

В 2020 году подведены итоги уже седьмого Конкурса.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. К началу 2021 года в серии уже издано более 50 книг. Выходят в свет повести, романы и стихи лауреатов седьмого Конкурса. Планируется издать в лауреатской серии книги-победители всех конкурсов. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса ассоциации книгоиздателей «Лучшие книги года 2014» в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию.

Лисиный перстенек

Лисица захаживала раз в неделю, не меньше. Пробиралась каким-то чудом в обход лютых сторожевых псов, с легкостью преодолевая и частокол, и высокие стены, минуя наставленные – от отчаяния – ловушки. Смекалистая оказалась на диво. По следам на влажной земле понятно было, что перед очередным капканом ненадолго останавливалась, изучая, как бы посмеиваясь, а после вприпрыжку бежала вперед, так и не соблазнившись приманкой.

Лучшие матушкины куры-несушки и гуси, которых растили на продажу, интересовали хитрую заразу гораздо больше.

Птичник Котю́бы держали у себя на хуторе, поодаль от деревни, за оврагом, по которому бежал неглубокий ручей. И в глинистой почве хорошо были видны лисиные следы – уверенные оттиски когтистых лап шли туда и обратно. За оврагом проклятая лисица исчезала, даже с собаками отыскать след не получалось – словно в воздухе растворялась. Нора конечно же была где-то неподалеку, только вот выяснить, где устроилась рыжая злодейка, чтобы выкурить ее из окрестностей, не получалось.

Однажды утром, оценив новые убытки и выслушав слезные матушкины жалобы, Галья́ш дал себе твердое слово с изворотливой воровкой разобраться.

Хотя слово Гальяша Котюбы, по большому счету, стоило немного – гораздо меньше, чем лучшая матушкина гусыня, задушенная лисой. В окрестностях – что в родном Рада́стове, что по ближним хуторам, раскиданным среди холмов, даже и в Слободе у княжеского замка – говорили про Гальяша не особенно лестные вещи.

– Это радастовский Котюба-то? У которого две луны в небе?

Дело в том, что язык Гальяша жил как бы сам по себе и часто, будто независимо от владельца, поворачивался самым сумасбродным, невероятным образом. И Гальяш, округляя глаза, словно сам удивляясь тому, что говорит, болтал отчаянные глупости. То будто бы курица в их курятнике снесла яйцо из чистого золота, то будто бы, ночью выйдя до ветру, Гальяш собственными глазами видел сразу две луны над деревней. То будто в ближнем лесу повстречал Гальяш злобного огненного змея, так что едва-едва сумел сбежать. То якобы Гальяш не просто малец с дальнего хуторка, а украденный в нежном младенчестве княжич, младший сын славного Тама́ша Зва́ды, и скоро уж заявятся княжеские рыцари, чтобы вернуть его домой. Со всевозможными почестями, конечно.

Ясное дело, что ни золотых яиц, ни лун, ни огненных змеев, ни тем более княжеских рыцарей не то что не было, но и быть не могло. Люди слушали, посмеивались, после начали раздраженно отмахиваться, и в конце концов за Гальяшем, который все никак не мог справиться с собственным языком, прочно закрепилась слава местного шута. Проще сказать – дурачка. Может, ему простили бы, если бы врал так же, как все добрые люди, – понемногу, разумно, осторожно подправляя, чтобы похоже было на правду, чтобы было – вероятно. А тут – не дитя неразумное все-таки, а парень, которому давно тринадцать лет сравнялось, но несет такую дикую чушь, что и слушать стыдно.

При отце, при покойнике-то, Гальяш чуши порол куда меньше – может, потому, что за такое легко мог получить тумаков от старшего Котюбы, который и сам шутковать был не любитель, и другим не особенно позволял. А вот когда после тяжелой зимы они остались вдвоем с матушкой, тогда из Гальяша, совсем зеленого подростка, посыпалось как из мешка.

Матушка, госпожа Котюба, конечно, не очень-то этому обрадовалась. Народ на ярмарках, правда, охотно собирался вокруг их телеги, но совсем не для того, чтобы покупать товар из их птичника, а чтобы подстегнуть Гальяшика на новые байки. А тот только надувался, будто индюк, и щеки горели болезненными красными пятнами, будто от стыда за собственный бойкой язык. Но, стыдился или нет, Гальяш все равно плел и выдумывал без остановки и без толку, и чем дальше, тем больше.

Матушка Котюба каждый раз и ругалась, и плакала, и пыталась учить сынка розгами, и веником, и вообще всем, что попадалось под руку. Только разве ж его, болвана, научишь? Привычно поплакав, матушка лишь поджимала тонкие губы, когда покупатели, отдавая деньги за яйца, язвительно интересовались, как там сынок и не собирается ли в замок к знатным родителям переезжать.

Своего Гальяшика, каким бы ни был, матушка все-таки любила. Таким, как есть: худым до прозрачности, с блеклыми русыми волосами, со светлыми голубыми, как у нее самой, глазами, с острым птичьим носом. За последнее лето Гальяш сильно вытянулся и сам еще не совсем привык к новым рукам и ногам, поэтому немного путался в них, будто подросший щенок. Перед всегда озабоченной матерью, круглой и белой, с мелко дрожащими щеками, по которым рассыпались бледные веснушки, перед соседями, перед всеми едкими улыбками он всегда немного сутулился, втягивал голову в плечи, словно пытаясь казаться меньше, незначительнее. Плечи, однако, расправлялись, когда Гальяш врал – ведь врал-то он вдохновенно, самозабвенно, но с достоинством, хотя и всегда с тем своим удивленным, немного даже встревоженным выражением лица.

Плечи он расправлял и тогда, когда пытался играть на дудочке – в одиночестве, мрачно поглядывая на мирно пасущихся коз, спрятавшись подальше от неприязненных, насмешливых глаз да любопытных ушей. Только с дудочкой выходило не очень – врать получалось куда легче.

Как бы там ни было, Гальяш дал себе слово с лисой разобраться. И пусть во всей округе – от Радастова до самой Слободы – никто не дал бы за его слово и медного гроша, рассчитаться с рыжей злодейкой Гальяш намеревался вполне серьезно: «Матушке на шапку!»

Сначала наладился, как прежде, смастерить ловчую петлю, но лисица попалась слишком умная, поэтому ловушку надо было устроить похитрее. Гальяш думал добрых полдня, перебирая старые отцовские приспособы в темной кладовой. И додумался-таки.

Вытащил рыболовную сеть, с которой когда-то с отцом ходили на голавлей и красноперок, прикрепил над лисиной тропой к птичнику. Пустил тонкую веревку от сети, с увесистыми железными грузиками, через овраг и густые заросли боярышника, где надумал скрыться сам. И как только вершины ближней дубравы окрасились багровым закатом, Гальяш, прихватив старую отцовскую свитку[1] и дубинку, засел в своем укрытии.

Тонкие серые трясогузки, завидев человека, разлетелись с криками. Но после – ведь человек сидел тихо и почти не шевелился – вернулись. Потряхивали длинными хвостиками, оставляли клинопись мелких следов у светлого ручья. Боярышник опустил ветви до самой земли, и из-за темных зубчатых листьев Гальяш, притаившись, видел то стайку желтогрудых синиц, то лоснящуюся спину ужа. Мелькнула, беззвучно скользя меж подкрашенных багрянцем теней, пугливая пятнистая косуля, осторожно спустилась к водопою.

Солнце садилось медленно, понемногу остывал небесный очаг. Ветер становился сильнее, нес холод и сырость. Августовская ночь обещала быть прохладной, и Гальяш кутался в родительскую свитку. Пахло прелым деревом, сырой землей и травой, и от этих густых запахов тяжелела голова. От отцовской свитки веяло чем-то полузабытым, полустертым – табаком, рекой. Примерно так пахло от отца, когда возвращался домой с уловом, и на рукавах этой самой свитки иногда поблескивали серебром налипшие чешуйки. Теплая тяжелая рука ложилась на Гальяшеву светлую голову, ласково трепала по волосам: «В следующий раз вдвоем пойдем, правда, Гальяшик?»

Голос вроде бы прозвучал рядом, и все было хорошо, и мать тогда еще совсем не плакала, и люди не тыкали пальцами, не разевали рты, высмеивая. Гальяш по-детски беспомощно потянулся мыслями к тому, былому и минувшему, полузабытому и невозвратному, и сам не заметил, как уснул, свернувшись в густой траве под пропахшей рекою свиткой. Снилось все то же: ладонь на голове, и голос, и чешуйки на рукаве, – будто застыло одно счастливое мгновение, будто и не было ничего ни до, ни после.

А проснулся в один момент, резко, будто с неизмеримой высоты ударился о землю. Вздрогнул, открыл глаза, чувствуя, как ломит все тело, как дрожь пробегает по коже от ночной сырости, как онемела правая рука. И в глазах почему-то слезы стоят.

Гальяш шевельнулся было, чувствуя, насколько неохотно откликается тело, но тут же опасливо замер. Сообразил-таки, что проснулся не сам по себе, но из-за голоса там, за стеной темной листвы, из-за неяркого, невиданного зеленоватого света, который лился оттуда же. И что-то было во всем этом: в августовской ночи, в шепоте ветра, в жутковатом свете, в этом вот тихом голосе. Что-то было такое, что заставило Гальяша не окликнуть прохожего, но задержать дыхание и внимательно слушать, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть.

Голос на тропе с полуслова вел какой-то разговор или, лучше сказать, гневную отповедь. Говорил так:

– …и всё из-за твоей жадности. Ну правда, как же не стыдно? Небо видит, вот так тебя и оставлю, чтобы знал, и сам будешь утром с человечьими сынами разбираться. И так тебе и надо, между прочим.

При упоминании о «человечьих сынах» Гальяш немного похолодел и едва сдержал вскрик. Так – это уж всем известно – говорят не люди, а те, другие, живущие под курганами. Те, что зимой собираются на ужасную свою охоту, Дикий Гон, и едут, оседлав снежные тучи. И чары плетут, и детей уводят в свои темные подземные залы, и танцуют в каменных кругах в полночь и в полдень, ради всяческих зловещих обрядов.

Сердце забилось чаще, и по спине пробежали мурашки, будто от холода. Гальяш медленно-медленно, стараясь не шуметь и чуть дыша, подполз ближе к трепетной стене листвы. О народе курганов он слышал много страшных баек, и вон даже матушка Котюба не раз и не два на дню сердито сулила ему стать добычей не-людей, когда слишком уж докучал и путался под ногами. Но своими глазами их видеть не доводилось. Старики говорили, будто под Ружи́цей эти, курганные, повывелись, отступили к своему Курганову Полю в северных лесах, за рекой Литбой. И переправа будто бы там заклятая, зачарованными туманами затянутая, так что никому из смертных ее не одолеть.

– Куры и гуси! – тем временем возмущенно продолжал голос. Был он звонкий, подростковый, и, несмотря на праведный гнев, слышалась в нем добродушная насмешка. – Кражи в курятнике! Умником таким себя, что ли, считаешь? Да? А вот человечьи сыны, значит, тебя умнее. Если поймали. Ну? Как тебе такое, умник?

В ответ – Гальяш мог бы поклясться, что именно в ответ, а не просто так, – жалобно затявкала лисица. Отвечала не громкими резкими вскриками, которыми лисы издали переговариваются в лесу, а глуховатым отрывистым бурчанием.

Бурчание было виноватое. Немножечко.

– Ага, – удовлетворенно сказал голос, выслушав, и немного смягчился. – Ну, если стыдно и больше не будешь, тогда другое дело.

«Разговаривает с лисицей, – озадаченно думал Гальяш. – Больше того: лисица-то отвечает. И будто бы стыдно ей, ко всему прочему». Как будто разговор Гальяша с разгневанной матушкой, когда та чихвостит его на все корки и вынуждает просить прощения за все на свете.

Страха сразу стало меньше: больно уж забавным было неожиданное сходство не-человека и сердитой матушки Котюбы. Гальяш аккуратно отодвинул тяжелую ветку, щурясь от зеленоватых бликов. Над ручьем, тихонько позвякивая, покачивались в воздухе зеленые огоньки, которые и рассыпа́ли непривычный тусклый свет. В этом свете хорошо видно было темную сеть и мех лисицы под ней. А рядом опустился на одно колено, наверное пытаясь вызволить хищника, строгий лисиный приятель.

Гальяшу он был виден не особенно хорошо, сбоку и немного сзади, в дрожащем блеске волшебных огней, от которых вокруг стало вдруг светло, будто днем. Только и можно было разобрать, что рыжие, как осенние листья, волосы, необузданными волнистыми прядями разметавшиеся по плечам. В правом ухе, немного заостренном, поблескивала яшмовой каплей небывалая длинная серьга. От яркой вышивки на острых рукавах у Гальяша прямо-таки зарябило в глазах. В свете волшебных огоньков вышитые рябиновые грозди оживали и плыли по темному бархату, то оборачиваясь белыми цветами, то снова огненно вспыхивая ягодами.

Лиса опять затявкала – громче и звонче, как бы с нетерпением.

– …ну уж, знаешь, как могу! – сердито отрезал лисиный приятель, который старательно возился с сетью: острые рукава его камзола так и летали. И почти сразу отдернул руку и тихонько зашипел, осекшись на полуслове, будто обжегся.

– Ж-железо тут, ну да, – немного сдавленно ответил не-человек на обеспокоенное тявканье. – А все ты винова… Что ты сказал?..

Яшмовая серьга мигнула – это лисиный приятель резко обернулся. Смотрел сейчас на темные заросли тревожными глазами, которые мягко светились зеленью на манер волшебных огоньков. Гальяш сейчас видел ясно его всего, даже настороженную складку над темной бровью. Голос не врал: лисиный приятель и в самом деле выглядел мальчиком примерно того же возраста, что и сам Гальяш, а может, и младше немного.

Впрочем, тут же добавил про себя Гальяш, это если глаза в расчет не брать. Глаза у него, пусть и большие, опушенные ресницами и по-детски удивленные, совсем не мальчишеские. Странные, давние, древние – будто смотрит издавна и издалека.

Глаза эти, поблуждав по зарослям, уверенно уперлись в Гальяша и будто подцепили крючком, нанизали на тонкую нить. Нить натянулась, как рыболовная леска, натянулась, дернула… и Гальяш, будто в помрачении, в беспамятстве через голову покатился вперед, вывалился из кустарника боярышника на сырое дно оврага. Поднимался медленно, встряхивая головой, которая все еще гудела от прикосновения чужой и чуждой воли, и слышал – глухо, как из-под воды, – встревоженное лисье тявканье, которое делалось громче и громче. Громко, перекрикивая друг друга, звенели волшебные огни – тоже, наверное, тревожились.

– Человек! – почти беззвучно ахнул лисиный приятель, всем телом испуганно подавшись назад.

Гальяш не столько услышал этот вздох, сколько прочитал по губам и так же опасливо отступил на несколько шагов. Он бы, может, и сбежал, малодушно бросив и отцовскую свитку, и свою неудачную затею с ловушкой для проклятой лисицы, да ноги беспомощно подкашивались.

Оставалось только вжиматься спиной в глинистый склон оврага.

Лисиный приятель, судя по всему, тоже подумывал о бегстве, но, как и Гальяш, остался на месте. Может, не хотел бросать свою шкодливую лисицу, а может, растерялся не меньше Гальяша. Огоньки дрожали, сбившись в кучку, рассыпая по воде и сырой земле колючие зеленые искры. Пленная лисица фыркала почти по-кошачьи, плевалась под сеткой и сердито вскрикивала.

– Да знаю, знаю! – шикнул на нее лисиный приятель.

Кашлянул, заметно смутившись, затем посмотрел на Гальяша своими жуткими глазами. Те, правда, больше не цеплялись за самую душу, светились достаточно мирно, но Гальяш на всякий случай все-таки плотнее прижался спиной к земляной стене овражка.

– У нас тут… небольшая неприятность, че… человечье дитя, – заговорил лисиный приятель, неуверенно переминаясь с ноги на ногу.

Лисица из-под сети добавила несколько собственных возмущенных слов, и не-человек смешно наморщил нос. Но продолжал:

– Может быть… у тебя получится помочь? Там… железо.

Лисиный приятель доверительно показал узкую белую ладонь – на коже краснел, по краям прихваченный чернотой, свежий ожог.

– Так это, значит, твоя лиса? – сипло спросил Гальяш.

Не-человек с удивлением приподнял брови, вопросительно взглянул на пленного зверя, потом опять на Гальяша.

– А! – воскликнул, сообразив-таки. – Совсем нет. Это – мой друг.

– Лиса-то?.. – недоверчиво уточнил Гальяш, скрестив руки на груди.

Волшебные огни, как ему показалось, зазвенели с насмешкой – мол, что за дурачок, не понимает самых очевидных вещей. Гальяш счел нужным оскорбиться и обиженно засопел.

– Ну да, – покивал лисиный приятель. – Так поможешь? По… пожалуйста!

Лисица под сеткой заурчала жалобно, заворочалась, зафыркала. Гальяш потянул носом, посмотрел на рыжую пленницу, на не-человека. Потом, присев на корточки, приподнял увесистую, с железными грузиками сеть и резко отбросил в сторону.

Сразу же с опаской отодвинулся: знал от отца, что лесной зверь в ловушке от отчаяния бесится и может броситься. Лисица и вправду злобно оскалила белые зубы – сама удивительно громадная, с яркими разумными глазами, – и Гальяш, невольно подавшись назад, тяжело сел на сырую глину возле ручья. А лиса пробежала мимо, с урчанием потерлась о ноги своего приятеля, распушив хвост совсем уж на кошачий манер.

– Ох, вот спасибо! – радостно отозвался не-человек, подхватывая лисицу на руки.

Та, дружелюбно фыркая, с рук вскарабкалась приятелю на плечи и улеглась там, вяло помахивая хвостом, – настоящий живой воротник. Любовно покусывая не-человека за ухо, подозрительно косила на Гальяша внимательным глазом. И время от времени показывала острые зубы – видно, чтобы человечий сын не расслаблялся.

– А ты… значит, отсюда? – кашлянув, вежливо поинтересовался не-человек, пока Гальяш с кряхтением поднимался на ноги и отряхивал штаны.

Не-человек вопросительно осматривал темные склоны оврага, заросли да сырой валежник и, похоже, наивно полагал, будто Гальяш прямо в овраге и живет. Может, разве что на ночь под какой-нибудь пень забивается.

– С хутора я, – кривенько улыбнувшись, сказал Гальяш и неопределенно махнул рукой туда, где, по его расчетам, должен был быть родительский дом. – Там птичник у нас и такое все.

– Птичник?.. – переспросил не-человек. Еще раз взглянул на сеть, потом на Гальяша и снова на сеть.

Лисица у него на плечах возмущенно зафырка-ла, явно жалуясь и Гальяша всячески очерняя, но не-человек от нее нетерпеливо отмахнулся.

Гальяш скрестил руки на груди. Лисица холодно взглянула на него и – тут Гальяш готов был голову отдать под заклад – мстительно показала язык.

– Так это он у вас… воровал?..

– Ну… да, – кивнул Гальяш.

Не-человек нахмурился. Лиса у него на плечах взвизгнула тоненько, будто щенок, и спрятала нос в рыжих кудрях.

– Ему стыдно, – объяснил не-человек. – Правда. По крайней мере, сейчас. Так, Чур? И он, конечно, больше не будет. Так? Ну?

Лисица – или, вернее, лис, – все еще пряча нос в волосах приятеля, глухо тявкнула – наверное, и правда обещая исправиться. Гальяш почесал в затылке. Вспомнил, что вроде бы твердо решил: у матери утром будет шкурка на новую шапку. А тут – такое.

Впрочем, разве можно делать шапки из друзей, пусть даже и чужих?

– Может, я могу… как-нибудь… возместить ущерб? – неуверенно спросил не-человек.

Гальяш озадаченно посмотрел на него и снова почесал в затылке. Матушка, госпожа Котюба, ясное дело, тут же подсчитала бы, сколько гусей да курочек утащил проклятущий лис и сколько эти гуси и куры стоили бы в людный день на ярмарке. Однако было как-то неудобно заикаться о деньгах здесь, у волшебных живых огней, рядом с лисом, который понимает человеческую (вернее, не-человеческую) речь, рядом с этим вот невыясненным лисиным приятелем. Гальяшу вообще казалось, что он по-прежнему мирно спит под развесистыми ветвями темного боярышника. Просто спит и во сне видит все это, странное, небывалое, невозможное. А во сне о деньгах, ясное дело, не разговаривают.

– Да… ладно, – сказал Гальяш, прочистив горло, и стал сосредоточенно ковырять носком сапога влажную глинистую почву. – Что там… Пусть. Если он больше не будет…

Дальше Гальяш довольно беспомощно застрял в словах, будто в той глине, но не-человек понял, и лис тоже смекнул – сразу высунул хитрый нос, заговорил, забурчал по-своему, хрипло и уютно.

– Спасибо, человечье дитя, – сказал лисиный приятель.

Гальяш недоверчиво глянул на него исподлобья, но тот улыбался вполне искренне, и даже лис его скалился так, будто улыбался.

– Только… вот что… – Не-человек накрутил на тонкий палец прядь медных волос. – Скверно будет просто воспользоваться добротой. Да?

Он снял с узорчатого пояска небольшой, с собственную ладонь длиною, ножик – Гальяш таких и не видывал никогда: не из металла сделанный, а полностью вырезанный из желтоватой кости. Костяное лезвие прошлось по медной пряди, отсекая, и на пальце у не-человека осталось кольцо собственных волос, поблескивающее чистой медью в зеленоватом свете волшебных огней.

– Держи-ка! – Лисиный приятель, вернув нож на место, стянул медное кольцо с руки и резко бросил Гальяшу.

Тот бездумно подставил ладони и поймал – но не колечко мягких волос, а налитый вещественной тяжестью меди перстенек с желтоватым камешком. Пораженный, Гальяш поднес подарок к глазам и увидел на металле темные черточки, которые складывались в маленькую фигурку лиса.

– Ч-чего?.. – шепотом удивился Гальяш, заметив, как мелко перебирает ножками изображенный – схваченный в движении, на лету – лис. – Это что?

– Считай, благословение, – весело пояснил лисиный приятель. – Как понадобится помощь, приходи к стоячим камням, что на холме за дубравой. Поверни перстенек трижды по солнцу и… позови меня.

И, протянув узкую ладонь, представился:

– Я И́рбен. А мохнатый негодник – Чур.

«Мохнатый негодник» язвительно оскалился и зафыркал – мол, еще большой вопрос, кто здесь негодник. Гальяш, озадаченный, ошеломленный, все еще до конца не уверенный, что не спит, руку Ирбена слегка потряс в своей. Рука была, вопреки ожиданиям, живая и теплая.

– Га… Гальяш, – просипел младший Котюба.

Медный перстенек, зажатый в левом кулаке, казалось, обжигал кожу. И в голове странным образом перемешивалось все: матушкины гусыни, лисы, темная листва боярышника, слабый табачный запах от отцовской свитки, волшебные огни, рябиновая вышивка, которая оживала на рукавах не-человека.

За оврагом, за дубравой вдруг тонко и печально, будто большая ночная птица, запела свирель. Раз, другой, третий, тщательно выпевая один мотив, одни и те же слова. Или слово. А может, имя? Ирбен шевельнулся, настороженно прислушиваясь к этому отдаленному зову, и сверкнула яшмовая серьга, и встрепенулись, озабоченно зашептали, чувствуя его беспокойство, волшебные огни.

– Надо идти, – немного разочарованно сказал лисиный приятель, когда зов свирели за дубравой утих. – Если старшие хватятся, будет… нехорошо.

И, заметив на лице Гальяша безмолвный вопрос, сделал большие глаза и объяснил громким шепотом, как обычный деревенский парнишка, а не жутковатый выходец из-под кургана:

– Попадет же!..

Гальяш, которому от пани Котюбы влетало часто и по самым разным поводам, сразу проникся сочувствием. Ирбен между тем тоненько свистнул, подзывая к себе огоньки. Те, толкаясь и перемигиваясь, ринулись к нему с радостным перезвоном, закружили над растрепанной рыжей головой, над плечами. Один сунулся было чуть ли не в нос Чуру – и тот сердито зафыркал и громко чихнул, так что наглый огонек, испуганно вспыхнув, отлетел в сторону.

Ирбен кивнул, тепло улыбаясь, взмахнул рукой – и вдруг в один миг сделался языками белого огня, вырос до самых звезд, осветив, как молния, весь темный овраг. Гальяш ахнул, отступил, прикрывая глаза рукавом, – но яркий свет опал так же мгновенно, как вспыхнул. Ветер, унося за собой зеленые искры, побежал по воде. И исчез, прошептав что-то в дубовых ветвях на дальнем холме.

В темном овраге, над которым куполом шелкового шатра раскинулось звездное августовское небо, Гальяш сейчас остался один.

Глаза его успели привыкнуть к волшебному свету, поэтому в темноте какое-то время пришлось идти на ощупь, придерживаясь одной рукой за скользкий склон оврага. Ручей лениво плескался рядом, вздыхал и бормотал сонно, и Гальяш вздыхал тоже. Страшновато было: а вдруг сейчас проснешься под отцовской свиткой? Или попробуешь разжать кулак – а там ничего и нет? И ничего, получается, не было – ни курганных чар, ни чудес. Всего лишь дурной сон, самое то для очередной глупой байки на ярмарке.

Впрочем, тяжесть медного перстенька была самой настоящей, и это немного утешало. Гальяш, пробравшись домой, предусмотрительно снял грязные сапоги на крыльце, чтобы не топотать. Потом прокрался в светлицу и упал на кровать в своем уголке. Так, не раздеваясь, скрутившись в клубочек, и уснул, сжимая левый кулак.

Уснул настолько крепко, что матушка не могла его добудиться с утра. А когда около полудня Гальяш проснулся-таки, растрепанный, в мятой грязной одежде, да завел речь о вчерашнем, мать и вовсе обозлилась. Вообще говоря, она не была злой женщиной и сына любила, несмотря ни на что. Но тем утром ей пришлось одной поспевать по хозяйству, а потом еще разносить по соседям кое-какие товары на продажу. И поэтому из крайне сбивчивого и восторженного рассказа Гальяша госпожа Котюба поняла только, что лисица так и не поймана, хотя сынок вчера чуть не всеми богами клялся, будто изобрел способ избавиться от хищницы. Еще ясно было, что Гальяшик ночью таскался невесть где, потерял вполне добротную отцову свитку и весь, поросенок, вывозился в глине, от сапог до рубашки.

Поэтому Гальяшу снова попало по первое число, на этот раз, для разнообразия, – за чистую правду. Гальяш, однако, перенес матушкину карающую длань довольно мужественно, рассудив, что все-таки – немножечко – виноват.

И пока мать, которая, немного устав ругаться, отправила его мести двор, чистить курятник и полоть огород, у Гальяша было предостаточно времени, чтобы осмыслить все, что произошло. Кольцо он спрятал за пазуху и иногда, приостановив работу, потихоньку проверял, на месте ли волшебный подарок.

Перстенек, пусть и явно волшебный, никуда не исчезал, сверкал веселой медью, правда, лис на нем при дневном свете не двигался, как Гальяш ни присматривался, как ни поворачивал перстенек в пальцах. Госпожа Котюба, по-прежнему сердитая, иногда приближалась, придерживая клетчатую юбку, поглядывала зоркими глазами, как там сынок справляется. Тогда Гальяш торопливо прятал свое сокровище и с утроенным рвением принимался за работу.

На закате материнское сердце немного смягчилось, и госпожа Котюба позвала сына домой – подкрепиться и отдохнуть. Там, за молочной похлебкой, правда, не удержалась, заметила не без ехидства: быстро, мол, стемнело. Стало быть, скоро снова проклятая лиса на птичьем дворе появится, снова утащит птицу, и не лишь бы какую, а пожирнее.

– И выбирает же! – возмущалась госпожа Котюба. – Словно замковый кастелян: так и смотрит, чтобы лучшее ухватить. Скоро уж и продать нечего будет!..

Тут матушка, конечно, немного кривила душой: ее птичник, даже с учетом потерь от частых лисиных набегов, был совсем не в таком плачевном состоянии. Однако ей приятно было разбередить свою рану, особенно сейчас, перед непутевым сынком. Госпожа Котюба даже промокнула глаза носовым платком – так разжалобила сама себя.

– Да не утащит он, мне обещали! – уверенно, но немного туманно отвечал непутевый сынок с набитым ртом.

Госпожа Котюба только отмахнулась и, подперев голову рукой, начала скорбно перечислять потери в птичнике, попутно прикидывая, сколько денег могла бы получить, если бы продала всех передавленных лисицей птиц. Хотя бы тому же разборчивому замковому кастеляну – пусть бы их княжеские милости лучше полакомились, чем лиса.

Прибыль – воображаемая, по крайней мере, – получалась прямо-таки неслыханная, и под конец расстроенная госпожа Котюба расплакалась, спрятав круглое лицо в ладонях. Ведь, по ее расчетам, выходило так: если б только удалось продать битую птицу в замок, да еще угадать с продажей под шумное пиршество их княжеских милостей, то можно было бы выручить чуть не столько же, сколько стоил весь птичник, вместе с самыми лучшими несушками и курятником.

От этих неутешительных мыслей у матушки разболелась голова, и она легла спать раньше, наказав Гальяшу сделать еще то и сё по хозяйству. Тот, искренне жалея мать, спорить и возражать, против обыкновения, не стал, хотя не то чтобы рад был слишком усердствовать.

Гальяш задал корма скоту и птицам, подоил коз и отвязал собак, натаскал воды и наколол дров на завтра. Тем временем матушка успела достаточно глубоко заснуть и тихонько всхрапывала в постели за дощатой перегородкой.

А Гальяш присел на скамью у стола и призадумался. Матушку ему было жалко, да и резон в ее словах был. Гальяш задумчиво поворачивал вчерашний подарок в пальцах, слушая, как похрапывает и тяжело ворочается во сне мать. Гальяш, пожалуй, и забыл, когда мать после отцовой смерти в последний раз улыбалась, – все птичник и птичник, работа и работа.

«Может быть, – хмуро соображал Гальяш, потирая лоб, – может быть, если бы у нее просто было больше этих самых денег… Может быть, тогда ей и правда стало бы легче?»

Он снова внимательно посмотрел на перстенек. В свете надтреснутой лампы вырезанный в металле зверь опять ожил, подмигнул, помахал хвостом по-приятельски – мол, не бойся, дерзай. И Гальяш, поколебавшись еще немного, все-таки решился.

Вытащил из расписного сундука старую куртку, из которой за лето вырос. Теплую отцовскую свитку он еще днем отыскал в боярышнике над оврагом, но рассерженная мать забрала ее и заперла в своем сундуке, чтобы не таскал зря. Со стола Гальяш прихватил лампу и, осторожно ступая, чтобы ненароком не выдали скрипящие половицы, вышел во двор.

Ночь была прохладная, тихая, звездная. Один из сторожевых псов, помахивая хвостом, вынырнул из темноты, добродушно тявкнул. Гальяш погладил его по мохнатой голове и строго наказал оставаться дома. А сам, будто вор, прокрался по двору и выбрался из хутора – даже калитка не скрипнула. В темноте Гальяш перескакивал между грядками на огороде, время от времени боязливо оглядываясь на родной дом. Но там все было тихо и спокойно: спали обитатели птичника, спали бодливые козы, дремали сторожевые псы, иногда сквозь сон для порядка погавкивая на особенно подозрительные шорохи. И матушка, усталая и расстроенная госпожа Котюба, тоже отдыхала в своей постели, за перегородкой, с головой укрывшись пестрым лоскутным одеялом.

Спали и густые заросли. Даже ветер улегся, даже притихли кузнечики, не ухали филины, не проносились над головой тени летучих мышей. Гальяш, освещая себе путь лампой, перепрыгнул с камня на камень на переправе через холодный ручей. Этот самый ручей дальше, за холмами, бежал к широкой равнинной Вуге́ре, а вместе с ней – и к не виданному никогда дальнему-предальнему морю. За ручьем тропка раздваивалась. Та, что налево, спускалась в деревню, которая лежала в ложбине меж круглых холмов. Та, что направо, упрямо карабкалась по косматой спине холма, будто стремилась к звездам, нанизанным на темные кудри дубравы.

Там, за стеной дубов – и мощных развесистых исполинов, и тонких годовалых побегов, что доверчиво тянулись в небо, – на лысой макушке самого высокого из окрестных холмов во мраке белела давняя про́ща, стоячие камни. Бог знает кем и когда поставленные, вросшие в землю, кое-где запятнанные мхом, белые камни стояли молчаливым кругом под частыми звездами. Травы здесь росли густые, высокие, не то что ниже по склону, и в их темных волнах проглядывали мелкие белые колокольчики и поблескивали изредка холодные огоньки светлячков.

Гальяш остановился точно в середине круга. Старые камни, по которым разбегалась вязь странных символов, почти стертых временем, угрожающе нависли над ним. Шевельнулся ветер в густой траве – как возмущенный вздох потревоженной седой вечности. И стало вдруг остро и мучительно ясно: Гальяш здесь лишний, его присутствия не хотят.

Борясь с ознобом, Гальяш поставил лампу в траву у ног – единственное пятнышко живого света, такого слабого и беззащитного перед подступающей темнотой, перед мрачным неодобрением каменного круга. Светлячки роем высыпали из травы, смешались со звездами в небе над клыками камней. Тишь в каменном кругу стала удивительно вязкой, и – Гальяш мог бы поклясться – тишина зазвучала, как натянутые струны, на разные голоса. А может быть, у каждого из камней был свой собственный, не похожий на другие голос? Собственная – долгая, давняя, вечная – песня.

Дрожащими пальцами Гальяш вынул заветный перстенек из-за пазухи и под внимательными взглядами камней – а они как-то умудрялись смотреть – надел на палец. Сверкнула медь – и вдруг зазвучала, подала тонкую ниточку собственного голоса, смешивая ее с голосами каменных струн. Те отозвались, благосклонно принимая этот новый голос, признавая его своим, близким. И душная настороженность каменного круга немного опала, так что дышать стало легче, а сердце больше не билось где-то в пятках.

Ободренный этими изменениями, Гальяш трижды повернул медный перстенек на пальце (с некоторой заминкой, правда: с перепугу чуть не спутал «по солнцу» и «против солнца»). И, зажмурившись и на всякий случай отставив руку с перстнем подальше от себя, отчаянно выкрикнул имя:

– Ирбен!

Ему показалось, что он закричит, что испуганно отзовется на его голос ночное эхо в холмах. По крайней мере, все его тело, от легких до гортани, готовилось именно к крику. Только голос внезапно заглох, будто ударился о невидимую стену, и не прокатился по окрестностям. Имя упало в траву, как бусина, как росинка, полушепотом.

Под закрытые веки ударил белый свет – совсем как тогда, в ночном овраге. Гальяш, щурясь, разглядел, что языки белого огня соткались в знакомую фигуру с медной вихрастой макушкой, и выдохнул с облегчением.

Ирбен стоял напротив него в каменном кругу, точь-в-точь такой же, как вчера, и не был ни сном, ни выдумкой. Был – настоящим. И улыбался.

Лис фыркал, будто кот, сердито плевался и ворчал в росистой траве у ног своего приятеля, помахивал пушистым хвостом, недоверчиво поглядывая на человека. И волшебные огни рассы́пались от рыжих волос Ирбена, замерли, трепетные, над каждым зубцом каменной короны холма, ярко осветив весь заросший травой каменный круг.

– Я думал, ты не… – Тут Гальяш осекся и, немного помедлив, сказал не совсем то, что хотел: – Не появишься.

– Я же обещал, – добродушно отозвался Ирбен, тряхнув яшмовой серьгой.

Гальяш посмотрел на медный перстенек на своем пальце и вздохнул. Ему снова отчаянно захотелось себя ущипнуть, чтобы убедиться, что это все наяву, что он не проснется вот-вот в родительском доме под мерный храп своей почтенной матушки.

Не-человек поглядывал дружелюбно – из соседей на Гальяша так давным-давно никто не смотрел. Поэтому слова полились сами собой, не как тогда, когда язык молол глупые враки, лишь бы обратили внимание, но – искренне, от сердца. Гальяш, спеша и немного путаясь, перескакивая с одного на другое, рассказал о матери, которая все время плачет и последние пару лет только и делает, что работает, совсем не улыбается даже. И что ему, Гальяшу, совсем не утащенных птиц жалко, а просто – вот бы удалось хоть как-то мать утешить.

– Говорит: если бы в замок продать, – рассказывал Гальяш, немного сипя, – так давно не говорил столько за один раз, да чтобы еще внимательно слушали, – столько, говорит, денег!

Пока он рассказывал, они вдвоем сидели рядом на примятой траве под бо́льшим из камней. Чур с видом собственника забрался своему приятелю на плечи и оттуда, поводя хвостом, с сомнением принюхивался к Гальяшу, как бы оценивая. Ирбен хмурился и задумчиво постукивал пальцем по губам. Гальяш наконец замолчал и выдохнул. Ему, как ни странно, стало немного легче, пусть собеседник его еще ни слова не сказал.

– Де-е-енег, значит… – нараспев протянул Ирбен, сузив глаза на звезды над камнями.

Гальяш покивал и неожиданно для себя зевнул. И подумал, потягиваясь, что хорошо бы взять откуда-нибудь много-много серебряных дукатов с профилем князя и целый ушат перед матерью ка-а-ак высыпать! Может, тогда она немного смогла бы отдышаться. Отдохнуть. И не волновалась бы так из-за каких-то гусынь и несушек. Из-за меди и серебра.

Ирбен вдруг засмеялся и резво вскочил на ноги.

– Вот что, – сказал весело, приплясывая от нетерпения. – Знаю я, где можно добыть и меди, и серебра, и золота. Ха, еще как знаю. Пойдем-ка!

Чур рыжей молнией слетел с его плеч на землю и, точно заразившись веселым нетерпением, тоже подпрыгивал, тявкая и фыркая, распушая рыжий хвост.

– Добыть? – опасливо переспросил Гальяш, тоже поднимаясь. – Как это – «добыть»?

– Честно. – Ирбен успокоительно выставил перед собой ладони, и одна из них, обожженная железом вчера, оказалась перевязана странными длинными листьями. – Ну… то есть сравнительно честно.

И, весь сияя от предвкушения, схватил Гальяша за руки и объявил по-детски радостно и громко:

– Сокровища!

– Сокровища? – растерялся Гальяш. – Чьи же это?

– Можно сказать… – Ирбен рассудительно покачал головой, так что задрожала яшмовая серьга. – Можно сказать, что ничьи. Ну почти. Забытое золото, понимаешь? В земле.

Гальяш почесал в затылке. О сокровищах, хоть в земле, хоть бы и еще где, он знал не много. Может быть, пару старых глупых сказок, ходивших по округе. Будто бы под Бара́нишками в земле каменные столбы нашли и старое оружие, ржавое совсем. А у Гу́льбина-озера, говорили, двойное дно, и на том втором дне чего только нет: и самоцветы, и золото, – и, конечно, сокровища эти зачарованы. А сверху огненный змей спит, поэтому над Гульбиным-озером вечно туманы стоят – змеево ядовитое дыхание.

– …да и, – говорил Гальяш, пока они втроем – Ирбен, он сам и Чур – бодро спускались с холма, – тут, наверное, лопата нужна. Не руками же.

Ирбен смеялся и отвечал, что, само собой, руками тут ничего не сделаешь. А вообще, прежде чем размахивать лопатой, нужно знать, где копать. И зачем вообще нужно копать. Разве не так?

Мысль была, по большому счету, правильная, но Гальяша она немного смутила. Все-таки искать давным-давно забытые в земле сокровища можно хоть год, хоть все десять, за одну ночь здесь никак не справиться.

– Если кое-чего не знать – ясное дело, никак не справиться, – с надменной улыбочкой подтвердил Ирбен.

Он шагал впереди, легко и почти бесшумно, словно кот, притом достаточно быстро: Гальяшу постоянно приходилось поторапливаться, чтобы поспеть за ним.

– А ты, само собой, знаешь?

– Само собой!

Вот и весь ответ. Гальяш даже хотел обидеться, но как-то забыл: слишком его захватила дорога меж темных вековых деревьев, и звездная ночь вокруг, и бледные капли светлячков в высокой траве, и волшебные огоньки, неторопливо кружащиеся над головой.

Странно было идти через дубраву в свете волшебных огней, на поиски заклятых сокровищ. Ирбен то и дело бросал пару-другую звонких слов на чужом языке Чуру, и тот шевелил ушами, даже согласно кивал. А после вдруг отрывисто тявкнул, заторопился и нежданно-негаданно, подпрыгнув, растаял в воздухе: был – и нет. Аукнулся только резкий лисий крик где-то в стороне, дальше и дальше, рассыпался эхом. Исчез.

И знакомая тропа тоже исчезла – впрочем, еще до того Гальяш перестал узнавать окрестности. Казалось бы, всю короткую жизнь прожил здесь, и по ягоды ходил, и коз пас, а теперь под августовскими звездами шел – и не мог признать ни молчаливые развесистые дубы, ни очертания холмов. Даже знакомые созвездия распадались, образовывали какие-то совсем новые, неизвестные, загадочные узоры. От этой внезапной новизны и неузнанности вокруг голова легонько кружилась.

Неясные тени, что двигались на границе кругов света, тревожили, и казалось, шагает следом кто-то еще – кто-то совсем уж жуткий, опасный. Гальяш испуганно косился через плечо, но никого за собой не видел и только почти бегом догнал безмятежного Ирбена.

– Ты, главное, не бойся, – ободрил тот негромко.

Гальяш хотел было фыркнуть и ответить, что ерунда это все, ничего он не боится, вот еще! Но не получилось: голос попросту застрял в горле. Вышло только слабо кивнуть.

Тем временем в тонких пальцах Ирбена появилась дудочка, с виду самая обычная: пастухи с такими стада водят, да и сам Гальяш, когда приглядывал за козами, иногда играл на такой. Они, плутая в траве, вышли к перекрестку под перекошенным дорожным столбом. Волшебные огни метались над дорогой, выхватывая из темноты густой малинник. Рядом, угукнув, тяжело снялся с темной еловой лапы грузный филин, мягко полетел прочь, задев мощным крылом один из огней. С потревоженной ветки посыпалась роса, и мелкие капли, поблескивая в зеленоватом свете, вспыхнули в хвое и траве россыпью бриллиантов.

И тогда Гальяш увидел. (Или, может, видел-то он все время, а только сейчас уразумел.) Ночь, и звезды, и кружение теней, и блики волшебных огней, и этот почти торжественный, по-своему праздничный путь по незнакомой тропе, и россыпь бриллиантов росы в высокой траве, которая не знала косы, – все это, пусть и тревожило сердце, смущало неизвестностью, было красивым.

Даже еще красивее под мрачной тенью тревоги.

Не потому ли эта красота отзывалась внутри полузнакомой – или полузабытой – песней?

И по какой-то причине тревожная красота эта бередила сердце. Гальяш чувствовал тонкую иголочку под ребрами слева. Даже, удивившись, приложил руку к груди, чтобы почувствовать, как испуганно бьется там жизнь. Может быть, грусть накатывала волнами потому, что в ощущении прекрасного жила, помимо удовольствия, еще и горечь – от осознания, что ночь, и звезды, и огни раньше или позже закончатся. Исчезнут.

– Я… я здесь никогда не был, – глухо сказал Гальяш, водя по крупному желтому песку носком сапога.

Сказал, просто чтобы не молчать; горечь поднималась в нем, словно вода в паводок, все выше и выше, сдавливала горло, и Гальяш боялся расплакаться, как маленький. Но Ирбен поглядел очень серьезно и наклонил голову в знак согласия.

– Просто мы не совсем «здесь», – ответил. – И… не очень «сейчас».

Гальяш кашлянул и зябко повел плечами. Он не особенно понимал, что бы это могло значить – не здесь и не сейчас, – но какое-то странное несоответствие чувствовал. Все вокруг как бы немного сопротивлялось его присутствию, выталкивало прочь, будто упругое течение.

– Смотри, – шепотом сказал Ирбен и кивнул куда-то вбок, легко коснувшись руки Гальяша.

Тот повернулся и увидел, как мелькнула в придорожных зарослях рыжая шерсть. Тяжело дыша, Чур вывалился на песчаную дорогу из темноты, деловито подбежал, неся что-то в пасти. Ирбен торопливо нагнулся к нему, вытащил из острых лисиных зубов несколько длинных стебельков. Улыбнулся и благодарно потрепал усталого зверя за ухо.

– Чур у нас молодец. – Ирбен показал Гальяшу блекло-голубой цветок. – Видишь? Вот это – жабер-трава, лучший помощник для тех, кто ищет сокровища! То что надо!

Надутый от важности Чур глухо тявкнул, вставив в разговор свое веское лисье слово – наверное, что-то вроде «можете не благодарить».

– Ага… – выдавил Гальяш. Он не понимал, как здесь пригодится какая-то там луговая травка, пусть даже и волшебная.

Ирбен с неимоверно уверенной миной сунул цветок жабер-травы Гальяшу в руки, а сам глубоко вдохнул и выдохнул.

И поднес пастушью дудочку к губам.

Вид у него стал очень сосредоточенным, взгляд полузакрытых глаз – неуловимым, но одновременно строгим. От всей его фигуры так и веяло строгостью и размеренностью, и все было неслучайным, уместным, выверенным и точным: движения пальцев, трепет ресниц и даже волны разбросанных по плечам кудрей.

Из этой строгости и размеренности рождалась музыка – как ни удивительно, вовсе не строгая и размеренная, а странная, дикая, дивная, как сама эта ночь, которая была не здесь и сейчас, а – никогда-и-нигде.

Гальяш не раз слышал, как поют пастушьи дудочки-жалейки: у кого-то лучше, у кого-то хуже, у кого-то – и вовсе так, что даже козы разбегаются с отчаянными испуганными криками. Да и сам Гальяш пробовал играть, хотя ничего хорошего ни разу не получалось: пальцы не слушались, мотив, что звучал внутри, перекручивался и распадался на некрасивые беспорядочные возгласы. Вот Гальяш и бросал дудочку, едва начав играть, хоть иной раз и любил приврать о своем умении.

Но здесь, на незнакомой ночной дороге под частыми звездами августа, пастушья дудочка звучала непривычно. Звучала как никогда. Тревожила и очаровывала одновременно, как и сам этот путь через ночь, с жуткими тенями на границе зеленоватого света, с волнующей неизвестностью впереди и чарами вокруг.

В музыке, в голосе дудочки, будто бы впервые услышанной, наверное, тоже были чары. Гальяш уловил это разумом, уловил как бы на втором дне сознания, поскольку часть его все еще была с музыкой, в музыке, в тонком и трогательно-печальном голосе дудочки. Или, может быть, как раз наоборот – музыка была в нем. Звучала, развертывалась. Вот голос дудочки спал, вызревая, как зерно, внутри Гальяша, а сейчас, когда кто-то счастливо угадал нужный мотив, – шевельнулся и ожил.

Понемногу оживал и цветок в руках Гальяша. Голубые лепестки, что успели поникнуть и потускнеть, расправлялись, как бы наливаясь жизненной силой музыки, набирали яркости, цвета. А после вспыхнули, будто ясная звезда о семи лучах.

– Ох!.. – только и мог вымолвить Гальяш, когда налитая светом звезда внезапно сорвалась с изогнутого стебелька и медленно-медленно, словно по воде, поплыла сквозь лес, сквозь ночь, окрашивая все вокруг призрачным голубым сиянием.

Гальяш, разинув рот, следил за этой звездочкой, медленно исчезающей в чаще, и поэтому даже не заметил, что музыка стихла, улеглась. Ирбену, который торопливо сунул умолкшую дудочку за пояс, пришлось несколько раз подтолкнуть младшего Котюбу, чтобы привести в сознание.

– Шевелись, ну, скорее! – поторопил Ирбен, указывая на голубую звезду. – Жабер-трава сейчас покажет сокровища!..

Двинулись следом – бегом, и Чур, отдуваясь и подпрыгивая, бежал первым, скалил белые зубы, как бы пытаясь ухватить цветок-звезду. А та все плыла и плыла, осторожно обходя деревья и валежник, обомшелые камни и колючие заросли. Иногда натыкалась на темные ветви, звякала недовольно, поворачивалась, отыскивая нужный путь. Иногда приостанавливалась, плавно покачиваясь в воздухе, словно прислушивалась к чему-то или раздумывала, и, немного поколебавшись, продолжала неторопливый полет.

Наверное, это продолжалось около часа, а то и два. Гальяш понемногу начал уставать, часто отирал рукавом старой куртки пот со лба и пытался отдышаться, пока цветок приостанавливался для своих коротких раздумий. Но тут впереди голубое сияние разгорелось ярче, затопляя ночной лес. Затявкал, засуетился, подпрыгивая от волнения, деловитый Чур.

Из самого сердца цветка в хвою под замшелым камнем точно молнией ударило – и на несколько мгновений земля в месте удара сделалась прозрачной, как лед.

Гальяш ясно разглядел: под камнем, на три четверти занесенным землей, глубоко между переплетенными корнями скрывается изъеденный ржавчиной котел, а содержимое его вспыхивает ало и горячо.

– И правда, сокровище!.. – обрадовался Гальяш и захлопал в ладоши.

Честно сказать, он в успехе их небольшого путешествия был не очень уверен, но теперь не верить собственным глазам было невозможно.

– Сокровище… – повторил Гальяш взволнованным шепотом.

Сияние жабер-травы понемногу угасало, а семь лепестков, один за другим, осыпались на землю – почерневшие, мертвые. Остались только волшебные огоньки, которые, возбужденно позванивая, стайкой вились над рыжей головой Ирбена.

– Ну да, вот тебе и сокровище, – подбоченившись, важно сказал Ирбен и смешно наморщил нос. – Что я говорил?!

Гальяш улыбнулся: Ирбен был тем еще задавакой. Не настолько, чтобы захотелось поссориться и поставить шишку-другую, но – достаточно.

– А лопата все-таки не помешала бы, – заметил Гальяш, смахнув с валуна пожелтевшую хвою.

Камень был холодный, липкий от росы и смолы, местами облепленный мхом. Гальяш нарочно смерил валун шагами и только присвистнул: огромный! Пусть даже место, где лежал котел, запомнилось ему хорошо, но сокровище было спрятано глубоко под землей, под тяжелым, как человеческая судьба, камнем, сдвинуть который, наверное, не удалось бы и десятерым взрослым мужчинам – не то что Ирбену и Гальяшу вдвоем.

– Сам ты лопата! – Ирбен насмешливо покачал головой и снова достал из-за пояса дудочку-жалейку.

Правда, в этот раз дудочка заговорила по-другому. Будто дыхание бури, что гонит стада облаков по небу, выворачивает вековые деревья с корнем, проносится пыльными столбами по полям и лугам. И мчит, и мчит – необузданная, дикая, мощная.

– Мчит! – прохрипел, подхватывая пение дудочки, валун и тяжело заворочался на своем ложе, словно медведь в берлоге.

Гальяш, ахнув, торопливо отскочил назад, а камень крякнул и с силой шевельнулся, подняв высоко вверх сухие иглы и песчинки. Задрожало, натужно загудело под ногами, а музыка не сдавалась, стремилась, трепетала, звенела, – и по виску Ирбена побежала крохотная капелька пота, а складочка над бровью стала глубже, упорнее.

Застонали, шатаясь под мощью призванного ветра, вековые деревья, посыпались вниз сухие ветки и чешуйки коры. Валун медленно, нехотя вздыбился, а потом с утробным гулом вывернулся из земли и, как ребенок в летнем лугу, кувырнулся через себя. Потом тяжело упал в черничник, так что сухо хрустнули заросли. Вскрикнули, испуганно отшатнулись молодые елочки – и камень наконец утих.

Гальяш заглянул в ложе древнего камня, откуда остро пахло сыростью и сладковатой гнилью, кружившей голову. В оттиске валуна зияла нора, а может, подземный ход, которым пользовались те, кто когда-то оставил здесь сокровища. Ирбен, сдувая непослушную прядь с разгоряченного лица, тоже наклонился и с любопытством заглянул в нору. Один из огоньков, вьющихся над его рыжей головой, опустился ниже и с отчаянным звоном ринулся в глубь ямы, выхватывая на мгновение скользкие, почерневшие от влаги корни и стены земляного хода. Нырнул в темноту подземелья – и пропал.

– Глубоко, – сдавленно произнес Гальяш, старательно скрывая беспокойство, и эхо ожило на дне норы, аукнулось слабым голоском волшебного огонька.

Тот медленно всплыл и присоединился к приятелям, которые окружили Ирбена.

– А… а твоей музыкой достать не получится?

Ирбен покачал головой.

– Я пробовал, – сокрушенно произнес он, разводя руками. – Не дается. Мастер говорил, бывают такие сокровища, которые могут взять только чистые сердцем… или умом… или… чтобы руки были чистые…

Здесь он заметно засомневался, пытаясь припомнить, как на самом деле правильно, а Гальяш вопросительно посмотрел на свои ладони, к которым прилипла хвоя.

Чистых рук в их компании отчаянно не хватало.

– Мастер? – переспросил Гальяш, зацепившись за слово.

Ирбен ответил коротким кивком.

– Ну да. Мой мастер. Он меня учит.

– Музыке, что ли, учит?

– Ну и музыке тоже, – уклончиво проговорил Ирбен.

Гальяш вспомнил недавнее его опасливое «попадет» и улыбнулся:

– Строгий небось?

– Небо-о-ось! – засмеялся Ирбен и почему-то потер затылок. – Он, понимаешь, видит. То, что было, что есть и что может быть. Так что с ним особо не разгуляешься. Такие вот дела.

Что это могло бы значить, Ирбен не уточнил – будто само по себе должно быть понятно. А Гальяш из вежливости не стал переспрашивать. Он понял это на свой лад: мол, мастер постоянно за своим учеником присматривает. А чарами там или, как матушка Гальяша, через окно – разве существенно? Особенно если результат один, притом неизбежный: попадет.

Чтобы не попало ни одному ни другому, решили поторопиться. Музыкой, то есть чарами дудочки, подцепить спрятанный клад не выходило – значит, придется брать его руками, чистыми или нет. Нора, которая начиналась в ложе огромного камня, оказалась сравнительно широкой, а что Гальяш, что Ирбен – оба были довольно тощими. Поэтому спуститься к заветному сокровищу, наверное, было несложно.

– Всего-то дел! – сказал Ирбен, подбоченясь.

И Гальяш снова подумал, что тот – задавака, и тревожно покосился на провал.

Лезть в темное подземелье, ясное дело, никому особой охоты не было, как бы там задавака Ирбен ни храбрился. Поэтому, посовещавшись, бросили жребий – и Гальяшу не повезло. Или, может быть, наоборот – повезло. В этом добродушно уверял его Ирбен, пока Гальяш с сопением лез в подземный ход. Дух первооткрывательства, все такое. Заслуживает песни, не больше и не меньше.

– Песни!.. – ворчал себе под нос Гальяш, по-паучьи карабкаясь вниз. Становиться первооткрывателем ему сейчас отчего-то не хотелось.

Корни, оплетающие сырые земляные стены, набухли влагой, и ноги соскальзывали, беспомощно отыскивая опору. Один из огоньков Ирбена упал Гальяшу на плечо, и в дрожащем зеленоватом свете четче стало видно переплетение узловатых корней – и почти окаменелых кривых, и бледных и тонких, похожих на перепутанные нити. Чернели вокруг потайные ходы червей и жучков, поблескивали мелкие крошки слюды и бог знает как занесенные сюда розоватые осколки ракушек.

Спустя какое-то время на голову Гальяша посыпались земля и труха – это Ирбен отправился следом. Судя по глухому тявканью, Чур сопровождал приятеля – наверное, с удобством ехал на плечах или голове. Стены хода были довольно плотно оплетены корнями, но немного погодя стало понятно, что на смену сырой земле пришла древняя каменная кладка, а сам ход уверенно раздался вширь. Камни, некогда обтесанные умелыми руками, от времени сделались рыхлыми, опушились влажной моховой зеленью. Гальяш невольно задумался, кем были когда-то обработаны эти камни, и поэтому не сразу почувствовал под собой пустоту, тянущую бездну.

Каменной кладки и душного хода, почти отвесно идущего вниз, больше не было, и старые корни, причудливые, изломанные, повисали над небольшим темным залом. Гальяш, счастливо зацепившись за один из кривых корней, повис почти под самым сводом, отчаянно болтая ногами. Волшебный огонек на плече подал тревожный зов – и вдруг впитался в шершавое тело корня, так что старое дерево, почерневшее от гнили и времени, засияло слабым зеленым светом. Корень вздрогнул, сначала едва не упустив Гальяша вниз, а после, точно огромная змея, обвился вокруг его тела и, с кряхтением и шорохом распрямившись, осторожно поставил на пыльный каменный пол.

Гальяш не успел не то что вскрикнуть – даже испугаться, а неугомонный волшебный огонек уже вырвался из корня. Тот же замер, как был, вновь загнулся, сделавшись тихим, черным, мертвым.

– Это все мастер, – снисходительно пояснил Ирбен, подобным же манером, хотя гораздо более изящно, спускаясь на оживших корнях вниз.

Чур и правда разместился у него на плечах и мирно зевал во всю зубастую пасть, будто ничего особенного не происходило и вообще, было бы чему удивляться.

– Он говорит, я вечно вляпываюсь. – Ирбен, поднявшись на ноги, тщательно отряхнул землю с расшитых рукавов. – И что дрова… ломаю. А я ведь не ломаю. Честно. Ну… не дрова, по крайней мере. Правда-правда.

Гальяш, хотя здесь, внизу, было довольно жутко, не мог не рассмеяться. С Ирбеном он был еще не особенно хорошо знаком, но, похоже, начинал понимать, что предусмотрительный мастер-музыкант имел в виду под «вляпыванием». И почему дал ученику в помощь (и, видимо, в защиту) волшебные огоньки. Наверное, если б госпожа Котюба умела колдовать, она была бы рада прикрепить таких помощников к Гальяшу, причем добрую сотню.

В общем, если подумать как следует, у Гальяша тоже прекрасно получалось и «вляпываться», и «ломать дрова». Потому даже странно, что рядом с Ирбеном казалось, будто более ответственный и рассудительный – именно он, Гальяш.

На этом новом ощущении особенно сосредоточиться не удалось: непоседа Ирбен радостно ахнул и бегом направился в самый центр зала. Там, за рядом чуть покосившихся колонн, смутно поблескивало в волшебном свете старое золото. То самое сокровище.

Вокруг лежал столетиями не потревоженный прах, и роспись, некогда украшавшая колонны и стены, от сырости частью пошла пятнами, частью осыпалась. Под ногами похрустывали желтоватый песок, что понемногу сочился сюда сквозь щели в сводах, и сухие ветви. Мощные корни кое-где пробили себе дорогу сквозь камень и, выныривая из глубины, змеились по старым плитам, перечеркивали темный зал и снова надежно скрывались в земле.

Котел с золотом мирно лежал на боку рядом с одним из этих огромных корней. Тронутый ржавчиной, надколотый, он, наверное, когда-то был красивым. Еще и сейчас можно было рассмотреть искусную работу кузнеца: фигурки странно одетых людей и невиданных зверей разбегались, смешивались, а рядом плыли, переплетаясь, узоры: цветы и листья, птичьи крылья и речные волны. Ирбен, присев рядом с котлом на корточки, протянул к нему руку – и сразу отдернул.

– Железо, – сказал, потирая перевязанную ладонь. – Ух!..

Из котла высыпались, частью припорошенные пылью, золотые монеты, и браслеты, и шейные гривны дивной работы. Древнее золото поблескивало тускло, в свете Ирбеновых огоньков пуская холодные зеленые блики. Среди небрежно сваленных монет светились самоцветы – в ожерельях и бусах, в браслетах и увесистых пряжках. Белели жемчужины на дорогих поясах, и золотом была украшена рукоять меча с обломанным лезвием, которое одиноко пылилось рядом.

Похоже, за золотом сюда они заявились не первые: рядом с котлом лежал, в последнем усилии далеко вытянув руку, желтоватый человеческий скелет. Старые кости были плотно покрыты пылью и истлевшими остатками одежды, а от одной пустой глазницы тянулась, подрагивая, паутинка. Кем бы этот бедолага ни был и чего бы на самом деле ни жаждал, теперь все это было уже не важно: он нашел покой – в шаге от желанного золота.

Гальяш рассеянно подобрал одну из монет, что валялись на каменном полу подальше от котла. Почувствовал в руке непривычную тяжесть: нынешние княжеские дукаты были куда тоньше. Профиль и угловатые знаки на золоте тоже были непривычные, незнакомые. Гальяш, хотя целых три зимы и отучился в слободской школе при храме, разобрал эти знаки не без труда, по слогам:

– «О-ле́ль-ка сам кня-жи-ти».

Прочел – и изумился, составив из странных знаков знакомое имя. Кого-кого, а древнего князя-основателя, что построил Ружицкий замок и объединил окрестные земли под своим стягом, каждый знал с детства. Отчасти, правда, благодаря сказкам про подвиги Олельки Медвежье Ушко да шуточным песенкам.

– Это же… давным-давно! – присвистнул Гальяш.

Ирбен, который как раз двумя пальцами приподнял с драгоценной россыпи длинную нитку хрустальных бус, равнодушно пожал плечами. Чур тем временем старательно пытался ухватить хрустальные шарики лапами и попробовать на зуб.

– Не так уж и давно, – откликнулся Ирбен, легкомысленно размахивая нанизанным на золотую нить хрусталем перед любопытным носом Чура. – Для деревьев или камней так и вовсе недавно.

– Для камней разве что! – фыркнул Гальяш, внимательно рассматривая монету.

Профиль нынешнего властителя – князя Тамаша Звады, потомка Олельки – был на этот, в золоте отлитый, похож мало. А Медвежье Ушко, может быть, эти самые монеты держал в руках и говорил своим трем десяткам храбрых, вместе с которыми пришел через непролазную пущу к будущей Ружице…

Здесь Гальяш сильно задумался, так как не очень представлял, что князь Олелька мог бы сказать. Наверное, что-то важное, что-то мудрое и вдохновляющее, вроде…

Выдумать слова для воображаемого князя Гальяш не успел: темнота вокруг вдруг зашипела на змеиный манер, зашевелилась с тихим недобрым шорохом. И зазвучала оглушительно – притом беззвучно, сразу отовсюду и внутри.

«Незваные гости! – шелестела тьма. – Незваные гости! Появились и грабят! Коварство! Предательство! Но достаточно интересно, какие они на вкус, эти незваные гости. Какие же?..»

Хрустальные бусины посыпались на камень с мелким стуком. Взъерошенный Чур жался к ногам Ирбена, беспомощно скалясь на полную шипения и шелеста тьму, побелевший Ирбен вцепился Гальяшу в рукав, а оторопелый Гальяш сжал в кулаке монету с профилем князя Олельки. Защитные огоньки, позвякивая, окружили их троих плотным кольцом, но тьма все наступала и теснила огни, и круг сужался.

– Что это? – шепотом спросил Гальяш у Ирбена, почти оглохнув от вездесущего шепота тьмы.

Ирбен замотал головой так сильно, что ударила по побелевшей щеке длинная яшмовая серьга.

– Не… не знаю… – проговорил он растерянно. – Разве что…

«Господин над сокровищами!» – выкрикнула тьма так громко, что резкой вспышкой отозвалась у Гальяша в затылке.

Ирбен зажмурился и сжался, по-прежнему отчаянно цепляясь за руку Гальяша.

Тьма же раздалась в стороны и выросла, сгустившись, в невиданную фигуру: до самого свода возвышалась огромная угрожающая тень, увенчанная змеиной головой. Ярко горели глаза, налитые кровью, и на плоском лбу сидела, разливая золотой свет, изумительной красоты корона. Тело – кольца, змеиные изгибы – едва проступало в темноте, заполняло собой пустоту заброшенного много веков назад зала. А с высоты хищно глядели узкие зрачки, и в пасти, где клокотало шипение, блистали длиннейшие ядовитые клыки – каждый с полруки Гальяша размером, не меньше.

– Вот так з-зубищи… – выдохнул ошеломленный Гальяш.

Польщенная тьма зашипела со злобной радостью, стремительно, рывком приблизилась – так, что уродливая змеиная голова с костными наростами оказалась напротив головы Гальяша. Теперь он, если б захотел, мог легко протянуть руку за круг ослабевших волшебных огоньков и прикоснуться к переливчатой чешуе. Правда, судя по всему, это было бы глупо.

Пальцы Ирбена у Гальяша на локте мелко задрожали. И мысли Гальяша дрожали почти так же – разбегались от страха, от звучания змеиного голоса повсюду, даже внутри собственной головы. От гнилостного дыхания чудовища перехватывало дух, и трепетно билось сердце, напряженно отсчитывая мгновения.

«Зубищи! – насмешливо повторил змей, и огненный цветок-корона на его голове засиял еще ярче, а налитые багрянцем глаза сузились. – Нравятся наши клыки, гость? Эти клыки растерзают тебя, когда мы станем питаться. Смотри же, смотри и удивляйся нашему величию!»

Кольца огромного тела, едва различимые в темноте, шевельнулись, прошелестели по камню, подбираясь ближе. Голова змея снова вознеслась под самые своды заброшенного зала – гордо, словно нарочно показываясь во всем угрожающем блеске.

«Скажи нам, гость, – настойчиво шептала со всех сторон гулкая тьма, – скажи нам, гость, скажи! Поражает ли наша красота?»

«Дурак хвастливый», – тут же подумал Гальяш. И поспешно согласился:

– Да-да, конечно! Как можно видеть тебя и не изумляться!

Тьма зашипела удовлетворенно, и веяло от нее сейчас не столько угрозой, сколько самовлюбленностью.

– Ходят слухи о твоей красоте и мощи, – говорил Гальяш под внимательным взглядом змеиных глаз. – И… ну и вот, мы решили посмотреть собственными глазами. Чтобы полюбоваться и чтобы…

«Лжешь, – уверенно сказала тьма. – Лжешь, гость. Вы явились за моим золотом. Лжешь!»

– Мы не знали, что это… твое золото, – заметил Гальяш немного растерянно и легонько толкнул Ирбена локтем.

В общем-то это была чистая правда: они-то полагали, что золото под валуном никому не принадлежит. Змей же, зловеще ухмыляясь, полз вокруг них, с тихим шорохом передвигая огромное тело и не сводя с Гальяша жадных глаз. От этого хищного взгляда холодело и замирало сердце, а все тело застывало, словно каменное.

«Все сокровища в земле – наши. Мы знаем всё. Мы слышим всё. Наша мудрость равна лишь нашей красе».

– Теперь-то я это понимаю, – сказал Гальяш, стараясь не замечать, как ходит между змеиными клыками долгий раздвоенный язык. – Только вот…

Страшная голова снова резко бросилась вперед, оказалась совсем рядом, настолько близко, что дыхание чудовищного змея обожгло Гальяшу лицо. Гальяш зажмурился, а тьма гудела от ехидного вопроса: «Только – что?»

«Судьба ваша и назначение, незваные гости, в том, чтобы стать яством. Чтобы мы насытились, напились свежей крови. Каковы же вы на вкус?..»

Ирбен ахнул – тихонько, так, что услышал только Гальяш. А змей гулко расхохотался и снова затанцевал вокруг них, наверное, выжидая, пока под натиском зловещей темноты совсем выцветут и исчахнут чары волшебных огоньков.

– Что ж… – проговорил Гальяш, зубы у которого начали мелко постукивать, будто от холода. Язык же, к счастью, словно сам по себе, городил свое. Совсем как тогда, когда Гальяш рассказывал о материнской несушке, из-под которой достали золотое яичко. – Судьба есть судьба, не поспоришь. Только вот… если уж мы все равно станем твоим яством…

Заинтересованный, змей приостановил кружение и замер, немного наклонив голову, снисходительно прислушиваясь.

– Может быть… – Гальяш притворно вздохнул. – Может быть, ты все-таки позволил бы нам лицезреть твое истинное величие?

«Лицезрите, любуйтесь, – милостиво позволила тьма, и змеиная голова, приподнявшись гордо и самовлюбленно, так и замерла. – Любуйтесь и падайте ниц!»

Гальяш в напряженной тишине несколько раз покашлял в кулак. Змей посмотрел на него вопросительно и немного раздраженно.

– Темно, – сказал Гальяш, разводя руками. – Честно говоря, мне плохо видно даже твою корону, а уж о чешуе и не говорю. Может быть, ты… ты вовсе не такой великий, как нам рассказывали!

Говоря, он опять слегка толкнул локтем Ирбена, и тот, помигав, согласно тряхнул яшмовой серьгой и подхватил:

– И правда! Может быть, все эти слова о величии – так себе, побасенки.

– Или… – Гальяш понизил голос, и озадаченный змей свел вместе костные наросты над глазами, – или ты – не в укор будет сказано – в темноте потому и прячешься, что на самом деле вовсе не…

«Домыслы! – вскричала тьма возмущенно. – Домыслы и ничтожные наветы! Мы есть сила, мы есть мудрость и краса!»

От ярости огромного змея ходуном заходили древние стены, а в ушах у Гальяша зазвенело.

– Нам бы только, – скромно подал он голос, – увидеть тебя как следует, во всем блеске и славе, а не вот так, урывками, в сумерках.

– Чтобы убедиться, – подпел Ирбен, – что нас проглотит не какой-то там раскормленный уж, а настоящий господин над всеми змеями.

«А корона?! – возмутилась тьма, и змеиная голова приблизилась, скаля ядовитые клыки. – А наша сверкающая корона разве не доказательство, что мы – единственный и несравненный господин под землей, повелитель рода змеиного?»

– Корона, подумаешь! – небрежно отмахнулся Гальяш, всем телом ощущая колебание могущественной тьмы вокруг и ее раздражение, которое, нарастая, кажется, заставляло чудовище забыть о голоде.

– Корону и я могу надеть! – заявил Ирбен, подбоченившись (руки у него все еще дрожали). – Но не корона делает повелителя повелителем.

«Придержите-ка остроумие, – сердито посоветовала шипящая тьма. – Мы докажем вам, сейчас же докажем, прямо на месте, что мы – само совершенство!»

– На месте не получится, – решительно возразил Гальяш, чувствуя слабину чудовища. – Посмотри сам: и темно, и тесно. Негде развернуться.

– А вот на поверхности, – подхватил Ирбен, – о, вот уж где раздолье! Мы могли бы измерить тебя шагами и… убедиться в твоей необыкновенности и величии.

«Довольно! – сердито отрезал змей. – Так и сделаем, незваные гости, а после мы поглотим вас, расправимся, раскусим!»

Тут Гальяш с Ирбеном молча обменялись заговорщицкими взглядами. Что бы уродливый змей ни говорил, раскусить их истинные намерения у него пока что не вышло. Он мог сколько угодно распространяться о собственном величии и неимоверной мудрости, но пока самое обычное – или, лучше сказать, прямо-таки невероятное – самолюбование затмевало змею глаза.

– Мы пойдем первыми, – предложил Гальяш, указывая на подземный ход, через который они с Ирбеном попали в зал. – Покажем тебе дорогу наверх… подготовимся. Ладно?

«Мы знаем все пути, – надменным шипением отозвалась тьма. – Мы путешествуем возле самых корней гор, по своим тропам. Знайте, гости: если надумаете сбежать, мы накинемся и ударим в спину!»

С таким напутствием, под жадным змеиным взглядом, который, почти вещественный, ощущался затылком, Гальяш на негнущихся ногах зашагал к стене. Ирбен, с усталыми волшебными огоньками на плечах, беззвучно двигался следом и кусал губы, а рыжий Чур, непривычно тихий, часто перебирал ногами впереди.

Они миновали россыпь золота и скелет искателя сокровищ – ни то ни другое уже не привлекало их внимания. Гальяш только судорожно сжимал в кулаке тяжелую золотую монету с профилем князя Олельки, но о самом князе-основателе теперь не думал. Все мысли занимал только шелест чешуи по каменным плитам за спиной, и спокойное, уверенное шипение огромного хищника, и мерцание колец змеиного тела в подземном полумраке.

Ирбен взял пару выцветших огней на ладонь и поднес их к спутанным старым корням. Корни тут же налились зеленоватым светом, ожили, обвились, поскрипывая, вокруг Ирбена и Гальяша. Чур, тявкнув, торопливо вскочил Ирбену на руки – и с шорохами, с усталыми скрипами корни потянули их вверх, в сырость заброшенного подземного хода.

Змей, однако, не отставал – Гальяш видел, как постепенно выпрямляется вслед за ними огромное, кажется, почти бесконечное тело чудовища. Огненный цветок короны сиял совсем рядом, и почти так же ярко горели змеиные глаза, приближаясь в полумраке, наверстывая.

«Не бегите от нас, гости, не сбежите все равно», – шептала тьма, посмеиваясь.

У Гальяша от этого сладостного смешка тошнота подкатила к горлу. Но тут ожившие корни отхлынули, оставив их между стенами из ноздреватого камня. Пахло землей и сыростью, и еще, обнадеживающе, – лесной прелью и хвоей. Они с Ирбеном молча карабкались вверх один за другим, опасливо прислушиваясь к шипению неумолимой тьмы. А та заметно отстала и время от времени тяжело ворочалась, заставляя содрогаться давнюю каменную кладку. Змей, похоже, не обманывал: он действительно был велик – или, во всяком случае, великоват для потаенного хода, сделанного людьми.

Наконец подъем закончился, и Гальяш, подтянувшись на руках и тяжело перевалившись через край, упал в сырое ложе валуна, съежился там. Он тяжело дышал, все еще не вполне веря в свежий холодный воздух, и лесные шепоты, и дыхание ветра на разгоряченном лице.

Ирбен с Чуром на плечах вывалился следом. Лис соскочил на землю, а Ирбен перекатился на спину, раскинув руки и отдуваясь. Чур отпрыгнул, затявкал тревожно, а подземный ход выдохнул зловещее:

«Съесть!..»

Змеиное шипение, умноженное каменными стенами, и дрожь земли молниеносно заставили и Гальяша, и Ирбена вскочить. Уродливый змей никуда не делся и пусть с трудом, с усилием, но упрямо поднимался вверх, чтобы покрасоваться под звездным небом – и поужинать. Гальяш, который, честно говоря, надеялся, что чудовище просто не протиснется в лаз, с тревогой взглянул на Ирбена.

Но тот уже был спокоен, хотя все еще очень бледен. Подмигнул почти весело и достал из-за пояса дудочку-жалейку. От этой тонкой дудочки в руках Ирбена, от одного обещания музыки стало спокойно и у Гальяша на сердце. Будто появился надежный защитник, который не даст в обиду, заслонит и обязательно убережет от любой, даже самой страшной, напасти.

– Эй ты, змей-господин! – крикнул, приободрившись, Гальяш в нору. – Вот что: мы передумали. Мы тебе верим, слышишь?

«Съесть!» – яростно вскричала обманутая тьма и с последним усилием рванулась вперед.

Но Ирбен уже, как и прежде, с очень серьезным и сосредоточенным лицом, отчужденный, рассеянный, пробудил свою дудочку. И музыка развернулась, закружила, запела. Буря, играя, разметала ветви вековых деревьев и подхватила, потащила за собой угрюмый валун – так что волной взвилась хвоя, изогнулись нежные молодые елочки.

«Съесть!» – в последний раз вздохнула тьма, еще немного приблизившись.

Но, перекрывая гневный змеиный голос, громко ухнул, укладываясь на прежнее место, валун. Загудела земля вокруг, и слышно было, как с глухим стуком осыпаются потревоженные камни древней кладки. Старого хода в подземелье больше не было, и зловещая тьма впустую бесилась и без толку рвалась вверх глубоко под завалами, побежденная, обманутая, запечатанная песней.

Только тогда Гальяш шумно выдохнул, надув щеки, и сел прямо в черничник, утирая пот тыльной стороной ладони. Ирбен, заметно уставший, опустошенный, сунул дудочку за узорчатый пояс и присел рядом, вытянув ноги в щегольских высоких сапожках. Гальяш, по-прежнему дрожа от пережитого, смотрел на эти сапожки, перепачканные в глине, в паутине, во мху и невесть в чем еще, и думал весело, о себе и об Ирбене сразу: «Попадет!»

– Ну ты да-а-ал, – сказал тем временем Ирбен и тихонько засмеялся. – «Увидеть во всей красе», значит? Ха!..

– А сам-то! – Гальяш покачал головой и проговорил, намеренно меняя голос, чтобы хоть немного похоже было на Ирбена: – «Не корона делает повелителя повелителем»!

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись, хватаясь за животы, – и толкали друг друга локтями, и передразнивали, и подтрунивали. Просто потому, что чванливое чудище застряло в подземелье под тяжелым валуном, а они выбрались и теперь могут сидеть под деревьями, и говорить, и смеяться. Чур, устроившись между ними, слушал, наставив уши, и то и дело тявкал, прибавляя собственные меткие замечания, не иначе.

– Это, наверное… – задумчиво говорил Ирбен, когда они немного отсмеялись, – это был Змеиный Царь. Мне о нем мастер когда-то рассказывал. Давно уже.

– Царь, значит?

– Ага. Повелитель всех гадов, так сказать. – Ирбен улыбнулся. – И сам гад порядочный. Не слишком умный, конечно, зато в короне.

Гальяш фыркнул и откинулся на спину. Звезды мягко светили из-за лохматых вершин темных сосен – странные, невиданные, огромные звезды, которые соединялись в незнакомые созвездия. Музыка, как и прежде, жила внутри, откликалась, перекатывалась звонким эхом. Гальяш, чуть прищурившись, пытался это слабое эхо подхватить, нанизать на ниточку мысли и поэтому едва слышал голос Ирбена, звонкий, как весенний ручей.

Ирбен говорил о змеях, которые осенью собираются в шествия – длинные-длинные. И ползут к своему Царю, покорные зову золотой короны, волшебного огненного цветка. И Змеиный Царь ведет своих подданных на зимний покой – в глубокие ямы, в темные норы у корней гор. Там его подданные, в чьих жилах холодная кровь, мирно застывают в сонном оцепенении на все время зимней стужи. А как только засияет солнце – сразу выползут греться на камнях, растекутся по знакомым тропам, сверкая влажной чешуей.

Слова сыпались, точно роса в траву. Гальяш был и росой, и сверкающими змеями, он плыл за течением слов, будто щепочка по волнам реки. И сливался с этой немолчной рекой музыки, сам становился ею.

А после почувствовал нестерпимый жар на лице – как будто от огненной короны Змеиного Царя. И с ужасом – неужели чудище вырвалось, ускользнуло, догнало?! – проснулся и резко сел, опираясь на руку.

Сидел, растрепанный и сонный, в примятой траве внутри каменного круга, и августовский полдень щедро сыпал солнце ему на голову. За кустарником, дальше и ниже по склону холма, подавали дребезжащие голоса козы, и кто-то совсем неумело пробовал дудочку – будто телега подпрыгивала на каменистой дороге.

Медный перстень сидел у Гальяша на пальце, а в кармане отыскалась тяжелая старинная монета с профилем полусказочного князя. От прохладного ветра по плечам прошла судорога. Гальяш плотнее завернулся в старую коротковатую курточку и поднялся на ноги, искренне недоумевая, как мог внезапно оказаться в летний полдень на холме за дубравой. Он немного недоверчиво, даже опасливо взглянул на камни древней прощи, но те стояли, облитые радостным солнечным светом. Каменные тела били в глаза нестерпимой белизной и – не звучали. Спали, наверное.

Гальяш, выждав еще немного, подобрал погасшую лампу с огарком и зашагал по тропинке вниз. Шел сначала медленно, словно сквозь воду, так как не был полностью уверен, что вокруг – реальность, а не слишком яркое сновидение. Но каждый шаг постепенно возвращал сознание, и сам Гальяш как бы становился все более и более вещественным, привязанным к своему худому долговязому телу, к проторенным тропинкам и с детства знакомой округе.

Но музыка все еще перекатывалась внутри, все еще жила, откликалась тяжестью в затылке. Хотелось сейчас же, не откладывая, взяться за дудочку, попробовать – не лягут ли пальцы как положено, не выльется ли то, что наполняет и радует, в звонком ее голосе? У Ирбена все получалось удивительно просто, легко, и Гальяшу тоже страшно хотелось такой легкости, хотелось точности и выверенности мысли, только – своей, собственной.

Пробираясь огородами, он заметил у ворот матушку, растрепанную и плачущую, и чуть ли не вприпрыжку, по-щенячьи радостно бросился к ней, будто не видел несколько месяцев. Госпожа Котюба, промокая глаза платочком, стояла в компании с парочкой соседок и дядькой Лавре́нем, косоватыми и лысым. Смятый обрывок их напряженного и, наверное, достаточно долгого разговора долетел до Гальяша вестником близкой грозы.

– …кровать пустая… ночь-полночь…

– Побегает и придет, – добродушно басил дядя Лаврень. – Дело-то молодое. А что? Побегает – да и придет. Молодое дело.

– Без внимания, они все без внимания! – шамкала, качая головой, старшая из соседок. – А вы чем гусей-то кормите, что такие жирные стали?..

Госпожа Котюба не ответила, так как взглянула влажными от недавних слез глазами поверх плеча старушки и увидела Гальяша. Тот от материнского взгляда прирос к земле у самых грядок с капустой и только коротко вздохнул – обреченно.

Попало ему как следует – давненько такого не было. Пару толчков в плечи и сдавленных ругательств досталось еще при соседях, а остальное, ясное дело, вылилось на Гальяша уже позже, за закрытой калиткой. Показалась и отцова подпруга, которая в мирные дни покоилась в расписном сундуке и была чем-то вроде последнего довода в любом споре. «Последний довод» пани Котюбы хорошо отразился у Гальяша на спине и на всем, что пониже.

– Манеру-то какую завел, паршивец! Таскается, видите ли, по ночам!..

Гальяш долго крепился, тщетно пытаясь объяснить, что вовсе и не манеру завел, и совсем даже нигде не таскается, а просто ищет сокровища, чтобы как раз таки матушке помочь. Госпожу Котюбу, однако, эта искренняя сыновняя забота не особенно растрогала.

– Помо-о-ощник вырос, да вы посмотрите только на него! Вот я тебе сама как помогу сейчас, больше не захочется небось!

Золотая монета ее нисколечко не убедила, рассказ о зловещем Змеином Царе и вовсе разозлил. Так что вывод госпожи Котюбы был неутешительный: Гальяш, болван этакий, взялся за старое и опять несет чушь и сказки свои глупые выдумывает. И вот как тут людям в глаза смотреть, как в городке показаться и на ярмарке торговать? Дали же боги сынишку! Не помогаешь – так хоть не мешай! И почему у всех людей дети как дети, а у нее?..

Здесь госпожа Котюба осеклась, тяжело села на свою кровать под лоскутным одеялом и заплакала. Подпругу из рук матушка так и не выпустила, и Гальяш, наученный горьким опытом, подозревал: она и плакать начала только потому, что устала ругаться, а когда немного передохнет – снова возьмется, пуще прежнего.

Так что, потирая избитую спину и морщась, Гальяш вышел во двор. Носил воду и рубил дрова, кормил коров и коз, убирал в птичнике и мел двор. Солнце постепенно опускалось, тени становились длиннее, густели, наливаясь прохладной синевой. Гальяш позевывал, время от времени умудряясь дремать с открытыми глазами, опираясь всем телом на метлу. Матушка стучала посудой, бойко поворачиваясь возле печи, то и дело проходила, мрачнее тучи, мимо сына в хлев или на огород. По тому, как угрожающе гремели тарелки, как резко хлопали двери в доме, ясно было, что матушка по-прежнему сердится.

Она окликнула Гальяша пару часов спустя – резко и полным именем, а не полудетским и нежным «Гальяшик». Вынесла на крыльцо молока и ломоть хлеба с маслом, а сама снова исчезла в доме. Гальяш поел стоя, так как сидеть оказалось немного неудобно. Он пил молоко и бездумно смотрел, как солнце, раскрасневшееся, будто зрелое яблоко, постепенно скрывается за темной дубравой. А за ней – отсюда, конечно, не видно, но можно додумать, дорисовать, вообразить – возносилась белая каменная корона на диком холме.

Потом, поставив пустую кружку у дверей, Гальяш снова лениво подметал двор, раздумывая, насколько сильно попало Ирбену за ночные приключения. Наверняка влетело как следует. Гальяш вздохнул. Виски ныли, и тело слушалось плохо, двигалось как бы нехотя, с напряжением, с усилием. Веки будто свинцом налились, так что приходилось, позевывая, тереть глаза кулаком.

Когда солнце село, он уже чуть не падал с ног, и матушка, которая, должно быть, как обычно, следила за ним из окошка, позвала Гальяша домой. Поставила на стол миску с тушеной капустой, сама села напротив. Ели молча. Гальяш, то и дело бросая на необычайно суровую госпожу Котюбу осторожные взгляды поверх ложки, никак не мог разгадать, до чего матушка в конце-то концов додумалась.

Она больше не расспрашивала, где Гальяш пропадал в ту ночь, – ни вечером, ни на следующее утро. Однако со двора его не выпускала, загружая обычной работой по хозяйству, а то и на ходу выдумывая новую. То надо бы разобрать вещи на чердаке, то вместе с дядей Лавренем перетаскать мешки с крупой в кладовую. То пора поправить забор, то дверца в козьем сарайчике стала на одном честном слове держаться. Гальяш послушно шел и делал, что матушка просила, чувствуя себя виноватым за ее слезы, – вот и увязал в работе на целый день. А вечером матушка запирала дверь на засов и садилась на скамью у самого входа вязать чулки или штопать одежду. Гальяша она заставляла сидеть рядом и по слогам читать ей что-нибудь из молитвенника или жизнеописания Святой Дару́ты – безусловно, поучительного, но вместе с тем до зевоты нудного.

А стоило заговорить с ней о сокровищах, о змеях и древнем золоте, о прекрасной и, несомненно, волшебной музыке, как матушка хмурилась и поджимала губы.

– Хватит уж дурить! – прибавляла сухо. – Почти взрослый как-никак.

Старинную золотую монету с профилем Олельки, правда, не выбросила, как грозила поначалу, а приберегла, завернув в платок. Видно, решила в ближайший базарный день показать кому-нибудь из знакомых перекупщиков. Гальяшу и его новым байкам госпожа Котюба конечно же нисколько не верила, но благородный блеск и увесистость металла вызвали у нее кое-какие подозрения. Так что монета покоилась, ожидая своего времени, в том самом расписном сундучке, который когда-то отец, тогда еще только жених, подарил матери. Там хранилось все для шитья, разные ленты да шпильки, праздничное ожерелье, которое после отцовой смерти матушка никогда не носила, да их со старшим Котюбой обручальные кольца – простые, тонкие, из дешевого золота. Иногда, когда Гальяш работал в огороде, в хлеву или кладовой, она вынимала эти кольца и, близоруко прищурившись, сравнивала с золотым блеском монеты.

Медный перстень с лисой Гальяш тоже – и неосмотрительно – показал матушке, а потому перстенек, как и монета, оказался спрятан в сундучке. Уважения перстеньку, однако, было оказано куда меньше, чем монете: госпожа Котюба, присмотревшись, узнала в металле самую обычную медь. Сын, правда, уверял, будто колечко вовсе не простое, а волшебное, что лис на нем шевелится. Но сама госпожа Котюба ничего такого не заметила. Поэтому подарок Ирбена валялся на дне сундучка, среди иголок, ниток и разрозненных пуговиц.

Из-за этого Гальяшу было особенно совестно. Сбежать из-под матушкиного присмотра, конечно, все равно вряд ли бы удалось, и в любом случае дело закончилось бы нагоняем. Плохо только, что подарок, сделанный от чистого сердца, так неуважительно бросают к безделушкам.

Единственная радость была – сесть среди грядок со старенькой пастушьей дудочкой да пытаться выжать из нее (и из себя) хоть что-то стоящее. Правда, рвения и упорства у Гальяша хватило, как обычно, на неделю. Может быть, с непривычки. Пальцы, как и раньше, не очень слушались, дудочка верещала дурным голосом, что твой боров. И все трепетное и удивительное, до сих пор, несмотря ни на что, живущее внутри, так и не находило выхода.

В итоге Гальяш совсем в себе разуверился, огорчился и снова забросил дудочку. Злился – отчасти на себя, неспособного к музыке дурачка, для которого легкость и настоящая красота недоступны. Мать замечала сыновнюю неприкаянность и плохо скрытое раздражение, потихоньку осеняла знаком светлых богов – и подкидывала еще работы: «Чтобы не думал лишнего».

Но вовсе ни о чем не думать не получалось, и ночью Гальяш подолгу лежал без сна, слушая, как тяжело дышит за дощатой стенкой усталая матушка.

Работая в огороде, за покосившейся оградой, Гальяш как-то заметил яркий рыжий мех – и даже, не удержавшись, окликнул Чура дрогнувшим от надежды голосом. Но лис исчез в зарослях, не обратив на окрик ни малейшего внимания, и вполне возможно, что это был вовсе не Чур, а какой-нибудь другой рыжий хищник, который случайно пробегал мимо.

Дня через три была большая ярмарка в Менце́, и забот стало еще больше: госпожа Котюба рассчитывала продать яиц, пуха и немного битой и живой птицы. Поэтому все три дня ушли на сборы и подсчеты, сколько товара лучше взять, чтобы расторговаться как следует. Надо было докупить кое-чего и домой, и список этого «кое-чего» выходил немаленький. Потому госпожа Котюба, бросив шитье, бегала за ворота договариваться с дядькой Лавренем, который обещал помочь. Пока они разговаривали, Гальяш, сунув нос в матушкин сундук, медный перстенек оттуда все-таки, покопавшись в катушках и лентах, вытащил. Вроде бы ничего плохого не сделал, всего лишь забрал свое, дареное, а все равно чувствовал себя вором и смотрел виновато, втягивал голову в плечи.

Повезло еще, что госпоже Котюбе в эти хлопотные дни ярмарочных приготовлений было не до него: делает сын, что поручено, – ну и ладно.

А Гальяшу с медным колечком за пазухой (на пальце носить не решался, чтобы не заметила зоркая матушка) стало как-то спокойнее. Он еще несколько раз замечал, как мелькает рыжий мех в зарослях около хутора. Либо это новая лисица вынюхивала подступы к птичнику, либо и вправду ворчливый Чур бродил неподалеку – то ли потихоньку следил, то ли просто торопился по своим лисьим делам. Почему-то чуть не до слез обидно было думать, что у Чура и Ирбена могут быть где-нибудь поблизости свои собственные дела – без участия Гальяша.

Чувствуя себя совсем одиноким и заброшенным, Гальяш умудрялся пропускать мимо ушей материнские ласковые просьбы, раздраженные приказы и даже сердитые окрики. Он спотыкался на ровном месте, слишком сосредоточенный на жалости к самому себе, и решительно ничего не мог удержать в руках – обязательно ронял на пол, задумываясь и лелея свою обиду. Мать сердилась, а после махнула рукой и занялась всей подготовкой к ярмарке сама. Гальяш за бестолковость был сослан на огород, где вымещал обиду на сорняках и хрустел свежей морковью, вытирая ее о рукав.

Время от времени он доставал заветный перстенек. Доставал, само собой, сначала воровато оглянувшись и убедившись, что госпожа Котюба занята скорым отъездом и оттого не может, как обычно, внимательно следить за сыном. Гальяш всматривался в тонкие линии на меди вокруг камешка, щурился и видел, как оживает, как движется маленький лис, закованный в металле. Значит, было все на самом деле, значит, все правда, не сон, не глупая стыдная выдумка.

От этого становилось немного легче: одно дело, когда тебя все вокруг зовут лжецом, и совсем другое, когда врешь самому себе.

И вот как раз накануне отъезда на ярмарку рыжий хвост снова мелькнул совсем близко – и Гальяш снова не выдержал. Торопливо надел перстенек, даже не отряхнув липкую черную землю с ладоней, повернул трижды и позвал отчаянным шепотом:

– Ирбен!..

Над грядками пронеслось дуновение свежего ветра, и коротко блеснуло белым откуда-то издали, от холмов за дубравами на западе. Ветер упругой волной облепил лицо, слепя глаза, и Гальяш, задохнувшись, закрылся рукавом. А когда отнял рукав от лица, то увидел перед собой не Ирбена, а взъерошенного и явно недовольного Чура. Лис скалил белые острые зубы и так сердито ворчал, что Гальяшу сразу стало неловко.

– Я просто… – заговорил он, стесняясь своего нелепого порыва и на ходу выдумывая хоть какое-нибудь оправдание. – Просто мы едем завтра в Менец, на ярмарку. Так я думал, может, Ирбену тоже хотелось бы…

Чур достаточно громко (и очень по-человечески) фыркнул. После распушил хвост и припустил между взлелеянными госпожой Котюбой кочанами. И исчез, будто и не бывало. Гальяш, выпустив из рук мотыгу, невольно сделал несколько шагов следом, но его почти сразу требовательно окликнула матушка.

И Гальяш тут же спохватился, побежал к курятнику, где снова нужна была его помощь.

Наутро матушка, разбудив его на рассвете, чтобы выгнал коз на пастбище, старательно собиралась, беспокоилась и суетилась. Дядька Лаврень только негромко покряхтывал, помогая ей укладывать товары на телегу. Гальяш, который успел разбить крынку, сидел на крыльце, подперев голову руками. В другой раз он, может, и радовался бы возможности съездить на ярмарку, покружиться в живом человеческом водовороте, выдумать пару-другую диких баек, чтобы все вокруг ахали, округляя глаза. Чтобы просто смотрели, чтобы замечали. Ведь без нелепых баек, которые вываливались изо рта как бы сами собой, Гальяш для других людей словно не существовал.

Но сейчас вспоминать о тех жалких выдумках было отчего-то противно. Гальяшу слава придурковатого врунишки в одночасье стала в тягость. Потому что шуты и лжецы непричастны к величественному и красивому – к чему-то такому, что может по-настоящему согреть человеческую душу, захватить и поразить. Музыка, о которой он мечтал, которую слышал внутри себя, была именно такой – величественной и могучей. Только вот такая музыка не давалась, не подчинялась. Избегала его.

Гальяш вздохнул – и чуть не получил по лицу материнским подолом: госпожа Котюба как раз пробегала мимо него из дома, таща какие-то позабытые свертки к повозке. Дядька Лаврень неуверенно окликнул матушку от кладовой: бу-бу-бу, то или другое, пятое или десятое? Мать, тут же бросив свертки в сено на возу, резво перебежала через двор обратно и сама исчезла в кладовой.

Гальяш снова вздохнул – и вдруг подскочил на месте.

Рядом с ним на крыльце, улыбаясь, сидел Ирбен.

По рукавам щегольского камзольчика, как и прежде, плыла вышивка: рябиновый цвет и листья, огненные вспышки ягод – и снова пышные белые соцветия. Ирбен, со своими рыжими вихрами, с невиданной яшмовой серьгой, с жутко-древними зелеными глазищами, смотрелся здесь, на крыльце самого обычного хуторского дома, до того странно и чужеродно, что Гальяш засмеялся – и тут же поспешно залепил себе рот ладонями.

– Так… все-таки поедешь с нами? – спросил он сиплым шепотом, не очень-то веря тому, что видит.

Ирбен, сияя, закивал:

– Ясное дело!

Он же, Ирбен, никогда-никогда не бывал на человечьих ярмарках. Там же, наверное, весело.

– Еще как!.. – с жаром воскликнул Гальяш.

Наверное, вышло куда громче, чем следовало, потому что госпожа Котюба строго крикнула ему из кладовой, чтобы не дурил там. И, будто приведенный этим строгим голосом в чувство, Гальяш помрачнел: только-только осознал, что матушка вряд ли обрадуется неожиданному спутнику вроде Ирбена.

Ирбен, наверное, прочитал все это на лице Гальяша, потому что махнул рукой и с самым загадочным видом посоветовал не беспокоиться.

– Потому что у меня есть это!

На узкой ладони Ирбена лежал небольшой кусочек угля. Гальяш приподнял брови и с сомнением покосился на кладовую, где громко обсуждали что-то мать и дядька Лаврень.

– И что с того?..

– А вот что! – засмеялся Ирбен и, закусив губу, тщательно вывел углем на лбу несколько черточек.

Черточки сложились в знак – будто два острых флажка на шестах смотрят друг на друга, – и за какое-то мгновение фигура Ирбена задрожала и смазалась. Гальяш, даром что смотрел прямо на него, словно бы видел Ирбена только самым краем глаза. От этого зрелища немного гудело в голове, так что Гальяш заморгал и потер глаза кулаками.

– Как меня зовут? – мягко спросил знакомый голос, а вот самого Ирбена не было – так, отдельные цветные пятна, блики от низкого утреннего солнца.

Гальяш только крутил головой, так что Ирбену пришлось спросить то же самое снова, немного настойчивее. Гальяш, изнемогая от гула в голове, сумел кое-как процедить имя по слогам – и в один миг все стало как было. Сразу пропала та неприятная рябь, из-за которой (или – за которой) Ирбен исчезал, ускользая из виду, распадаясь на цвета и очертания.

Теперь Ирбен, с черным значком, выведенным углем над бровями, снова сидел рядом на крылечке и легкомысленно болтал.

– Это знак самости, – растолковал Ирбен, тыкая пальцем в собственный лоб. – Он кому угодно глаза отведет: пока его носишь, никто не сможет тебя заметить. Если, конечно, не знает твоего имени.

– Вот оно… как, – сдавленно проговорил Гальяш.

Госпожа Котюба как раз вынырнула из кладовой с новыми свертками, а за ней, куда медленнее, выбрался дядька Лаврень с мешком на плечах. Матушка подошла, внимательно и даже с подозрением рассматривая Гальяша, погрозила пальцем для острастки. Гальяш сжался и похолодел, боясь вздохнуть; боясь, что вот теперь заметит Ирбена, и поймет, кто он, и станет ругаться. Но матушка, вопреки ожиданиям, только коротко кивнула Гальяшу, сунула в руки узелок с завтраком и велела пошевеливаться:

– Сейчас поедем.

Дядька Лаврень бросил последний мешок на воз, утер потный лоб рукавом и по-хозяйски поправил кое-что из товаров. Сам он жил в Радастове, но на хутор Котюбы в последнее время наведывался довольно часто, по-дружески и по-соседски: там помочь, тут посоветовать. С Гальяшем он почти не разговаривал, разве что неразборчиво здоровался, вроде как немного смущаясь. Правда, и с матушкой дядька был ненамного красноречивее. Такой уж уродился – немногословный.

Мать еще немного посетовала, что солнце совсем высоко, а потому, значит, приедут к шапочному разбору. Дядька Лаврень, очень спокойный, молчал, только попыхивал трубкой и щурился на утреннем солнце. Наконец двинулись. Пара сытых гнедых коней потащила воз с невозмутимым дядькой, взволнованной госпожой Котюбой, которая все пыталась вспомнить, что могла забыть, и товарами на продажу. И с Гальяшем да Ирбеном, удобно устроившимися сзади.

– А Чур как же? – спохватился было Гальяш, когда воз уже загрохотал по пыльным колеям.

Ирбен, улыбнувшись, ответил, что его лисья милость пожелали добираться своим ходом.

– Чтобы соблазна не было, – добавил Ирбен, многозначительно показывая через плечо на клетки с птицами.

И Гальяш засмеялся.

Рыжий Чур, даром что лесной хищник, похоже, намеревался сдержать обещание насчет матушкиного птичника.

А дорога тянулась дальше и дальше. Хлопотливо били крыльями и вскрикивали, предчувствуя свою незавидную судьбу, куры и гуси в ивовых клетках. Плыли по обе стороны извилистой дороги засеянные поля и пастбища, и сонные коровы иногда поднимали головы, долго смотрели вслед темными влажными глазами. Дорога обходила Радастово по широкой дуге, прорубала заросшие дубами холмы и через мостик над говорливой речушкой спускалась к Менцу, в туманную низину.

Завтракали на ходу, не останавливаясь. Матушка и дядька Лаврень, Гальяшу из-за клеток и свертков почти невидимые, тихонько разговаривали о своем. Точнее, разговаривала только госпожа Котюба, а дядька хмыкал и угукал, на свой лад поддерживая беседу. Впрочем, и первая и второй таким разговором были вполне довольны. А вот Гальяша с приятелем они будто не слышали – наверное, так уж колдовал тот тайный знак на лбу Ирбена.

Ирбен от хлеба с салом отказался, но отпил – кажется, исключительно из вежливости – немного молока из старого кувшина.

– Просто ваша человеческая еда, – немного виновато объяснил Ирбен, вытирая рот, – нам не очень-то подходит.

От этой новости Гальяш загрустил: на ярмарке он надеялся полакомиться медовыми пряниками, и сахарными петушками на палочках, и ягодными пирогами. Лакомиться одному было не так весело.

Местные сладости Ирбена, похоже, заинтересовали – хотя любопытство было немного отстраненное. Так что Гальяшу пришлось, наспех проглотив свой завтрак, рассказывать, какие невероятные лакомства продают на больших ярмарках, и как их делают, и что у них за вкус. Напрягая память и потихоньку сплетая разрозненные воспоминания в рассказ, Гальяш немного повеселел. Правда, расписывая прелести ярмарочных лотков с едой, сам чуть не захлебнулся слюной.

День разгорался ясный, погожий. Позванивали жаворонки, невидимые в безбрежной ослепительной голубизне. Ветер с дубовых холмов нес свежесть, настоянную на ночных росах. Ирбен с любопытством присматривался к рассыпанным по холмам домикам Радастова, отсюда совсем крохотным. По его яшмовой серьге карабкалась алая капля – упрямая божья коровка.

Оба они, и Ирбен, и Гальяш, смотрели по сторонам, весело болтали ногами и толкали друг друга локтями, увидев то замшелых деревянных божков на перекрестке, то особенно странный воз из тех, что направлялись на ярмарку. А таких возов, всадников и просто прохожих с корзинами за плечами стекалось отовсюду все больше и больше: ярмарка обещала быть шумной, богатой.

– …а ведь когда-то домов чуть ли не втрое меньше было, – задумчиво бормотал Ирбен себе под нос, будто обращался не к Гальяшу, а почти по-стариковски беседовал сам с собой.

Лавренев воз как раз медленно проползал мимо одной из мелких деревень. Домишки разбегались по берегу небольшого круглого озера, посреди которого на острове белели в пышной зелени острые каменные клыки прощи.

Гальяш почесал в затылке. Места вокруг были обжитые, тесно и давным-давно заселенные. Потому как земли были плодородные, холмы родниковые, дубравы светлые. Не край, словом, – сказка, живи и радуйся. Деревень и хуторов вокруг было раскидано очень много, и все были связаны между собой и с замком, где размещался княжеский двор, торными дорогами. Покойник дед когда-то рассказывал Гальяшу, будто в молодости охотился на черных медведей здесь, в ружицких лесах. Но сейчас те огромные хищники, на которых, если сказкам верить, ходил с рогатиной сам Олелька и которых потому на герб княжеский поставили, совсем исчезли.

– Люди здесь вообще… давно живут, – Гальяш равнодушно пожал плечами. – И откуда тебе знать, сколько было домов?

– Ну, я был маленький совсем, но помню, – настаивал Ирбен, и задумчивая складочка у него над бровью углубилась, а голос почему-то задрожал. – Сплошь был лес, до самой-самой Вугеры…

Здесь Ирбен вздохнул и печально покачал головой, а Гальяшу стало неловко. И отчего-то вспомнилось: человеческое «давно» не такое уж и давнее для деревьев или камней. Для зачарованных поющих прощей. И наверное, для народа курганов тоже. Может, Ирбен и выглядит сверстником Гальяша, может, среди своих соплеменников он и считается подростком, но ведь и жизнь им отмерена не человечьей меркой.

Божья коровка разрезалась пополам, выпустив тонкие слюдяные крылышки, и смело взлетела с яшмовой серьги вверх, в яркую лазурь. Гальяш рассеянно проследил ее полет, приставив ладонь козырьком к глазам. Мерно поскрипывали колеса, пофыркивали сытые лошадки, а белая проща, заросшая молодыми деревцами, постепенно проплывала мимо, исчезала в тающих клочьях утреннего тумана. И от этого почему-то накатывала грусть.

И грусть эта звучала, словно звон жаворонка в сини, словно жалобы колес на пыльных колеях, словно вздохи ветра во ржи.

Или, может быть, это звучала – пела — проща?

Гальяшу на мгновение показалось, будто он это звучание разбирает, отличает, будто может его, пропустив через себя, повторить, продолжить, перепеть. Но после вспомнил свои нелепые попытки, свои неумелые, неловкие пальцы, хриплые вскрики пастушьей дудочки, совсем не похожие на музыку. Чего стоит то, что звучит внутри тебя, когда это невозможно высказать, выразить? Если не можешь дать тому, полуосознанному, живое дыхание и оно понемногу угасает внутри?

– Ты… ты так хорошо играешь, – с плохо скрытой горечью сказал Гальяш, уставившись на дорогу. – Да… легко у тебя это получается.

Хотел добавить «вот бы и мне так», но смутился, не сказал: гордость перехватила горло. Гальяш замолчал и слегка покраснел, насупившись, и удивился, когда Ирбен тихонько засмеялся.

– Легко, да? – переспросил Ирбен, рассматривая собственные руки – тонкие, с длинными гибкими пальцами. – Ну, тут как посмотреть.

Мастер у него строгий, говорил Ирбен, вздохнув. Особенно в том, что касается дела, – хоть из коленки выломи, хоть наизнанку вывернись, а сделай. Так что хочешь не хочешь, а приходится ломаться и выкручиваться. Стараться. Изо дня в день, изо всех сил.

– Для мастера?

– Для себя, – исправил Ирбен и тряхнул волосами. – Иначе и нельзя.

Гальяш присвистнул. Ему как-то в голову не приходило, что Ирбен своему мастерству учился и даже теперь все еще учится. Гальяшу почему-то казалось, будто изумительная по красоте и мощи музыка просто старательно замешана на древних чарах. И оттого, наверное, вдруг узнать, что даже и чар без работы, без терпения и старания не бывает, было неожиданным открытием.

– Так у тебя же… – Гальяш кашлянул и снова отвел взгляд, как бы стесняясь собственной никчемности и зависти, всех своих безуспешных, безнадежных усилий. – У тебя же – талант.

Ирбен недоверчиво приподнял бровь и снова улыбнулся.

– Талант, – добродушно отвечал он, – будто деревце: если не прививать, как положено, если не ухаживать, то неизвестно еще, что из него вырастет. Если вообще хоть что-нибудь вырастет. Так мастер Йу́рай говорит, – почтительно добавил Ирбен, будто поставил точку в споре. – А уж он-то все на свете знает.

С этим Гальяш, молча поморгав, спорить не стал: настолько у его собеседника был уверенный вид. Да и, может быть, строгий учитель Ирбена действительно был прав и никакой, даже самый волшебный талант сам по себе, без усердия и постоянной работы ломаного гроша не стоил.

Во всяком случае, тут было над чем задуматься.

Гальяш припомнил, как сам в сердцах бросал дудочку, едва оказывалось, что желание не особенно сходится с действительностью, и опять порозовел – на этот раз от стыда. Он, получается, жаждал легкости, а хоть какие-то усилия приложить и не подумал, будто бы и красота, и мастерство должны были прийти к нему сами собой.

А ведь и то и другое, оказывается, еще надо было заслужить. Заработать. С терпением, любовью и преданностью делу приручать, будто недоверчивого лесного зверя.

От стыда как-то даже не получалось поднять глаза на Ирбена, для которого ежедневная работа была, как и музыка, привычной и необходимой частью жизни. А безмятежный Ирбен по-прежнему весело оглядывался, наблюдая за дорогой, за полями и лугами, за путешественниками, которых становилось все больше. И пристыженному Гальяшу мало-помалу полегчало, так что скоро он тоже мог вполне беззаботно разглядывать проезжающих и смеяться.

Приехали, как и опасалась госпожа Котюба, с опозданием. Впрочем, не опоздать вряд ли было возможно: на последнем перекрестке столько собралось подвод из окрестных деревень, что не сразу удалось разъехаться. Госпожа Котюба волновалась и вполголоса ругалась – на себя, на Гальяша, на дядьку Лавреня, на лошадей, на неумех-возчиков, на светлых богов и на весь мир целиком. И что же это такое, и боги видят, что это невероятное, невозможное что-то, и она же говорила, она же говорила, что обязательно опоздают, что и места не будет, и не распродадутся же вовсе, ой-ой!

Дядя Лаврень добродушно пыхтел своей трубкой, мало обращая внимания на эти нескончаемые жалобы, правил лошадьми, цокая на них и присвистывая. И может, это как раз к лучшему: их воз без всяких происшествий докатился-таки до цветных шатров, чтобы уже там завязнуть в густой толпе.

Лица, лица – девичьи и мальчишечьи, женские и мужские, сморщенные лица бабушек и бородатых старичков в соломенных шляпах. «Купите яблочки, а яблочки купите – сладкие, что первая любовь!» Цветные ленты вьются, девочки попискивают, толкаются, ахают, примеряют. Звякают колокольчики, сверкают серьги, и ожерелья, и кольца. Мелочь! Безделушки! «Жене купи платочек, подружке – башмачки!» – «А вот кому хомуты, хомуты хорошие: хоть на тещу, хоть на быка пойдут!» – «Горшки, кому горшки: сами варят, сами парят, в печку – скок, а из печки – в роток!» Щегольские свитки из дорогого сукна, такого яркого, что прямо глаза слепит, и ботинки с серебряными подковками, и пояса, золотом затканные. Шурх! – это ушлый торговец пояс разворачивает, а тот выстилается, тянется: сплошь рожь и васильки, васильки и рожь, и солнечно, радостно сверкает золотая нить, и речной волной за нею плывет нить серебряная.

Из пестрой толпы выплывали и некоторые знакомые лица. Эти кололи неприязненными взглядами, сверкали ехидными улыбками, от которых внутри Гальяша разрасталась гулкая неприятная пустота. Свои, радастовские, и слободские, и менцовские ребята, завидев его, насмешливо свистели и махали руками. «Эгей, Котюба, скоро ли в родной замок? А лун вечером сколько было? А сколько золота матушкины куры снесли? Эгей!..»

Они смеялись, выдумывали новые и новые шуточки, все на один лад, и растворялись в толпе, и выныривали новые, точно такие же. В другой раз, может, Гальяш бы и не обращал внимания, а может, даже и выкрикнул что в ответ – пара-другая язвительных ответов уже так и вертелась у него на языке. Но теперь рядом сидел, удивленно приподнимая брови, Ирбен, который вопросительно поглядывал то на шутников, то на поникшего Гальяша. И это было невыносимо. Будто рядом с Ирбеном только что был кто-то другой, кто-то лучше, и сейчас это вот лучшее никак не могло соединиться с Гальяшем настоящим, с тем шутом и деревенским дурачком, над которым хохотала вся округа.

– Не очень-то они добрые, – возмущенно заметил Ирбен, разглядывая очередных шутников, которые, надувая щеки, кроили страшные мины и с хохотом тыкали в Гальяша пальцами.

Гальяш не поднимал на них глаз и мечтал заполучить такой же волшебный знак, как у Ирбена. И исчезнуть. Лучше всего – навсегда.

– А огненных змеев больше не видел?.. – визгливо крикнул совсем рядом с возом один особенно рьяный насмешник. – Эй, Котюба – рухнул с дуба!

Гальяш, краснея, только печально вздохнул – и вздох его смешался с шепотком ветра, резко тронул волосы. Остальные шутники в развеселой компании лопались от хохота, а вот самый заводила вдруг схватился за горло, беззвучно разевая рот. Закашлялся, по-прежнему не говоря ни слова, изумленно округлив глаза на Гальяша, и так и исчез в разноцветной ярмарочной суете – с удивленным и бледным до прозрачности лицом.

– Так-то, – мрачно сказал Ирбен.

Тут округлил глаза уже Гальяш.

– Это что же?.. – пробормотал он, пораженный. – Это ты… у него голос, что ли, отобрал?..

Ирбен невинно покивал и доверчиво показал на ладони цветной стеклянный шарик, от которого доносился тоненький-тоненький писк. Гальяш с осторожностью поднес шарик к уху и разобрал приглушенные визгливые слова: «Да как вы не понимаете, да голоса вдруг нет, боги же мои светлые, это же чары, это же наваждение, мамочка родная, да что же это?!»

– Можно было бы еще лишай на него навести, – мечтательно сказал Ирбен. – Но… я забыл, как это делается.

Он как-то особенно сложил пальцы, пробормотал под нос слово-другое на незнакомом языке. Потом вздохнул и повторил сокрушенно:

– Вот, забыл!

Гальяш зловеще улыбнулся, подбрасывая на ладони тяжелый холодный шарик с чужим голосом: теперь не съязвишь небось! Но почти сразу смутился: тот новый, лучший Гальяш внутри него взял-таки верх.

– Ты… – с трудом вымолвил он, отчаянно пытаясь на Ирбена не смотреть. – Ты… знаешь, ты голос ему все-таки того. Верни.

– Но он к тебе прицепился! – отозвался Ирбен, хмурясь. – Все они. Небо видит, я вспомню, как насылать лишай, и тогда уж они почешутся.

Вообще звучало довольно заманчиво. Гальяш, прикрыв на мгновение глаза, живо представил себе всех шутников из окрестных деревень, украшенных лишаями со всех сторон и занятых исключительно чесанием.

– Просто… – проговорил Гальяш, – просто я иногда говорю всякую чушь. Ложь. Много… такого. Глупого. Ну и поэтому они со мной… вот так.

– Как будто их это оправдывает, – проворчал Ирбен.

Но все же, нехотя взяв пискливый шарик из рук Гальяша, прошептал что-то и с силой подбросил волшебное стеклышко в небо. Снова резко взвился холодный ветер, растрепав волосы, русые и рыжие, и обратно шарик уже не упал, будто растворился.

Дядька Лаврень наконец-то пристроил воз на свободном пятачке. Рядом, тоже с разномастных возов, продавали рыбу и птицу; зазывали покупателей, таща лотки с товаром на головах, торговцы бубликами, глиняными свистульками и гребешками. Госпожа Котюба снова засуетилась, покрикивая на дядьку Лавреня и Гальяша, чтобы поворачивались быстрее. Надо было перетаскивать клетки и свертки, расставлять все по матушкиной указке. А сама матушка уже опытным глазом выхватила из толпы первых покупателей – те пока еще только присматривались к гусям да курам, жались, хмурились, потирая подбородки, приценивались. Дядька Лаврень, попыхивая трубкой, занялся лошадьми, особенно не обращая внимания ни на окружающий шум и гам, ни на покупателей.

Гальяш, сообразив, что ни матушке, ни дядьке сейчас до него дела нет, по-заговорщицки подмигнул Ирбену. Отступил сначала на шаг, после на два, на три, как бы по делу, по рабочей необходимости: клетку поправить, дерюжку постелить. Позже, убедившись, что госпожа Котюба упорно, чуть ли не со слезой в глазах расхваливает очередную несушку, Гальяш резко нырнул под прилавок со свежими яйцами в корзинках – и сбежал.

Точнее, сбежали они вместе, Гальяш и Ирбен, держась за руки, чтобы случайно не потеряться в толпе. Бежали мимо празднично разряженного народа, мимо женщин в пышных клетчатых юбках и чепцах, украшенных красной вышивкой, мимо мужчин в свитках и ярко начищенных сапогах. Вышитые звезды и цветы алели на рукавах и воротниках, били крыльями вышитые красными и черными нитками птицы, рассыпались волны и ромбы. Черное, белое и красное – на одежде и на рушниках, которые продавали с прилавков, на расписной посуде, аккуратно разложенной торговцами на свежем сене, на деревянных амулетах светлых богов. Рассыпались медовые пряники и сахарное печенье, танцевали на тонких ниточках деревянные медвежата, а в дощатой «пещерке» с куклами, которая пестрела всеми цветами радуги, могучий рыцарь Олелька сражался с деревянным змеем крохотным, с мизинец, мечиком. Под пологом шатра горели свечи, приклеенные к бортам ящика-«пещерки», освещая грубоватые лица кукол. И куклы двигались, оживали. А седой старичок, стоящий рядом с «пещеркой», сложив на животе натруженные руки, пел неожиданно чистым и молодым голосом:

– Ой, что и были-то когда-то за люди, что не верили в светлые боги, только же верили поганому змею…

Детей и взрослых, которые вокруг «пещерки» собрались, этот молодой – или просто без возраста – голос тянул за собой, как на ниточке. И слезы подкатывали откуда-то изнутри: от умиления, от веры, от красоты, простой и изумительной в своей первозданной простоте. От красоты, которую вместе создавали и старичок, и три его ученика, совсем еще подростки, Гальяша не старше, но такие серьезные, такие сосредоточенные на общем важном деле, что казалось, будто все они, все вместе – единое целое.

По крайней мере, они были едины, пока звучала и объединяла их – и всех, кто замер перед дощатой «пещеркой», – ожившая старая сказка.

Даже Ирбен смотрел на кукольного князя-основателя восторженно, затаив дыхание, со слезами на глазах. И, как и все, встревоженно охал, когда огнедышащий змей коварно бросался на Олельку и выбивал меч из рук героя. И, как и все, радостно хлопал в ладоши, когда старинная песня оборвалась и сказка все-таки закончилась.

– Даже и подумать не мог… – произнес Ирбен глухо, по-прежнему как бы ошеломленный увиденным, но так и не договорил.

Может быть, не смог подобрать нужных слов. А может быть, слова и не были нужны. Во всяком случае, Гальяш его понял и так – потому что сам чувствовал что-то подобное – и согласно кивнул. Такие кукольные переносные ящики-«пещерки» бродячие музыканты возили по дорогам всего княжества. В каждой обязательно ставили «Сказ про князя Олельку», потому как, говорят, именно князю-основателю первым пришло в голову устроить такой вот ящик с куклами на ниточках – «пещерку».

Казалось бы, как можно даже допустить мысль, что красота и величие могут прятаться в обычном ящике из грубых досок, на которых местами облупилась краска? У деревянного Олельки не шевелились губы и заедала занесенная рука с мечом – но, пока длилась песня, пока разворачивалась сказка, это был самый настоящий Олелька, всамделишный, легендарный. И здесь, на глазах у всех, настоящий живой герой пожертвовал собой ради спасения людей, в том числе и вот этих, безнадежно отдаленных от него во времени. Ради зрителей, которые, онемевшие и взволнованные, смотрели на него сейчас.

И пока сказка жила, все это было чистой правдой.

И пока сказка жила, вместе с ней жила настоящая красота.

– Я запомню, – бормотал Ирбен, когда они снова бежали вместе через толпу.

И это звучало как обещание. Не Гальяшу обещание – а, наверное, самому себе, на будущее, на то неизмеримо далекое для человечьих детей «давно», что одинаково давнее и для деревьев, и для камней. И для народа курганов.

Они снова бежали через толпу, и снова пестрели вокруг праздничные наряды и ленты, и кто-то кричал о лучших в княжестве шелках, шелках, шелках. Разворачивали ткани, и те плыли таинственной синевой, словно морские волны, а рядом блистали выставленные напоказ, на продажу сверкающие хищные клинки с клеймами свободных мастеров. Все вокруг мелькало, все кричало, шевелилось, бежало, текло. Жило. И они вдвоем бежали – маленькие частички всеобщего непрерывного движения.

Жизни.

Но вдруг все остановилось. Точнее, остановился Ирбен – остолбенел, как бы прирос к земле. Гальяш, сделав несколько шагов вперед, оглянулся, натолкнулся на взгляд Ирбена, прикованный к чему-то впереди – не с удивлением, но скорее с беспокойством, с каким-то бессмысленным оттенком опасения. Так осторожные олени, когда бредут к водопою, застывают, увидев краем глаза непонятную тень, уловив чутким слухом подозрительный шорох в кустарнике рядом.

– Ты… чего? – озадаченно спросил Гальяш.

Кто-то, пробираясь в толпе мимо, легонько толкнул его, тут же пробежала между ними, на ходу откусывая пряники, шумная стайка детей. Ирбена, скрытого под волшебным знаком, все обходили, пусть из-за чар и не видели, будто наталкивались на невидимую стенку – и продолжали движение, не заметив. И даже толстый голубь, обезумевший от шума, снижаясь на расправленных крыльях, был вынужден круто взять в сторону, перевернулся в воздухе и, недоумевая, ровненько влетел на воз горбоносого торговца вином.

– Матушка… – проговорил озадаченный Ирбен, все так же пристально вглядываясь во что-то – или кого-то – у Гальяша за спиной.

Гальяш похолодел, сразу представив за собой рассерженную госпожу Котюбу с пучком розог или отцовской подпругой, и дрогнувшим голосом уточнил:

– Твоя?..

Но Ирбен покачал головой.

– Всем-Мать, – проговорил тихо и все смотрел.

Подхватив ниточку этих обеспокоенных глаз, Гальяш не без тревоги оглянулся. Робко проследил взгляд Ирбена, но ничего ужасного не увидел. В стороне от торопливого ярмарочного движения, приютившись меж шатров, сидела над корзиной со снадобьями и травами седая старушка. Самая обычная старушка. Седые волосы рассыпались по плечам, а на коленях, обтянутых старой клетчатой юбкой, покоится рукоделие, и кривые пальцы работают споро, игла так и мелькает. По серому полотну покорно ложится-вьется узор: звезды, и ветви, и корни, черные, белые и красные. Гальяш всмотрелся в это сморщенное загорелое лицо, склоненное над вышивкой, в эти дрожащие от вечной неустанной работы руки и подумал почему-то о госпоже Котюбе. Без привычного страха перед неизменным «попадет», а скорее с нежностью.

Что и вправду показалось Гальяшу удивительным: у босых ног старушки сидел, прищурившись, Чур. Рыжий негодник сонными глазами изучал праздничную толпу, цветные шатры и ломящиеся прилавки, поглядывал на бумажных змеев в небе. Чур заметно скучал и то и дело зевал, показывая частые острые зубы. Потом взглянул на Гальяша и довольно нагло оскалился, будто ухмыльнулся.

– Ох… – только и смог выговорить Гальяш.

И совсем уж хотел подозвать скучающего лиса к себе, но тут старушка подняла глаза от вышивки.

Глаза у нее оказались ничуть не старушечьими, а зелеными и ясными, вроде как у Ирбена. Только старше, куда как старше, даже – древнее. У Гальяша закружилась голова, будто неосмотрительно заглянул в бездну. Зрачки у старухи были глубокими, как колодцы, и тянули вниз, и обжигающим холодом пронизывали насквозь. А еще – изучали, оценивали.

Ирбен, кажется, позвал его по имени слабым жалобным шепотом. Гальяш одновременно слышал и не слышал и только сделал несколько шатких, неуверенных шагов сквозь густую толпу – навстречу тем древним глазам с бездной в провалах зрачков.

Шел он как бы через силу, словно сквозь воду, и воздух вокруг сгустился, а тело налилось неслыханной тяжестью. А старуха все смотрела, безжалостно смотрела, не отводя строгих древних глаз, и игла в ее пальцах хищно поблескивала, словно зловещее острие инея.

– Ну что ж, дитя, – проговорила старуха. Голос ее вдруг растекся властно и могущественно, без малейшего усилия перекрывая ярмарочный галдеж. – Сядь. Дай-ка на тебя поглядеть.

Гальяш послушно сел прямо на землю у ее ног – тело двигалось как на невидимых ниточках, совсем как те деревянные куклы из «пещерки». Глаза старухи удерживали его крепко, и некоторое время существовал только этот внимательный взгляд, видящий насквозь. И ярмарка, и веселый люд, и шатры, и хвостатые воздушные змеи в небе – все разом смялось и поблекло, и только гулко бухала кровь в ушах.

После старуха усмехнулась, отвела взгляд – точно оборвала ниточку. Мокрый как мышь Гальяш снова мог дышать, а потому жадно вбирал в себя воздух и меленько дрожал. От корзины старухи пахло чабрецом и рутой.

– Человечьим сына́м, – промолвила старуха очень строго, и ее игла хищно впилась в полотно, – не стоит блуждать в никогда-и-нигде. Знаешь ли, дитя, кто охотится на души неосмотрительных смертных?..

Она снова взглянула на Гальяша, пронзая иглами зрачков. Гальяш вздрогнул: четко услышал стук копыт и отдаленные, но угрожающие голоса охотничьих рогов. Вспомнились самые страшные дедовы истории: сказки про Дикий Гон – неумолимых конных всадников, которые бурей проносятся в небе. Летят они, чуя живую кровь, чуя человечий дух, и загоняют людей, которые попались в недобрый час на пути, будто лесных зверей.

Гальяш, холодея, смотрел на иглу в старческих кривых пальцах, похожую на стрелу инея, и с ледяной ясностью понимал: сказки те – здесь и сейчас – чистая правда.

– А ты чего же мнешься, лисеночек мой? – Старуха, которая вроде опять занялась своей вышивкой, язвительно бросила это поверх растрепанной головы Гальяша, и рядом сразу обреченно вздохнул Ирбен.

Обращалась старуха, похоже, именно к нему. Гальяш обеспокоенно завертелся на месте, сообразив, что жуткая старуха единственная на всей ярмарке видит Ирбена. А ведь он вроде бы так надежно спрятался под тайным знаком самости, выведенным углем на коже.

Бледный Ирбен медленно приблизился и сел на землю рядом с Гальяшем, тоже у ног старухи. Даже не сел, а скорее упал – будто коленки подломились. Старуха покосилась на него, улыбнулась самым углом губ.

– Что же, мастер-то твой знает, как ты развлекаешься, лисеночек?

– Нет, госпожа, – почтительно ответил Ирбен, потупившись, и заметно вздрогнул, когда игла в пальцах старухи с силой прошла сквозь полотно, потянув за собой алую нить.

– А что бы он, твой мастер-то, сказал, если б узнал, лисеночек?

Ирбен промолчал, опустив голову еще ниже. Видно, строгий его мастер не обрадовался бы.

– Раньше, – сердито заговорила вышивальщица, которая уже снова тянула бесконечный свой узор по полотну, – раньше-то с детьми не так церемонились.

Правда, раньше дети росли и смекалистей, и куда способнее. Сызмальства знали, что можно, а что нет. И конечно, не хватались по собственной воле за холодное железо. Не привязывали себя обетом к человечьим сынам. Не шутили со Змеиным Царем. И, само собой, не бродили промеж людей среди ясного дня, окружив себя завесой неумелых чар.

– Конечно, теперь не то… – Старуха тряхнула седой головой, и с осуждением зазвенели вплетенные в ее волосы бусинки и крохотные колокольчики. – Теперь с каждым из немногих новорожденных носятся так, будто тот стеклянный. Балуют. Портят.

Красный от стыда Ирбен прерывисто вздохнул, виновато уставившись в свои коленки. От госпожи Котюбы Гальяшу всю жизнь доставалось на орехи слишком часто, и по тону разговора он не мог не почувствовать: бедному Ирбену очень скоро попадет, причем попадет, что называется, на совесть. Так, что больше не захочется.

– Это… бабуся, если что, это все я! – торопливо выпалил Гальяш, пока гроза над Ирбеновой головой еще не грянула.

Чтобы не смотреть в глаза страшной старухи, он даже зажмурился и упорно повторил, что это все он, он один выдумал. И на ярмарку он, Гальяш, подговорил Ирбена поехать, и такое все прочее тоже.

– Неужто правда? – надменно спросила старуха. Голос теперь явственно отдавал холодом, будто горная речка, но вместе с тем позванивал скрытым смехом. – Ты связал юного Ирбена обетом-зароком? Ты, дитя, наверное, великий чародей, да? Знаток древних чар? И наверное, разумник – во всяком случае, для кого-то из человечьих сынов? Так?

Гальяш надулся. Тон у старухи был довольно-таки язвительный, и ясно как день: ни чародеем, ни знатоком, ни разумником она его не считает. Да и вообще в разумности очень даже сомневается.

– Покажи мне перстень, дитя.

Слова ее снова растеклись властно, перекрывая все звуки вокруг, преодолевая поток мыслей и переламывая вялое сопротивление воли. Гальяш тут же полез за пазуху и – снова через силу, так что хрустнули суставы – выбросил вперед руку с медным кольцом на ладони.

– Но ведь это же подарок, – возмутился Ирбен, пусть и шепотом. – И никакой это не зарок! Нельзя отбирать подарок, госпожа!.. Нечестно!

Игла в пальцах старой блеснула воинственно – и возмущенный Ирбен, часто замигав, притих, закусив губу, шумно потянул носом. А старуха, насмешливо прищурившись, с веселым любопытством смотрела на Гальяша. Перстень забирать, правда, не спешила.

– Отдашь, может, мне, дитя? – спросила, кивая на кольцо. – Пожалуй, что и куплю: я сегодня, видишь ли, расторговалась на славу.

Она, покряхтывая, потянулась к своей корзине, подвинула ее ближе, и удивленный Гальяш увидел: за пучками трав, положенными сверху, так и сияют серебряные княжеские дукаты, насыпанные чуть ли не доверху.

– Ну? Пригоршню бери, две или три. Сколько хочешь бери! Хоть бы и всю корзину. А мне, значит, колечко. Ну, по рукам?

Ирбен раскрыл было рот, но старуха взглянула строго, и он ничего не сказал, а только украдкой вытер глаза. Чур, распушив хвост, вскарабкался приятелю на колени, тявкнул добродушно, успокоительно, ткнул мокрым носом в острый подбородок. «Доносчик пушистый!» – сердито прошептал ему Ирбен и надулся. Лис примирительно и чуточку виновато забурчал, привычно укладываясь у него на плечах.

– Ну? – тем временем поторопила вышивальщица, сверля Гальяша взглядом древних глаз. – Согласен, дитя?

– Спасибо, бабуся, – немного раздраженно отвечал Гальяш. Руку его больше не держала невидимая неодолимая сила, и наконец-то можно было опустить ее, сжав заветный перстенек в кулаке, как бы спрятав. – Только… это и правда подарок. Не на продажу.

– Так, может, поменяемся? – не сдавалась нахальная старуха.

Она решительно отложила свою вышивку в сторонку. Из-под полотна вдруг вытащила что-то похожее на пастушью дудочку – только сверкающую, словно из чистого золота, так что солнечные зайчики запрыгали во все стороны. У Гальяша перехватило дыхание, потому что старуха уже соблазнительно протягивала золотую дудочку ему: мол, на-ка, в руках подержи, взвесь, примерься, попробуй. Бери, бери, не прогадаешь.

– А уж как она звучит, дитя! – Старая даже причмокнула. – Будто само Небо поет, не больше и не меньше. И делать-то ничего не надо: сама по себе играет. Ну так как, человечий сын, берешь?..

Гальяш прерывисто выдохнул. Вспомнил все свои мучения, всю невысказанность, которая мучила и не давала спать по ночам, бессилие и разочарованность. И какая-то часть его и вправду подумала: а что ж – какой-то там перстенек, ничего такого. А вот дудочка, которая сама играет, – вот это действительно стоящая вещь.

Но тут же другая – лучшая – часть напомнила ему об Ирбене, об их приключениях вместе, о том, наконец, что подарки от сердца, даже самые скромные, намного дороже серебра и золота. Да и разве это достижение, разве это радость, когда дудочка сама играет, вместо музыканта? Если ни крошки твоей собственной работы, усилий, способностей и стремлений в созданном нет, то, считай, и не существует оно.

– Спасибо, – ответил Гальяш. – Только… нет. Я сам… А так – не хочу.

– Са-а-ам? – нараспев переспросила старуха, и колокольчики в ее волосах зазвенели.

Гальяш снова зажмурился и сильно-сильно сжал перстенек в кулаке, опасаясь, что сейчас вышивальщица разозлится-таки, а может, и силой попытается отобрать подарок. Или позовет Дикий Гон, ужасающий, жестокий, как сама зима. И залают борзые, и засвистят лихие егеря, и призрачные кони зайдутся яростным ржанием…

Он не успел представить все это до конца: на светлую макушку Гальяша с неожиданной нежностью легла шершавая рука, прошлась по непокорным волосам. От неожиданности Гальяш вздрогнул всем телом, взглянул на вышивальщицу недоуменно.

Дикий Гон, живо представившийся его воображению, в момент развеялся. А вышивальщица смотрела мягко и ласково.

– Хорошо, дитя, хорошо, – говорила старуха, довольная, словно только такого ответа и ожидала.

Золотая дудочка сверкающей пылью рассыпалась в руке вышивальщицы, разлетелась веселыми солнечными зайчиками и пропала. А цепкие кривые пальцы старухи подхватили что-то в корзине с травами и вытащили другую дудочку, самую обычную на вид, наверное рябиновую. Очень похожую на ту, что торчала за поясом у Ирбена.

– Так возьми же, дитя. Не купив и не обменяв, но в дар. И помни: даром этим надо делиться с другими, иначе исчезнет.

Гальяш растерялся, смутился, торопливо спрятал перстенек за пазуху и краем глаза – вопросительно – взглянул на Ирбена. Тот, больше не надутый, а удивительно обрадованный, тихонько покивал: мол, всё хорошо, не сомневайся. Тогда Гальяш, неуверенно протянув руку, дудочку взял. Почувствовал кожей тепло дерева – и что-то отозвалось внутри, будто случайно встретил в чужой толпе давнего друга.

– Сыграй мне, дитя, – попросила старуха, и морщинки на ее лице шевельнулись, складываясь в улыбку, искреннюю и теплую.

Гальяш снова посмотрел на Ирбена – тот, вполне уютно устроившись у корзины с травами, чесал Чура за ухом и снова одобрительно покивал.

– Сыграй, – повторила старуха.

Голос у нее опять сделался властным, и чувствовалась в нем неодолимая сила, как в могучем течении великой реки. Эта сила, это течение заставило Гальяша подняться на ноги. Растерянный, раздробленный, рассеянный по кусочкам, он стоял в укромном уголке между торговыми шатрами, сжимая рябиновую дудочку.

– Я не… – проговорил беспомощно, и судорогой перехватило горло, и слезы встали в глазах.

Вспомнил, как умеет играть Ирбен, и решительно покачал головой. Разве найдется место под луной для таких бесполезных бездарей, как Гальяш? Ведь есть могучая, по-настоящему волшебная музыка, покорная чужому мастерству, таланту, чьим-то действительно способным и проворным рукам?..

– Я не могу, бабуся. Я не умею так, чтобы…

– Сыграй, – настаивала вышивальщица.

Голос ее был песней речной волны, песней реки, могучей и вечной, необузданной и нежной одновременно.

И может быть, именно благодаря этой речной песне, близкой и родной с самого детства, музыка ожила-таки в Гальяше. Музыка подняла голову, прорастала сквозь него, мучительно отыскивая выход. Может быть, ей по-прежнему не хватало мощи и полета, не хватало чар, умения, ловкости и мастерства, но эта музыка была его, и ничья больше. Она звучала только внутри него и раньше внутри и угасала, так и не пролившись в мир, не увидев света. Никем не услышанная – все равно что и не существовала никогда.

Гальяшу стало нестерпимо жаль этой музыки, запертой внутри. Пусть несовершенная, пусть немного нелепая, она все-таки радовала его, была спасением, счастьем. И могла бы, наверное, радовать других.

Просто ею надо было делиться.

Поэтому, не претендуя на мощь и чары, на великое мастерство, да и, по большому счету, уже так отчаянно не желая всего этого, Гальяш, прикрыв глаза, заиграл. Для той, что так настойчиво и властно просила его. И для Ирбена. И для Чура. И – для себя.

Пальцы, конечно, не стали менее неуклюжими, не всегда успевали за стремительной мыслью, но звуки нанизывались на сияющую нить, один за другим, один за другим. Иногда путались немного, перепрыгивали друг через друга, точно играя в чехарду. Но, несмотря ни на что, жили.

Его музыка не двигала камни, не сгибала до земли вековые деревья, не зажигала волшебных огней, но кружилась, струилась, будто радостный родничок. Оступаясь, прихрамывая, порой ошибаясь, его музыка все-таки танцевала, разлеталась веселыми брызгами.

И на сердце от нее, такой скромной и привычной, хоть совсем немного – а светлело.

Когда музыка откатилась, опала, Гальяш, оглушенный, усталый, опустошенный, стоял на месте с закрытыми глазами. Прислушивался к непривычной удовлетворенной тишине внутри и самому себе не очень верил.

В самого себя не слишком верил.

Тишина растекалась и вокруг, но быстро прервалась, разломилась под криками и хлопками. Гальяш испуганно повернулся назад и увидел пекарей с лотками пряников на голове, и рыбаков, и портных, и уважаемых матушек в новых вышитых рубахах, и улыбающихся дочерей с новыми бусами, и усатых важных отцов семейств – всех, многих, разных. И эти разные люди, оказывается, стояли и слушали, а теперь вот хлопали в ладоши, одобряли, радовались. Вместе с ним и благодаря ему. Радовались простой человеческой радостью, без чародейства, без волшебства.

Знакомые лица тех, кто шутил и подтрунивал над дурачком Котюбой, тоже мелькнули в толпе. Они, так же как и все вокруг, радовались, и хлопали в ладоши, и восторженно присвистывали, и покрикивали весело: «Давай, Котюба! Молодчина!»

Старшие просили задать что-нибудь душевное, вроде длинной скучной песни о Деве-воине. Те, что помоложе, особенно девушки, хотели услышать что-нибудь танцевальное и заранее притопывали на месте, как горячие лошадки в предчувствии долгого пути. Кто-то даже швырнул в песок медяк-другой, а толстая торговка, промокнув глаза уголком платка, подбежала и сунула Гальяшу в руку румяное яблоко: «Спасибо, деточка, дорогой, спасибо, утешил!»

Гальяш замялся, таращил глаза и не знал, что ответить, потому что не привык, чтобы его благодарили. Не привык к чему-то, кроме насмешек над очередной выдумкой, да и над ним самим. Он растерянно повернулся к вышивальщице – чтобы увидеть, что ни странной старухи, ни ее корзины на пятачке между шатрами больше нет. Ирбен, правда, никуда не пропал и стоял рядом, с Чуром на плечах. И улыбался. А вокруг застыла вся ярмарочная круговерть, будто кто-то заботливо придержал ход времени.

– Неплохо, братишка! – произнес Ирбен негромко. Тряхнул яшмовой серьгой, задрал нос и заметил важно: – Не так, конечно, хорошо, как у меня, но тоже в общем-то сносно.

Чур приподнял голову, оскалился и согласно тявкнул.

– Задавака! – весело сказал Гальяш (сразу обоим). – Вот как выучусь, тогда посмотрим еще, кто из нас лучше умеет. Ха!..

Здесь и сейчас, в этом ярмарочном уголке, под настойчивые просьбы «задать что-нибудь душевное», Гальяш вполне мог это представить.

И даже поверить в это, в самого себя поверить – мог.

– Договорились! – засмеялся Ирбен, но почти сразу помрачнел и нахмурился, отвел взгляд.

У Гальяша как-то нехорошо екнуло сердце – от предчувствия.

– Она сказала… – проговорил Ирбен, покосившись туда, где только что на песке сидела вышивальщица. – Понимаешь, мне и правда не стоит бродить среди людей. Вдруг кто-то придет по моим следам… сюда? Мастер у меня строгий, конечно, но он… хороший. А вот есть среди наших и… другие. Недобрые.

При упоминании «других» Ирбена передернуло, а Чур сердито заворчал, пряча нос в рыжих вихрах приятеля.

Если придут те, другие, которые охотятся на человечьих сынов, говорил Ирбен, хмурясь, если они появятся здесь, то чары перстня приведут их прямехонько к Гальяшу.

– И вот это – страшнее всего. Потому… – Ирбен осекся, прикусив губу.

У Гальяша защипало в носу, а веки невыносимо закололо изнутри, потому что ясно стало: это – прощание.

Гальяш часто замигал, прочистил горло и, нехотя вытащив из-за пазухи, подал перстенек Ирбену. Тот коснулся меди самыми кончиками пальцев – и перстенек с лисицей вспыхнул ярким белым огнем и снова сделался медной прядью. А та, волос за волосом, постепенно развеялась по ветру.

Пока на ладони Гальяша совсем ничего не осталось.

– А если… – глухо проговорил Гальяш. – Когда я все-таки научусь… Когда уже хорошо буду уметь… Можно я как-нибудь приду увидеться? Чтобы… ну…

Он не смог договорить. Впрочем, Ирбен понял его и так и согласно наклонил рыжую голову.

– Камни в прощах поют и слушают, братишка, – произнес Ирбен очень серьезно. – И… мы слушаем тоже. Всегда. Так что… я буду слушать. И ждать.

Это и вправду было прощание. Жесткий комок застрял в горле, но Гальяш, потянув носом, с собой кое-как справился, только сильнее сжал в пальцах простую пастушью дудочку – подарок старой вышивальщицы.

– Я… – пообещал сипло, – однажды я приду.

Ирбен, мягко улыбнувшись, кивнул на веселый ярмарочный люд, на слушателей, которые застыли в безвременье, всё еще требуя песен.

– Ждут же! – шепнул он весело, слегка толкнув Гальяша в плечо.

Рукавом Ирбен тут же отер лоб, размазав защитный знак, – и вдруг сам размазался, размылся, весь стал одним вздохом ветра. Всколыхнулись, снова приходя в движение, шатры, и флаги, и ленты, шевельнулись пышные юбки и перышки на щегольских шляпах, затанцевали воздушные змеи.

А Гальяш, вдохнув и выдохнув, вытер глаза тыльной стороной ладони и повернулся к тем, кто просил песен. И заиграл еще, и еще, и еще. Может быть, выходило пока не очень-то складно, не очень чисто – с огрехами, заминками. Но люди радовались простой человеческой радостью и пели вместе с голосом дудочки или даже танцевали, не жалея подметок.

Госпожа Котюба, которая, оставив товары и покупателей на дядьку Лавреня, отправилась искать непутевого сынка, так Гальяша и нашла. На том самом пятачке между шатрами, окруженного веселой толпой – и музыкой. И сама замерла, пораженная, не доверяющая. Слушала, всматривалась – и не узнавала сына, потому что привычно считала все эти дудочки да песенки глупостью и потерей времени: «Перебесится!..»

Но рябиновая дудочка пела в сыновьих руках, и что-то было такое в этом пении, а может, в сосредоточенном и немного отчужденном лице Гальяша, что у госпожи Котюбы заныло в груди, а из глаз так и брызнули слезы. Будто долго-долго накапливалось внутри что-то, собираясь в стылую ледышку из горечи, а теперь вот прорвалось, освободилось, вышло. И у госпожи Котюбы стало светлее на сердце, даже дышать было полегче.

Она подобрала медяки с песка, когда сын все-таки устал играть – вернее, когда у него онемели усталые пальцы. Матушка собирала монеты и удивлялась про себя, что, оказывается, люди за такое – за глупость, за дудочку! – согласны платить. Что люди за глупые песенки благодарны и что песенки эти, оказывается, кому-то нужны.

Это так удивило ее, что по дороге назад, к возу дядьки Лавреня, она молчала, только покрепче цеплялась за локоть Гальяша. Гальяш тоже молчал, опустошенный, усталый и сонный, и наконец-то мог не думать ни о чем. Рябиновая дудочка отдыхала у него за пазухой, и время от времени Гальяш осторожно касался ее рукой сквозь рубашку, чтобы убедиться, что она – здесь, что все вокруг наяву, не во сне. И тогда успокаивался.

Такой же сонный он сидел на возу вечером, когда возвращались, распродавшись, домой. Впрочем, несмотря на усталость, на блаженную пустоту внутри, он теперь замечал гораздо больше, чем раньше. Может быть, потому что теперь Гальяш куда внимательнее смотрел по сторонам, меньше сосредоточенный на самом себе.

Он рассмотрел и огненные переливы заката в небе, и черные шлемы дубов, которыми был обсажен старый тракт, проложенный князем Олелькой в незапамятные времена. Он замечал и другое – скажем, как дядька Лаврень смотрел на матушку и как госпожа Котюба то и дело рассеянно, бездумно клала дядьке руку на плечо, словно ища в нем опоры. Все это, ясное дело, существовало и раньше, но Гальяш попросту не видел того, что есть, – или не хотел видеть. А теперь вот прозрел.

Поэтому через пару месяцев, в один из долгих осенних вечеров, он совсем не удивился, когда матушка, по-девчоночьи смущенная, взволнованная, торопливо начала говорить, что отец умер четыре года назад и вдвоем с Гальяшем им тяжеловато, так что ей кажется, будто…

– Лаврень – хороший, – спокойно и уверенно, как бы точку ставя в разговоре, ответил на это Гальяш, оторвавшись от своей дудочки. И сказал, в общем-то, чистую правду: немногословный дядька был неплохим человеком, да и, похоже, в самом деле любил матушку.

Госпожа Котюба задохнулась, покраснела гуще, пораженная до глубины души тем, что ее долгая мучительная тайна вовсе не тайна, оказывается. Ей, наверное, даже хотелось бы, чтобы Гальяш рассердился, заперечил. Чтобы появилась хоть какая-то зацепка, хоть какой-то повод остаться в привычной жизни.

Но лицо Гальяша было спокойным и уверенным, так что она просто обняла сына за плечи, впервые – немного робко, с опаской, с осторожностью, будто тот был доверху наполненным кубком.

Матушка с Лавренем поженились той же зимой. Гальяш, который всю осень, изо дня в день, проводил время со своей дудочкой, играл на их свадьбе для гостей и молодоженов. Играл гораздо лучше, чем раньше, и сам чувствовал, как что-то растет в нем, поднимает голову, расправляет плечи. От его музыки госпожа Котюба, красивая, помолодевшая, в новом праздничном платье, снова плакала. Правда, плакала улыбаясь – и Лаврень, как всегда немногословный, улыбался ей в ответ.

А гости удивлялись неожиданному мастерству младшего Котюбы и просили сыграть что-нибудь развеселое, для танцев. И что-нибудь печальное – для души. Хвалили, хлопали по плечу: такой, мол, большой стал, такой умник, видишь, вырос! Лаврень же, по своему обыкновению, не сказал ничего, просто пожал Гальяшу руку.

О Гальяше всё больше и больше говорили в окрестностях, но иначе, чем когда-то. Позабыты были его прежние глупые выдумки и нелепое бахвальство. Теперь его с радостью звали на свадьбы, чтобы радовать гостей, и на похороны – чтобы выплакаться хорошенько. На богатые осенние ярмарки, на светлые весенние праздники, к огням середины лета и застольям радостного начала зимы – его звали повсюду. Оказалось, рябиновая дудочка легко откликается на человеческие просьбы, радуется и плачет вместе с людьми, подхватывая настроение. Гальяш тщательно изучал ее, прислушиваясь к звучанию, к характеру, запоминая, подстраиваясь. А дудочка будто прислушивалась к нему – и порой выручала, помогала там, где пока не хватало умения.

Музыка струилась, била родником радости и печали, и собственное, пережитое перемешивалось в песнях с некогда услышанным, вырастало, оперялось, менялось на новый, особенный лад.

Музыка росла вместе с ним, становилась сильнее, увереннее, подкрепляемая ежедневной – уже привычной – работой. Росла день ото дня, год от года, наливаясь жизненной силой. Совсем как младшие братья, сыновья Лавреня, которые сначала добродушно сопели в колыбели, а потом, веселые и кудрявые, начали ходить под музыку рябиновой дудочки.

И музыка подталкивала, не давала покоя, звала – дальше, в неведомое, за собой. Своей восемнадцатой весной Гальяш двинулся вслед за этим кличем, как ни плакала, как ни просила матушка, не желавшая его отпускать. Не очень-то напугаешь отцовской подпругой парня, которому приходится пригибаться, чтобы не приложиться лбом о притолоку.

А когда-то двери родного дома казались такими высокими.

С дорожным посохом в руках Гальяш шагами вымерял дороги: от Радастова до Ружицы, от Ружицы до Вугерки. И дальше, дальше, нигде надолго не останавливаясь, не задерживаясь. Рябиновая дудочка поселилась за пазухой, ближе к сердцу. Поэтому Гальяш взял в привычку бездумно проводить ладонью по груди на ходу – чтобы прикоснуться, убедиться, что дудочка по-прежнему с ним.

В каждой деревне, в каждом городке звучала его музыка – ведь ею надо было делиться. Просыпаясь на лесном ночлеге под сенью дубов, Гальяш улыбался: его музыка была с ним, внутри и вокруг. Теперь она откликалась и в историях, которые он искусно сплетал, эхом рассыпалась в строках, вооруженных звонкими рифмами. Сверкала огоньками любопытства в глазах слушателей, шевелилась на губах, которые завороженно повторяли за Гальяшем слова песен и сказок.

Вместе с музыкой – этим самым верным спутником – Гальяш прошел по морскому побережью далеко на севере, видел жемчужный песок и синие хребты волн, увенчанные белыми коронами пены. Неумолимый северный ветер рвал с его плеч изорванный плащ и трепал светлые волосы – и тоже нес музыку, древнюю, суровую и прекрасную.

Гальяш бродил по лесам и слушал, как бьется жизнь под корой древних деревьев. Легким шагом ступал он по вересковым пустошам, рассекая на пути стены лилового вереска. Он всегда слышал, как поют белые камни на курганах и диких холмах, и иногда непроизвольно вплетал нить этой вечной песни в свою собственную мелодию. Потому что знал: те, что поют, всегда чутко прислушиваются.

В путешествиях, дальних и близких, ему иногда встречались путники: музыканты и актеры, уличные комедианты со скромными «пещерками», с деревянными куклами героев и драконами на ниточках. Пути сходились и расходились, но каждая дорога делала Гальяша немного другим. Более мудрым, более умелым.

Спутники по-братски делились с ним сухим дорожным хлебом и кое-какими хитростями мастерства. Но совершенство было по-прежнему недостижимо: вспоминая музыку Ирбена, полную волшебной силы, Гальяш снова и снова понимал, как непоправимо отстает. И потому все торопился, стремился и бежал дальше, неся в себе, как росток, однажды найденное, свое, особенное – простое и радостное. Нес дар, которым нужно делиться – иначе потеряешь.

Изредка он возвращался домой – к братьям, к матушке и Лавреню. Но не останавливался надолго и там. Тихий домик, где он вырос, давил на него стенами, а семья от Гальяша отвыкла и немного дичилась, не совсем признавала, пусть и гордилась по-своему. Соседи здоровались как с чужим, потому что между ними теперь появились холодок и отдаленность славы. Но они по-прежнему звали Гальяша к себе, музыки ради, и искренне удивлялись и радовались, когда он соглашался, не прося платы. Он пел и играл для них, и музыка звучала, и ширилась, и сияла, как солнце, как счастье.

Единственно возможное, трудное, вечно ускользающее счастье.

…В очередное возвращение матушка, уже с заметными прядями седины в волосах, за праздничным столом рассказывала ему, будто по округе пошла новая молва. Говорили, что-де еще подростком Гальяш встретил в проще за дубравой кого-то из народа курганов и те, известные чародеи и умельцы, выковали ему новый голос – из чистого золота. Сам Гальяш, слушая очередной пересказ глупой байки, только смеялся, а вот братья, оба молчаливые и очень похожие на Лавреня, многозначительно переглядывались и округляли рты. Похоже, верили.

– Гальяш Златоуст!..

Детским прозвищем его больше никто не называл, даже бывшие радастовские шутники. Звали по имени, звали по молвой подаренному громкому титулу, приправленному уважительным и немного тревожащим «господин». А тут еще ружицкий князь, до которого тоже доползли слухи о Златоусте, послал своих рыцарей – почтительных, в сверкающих доспехах, с белыми и красными перьями на шлемах – за известным музыкантом: «Его милость сына женит, господин Гальяш».

Его милость прислал с рыцарями и серебряных дукатов с собственным профилем. Но Гальяш денег не взял, пошел на княжескую свадьбу точно так же, как пошел бы к соседям – просто чтобы нести радость, веселить и молодых, и гостей. В каменном зале, скользя взглядом по княжеским придворным, по серебристо-белой, как лебедь, невесте, по улыбающемуся жениху, Гальяш кое-что припомнил. Поднялась слабой тенью в памяти давняя детская побасенка. Но подробности прежней лжи теперь утопали в водоворотах памяти, да уж больше и не имели никакого значения.

Танцевала невеста-лебедь со своим женихом, танцевали знатные гости, и даже мрачные дружинники, что должны были нести стражу у дверей, и те пританцовывали. Впечатленный князь поднес Гальяшу подарок – золотую шейную гривну, витой обруч с оскаленными медвежьими головами, и с того самого дня Гальяша называли княжеским музыкантом.

Впрочем, он не хотел, чтобы музыку, которая звучит внутри него, запирали в каменных стенах. Поэтому от зубчатых замковых стен уходил в новые странствия. Как и прежде, блуждал по всему княжеству и за его пределами, даря песни и сказки всем, кто в них нуждался, щедро делясь своим даром с другими.

Измеряя бесконечные дороги шагами и днями.

Дни нанизывались, как бусины, ложились, как стежки на полотне. Дороги вились, широко раскидывались бесконечные дали. Дальше, дальше, все время, без остановки – дальше.

В княжеском замке ждала его та, которая полюбила музыку в нем и его – в музыке. Полюбила, едва услышав на одной из ярмарок, и пошла следом, плечом к плечу. Обнимала белыми руками, переписывала, сохраняла его песни и сказки, принесенные из далеких и близких дорог. А во время выступлений среди разодетых княжеских придворных взгляд Гальяша привычно выделял ее светлое, всегда напряженное от радостного волнения лицо – и пел для нее, для нее играл.

Но музыка, как и прежде, неумолимо гнала его вперед, за недостижимым мастерством. Закрывая глаза, он все равно ощущал неизбывный зов странствий, давнюю песню белых камней, которые помнят и слушают, врастая в землю на диких холмах посреди пустошей. Гальяш вспоминал свое давнее обещание – вернуться к ним умелым, настоящим музыкантом. И поэтому уходил – от княжеской милости, от роскоши замка, от тревожных глаз своей молодой жены, от молочного аромата волос первенца. Все равно уходил, размеренно и уверенно шагая вместе со своей музыкой, музыку неся на ладонях, на губах, в россыпи переливающихся, как речные жемчужины, слов.

Иногда у него (с годами все чаще) спрашивали совета касательно мастерства музыканта и поэта. Некоторые, подобострастно заглядывая в глаза, просили послушать и ответить, стоит ли им идти в том мастерстве далее; некоторые, робея и запинаясь, просили направить на пути. Первым он отвечал с неизменной резкостью: если можешь прожить без музыки, без поэзии, то – не твое, не берись. Со вторыми был внимательнее и радовался, если удавалось разглядеть в них эхо давней песни, что звучала вокруг, вилась от зачарованных камней на курганах, связывая дни, годы и столетия.

Редкие ученики иногда по одному, по два отправлялись в странствия с ним и бродили хорошо известными ему дорогами, хотя и видели, и слышали по-своему. Но вместе все особенное, у каждого свое, сливалось в единый прекрасный узор, как отдельные стежки умелой иглы образуют вышивку на полотне.

Стежки дорог складывались в один большой путь и несли Гальяша дальше. Только вот идти становилось все труднее, будто тело понемногу пропиталось тяжестью прожитых лет. Ученики воспитывали своих учеников, сын, к музыке равнодушный, будто глухой, растил своих детей, и только белые руки жены, верно ожидающей из каждого странствия, далекого и близкого, неизменно обнимали зачарованным кругом, хранили и берегли – все дни и годы.

Слава Гальяша, как и сам он, тоже отяжелела от времени. Он, как и прежде, был Златоустом, имя его гремело, песни раскатывались серебряным эхом по всему княжеству, а в одной из бродячих «пещерок» он с удивлением увидел куклу Гальяша. Она танцевала на нитках в расписной дощатой коробочке и хитростью похищала из-под кургана золотую монету – волшебный голос, чарами сотканный талант.

Тогда он усмехнулся: как будто настоящий дар можно украсть!

Но дети, стайкой собравшиеся перед «пещеркой», хлопали в ладоши, волновались и искренне радовались. Потому и он радовался – за малышню.

Слава Златоуста давила, мучила и угнетала, заслоняла, будто золотой истукан, его самого́ – его настоящего. Князя, у которого когда-то играл на свадьбе, Гальяш проводил в последний путь чуть не лучшей своей песней – траурной, как пронзительные окрики чаек над озером, так что плакало вместе с людьми и небо.

А сам он остался – придворный музыкант, княжеский Златоуст, пережиток прежнего века. Словно пережил самого себя.

Чувствуя себя немного лишним при дворе молодого княжича, Гальяш перебрался в светлый просторный дом в Слободе – неподалеку от замка, но все-таки обособленный. Под черепичной крышей здесь было спокойно и тихо. Впрочем, тишину он теперь начал ценить: в сердце, особенно под вечер, оживала и ворочалась холодная игла, так что весь левый бок немел, наливаясь холодом. Мудрые лекари в один голос советовали ему поберечь себя и отказаться от привычных странствий, особенно дальних, советовали покой. И жена долго уговаривала его, заливаясь слезами, заклиная именами всех богов, их послушаться.

Они не понимали, что остановиться было – смерть. Куда страшнее даже, ведь смерть – это тоже странствие, пусть и последнее, путь в неведомую даль. А они требовали неподвижности, бездействия.

Он так долго жил дорогами, что отказаться от них значило отказаться от себя самого.

Жениным слезам Гальяш, правда, уступил. Увидел – будто пелена с глаз спала, – что за последние годы она осунулась, высохла, что косы, которые он так любил, подернулись инеем. Только глаза остались такими же молодыми, ясными и голубыми, как озера, – и ради этих глаз, наполненных слезами, Гальяш покорно обещал: да-да, покой и отдых, отдых и покой.

Она такой покорности от него никак не ожидала, поэтому обрадовалась как ребенок и позволила Гальяшу, как бы в утешение, последнее, прощальное путешествие в Радастово: «Все-таки недалеко».

Госпожи Котюбы, правда, давно не было там: и она, и Лаврень спали вечным сном за деревней, в тени высоких берез. Оставались братья со своими семьями, с внуками и правнуками, оставались бывшие соседи, но, если честно, Гальяшу не терпелось свидеться вовсе не с ними.

Теперь он просто шел по серебряной ниточке давнего обещания, которое влекло за собой, привязывало к песне древних, как эта земля, чар, к каменным коронам угрюмых курганов.

Снова был август, и вековечные дубы в знакомых ему окрестностях были совершенно такие же, как когда-то. И подавали дребезжащие голоса белые козы, и в зеленых холмах кто-то неумело пробовал пастушью дудочку.

Гальяш, в старом своем дорожном плаще, в пыльных тяжелых сапогах, с дудочкой за пазухой, неспешно шагал вперед. Сузив глаза, присматривался к кустарникам, к заросшим густой травой склонам. Лес на горизонте курился синей дымкой, августовское солнце щедро лилось сверху, рассыпалось жирными пятнами по густой душистой зелени. Деловито стрекотали кузнечики, на облитом тенью придорожном валуне расположились маленькие желтоглазые лягушки. Шептал ручей, почти полностью теперь заросший осокой, и сухие камни бывшей переправы проглядывали в высокой траве.

Эти цвета, и звуки, и запахи солнечного августа точно прокладывали путь сквозь время, и Гальяш как бы возвращался назад, к самому себе, мальчику, сбросив тяжкое бремя лет.

Это бремя, правда, исчезать никак не хотело, и пару раз Гальяшу, как ни жгло нетерпение, как ни хотелось двигаться быстрее, приходилось отдыхать у тропы, что карабкалась вверх по заросшему хребту пригорка. Лягушки удивились новому соседству, и одна особенно смелая даже вскочила на носок его сапога. Спрятанный в дубовой листве, выстукивал жучков трудолюбивый дятел. Гальяшу, который все пытался и не мог отдышаться и сидел, далеко вытянув усталые ноги, показалось, будто в кустах рядом мелькнул ярко-рыжий хвост. И сердце пропустило удар, и шевельнулась, ожила ледяная игла за ребрами.

– Чур? – хрипло позвал он.

Но никто не ответил.

Взволнованный, Гальяш торопливо поднялся и двинулся, постукивая дорожным посохом, под прихотливое плетение дубовых ветвей. Шел по тенистой тропинке, что давала прохладу даже в жаркий полдень. За стеной дубов снова заговорила дудочка – беспорядочно, неумело, крикливо.

Запела глухо, как бы издалека или издавна, и погасла.

А за деревьями, за прохладным полумраком ярко и бело блеснули верхушки стоячих камней. Проща, залитая полуденным солнцем, говорила голосами кузнечиков, трепетала, звенела, жила – даром что по линиям и знакам, по спиралям, выбитым в камне, все выше карабкался сухой мох.

Гальяш, держась за сердце, остановился в середине круга. Старые камни окружили его, прислушиваясь, присматриваясь. Без вражды или недовольства, но с ощутимым, почти вещественным ожиданием. С потревоженной шагами травы взвилось целое облако мелких голубых бабочек – и поднялось, и растаяло в горячей полуденной голубизне.

– Вот я и пришел, – хрипло сказал он, прислушиваясь к тишине.

Проща ждала, и Гальяш, выдохнув, осторожно опустил дорожный посох в траву. Туда же обрушился тяжелый, пропыленный множеством дорог плащ. А Гальяш из-за пазухи вытащил почти позабытую в последнее время рябиновую дудочку, нежно притронулся к натруженному за годы дереву. Дудочка привычно отозвалась на его прикосновение, ожила под его дыханием – и запела.

Она пела о странствиях. О далеком морском береге, о нежном голосе прибоя. О снах под покровом пущи, о лесных заветных тропах. О ветре над вересковыми пустошами, о медленном течении могучей реки, что свивает в одно целое все немолчные ручьи, все лесные притоки. О крыльях чаек над башнями суровых замков, о дымах над трубами деревенских хижин с камышовыми крышами.

Она пела о дорогах и о возвращении. Ведь каждая река, как любой путь, имеет свое начало и конец. Упрямые волны реки бегут и бегут навстречу далекому морю, но всегда возвращаются хлесткими ливнями.

Она пела, неся живое дыхание музыканта, и воспоминания, и радости, малые и большие. И наверное, потому сама созданная рябиновой дудочкой музыка радовалась, вспоминала и – жила.

– Неплохо, братишка! – сказали Гальяшу, когда он, как обычно после выступления, опустошенный и ослабевший, словно разбитый на тысячи осколков, дрожащими руками отнял дудочку от губ.

Ирбен стоял в каменном кругу у него за спиной и какое-то время безмолвно слушал, наклонив голову к плечу. Он больше не выглядел подростком – скорее юношей, высоким и гибким, как молодое деревце. Будто не семь десятков, а всего-то семь лет прошло с их последней встречи.

Лицо Ирбена повзрослело, черты стали определеннее, сделались более уверенными, а рыжие волосы теперь были аккуратно собраны на затылке. На темном камзоле слева Гальяшу бросился в глаза металлический блеск пряжки – змей, вцепившийся в собственный хвост. Медный змей, испещренный островерхими рунами, напомнил о детском приключении с глуповатым и хвастливым Змеиным Царем, и Гальяш невольно рассмеялся.

А Ирбен смотрел на него удивленно, словно не вполне узнавал, и над бровью углубилась настороженная морщинка. Под этим внимательным взглядом Гальяш немного опешил и впервые увидел себя со стороны: сгорбленный дрожащий старик со всклокоченными седыми волосами; морщинистое лицо, выцветшие глаза.

Вечно торопясь в неведомую даль, он и не заметил, как состарился.

То ли от тяжелого аромата нагретых солнцем трав, то ли от недавнего усилия у него немного закружилась голова. Гальяш пошатнулся было, схватившись за сердце, но Ирбен, осторожно подхватив под локоть, помог ему сесть и сам опустился рядом.

Помолчали.

– Ты… хорошо играешь, – проговорил Ирбен, тряхнув яшмовой серьгой.

Гальяш, опершись спиной о прохладный камень, фыркнул:

– Неужто? Так же, как ты?

– Иначе, – серьезно ответил Ирбен, пораздумав. – Но – хорошо.

– Задавака, – отмахнулся от него Гальяш.

Ирбен забавно, совсем по-детски наморщил нос и вздохнул. Покосившись, наблюдал, как Гальяш рассматривает собственные руки – с темными пятнами на коже, распухшими суставами, резко обозначенными венами. Высохшие руки старца.

– Сейчас я играю гораздо лучше, – промолвил Гальяш задумчиво, чуть шевеля пальцами, до сих пор, несмотря на возраст, гибкими. – Впрочем, есть еще куда стремиться. Есть… куда идти. Как думаешь?

– Думаю, – откликнулся Ирбен, – что ты пойдешь дальше, чем я.

Пролетел шмель, протянув в горячем воздухе низкую басовитую ноту. Жара лилась с высоты мягкими волнами, и видно было, как на западе край неба постепенно набухает пасмурной синевой – там рождалась гроза. Сырой ветер нес оттуда предчувствие близкой бури. И снова хотелось отправиться в путь, отыскать, поглядеть, измерить грозовую даль, затянутую тучами, собственной меркой. Собственной песней.

Гальяш долго, мутно смотрел на грозовой запад, потом с любопытством взглянул на своего молчаливого собеседника.

– А ты?.. – спросил.

Ирбен вопросительно приподнял бровь, и Гальяш терпеливо, будто ребенку, одному из своих учеников, пояснил:

– А ты что же, не сыграешь для меня? Как нам иначе, по-твоему, разобраться, кто лучше умеет?

Снова загудел шмель – как бы натянулось струной давнее обещание.

– Что ж… – Ирбен упруго поднялся. – Коли на то пошло…

Он сделал шаг к оставленной Гальяшем в траве рябиновой дудочке, заботливо поднял ее, шепнул ей что-то ласковое, погладил. С полупоклоном подал Гальяшу.

– Подхватывай, – попросил. – Эту песню ты, думаю, знаешь.

Блеснула змеиная пряжка, блеснули медью волосы. Ирбен, сосредоточенный и очень спокойный, привычно вытащил из-за пояса дудочку – такую же, как у Гальяша, самую обычную рябиновую дудочку. Посмотрел поверх нее, окинув друга взглядом зеленых глаз, улыбнулся – едва заметно. И заиграл, развертывая музыку – точно полотно с вышивкой.

О ли́се, что повадился на хуторской птичник раз в неделю, не меньше, о мальчике, который выдумывал глупости, лишь бы на него обратили внимание. О странной встрече в темном овраге и о медном колечке – лисином перстеньке. И про обещание вернуться, остаться – хотя бы в песне.

Пальцы Гальяша мягко касались дерева, и его дудочка пела тоже, сплетая свой голос с пением дудочки Ирбена.

Песня и правда была знакомая. Гальяш слышал ее на лесных ночевках, в придорожных трактирах, на шумных базарах и в за́мковых залах. Всюду. Всегда.

Через все дороги, через все годы он нес эту песню с собой, а она нежилась, вызревала, как зерно, внутри.

И теперь – наконец – прозвучала.

Пели две дудочки. Покорные звуки, будто стежки́, складывались в одну большую вышивку. Вспыхивал огненно-рыжий лисий мех, и пел ручей, и бежал, вечно торопясь, белокурый остроносый мальчик, топал тяжелыми сапогами, сжимая волшебный перстенек в руке. Нес с собой музыку, нес сказку.

Сказки ведь чистая правда, пока их рассказывают.

Сказки живы, пока в них верят.

Потом, когда музыка умолкла, когда сказка закончилась, уступив место густой предгрозовой тишине, Ирбен снова присел рядом, плечом к плечу. Гальяш с наслаждением перебирал в памяти жемчужные переливы песни, отзвуки которых мягко звучали, прокатываясь внутри. Он улыбнулся Ирбену с благодарностью.

Легкие детские шаги резво спустились по склону дикого холма: наверное, тот полузабытый мальчик радостно торопился куда-то. Уходил в грозовую даль.

– Неплохо, братишка! – одобрил Гальяш негромко.

И наконец прикрыл усталые глаза.

Об авторе этой книги

Маргарита Юрьевна Латышкевич

Я родилась в Бресте, училась и работала в Минске, сейчас живу в Полоцке. Получается, общее направление – на север.

Магистерскую диссертацию писала по теории литературы, кандидатскую – по фольклористике. Долго работала в своей alma mater (БГУ), в лаборатории белорусского фольклора. Три года была редактором отдела прозы литературного журнала «Маладосць», на портале Национальной библиотеки Беларуси вела авторскую рубрику с рецензиями и книжными обзорами. Подрабатывала журналистом. Я люблю работать со словом. И с книгой.

Публикуюсь лет с тринадцати, а семь лет назад стала членом Союза писателей Беларуси. За это время вышли книги: два сборника поэзии и два – прозы. Писала романы и повести. Стихи, конечно, тоже. Со стихов-то все и началось. Хотя, если подумать, все началось с Толкина. С «Властелина Колец», опубликованного в «Роман-газете» и прочитанного еще в школе. Оттуда, наверное, восхищение перед мифологией и фольклором, перед художественным словом, перед фантазией, создающей новые миры.

Думаю, именно «Властелин Колец» во многом определил мой жизненный путь.

Сюжет повести «Лисиный перстенек» (отчасти) тоже появился благодаря знакомству с Толкином. Во-первых, именно благодаря Профессору я вошла во вкус мифологии, особенно северной, и фольклора (славянского, белорусского). Во-вторых, текст Толкина дал представление о жанре фэнтези. И любовь к образу эльфов, к недосягаемой красоте и загадке.

В 2017 году впервые попробовала написать фэнтези на основе белорусского фольклора. Повесть за повестью, медленно открывая свой собственный мир. Прорисовывая по листочку, по веточке древний дремучий лес, который тянется бесконечно, разрастается внутри тебя.

И я по-настоящему рада поделиться этим миром с читателями.

О художнике этой книги

Михаил Михайлович Салтыков родился в 1956 году в Москве. Окончил художественно-графический факультет Московского государственного педагогического института им. В. И. Ленина.

В 1980–1990 годах работал художественным редактором, а затем главным художником издательства «Малыш». Член Московского союза художников.

На счету Михаила Салтыкова иллюстрации к нескольким десяткам книг разных авторов, русских и зарубежных, детских и взрослых, классиков и наших современников. Среди них Михаил Булгаков и Михаил Зощенко, Степан Писахов и Владимир Маяковский, Даниил Хармс и Николай Носов, Артур Конан Дойл и Астрид Линдгрен.

В настоящее время Михаил Салтыков работает старшим художественным редактором редакции «Малыш» издательства АСТ.

Примечания

1

С в и́ т к а – разновидность кафтана, часть традиционного наряда белорусов (устар.).

Content

Маргарита Юрьевна Латышкевич
Лисиный перстенек

О Конкурсе

Лисиный перстенек

Об авторе этой книги

О художнике этой книги

Примечания