Господин следователь. Книга девятая.

Пролог

— Пришел в сознание — уже хорошо, — услышал я голос доктора, так похожего на Абрютина.

И что, долго он мне повторять станет? Сам знаю, что хорошо. Лежал я в коме три года, словно кабачок на грядке, теперь начинаю приходить в себя и вновь становиться человеком. А ведь такая интересная жизнь была! Захолустный Череповец и я, с орденом святого Владимира. Делом интересным занимался. Расследовал уголовные дела. Невеста, похожая на мою Ленку.

При мысли о Ленке стало муторно на душе. Бросила, значит, меня.Но эта девочка — юная врачиха, похожая на Аньку, сказала, что она два года навещала жениха, впавшего в кому. С точки зрения здравого смысла — она права. Время уходит, а выйдет ли из комы жених, неизвестно. Понять-то можно, но все равно, обидно.

— Иван, ты глаза-то не закрывай. Моргни.

Ну, раз так хочется доктору — моргну. Да, а почему я опять Иван? Только что Дмитрием был.

Открыв глаза увидел обеспокоенный взгляд. И это оказался не взгляд моего лечащего врача (или, кто он там?), а моего друга. Врачи, разумеется, умеют смотреть в глаза пациентов с сочувствием, но это профессиональное сочувствие, а здесь настоящее. Родное, можно сказать. Точно, надворный советник Абрютин. Вряд ли врач в больнице нацепил на себя старинный мундир, да еще и ордена с медалями.

Так что, не умчался я в свой 21 век? Выходит, что и нет. Не знаю, хорошо это или плохо. Потом подумаю.

— Дозвольте, ваше высокоблагородие? — спросил чей-то голос. Кажется, здешнего урядника Серафима Макаровича — Я в госпитале лежал, а потом при нем же в санитарах полгода служил.

Меня приподняли и усадили, прислонив к какому-то бревну. Кто-то что-то задел и мне опять стало больно. Не так, чтобы терять сознание, но чувствительно.

Я зашипел, стараясь удержать в себе нехорошие слова.

— Вы, ваше высокоблагородие, ругайтесь, — посоветовал урядник, ощупывавший мою руку. — Ругайтесь, вам легше станет.

— В следующий раз, — пообещал я.

— Типун тебе на язык, — с серьезным видом сказал Абрютин. — Ты лучше сейчас ругайся, чтобы следующего раза не было.

— Рука задета, а кость нет. Мякоть. — доложил урядник.

— Мякоть — это ничего, — утешил меня исправник, потом встревожился. — А пуля где? В груди? А почему крови нет?

— Никак нет, в крест попала. Сейчас руку перевяжу.

В крест? В смысле — в орден? Или в нательный? Если в нательный, так она мне его внутрь вдавила.

Услышав, что пуля все-таки не во мне, стало легче. Вот, что доброе слово-то делает! Скосив глаз на свой левый бок, заметил, что мой орден слегка покорежен, сдвинул его и увидел дырку в мундире. Осторожно, опасаясь, что сейчас ткну в рану, просунул руку за борт сюртука, пощупал… Ну ё-моё!

Я вытащил на свет божий отцовские часы. В крышке вмятина, в которой застряла…пуля. Зачем-то потряс. Услышал, что внутри все звенит. Не иначе — разбитое стеклышко и детали. Мать твою-перемать!

Похоже, выматерился вслух.

— Иван, ты чего? — не понял вначале исправник. Увидев мою утрату, выдохнул: — Ну, Ваня, сам не представляешь, как тебе повезло! Он же с трех саженей стрелял. Верно, порох подмоченный был, а иначе бы насквозь прошибло.

— Ага, повезло, — пробурчал я. — Этот гад отцовский подарок загубил. А где, кстати, беглец?

— Так вон он лежит, — кивнул Абрютин. — Слышишь, как воет?

Я приподнял голову и увидел, что на земле, лицом вниз лежит связанный за локти Опарышев. Он и на самом деле выл, как голодная собака.

— Никак спятил? — предположил урядник.

Кто его знает? Может, и на самом деле спятил, а может и нет. Но, вероятней всего, сошел с ума. В здравом уме еще никто не пытался убить исправника.

Рука болела, а заодно и грудь. А еще слегка побаливала голова. Хотя, какая связь головы и туловища с рукой?

Интересно, сломанные ребра есть или нет? Вздохнув поглубже, попытался определить самостоятельно. Кажется, если имеются сломанные ребра, должен быть кашель с кровью. Или необязательно с кровью? Надо бы флюорографию сделать, тогда точно определят. Где у нас рентген есть поблизости?

Ага, рентген тебе… До изобретения рентгена еще несколько лет, а до внедрения рентгеновских аппаратов лет тридцать, а то и больше. А вот остался бы в больнице из 21 века, так и рентген бы сделали, и УЗИ, и томографию мозга. Мозг, вроде, не поврежден, но кто его знает?

— Сейчас мы тебя к старосте отвезем, — пообещал Абрютин. — В Ольхове земская больница есть, а за врачом я уже послал.

Закряхтев, как старый старик, опираясь на Василия, я встал. Вроде и ничего, ноги держат. Как сумев, под ручку (правую) с Василием Яковлечивем, доковылял до нашего тарантаса. Опять-таки, с чужой помощью взгромоздился на сиденье. А вроде и ничего. Все, конечно, болит, но терпимо. Не тошнит, значит, мозги на месте, голова не кружится.

— На, хлебни, — протянул мне исправник фляжку. — Только не увлекайся.

Фляжка-то урядника. Увлекаться не стану, но глотну.

О, тепленькая пошла. В том смысле — что на душе потеплело и в башку стукнуло. Захотелось еще, но лучше не стоит. Возвращая емкость исправнику, предложил:

— Так может, сразу до Череповца? Уж, как-нибудь за четыре часа доедем, а там кому-нибудь и сдамся. Пусть даже Федышинскому, если он руки помоет.

Отставной статский советник неплохо управлялся с лечением в Паче. Помню, как он пользовал мальчишку, напоровшегося на зубья бороны. Авось, раненую руку мне не отрежет.

— Нет, дружище, — покачал головой исправник. — Тебе день-другой отлежаться нужно. И не доедем мы за четыре часа. Шесть клади, а то и больше. Я сегодня Смирнова с урядником в Череповец отправлю — пусть они дезертира в каталажку везут, а сам с тобой побуду. И тебе веселее, и мне спокойнее.

Глава 1

Завтрак с исправником

Меня определили в дом старосты, уложили на лавку в горнице. Я бы и сам лег, но все старались облегчить страдания раненого. Привели, так сказать, двери передо мной открывали. Дай полицейским волю, они бы меня на руках внесли. А я, вроде бы, уже и оклемался. Рана, конечно, зудит, грудь побаливает, но все терпимо. Иной раз, после тренировок и хуже было. Пропустишь удар в грудь — болит так, словно тебя пьяный мерин лягнул.

Неудобно, что из-за меня тут все прыгают. Эх, не люблю я повышенного внимания к своей персоне. К счастью, у полицейских есть и другие дела — надо беглого солдатика в город отправлять, поэтому меня на какое-то время оставили в покое.

— Полежишь один? — поинтересовался исправник. — Мне надо городовым распоряжения отдать.

Пусть идет, он мне страдания не облегчит, а на нервы покапает. По ошибке махнул исправнику левой рукой, сразу же отдавшей болью, но перетерпел.

Что тут сказать? Лопухнулись изрядно, не подумав, что дезертир и на самом деле выстрелит. Насколько помню, в полицейских без колебаний стреляли либо кавказцы, либо поляки, а нашенские относились к «фараонам» с толикой уважения. А стали палить в человека в мундире только во время Первой русской революции, когда резко упал авторитет всей государственной власти. А сейчас парень шмальнул либо с большого испуга, либо он элементарно сбрендил.

Кстати, откуда ружье взялось? Но это потом.

Что хорошо, так это то, что мой печальный пример может поспособствовать уроку иным и прочим — не выбросил злоумышленник оружие, следует палить в него со всех стволов сразу, не задумываясь — вскинет он ружье или нет. Впрочем, от всего на свете не застрахуешься.

Я лежал, смотрел в потолок (хорошие у старосты доски — ни единого сучка!) и думал — что же мне делать до завтра? Скучно. Лучше бы меня в дом учительницы отвезли — у той книги есть, авось, отыскал бы что-то нечитанное, выпросил бы, да и поговорить можно с умным человеком.

Профессиональную медицинскую помощь мне оказывал не земский врач, оказавшийся в «нетях», а здешняя акушерка Алевтина Титовна — крайне неразговорчивая особа. Я попытался разузнать — как у нее дела, нравится ли профессия, много ли рожениц в волости, но натыкался на стену молчания. В лучшем случае докторша пожимала плечами и хмыкала. Даже упоминание о том, что я знаком с самим Бородиным не развязало ей язык. Она лишь кивнула, подтвердив, что училась на Высших врачебных женских курсах, но беседу не поддержала. Кто знает, возможно, Александр Порфирьевич ей зачет по химии не поставил или экзамен заставил пересдавать?

Но зато дело свое женщина знала. Что меня умилило и расположило к докторше, так это то, что она сразу потребовала у хозяина горячей воды и отправилась мыть руки. А мыло у нее оказалось с собой!

Вытащила из раны какие-то нитки, обработала карболкой, стянула края и наложила чистую повязку. Закончив, сказала:

— Повязку поменяете завтра или послезавтра. Найдется кому?

Я посмотрел на Абрютина, тот кивнул и ответил вместо меня:

— Найдется.

— Если загноится или начнется воспаление — посылайте за доктором.

— В город когда можно ехать? — спросил я.

— Завтра и можно, — сообщила докторша, подтвердив слова исправника. — Опасности никакой нет, доедете. Сегодня лучше немного полежать, а завтра уже все можно. Но по прибытию рекомендую вам на неделю постельный режим. Если сомневаетесь в моей компетентности, пусть раненого осмотрит Михаил Терентьевич.

Ишь, наш внештатный патологоанатом и в уезде пользуется известностью и авторитетом. Впрочем, ничего удивительного. Врачей с армейским опытом в нашем уезде не завались — не исключено, что только один и, было бы странно, если бы коллеги не знали Федышинского.

Я заверил, что нисколько не сомневаюсь в профессионализме женщины, пусть она и именуется акушеркой. Да мне и без разницы половая принадлежность лечащего врача, лишь бы толк был.

Провожая докторшу, Абрютин церемонно раскланялся и осторожно вручил ей какую-то денежку.На поклон она не ответила, но бумажку взяла. Уже хорошо. А вообще, Ольховская волость меня порадовала. Столкнулся сразу с двумя женщинами и обе профессионалы высокого класса.

Закрыв дверь за акушеркой, господин надворный советник уселся на лавку, напротив меня.

— Иван, а ведь я жизнью тебе обязан, — сказал Абрютин.

Ну, началось! Чего я больше всего боялся — так это выяснения отношений и изъявления благодарности. Надо бы как-то все обернуть в шутку. Не знаю как — Василий человек серьезный. Придется импровизировать.

— Ну вот, а я думал — ты мне сейчас выволочку устроишь, а ты какую-то ерунду несешь.

— Выволочку-то за что? — удивился Василий.

— Так за то, что ваш приказ не выполнил, господин полковник, — пояснил я, повышая Абрютина в чине. — Сам же велел — дескать, если злоумышленник ружье вскинет, падать на землю.

— Если бы ты мой приказ исполнил, я бы сам на твоем месте лежал. Ладно, если живой, а мог бы и покойником быть, — заметил исправник. — Так что, про спасение — это не ерунда, а совершенно серьезно.

— Все могло быть, — философски заметил я. — А я не тебе жизнь спасал, а себе ее облегчить хотел.

— В каком смысле — себе жизнь облегчить хотел? — нахмурился исправник.

— Василий, я не о тебе в тот момент думал, а о себе, — сообщил я и принялся рассуждать: — Сам посуди — ухлопал бы тебя дезертир, пришлось бы твое бренное тело в город вести, отписываться — как такое случилось? Перед Верой Львовной неудобно, перед сыном твоим. А еще похороны тебе с воинскими почестями положены. Или нет?

Абрютин только пожал плечами. Даже если положено на могиле отставного офицера залп давать, то где мы солдат отыщем? А коли городовые начнут из револьверов палить — несолидно.

— Ладно, похоронами твоими Щука бы стал заниматься, он должен правила знать. Меня иное волнует. Верочка бы жуть, как расстроилась, а ты же знаешь, что я ее очень люблю и уважаю. Нельзя замечательным женщинам переживать из-за такой ерунды, как смерть любимого мужа. Цвет лица портится, морщины лишние появляются. Опять-таки — у тебя сын растет, его на ноги ставить надо. Пенсию за тебя неплохую назначат, но все равно, парню без отца будет плохо. Мне Яшку воспитывать лень, пришлось бы Верочку срочно замуж выдавать. И где мужа ей отыскать? Чтобы и человек был неплохой, вроде тебя, да и чин нужен не меньше коллежского асессора, чтобы жалованье приличное было. Яшке, допустим, пенсию за тебя выплачивать станут, а вдове, если она опять замуж выйдет, уже нет. Так что, живи, Василий Яковлевич, жену радуй и сына взращивай. Видишь, никакого подвига с моей стороны, только голый практицизм и эгоизм.

— Балабол ты, Ваня, — вздохнул Василий.

Я тоже вздохнул в ответ:

— Василий, да не балабол я. Просто, очень боюсь, что ты теперь виноватым себя считаешь — мол, пуля в меня летела, да Ванька ее грудью встретил! Плюнь и забудь.

— А ты бы забыл?

— Василий, не забыл бы. Но я и другое не забыл — то, как вы с Верой мне помочь хотели, узнав, что государь на меня гневается — чуть ли не дом собирались продать.

— Ну, ты сравнил, — фыркнул исправник. — Чем я рисковал, кроме денег да своего имущества? Ничем. Даже репутацией своей не рисковал. А ты свой лоб за меня подставил.

Хотел назвать друга Васей, не получилось. Все-таки, Абрютин меня постарше. И здесь лет на четырнадцать, а там — вообще на сто с лишним. Да и по жизненному опыту тоже.

— Василий, все в этой жизни бывает. Ну, случилось и случилось, бутылочку как-нибудь разопьем, песню споем, да и все. Ты меня в гости пригласишь, Вера пирог испечет, в щечки меня расцелует — если ты не приревнуешь, конечно, а что еще? Может, и ты меня как-нибудь да спасешь, кто знает? Хотя… Лучше бы тебе меня не спасать. Нечасто такие случаи бывают, чтобы в полицейского стреляли, а уж в исправника — тем более. Порадуемся, что порох отсырел и ружье охотничьим оказалось. Скажи-ка лучше — дезертира в город отправил?

— Отправил, — кивнул Абрютин. — Смирнов с ним за конвоира. Знаешь, — невесело хохотнул исправник, — когда отправляли, полдеревни на проводы сбежалось. Бабы ревут, узелочки ему суют — бедненький ты наш, страдалец невинный, мужики, вроде бы, втихаря, бутылки на телегу засовывают, в сено прячут.

Вот это я себе хорошо представляю. Любят у нас жалеть сирых да убогих, особенно арестантов. И пофиг всем, что парень из армии дезертировал, да еще и человека подстрелил. Умолчу про то, что человек был при исполнении служебных обязанностей. Это не столь важно.

«Хлебом кормили крестьянки меня, парни снабжали махоркой!»

А кто-нибудь задавался вопросом — а кого вы хлебом кормили? Скорее всего — насильника и убийцу, сбежавшего из Акатуя. Или у нас все каторжники изначально считаются невинными? Я, за свою небольшую практику в этом мире уже понял, что на самом-то деле на каторжные работы отправляют нечасто, а кого отправляют — те этого заслуживают. Вон, как мещанин Кошельков, что вместе с напарником убил и ограбил несколько постояльцев. А ведь в будущем и он станет считаться борцом с царизмом. Грабил и убивал он богатых, тем самым пытаясь восстановить социальную справедливость.

— Отец Опарышева со своим братом сцепились. Митрофан братцу в морду — мол, сына выдал, а Евдоким тому в ответ плюху — дескать, змею подколодную вырастил, а не сына. Из-за него на всех Опарышевых пятно легло.

— Они теперь на всю жизнь врагами станут, — заметил я.

— Станут, — согласился Абрютин. — У каждого своя правда.

Мы с Василием не стали обсуждать — чья правда правдивей. Отца, который приютил сына и не захотел выдавать полиции, или дяди, который сдал племянника властям. Как следователь, я целиком и полностью одобряю действия Ефрема, проявившего э-э… а что он такое проявил? Не то бдительность, не то высокий уровень гражданственности и законопослушания. А чисто по-человечески считаю дядюшку сволочью.

А ведь Митрофан, как я понимаю, сам был не против, чтобы сыночек ушел. Или, чтобы его вернули в армию, но стеснялся выдавать сына. Зато он теперь чистенький, а брат мерзавец и доносчик.

Спал не слишком хорошо, потому что мешало все: и ноющая рука, и зашибленная грудь, а еще жесткая лавка. Заснул лишь к утру, но за ночь с лавки ни разу не навернулся.

Выяснилось, что левая рука, хотя и побаливает, но слушается. А как бы я с одной-то рукой умывался, не говоря уже о такой сложной процедуре, как натягивание штанов? Про все остальное умолчу.

Главное, что хуже не стало, голова не болит, вставать и ходить могу. А то, что на левой части груди багровел синяк — это ерунда. Синяки имеют обыкновение сходить, пусть и не сразу.

Значит, можно ехать в славный город Череповец. Вот только, сначала позавтракаем.

— Василий, хозяин меня загубить решил? — поинтересовался я, ковыряясь в миске с запаренными отрубями, залитыми молоком.

Чем-то они напоминают мюсли, которые любила употреблять на завтрак моя бывшая девушка, а я понять не мог — чего хорошего находят люди в такой гадости? Но мюсли, хотя бы есть можно, а это?

Но исправник, перед которым стояла точно такая же миска, меня не поддержал.

— Как у нас говорят — ешь, да не блей, — сурово ответил Абрютин, деловито вылавливая из молока какую-то отрубину (как будет отрубь в единственном числе?). — Андриану я велел завтрак сготовить, чтобы раненому было полезно. Видишь, я тоже мучаюсь?

Плохо, что исправник не мой подчиненный — уволил бы надворного советника на хрен. А то, что Василий мучается, так это он сам виноват. Заказал бы на завтрак что-то съедобное — лучше всего яичницу с салом.

Ситуацию улучшило появление на столе чая и хлеба с маслом. Все-таки, это больше напоминало завтрак. Я и сам в прежние времена ограничивался бутербродом с чаем или кофе, а завтракал на третьей перемене.

Супруга старосты — пухлая немолодая матрона, поглядывая на меня с сочувствием, принялась намазывать масло на мой кусок.

— Да я бы и сам, — застеснялся я.

— Ничего-ничего, — отозвалась женщина, подсовывая мне здоровенный бутерброд. Погладив меня по спине, вздохнула: — Бедненький вы наш…

С этими словами жена старосты вышла, оставив нас вдвоем.

— Вишь, я еще и бедненький, — хмыкнул я.

— Это учительница постаралась, у которой ты с лавки падал, — усмехнулся исправник.

— А что, уже и про это знают? — обреченно спросил я.

— А ты как думаешь? Зоя Владимировна вчера весь вечер тут околачивалась, обстоятельства выясняла. Говорит — следователь, хоть и молодой, но очень душевный человек, добрый. И душу простой учительницы понимает, что очень странно. Плохо только, что на лавках спать не умеет — все время падает. Плохо будет, если помрет. Переживала и за тебя, и за своего ученика. Шуганул бы — так она тут человек авторитетный, ей здесь деток учить.

Вот так всегда. Случится какая-нибудь глупость или казус — все про то помнят. Но это не только здесь, но и в моем мире. Тут я абсолютно бессилен что-то исправить или изменить. Лучший способ — не обращать внимания или, делать вид, что тебя это не касается.

— Василий, тебе еще рапорт губернатору придется писать? — спросил я, переходя к самому неприятному моменту разговора. — Может, доложишь ему о поимке дезертира, а про мое ранение не станешь упоминать? Меня здесь вообще не было.

— Ща-аз, — отозвался Абрютин с такой интонацией, что я перепугался.

— Вася, ты чего? — робко спросил я, забывая, что не умею обращаться к старшим товарищам по уменьшительному имени. Оказывается — еще как умею.

— Это Ваня, я тебя копирую, — отозвался Его высокоблагородие. Довольный произведенным эффектом, господин исправник спросил: — Похоже получилось?

— Не то слово! Неужели я так противно выражаюсь? — удивился я.

— О, Иван Александрович, у тебя еще противнее получается. Просто ты себя со стороны не слышишь. Иной раз слышу от тебя какое-нибудь словечко — думаю, запустил бы чем-нибудь.

Вишь. Оказывается, не только простых городовых, но самого Абрютина плохому научил. А тот, между тем, продолжил:

— Никак не получится скрыть. Сам знаешь — ежели, сам я губернатору рапорт не подам, другие найдутся. К тому же — а как ты Лентовскому объяснять станешь свое ранение? Допустим, Николай Викентьевич тебя ценит, все разъяснишь ему на словах. Недельку-другую он своей властью тебе дома подержит, с выплатой жалованья. Но над Его Превосходительством еще Судебная палата есть, а ее не только Председатель суда информирует, но и иные лица. Товарищи председателя тоже отчеты сдают.

Я слегка загрустил. Исправник напишет рапорт в Новгород, оттуда отравят докладную в Санкт-Петербург, в министерство внутренних дел, а копия, ко всему прочему, окажется на столе у государя. Выходит, сам я того не ведая, опять привлек к себе лишнее внимание.

— Тогда хотя бы не пиши про очередное геройство господина следователя. Пусть все случайно получилось, — попросил я.

— А вот тут, Иван Александрович, позволь мне решать, — строго заметил начальник уезда. — Случайности никакой не было, а господин следователь спас жизнь исправнику. Сам понимаешь, о таком умалчивать нельзя.

Эх, Василий. Вечно ты в благородство играешь.

— Тогда хотя бы укажи, что в данном случае я выступал в роли исполняющего некоторые обязанности помощника окружного прокурора. Присматривал, скажем так, за соблюдением законности со стороны полицейских во время задержания дезертира. Иначе спросят — а на кой-черт следователь увязался вместе с исправником и городовыми, если открытого уголовного дела нет?

— Иван, вот ты сам такой рапорт и составь. Тебе все равно придется перед Лентовским отписываться. А так ты уважение губернатору выкажешь.

— Ага, — кивнул я, вздыхая. С надеждой посмотрев на исправника, спросил: — Ты мне содержание продиктуешь? Если сам начну писать — все слишком заумно получится. А нужно, чтобы четко и ясно.

Разумеется, я и сам способен на такой подвиг, как написание рапорта, но он у меня получится в духе школьного сочинения — как я съездил в деревню. Пусть уж лучше опытный человек подскажет. Тем паче, что мне нужно так написать, чтобы и самому дураком не выглядеть, и Абрютина не подвести.

— Я нашему канцеляристу черновичок составлю, он от твоего имени изложит, а ты подпишешь, — успокоил меня Василий Яковлевич.

— Василий, а ружье у Опарышева откуда? — поинтересовался я.

— Сам беглец не в состоянии отвечать. Отец говорит — сын с ружьем пришел. Вроде, украл по дороге. Ружье старое, охотничье. Я смотрел — ствол ржа поела, замок болтается. Как оно в руках-то не взорвалось?

Получается, меня подстрелили из старого кремневого ружья? Позор джунглям. Но если бы Опарышев прихватил «крынку» или берданку, пришлось бы хуже. Порадуемся тому, что имеем.

— Как хорошо, что не мне это дело вести, — заметил я. — Иначе, пришлось бы разбираться — где дезертир ружье украл, запросы рассылать, выяснять — не было ли грабежей или убийств во время его путешествия домой? А теперь пусть этим военный следователь озаботится.

Василий Яковлевич посмотрел на меня иронично и, вроде бы, улыбнулся одними глазами. Вслух ничего не сказал, но я все понял. Военный следователь такой ерундой заморачиваться не станет. Он попросту допросит Опарышева, выяснит причину побега, обстоятельства, способствующие оставлению нижним чином воинской части — видел ли часового, как именно убегал — после отбоя через забор сиганул или во время хозяйственных работ? Не было ли сообщника? По какой дороге бежал? А потом передаст протокол допроса своему прокурору. Если всплывет информация о преступлениях, совершенных беглецом в отношении гражданских лиц, то военные отправят соответствующую бумагу в соответствующее учреждение, чиновнику для таких поручений. Я даже знаю фамилию чиновника, которому перешлют сообщение — коллежский регистратор Корзинкин.

Глава 2

Не то гурии, не то фурии

Снаружи раздалось лошадиное ржание, шелест колес и перестук копыт.

— Что-то Савушкин рановато прибыл, — нахмурился Абрютин. — Я ему приказал к десяти часам подъезжать, а пока еще девять. Придется шею намылить.

Характерно, что исправник определил время, не глядя на часы. Что ж, коли экипаж подан, нужно собираться. Сюртук мне нынче не надеть — в рукав не влезу, да он и выглядит не слишком презентабельно — дыра, весь в крови. Можно потом отстирать, заштопать, но лучше выкинуть. Или перевести в «подменку». Штаны для черной работы у меня есть, теперь сюртук имеется. Ладно, что отыскалась нижняя рубаха на смену — та самая, в которой я ходил к «капищу», а потом сушил у печки учительницы. Еще шинель с собой, у нее рукава пошире. Как-нибудь да доеду до города.

А в сенях, между тем, раздались женские голоса, цокот каблучков. Мы с Василием переглянулись. Неужели?

А в избу влетели две барышни…

— Ваня!

— Ванечка!

Девчонки подбежали ко мне и принялись целовать в обе щеки. Но Анька чмокнула один раз и отступила, а вот Леночка не останавливалась — даже в губы поцеловала, чем привела в смущение и меня, и Абрютина. Но невесте можно.

— Лена, ты осторожнее, — зашипела Анька, слегка отстраняя свою учительницу, которая в запале едва не дернула меня за раненую руку.

Вот, Елена Георгиевна для бывшей кухарки уже и Леной стала, да еще и прилюдно. Придется выговор сделать.

— Ванечка, прости… — расстроилась Лена, смущаясь и опять принимаясь меня целовать.

Василий Яковлевич смутился окончательно и, подхватив под руку Аньку, собрался ретироваться, но наткнулся еще на одного гостя.

— А где умирающий? — зычно спросил Федышинский. — Ни гроба не вижу, ни савана.

Обе барышни мгновенно ощетинились.

— Михаил Терентьевич, сколько вас можно просить, чтобы не повторяли глупые шутки? — нервно спросила Лена.

— Вот именно, — поддакнула Аня, выискивая что-то взглядом. Уж не ухват ли?

— А кто поднял спозаранку старого и больного человека? — хмыкнул Федышинский. — Кто кричал — мол, Михаил Терентьевич, собирайтесь, там нашего Ванечку убили? Если убили, то куда спешить? Не помню, чтобы покойники от лекарей убегали. Живые — было дело. И Ванечка ваш — живехонек и здоровехонек.

— Да, милые барышни, а что вас сюда привело? — спохватился-таки господин исправник, вспомнив, что он здесь самый главный и ему полагается все знать. Особенно, про утечку информации из его ведомства. Велено же было Смирнову не болтать.

Девчонки переглянулись, а Лена кивнула:

— Аня, рассказывай.

— Батька ко мне чуть ли не в полночь прибежал, — начала излагать Анька. — Говорит — работу поздно закончил, шел мимо полицейского участка. А там мужик знакомый из Избищ матерится — мол, дезертира привез, а обратно в ночь ехать не хочется, придется на ночлег становиться. И кабак закрыт, выпить негде. Батька-то у меня добрый, да и мужика знает — тот уголь иной раз привозит, говорит — раз так, то пойдем ко мне, заночуешь. Спрашивает — а что за дезертир? А тот ему — так Петька Опарышев из армии сбег, в старой бане прятался, а когда ловили, так он в вашего следователя из ружья и пальнул. Так пальнул, что прямо в грудь и попал, крест вдавил. В дом старосты отвезли. Ежели до завтра доживет, то хорошо, а нет — дай бог ему царствия небесного. Следователь-то молодой еще, говорят, что человек он хороший, за справедливость стоял, но господь-то таких к себе сразу и прибирает. Батька спрашивает — а доктор у вас есть? Или фельдшер? А тот — мол, доктор один, на две больницы, фершал редко трезвым бывает, в Ольхове акушерка есть, которая у баб роды принимает. Дурак Петька, добром бы сдался, так только тюрьма, а теперь его и повесить могут — следователь-то и сам не прост, а еще отец у него целым министром служит. Батька, как услышал, сразу ко мне. Меня поднял, потом в земскую больницу побежал, а там, по ночному времени, никого и нет. Я переполошилась, побежала к дяде Антону. А тот — сам, дескать, толком не знаю. Дезертира да, привезли, городовой Смирнов сказал — мол, Иван Александрович в руку ранен и в грудь. Вроде, ничего страшного. Отлежится, сам и приедет. А я думаю — как же ничего страшного, если в грудь? Тут я к Лене, то есть, к Елене Георгиевне, побежала. Бегу, а она уже сама навстречу.

Аня замолкла и кивнула подружке:

— Лена, давай, теперь ты.

— А меня с тетей Дуняша напугала — горничная, — начала свой рассказ Леночка. — Она у нас в доме с утра и до вечера служит, а ночевать домой ходит, к родителям. А ее родители в Благовещенском соборе прислуживают — воск из подсвечников выскребают, полы моют, дорожки вокруг храма чистят. Вот, стало быть, Дуняша домой пришла, а родители ей — осталась твоя хозяйка без жениха, насмерть убили.

Леночка сделала паузу, искоса посмотрела на меня, потом продолжила:

— Дуняша нашего Ивана Александровича очень любит — он ей конфетки дарил, она его песни слушала — всегда плакала. А тут, такое дело — убили! И сведения, со слов родителей, верные: просвирня в соборе соседке городового Смирнова сватьей приходится, а жене Смирнов сам рассказал. Дескать, дело так было — полиция в Выксе разбойников ловила. Мол — целая банда была, человек двадцать, грабили, убивали, коней крали и цыганам сводили. А полицейских всего четверо, вместе с исправником, а с ними следователь. Но все равно, молодцы — загнали разбойников в лес, потом перестрелка была. Всех убили, одного живым взяли, в город привезли. А вот Ивана Александровича не уберегли. А следователь-то герой. Атаман шайки чуть было всех не порешил — силач был, так Иван Александрович его поленом огрел. Но последний из разбойников выстрелить успел и, прямо в грудь попал.

При слове полено я чуть не заплакал. Ну далась же черепанам это полено!

Нет, я допускал, что задержание дезертира и мое ранение обрастет слухами и домыслами, но, чтобы с такой фантазией? Что любопытно — в том варианте, который изложил мужик-возчик Анькиному отцу, еще можно отыскать истину, а вот дальнейшее повествование — голимый фольклор.

Еще поразила скорость распространения слухов. Смирнов привез беглого Петьку Опарышева вчера. Вряд ли они приехали в Череповец раньше шести часов вечера. А тут — бац, уже все знают, да еще с такими подробностями! Может, вместо того, чтобы воровать чужие книги, начать сочинять «Сказания о доблестном следователе Чернавском»?

Леночка Бравлина, посмотрела на меня карими глазками и закончила:

— Я к Ане побежала, а та сама мне навстречу бежит. Мы вначале к Ивану Андреевичу, за коляской и кучером, а потом к Михаилу Терентьевичу. Разбудили его, а как рассветать стало, так и выехали.

— Михаил Терентьевич ехать не хотел, — наябедничала Анька. — Говорил — мол, ерунда все, напридумывали. Если бы что-то случилось, так ко мне бы городовой к первому и прибежал — дескать, следователя надо заштопать.

Тут подал голос и сам эскулап. Федышинский, ни капельки не смутившийся Анькиными словами, строго сказал:

— Давайте-ка милые барышни, а еще и господин исправник — идите-ка все отсюда. Уж коли я приехал, то надо раненого осмотреть. А вас здесь слишком много, чтобы работать. Брысь!

Боже ты мой! Две девчонки подняли на уши и городского голову, и старого лекаря. Мне даже стыдно стало, что я тут живой-здоровый. А еще — в нижней рубахе. Впрочем, Анька меня не раз видела в неглиже, да и Леночка тоже. Правда, только один раз.

— Михаил Терентьевич, может, мы с вами лучше в горницу пойдем? — предложил я. — Там вам спокойнее будет. А господин исправник барышням пока ситуацию разъяснит.

Оставив бедного Василия объяснять и рассказывать девчонкам обстоятельства ранения следователя, мы удалились в горницу. Федышинский, разумеется, даже руки не соизволил помыть, а только кивнул.

— Рубаху снимайте.

Я немного покряхтел — все-таки, рука ранена, а лекарь даже не подумал помочь, но сумел снять с себя нательную рубашку. Чего ж она тесная-то такая? Когда надевал, было легче.

Пока разоблачался, лекарь ворчал:

— Услышал, что Чернавского застрелили — уж как я обрадовался, вы себе даже не представляете! Прямо-таки, боженька босичком по душе прошел. У меня такое бывает, когда с похмелья первую рюмочку примешь! Подумал — есть ведь еще в жизни счастье! Да, погорюем немножко, поплачем — как же без этого? Зато потом мы вас похороним, ежели, разумеется, папенька с маменькой не захотят ваше тело в Новгород отвезти, да на родовом кладбище схоронить. Есть у вас родовое кладбище? (А кто его знает? Должно быть, но оказии не было навестить могилы предков.) А у нас, я вам сам и местечко присмотрю, такое, чтобы не сыро было, и червячков поменьше. Но они все равно до вас доберутся — поверьте старому цинику. Похороним, отпразднуем… Кхе… Хотел сказать — помянем господина следователя. Зато потом настанет тишь да гладь, да божья благодать. И убийц у нас не будет, и работы старику меньше.

— Надеюсь, вы свои шуточки при барышнях не говорили? — поинтересовался я. — Я-то уже привык к вашему черному юмору, а ведь кто-то может и не понять. Огреет вас чем-нибудь тяжелым, а мне потом дело расследовать.

— Хм… — ответил лекарь, уходя от прямого ответа, потом принялся меня осматривать и ощупывать:

— Синяк имеется, но синяк, юноша, это ерунда, переломов, на первый взгляд, нет, ребра в порядке. Когда дышите, болей нет? Кровью плюетесь? Ну-ка, вздохните поглубже.

Я задышал, а доктор побарабанил пальцами по моей груди.

— Как я и думал — ребра не сломаны. Наличествует ушиб. Встряска, конечно, сильная для организма, но он у вас молодой, так что, ничего страшного. К старости, разумеется, все скажется, но вам до старости еще далеко, — вынес доктор вердикт. — Опасаюсь, что вы, с вашим темпераментом, все равно до старости не доживете, так что, все просто отлично.

— Да, господин Парацельс, умеете вы утешать, — заметил я.

— Так к чему мне вас утешать? — усмехнулся доктор. — Вы человек умный, порой даже слишком, сами все понимаете. Кто же вас заставляет то голову под полено совать, а то и грудь под пулю? Вот, если, лет через тридцать-сорок — если доживете, когда у вас начнет болеть позвоночник, а вы станете грешить на сердце или кишечник — имейте в виду, что это вам привет из вашего бурного прошлого. Позвоночник даст знать, ребра.

Чуть было не брякнул, что будет у меня остеохондроз позвоночника, но не уверен, что нынче имеется такой термин. А коли нет термина, так и заболевания нет.

— Пуля, как я понимаю, вырвала у вас немножко мясца, ударилась о что-то твердое? — поинтересовался Федышинский

— Именно так. Зацепилась за крест святого Владимира, ударилась о часы, — подтвердил я. — Часы, конечно жаль, но жизнь они мне спасли.

— Вот видите, какая от вашего «владимира» польза, — заметил доктор. — А вы как-то жаловались — мол, нескромно все время с крестом ходить, а снимать нельзя, не положено.

— Собирался фрачный вариант заказать, но не собрался, — подтвердил я.

— Вот это правильно, — заметил доктор. — Но хорошо, что «фрачник» заказать не успели. А так, пуля ударилась об орден, срикошетила и стукнулась о часы. Радуйтесь.

— Так я и радуюсь. Но часов все равно жалко.

Осмотрев повязку, что вчера наложила акушерка, осторожно ее потрогал и сказал:

— Перевязку менять не стану, смысла не вижу. Сделано грамотно, крови нет, лучше пока не трогать, рану не бередить. Небось, Алевтина делала?

— Она самая, — подтвердил я.

— Алевтина — девка толковая. На ней вся земская больница и держится. Плохо только, что разговаривать она не любит.

— Это я заметил, — улыбнулся я. — Только в конце, когда указания давала.

— Вот, это она зря. Я ей уже говаривал — мол, Аля, иной раз и слово помогает, не только дело. А она только кивнет, улыбнется, и дальше молчит. А к больным да раненым свой подход нужен. Кого-то и похвалить надо, а кому-то, вроде вас — наглому и нахальному, указать, что все в этом мире бренно. И жизнь, она на самом-то деле короче, чем кажется молодому дураку, вроде вас. Ничего, что я вас так, попросту?

Ах ты, зараза с клистиром! Он еще и педагогикой с психологией тут занимается. Ставит на мне сомнительные эксперименты.

— То, что дурак, я и без вас знаю, — усмехнулся я. — Но чтобы умники, вроде вас, без нас делали? Вышел на улицу, а вокруг сплошные Федышинские. Не дай бог в такой мир попасть.

— Не льстите мне, юноша. Если бы я умным был — то доспал бы себе спокойно, а я сюда поехал. Четыре часа задницу по дороге бил!

— Кстати, акушерка здешняя, которую вы Алей кличете, рекомендовала к вам обратиться, если что, — вспомнил я.

— Да с такой ерундой, как у вас, даже студент справится, — хмыкнул лекарь. — Знал бы, так вообще бы не поехал. Само заживет, как на собаке.

— И чего же поехали? — слегка обиделся я. Или сделал вид, что обиделся. На Федышинского обижаться нельзя.

— А как не поехать, если на меня две ваших фурии напали? Были бы они мужского пола — разговор короткий. А эти, чуть дверь не выломали, камердинера моего с ног сшибли, меня прямо с постели вытащили. Я и говорю — фурии. Хотя… — призадумался доктор на миг, — для фурий ваши барышни слишком красивы. Скорее, гурии. Тоже нет, — покачал головой Федышинский, — таких бешеных гурий не бывает. Маленькая, которая вашей прислугой числится, даром, что гимназистка, пообещала, что она меня из ухвата пристрелит, или в болоте утопит, если я шуточки шутить не перестану, а та, что постарше — ваша невеста, сказала, что пожилых людей топить неприлично, да и болота подходящего нет. И пусть господин доктор вначале свой долг исполнит, как Гиппократ завещал, тогда подумаем, как на шуточки реагировать.

Вот тут я не выдержал и засмеялся. Определенно, Анька вредно действует на воспитанных барышень. Если бы не дурное влияние барышни-крестьянки, Леночка бы себе такие выражения не позволила. Но вообще-то, она права. Вначале следовало дождаться, пока доктор свой долг исполнит, а уж потом его и топить. Так что, учительница гимназии показала здоровый прагматизм.

— Вы на что больше обиделись? На болото или на пожилого?

— Я больше на вас обиделся, — парировал доктор. — Вроде — приличный человек, коллежский асессор, могли бы и умереть спокойно, так нет, живой. Значит, опять у меня из-за вас работа будет. Не пожелали порадовать старика. Ну, что уж теперь. У каждого свой крест. У вас — святого Владимира, а у меня следователь неугомонный.

Нет, точно, Федышинскому бы на сцену. Или писать рассказы для юмористов.

— Скажите, доктор, а почему я сознание потерял?

— Надолго? — забеспокоился он.

— Время не засекал, но по ощущениям — полминуты, может минута.

— Тогда ерунда, — успокоил меня доктор. — Пуля, она все-таки вещь, которая для организма вредна, да и удары тоже здоровью не способствуют. Все у нас связано — и грудь, и руки, и голова. Небось, еще и видения какие-нибудь были?

— Были, — кивнул я, решив, что не стоит пересказывать содержание видения или глюка. Как правильно? Если начать рассказ, доктор все равно не поймет. Ограничусь самым главным. — Привиделось, что Леночка от меня ушла, и за другого замуж вышла. Теряюсь в догадках — к чему бы это?

Я сразу же пожалел о том, что сказал. Ждал, что Михаил Терентьевич скажет что-то циничное, типа — «если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло», но Федышинский, улыбнулся:

— Любите вы ее. А когда ты женщину любишь, то больше всего боишься ее потерять. А когда чего-то боишься, то эти страхи тебе и мерещатся. Так что, не берите в голову, Иван Александрович. Все у вас хорошо будет. Вон — вас сразу две барышни любят. И какие барышни!

Глава 3

Сашка или Шурка

— Ваня, завтрак на кухне, горшок прикрыт полотенцем. Ешь прямо из горшка — там твоя доля оставлена. Большой самовар не трогай — он все равно пустой. В маленький я воды налила, углей подсыпала, тебе только разжечь. Кофе не ищи, я его спрятала — доктор сказал, что тебе кофе пока вредно. Никуда не ходи, тяжести не поднимай, помои я сама вынесу, как вернусь. Узнаю, что дрова тащишь или воду носишь — нажалуюсь Леночке. Я убегаю, опаздывать нельзя.

— Дуй, — милостиво разрешил я.

К тому времени, пока продрал глаза, Анька уже и печь протопила, и завтрак сготовила. Наверняка успела и Маньку накормить. Если бы не успела — постоялица бы орала.

Опаздывать на уроки и на самом деле нельзя. Мои девчонки и так провинились. Директор гимназии собирался составить разговор с учительницей, прогулявшей четыре урока, и с гимназисткой шестого класса, вообще увильнувшей от занятий на целый день, но не стал. Нехорошо, конечно, когда педагоги и учащиеся не ставят администрацию учебного учреждения в известность об отлучке, но причина была уважительной. Кто осмелится сделать выговор невесте, если ее жених ранен? А Аньке, той вообще бесполезно делать внушения. Шаркнет ножкой, вздохнет, согласится, но все сделает по-своему.

— Может, мне тебя запереть? — раздумчиво поинтересовалась Анька, переобуваясь.

— Ань, да куда я денусь? — возмутился я.

— Да кто тебя знает? Может, опять в библиотеку попрешься? Или уйдешь с архивариусом лясы точить. А тебе велено дома сидеть, отдыхать.

Чертовы доктора! Знаю я нынешнее лечение. При легких заболеваниях соблюдать покой, при тяжелых рекомендуют сменить климат. Федышинский сказал, что нужно соблюдать покой, так теперь Анька пытается меня держать в постели — мол, доктор велел. А вот в мое время медицина считает, что чем раньше больной начинает возвращаться к нормальной деятельности, тем лучше. Но мое мнение для сестренки не авторитет, зато к Федышинскому она прислушивается, тем более, что после поездки в Выксино, она умудрилась подружиться со старым лекарем, а этот циник и ворчун ее отчего-то зауважал. Девчонка второй вечер к нему бегает, о чем-то расспрашивает. Не иначе, изучает анатомию человека. Пусть изучает, дело нужное.

Подумаешь, в библиотеку сходил. Мне и нужно было кое-что уточнить по экспедициям к Северному полюсу. Сходу ничего не нашел, пришлось озадачить библиотекаря, чтобы за небольшое вознаграждение, поискал мне нужные материалы. Библиотекарь такие дела любит.

— Ваня, еще хотела сказать — я после уроков немножечко задержусь, забегу к Мусе, она мне котенка рыжего обещала. Говорит — три месяца, четвертый пошел, самое время отдавать.

С этими словами моя гимназистка подхватила портфельчик и убежала учиться.

Про котенка мы с барышней говорили совсем недавно. Все решили, обсудили, а заодно я сделал открытие, касающееся собственного организма. А когда открытия делать, если не в период болезней или ранений? Спросил у Аньки — почему она до сих пор не завела собственного кота, сколько можно уповать на соседских? Безобразие это, когда соседские коты отъедают харю на наших мышах! Аня ответила — мол, давно хотела, но Ольга Николаевна не велела. Дескать — у Ивана от кошек или котов чихание накатывает, глаза краснеют и слезы с соплями текут. К докторам еще в детстве водили, те ничего толкового не сказали, только руками развели — дескать, бывает. Мол у кого-то слезы на сено или цветы, а у Чернавского-младшего на кошек.

Не знал, что у меня аллергия на шерсть. Был у нас с Натальей Никифоровной котенок, общался я с тутошними кошками — и у исправника, и у сельской учительницы, хоть бы хны. Неужели сознание сумело изменить тело моего реципиента?

Но без кота, как говорят умные люди, жизнь не та. Да и мыши наглеют. Еще немного — придется самому ловить, а я на такое не подписывался. И квалификация у меня выше, нежели у кота-мышелова.

Я уже четвертый день на больничном. Лентовский, от своих «щедрот», разрешил мне сидеть дома аж две недели — до полного выздоровления. Сказал, что можно и дольше, а если понадоблюсь, так меня вызовут.

Дома сидеть скучно, но и на службу не рвусь. И что мне там делать? А дома — писать, писать, и еще раз писать.

Странно, почему, если ранена левая рука, то и правой приходится тяжело? Но разлеживаться дело неблагодарное, надо чем-нибудь заниматься. Понятно, «нетленку» не накропаю, а создам нечто среднее, проходное. И так, чтобы с пользой.

Но первое, что сделал, вернувшись в родные стены — написал подробное письмо маменьке и папеньке. Даже не просто подробное, а подробнейшее! Осознал, что гораздо проще написать правду (в слегка смягченном и урезанном виде), нежели пытаться замолчать происшествие в Избищах, и свое ранение. Если родители узнают о происшествии из других источников, да еще в вольном пересказе — быть беде. И не нужно, чтобы новость о ранении сына пришла в отчий дом из МВД или императорского дворца.

Надеюсь, пока рапорт исправника идет в Новгород (в почтовой карете — дня три), пока губернатор его читает, готовит собственное донесение в МВД — это еще день, а то и два, потом отправит в Санкт-Петербург (поездом — это ночь), родители узнают, что сын жив-здоров, только с царапиной на левой руке и синяком на груди.

И все бы ладно, сидел бы я себе на «больничном», жизни радовался, читал книги, привел бы в порядок наброски будущего фантастического романа (или повести) о первопроходцах Северного морского пути, как начали докучать посетители. Отчего-то жителям Череповца понадобилось нанести визит судебному следователю, справиться о его здоровье.

У меня побывал предводитель дворянства Галльской, управляющий казенными заведениями Лебедев, члены Окружного суда едва ли не в полном составе! А еще — мои коллеги по Благотворительному комитету, гласные городской Думы и прочие лица, которые мне на фиг не нужны. Подозреваю, что народ мучило любопытство — как он там? Жив или нет?

Еще ладно, когда появились Иван Андреевич Милютин с дочерью. Городского голову я уважаю, тем более, что мои девчонки у него коляску умыкнули. Кстати, он сам-то в этот день как, пешком ходил?

И с Марией Ивановной мы почти друзья. Еще она молодец, прихватила любимые пирожные Ани. Ну, и я к ним неравнодушен.

Мария Ивановна снова посетовала, что нет у нас репортеров, описывающих подвиги следователя Чернавского, а Городской голова предложил издавать местную газету. Впрочем, подумав, пришел к выводу, что пока такое издание нерентабельно. Грамотных что в городе, что в уезде, не так и много, а для умеющих читать губернских да столичных изданий хватает.

Так что, с Лентовской и ее папой мы провели время с пользой, кое-что обсудили. Например, узнал, что проект железной дороги Санкт-Петербург готов, а теперь они желают, чтобы я его глянул. Но от такой чести я отказался. Не инженер-путеец, в дорогах ничего не понимаю. Нет, пусть делают несколько экземпляров, рассылают по инстанциям. Не сомневаюсь, что государь-император даст «добро», то пусть Милютин начинает изыскивать деньги, подбирать инженерно-технический персонал, искать рабочих. Впрочем, в таких вещах купец-миллионщик разбирается лучше, нежели следователь. Я лишь усвоил, что по проекту 40 тысяч рублей за версту не выходит, пришлось закладывать пятьдесят. Стало быть, дорога от Петербурга до Вологды обойдется в 20 миллионов рублей. Десять миллионов купцы найдут — в железной дороге не только наши и вологодские купцы заинтересованы, но и ярославские с рыбинскими, но нужно еще десять найти. Если император их даст или, хотя бы твердо пообещает, то весной можно начинать топографические работы, потом рубить просеку, начинать строительство.

Нет, в книжках про попаданцев прогресс быстрее идет.

Я поинтересовался — как там подружка Зиночка, на что получил ответ, что покамест Зинаида Дмитриевна деньги из дела не требует, но опять «засветилась» на почте с переводом в двести рублей. Опять «до востребования г-ну Синявскому».

Не стал пока говорить Лентовской, что решил-таки воспользоваться положением отца, попросил батюшку, чтобы тот по своим каналам проверил — нет ли у Сыскной полиции какого-нибудь компромата на господина Синявского Игоря Модестовича? Если, разумеется, он тот, за кого себя выдает.

Батюшка должен понимать, что не часто сынок чего-то просит, да и сумма у Зинаиды Дмитриевны солидная — триста, если не пятьсот тысяч. Уж пусть она деньги в железную дорогу вложит, нежели отдаст аферисту. Но товарищ министра мне пока ответа по запросу не отписал, да и быстро такие дела не делают.

Надеюсь, сегодня никого не принесет? Тогда можно вытащить черновики и поработать.

Читал в подростковом возрасте повесть «К далекому полюсу». Автор Константин Самойлов. Или Самойленко. Возьму ее за основу, но немного творчески переработаю.

Итак, у нас есть девушка. Пусть это будет Катя. Может, дать ей фамилию Татаринова? Впрочем, сойдет и без фамилии.

Есть два молодых человека — Петр и Павел.

Нет, два имени на одну букву брать не рекомендуют, читатели запутаются. Значит, Петр Иволгин и Андрей Синицин. Две «птичьи» фамилии? Тоже нет. Так что, пусть Андрей будет Таубергом. А зачем нам немец? Хрен с ним, пусть будет Петровым.

Петр Иволгин и Андрей Петров лучшие друзья, в Морском корпусе сидели за одной партой, койки в казарме стояли рядом, в один день получили звание (то есть, чин!) мичмана. Даже в кругосветку вместе ходили на парусном шлюпе «Крузенштерн». Естественно, Петр и Андрей влюблены в Катю. Конечно же, каждый мечтает, чтобы Катенька выбрала именно его, но они благородные люди, а девушка сама не знает — кого она любит.

Кроме любви к прекрасной девушке, молодые офицеры мечтают о подвигах, прямо-таки, бредят ими. Империя ни с кем не воюет, значит, следует отличиться на гражданском поприще. Самое лучше — изобрести что-то такое-этакое. Или открыть.

Петр Иволгин мечтает открыть Северный полюс. Его уже кто-то открывал, но ему не поверили. Не столь давно были экспедиции Нэрса и Де-Лонга. Кто из них американец, кто англичанин — не помню, придется снова в библиотеку зайти, либо Аньке задание дать — пусть у своего географа уточнит. Можно бы и без англичан с американцами обойтись, но пусть будут. И уважение окажу первопроходцам, и для читателя солиднее, если упоминаются конкретные имена.

Итак, Петр по собственным чертежам создает судно, круглое, словно яйцо, с усиленным корпусом. Расчет на то, что при сжатии льдов корпус не треснет по швам, а вылезет наверх.

Эх, видел я «Фрам» живьем, в Осло стоит, экскурсанты по нему ходят, штурвал крутят, удивляются тесноте. Нет бы, кроме яйцеобразного корпуса запомнить и прочие характеристики. Помню только, что это было парусно-моторная шхуна с тремя мачтами. Название «Фрам» не подойдет. Может, «Святая Елена»? Или «Святая Екатерина»?

Шхуна доходит до 85° северной широты, вмерзает в лед, а Петр, вместе с двумя товарищами, на собачьих упряжках, полных провизии, идут к полюсу и достигают его за… За сколько? Пусть за два месяца.

Тонкостей много. Хватит ли провизии? Сухари, пищевые брикеты. Не знал, что они уже есть, но раз есть, то пусть берут. Еще бульонные кубики. При необходимости станут отстреливать белых медведей — без свежей пищи начнется цинга. Указать, чтобы ни в коем случае не брали консервы, запаянные оловом — при морозе в −40 градусов олово рассыпается. Даже написать — что была с собой банка, а с ней приключилась «оловянная чума». Так доходчивее.

Петр со спутниками до полюса дошел, водрузил на нем русский флаг, вернулся обратно.

А что станет делать Андрей Петров? Был бы он умным парнем, то женился бы на Катерине, пока соперник строит корабль.

Но он не такой. Андрей будет создавать первый русский ледокол.

Что я о ледоколах знаю? Помню, что они бывают двух типов: те, что разрезают форштевнем лед и те, кто лед продавливает собственной массой. Если резать, то форштевень нужен какой-то особенный, такой пока не сделать, пусть давит.

Значит, Андрей создаст судоверфь в Архангельске. Жаль, что нет пока железной дороги… А, ладно, пусть будет! Мы же фантастику пишем.

Значит, по железной дороге к нему поставляют нужное оборудование. Кто-то сомневается? А как капитан Немо устроил на отдаленном острове судоверфь и создал «Наутилус»? Никто не спрашивает — как умудрился создать? Кто создавал? Чем наши инженеры и рабочие хуже других?

И на воду спускают красавца — атомный ледокол «Михайло Ломоносов».

М-да… Заработался. Атомный ледокол… У нас еще двигатели паровые, даже парусные корабли по сию пору бегают. По рекам, по крайней мере — это сам видел. Про море не скажу, но, наверняка хватает.

Пишем — ледокол бочкообразной конструкции, в районе ватерлинии ледовый пояс. Что такое ледовый пояс я не знаю, наверняка речь идет о дополнительных укреплениях корпуса.

Форштевень скошенный. «Михайло Ломоносов» словно «забирается» на лед носом, давит его и превращает в крошку.

Ну вот, уже лучше. Первый российский ледокол выходит из Архангельска и отправляется в пробное плавание по Северному морскому пути. Благополучно преодолевает препятствия, потом проходит Берингов пролив и бросает якорь в Петропавловске-на- Камчатке. А следом двигаются караваны торговых судов, которым ледокол очистил дорогу.

Нет, не то. Все сухо и скучно. И что там с девушкой? Кого она выбрала? Если любит сразу двух, это ей только кажется. Стало быть, выйдет замуж за третьего. В реальной жизни так бы оно и было, но нам нужно подпустить трагизма.

Лучше пусть Петр вмерзнет во льдах, а Екатерина, приехав к Андрею, попросит его спасти любимого человека. Да-да, Екатерина поняла, что любит Петра, но ради его спасения готова выйти замуж за Андрея.

Петр — человек веселый, в чем-то даже и безалаберный. Женщины таких любят. Талантливый, разумеется, а иначе бы «яйцеобразный» корабль не создал. А вот Андрей — более основательный и надежный, но кто-то посчитает занудой.

Андрей пообещает любимой девушке спасти ее избранника и примется создавать ледокол. Создаст, расколет все льды и отыщет друга-соперника.

Разумеется, Андрей не примет жертвы от Кати. Вернет ей жениха, а уж потом и отправится разведывать Северный морской путь. Петр и Катя поженятся, своего первенца назовут Андреем. И Северную землю можно открыть. Или оставим ее Вилькицкому? Подумаю.

Ай да я. Тут вам и романтика, и пища для размышлений. Понятно, что после моей повести ледоколы не начнут строить, но…

Конечно, повылезают «заклепочники», начнут гундосить — дескать, пока Андрей создает ледокол, Петр успеет ни один раз замерзнуть и помереть от голода со всей командой. И почему молодые флотские офицеры, вместо того, чтобы проходить службу на военных судах Е. И. В. занимаются собственными делами? И сколько понадобится денег на шхуну, а уж тем более на ледокол? И где они их возьмут?

Вот эти тонкости мы выпустим.

Так, развернутый план у меня есть, теперь нужно написать синопсис, а потом поделюсь, то есть, разделю листы по соавторам, пусть пишут. Себе оставлю только техническую часть, а девчонки пусть прописывают диалоги, напустят лирики. Слез и соплей не надо, а если будут, совсем немного. У нас тут север, суровый край.

— Ме-е-е!

Ух ты, наша сторожевая коза голос подает. Кого это там несет? Чаем поить не стану — прислуга в гимназии, но впускать придется.

А во дворе около дверей скромно переминались с ноги на ногу… супруги Литтенбрант. Петр Генрихович, в неизменном дорожном плаще и Наталья Никифоровна в новом пыльнике, и с изрядным животиком.

— Здравствуйте, — искренне обрадовался я.

И впрямь — этих гостей я был отчего-то рад видеть. Даже «сельского джентльмена», который увел у меня любовницу. Впрочем, я отчего-то не считал свою бывшую квартирную хозяйку любовницей. Уже и не верилось, что у нас с ней что-то было.

Я сошел со ступенек, поцеловал ручку Натальи Никифоровны, а та ее не отдернула. Вот, снова женщина приобщается к дворянским повадкам.

— Иван Александрович, наше почтение, — приподнял фуражку Петр Генрихович, а потом продемонстрировал небольшой мешок. — А я вам рябчиков привез…

— Петя, да подожди ты со своими рябчиками, — осадила его супруга. — Видишь, у Ивана Александровича рука на перевязи.

Она у меня и на самом деле пока на перевязи — так удобнее, и болит меньше. Зато чешется очень сильно. Приходится усилия прикладывать, чтобы не расчесать рану.

— Так, а чего годить-то? — хмыкнул господин Литтенбрант. — И рябчиков я сейчас сам занесу. Тут и всего-то пять штук. Прислуга потом ощиплет.

Бедная Анька. Ощипать-то она ощиплет, а куда нам пять рябчиков? Рябчики это вообще пища буржуев, а я трудящийся. Ладно, барышня приедет — сама разберется.

— Ме-а! — донеслось из сарайки.

— Иван Александрович себе живность завел, — засмеялась Наталья Никифоровна.

— Не завел, она сама завелась, — хмыкнул я. — Слышите, как орет? Обижается, что с ней не здороваются.

Но гости с козой здороваться не пошли. Видимо, постеснялись.

— Вы в дом проходите, — предложил я, открывая дверь.

— Сейчас пройдем, — кивнула Наталья Никифоровна. — Постою немножко, посмотрю. Вроде, и двор тот же, и дом мой, а вроде не мой. Вижу, подняли его, венцы новые поставили, крышу перекрыли. И кирпичи на трубе поменяли.

— Это не я, это Аня, — улыбнулся я. — Барышня, которую вы как-то демоном в юбке обозвали.

— Наслышаны мы в Нелазском о вашей Ане. Говорят — села хозяину на шею, ножки свесила, а давно ли сама босиком бегала, коровам хвосты крутила?

Я только пожал плечами. Не знаю, крутила ли Анька коровам хвосты, да и зачем их крутить? Но босиком она бегала, как пить дать. А то, что болтают — мне наплевать. И вопрос еще — кто кому сел на шею? То, что девчонка командует, меня устраивает, самому о хозяйственных и бытовых вещах думать не надо.

Мы прошли-таки в дом, Наталья Никифоровна опять узнавала и не узнавала место, где прожила много лет. И печь переложена, и подтопок пристроен. В правой — женской части, мебель другая, зато в моем кабине все по-прежнему.

Наконец, все уселись в моей гостиной.

— Чай будете пить? — поинтересовался я. — Но сразу предупреждаю — Петру Генриховичу самовар придется самому ставить, мне не с руки, а «эгоиста» на троих не хватит.

Не с руки, в прямо и в переносном смысле.

— Водички бы мне, — попросила Наталья Никифоровна. Посмотрев на мужа, спросила: — А чай будем?

Супруг только пожал плечами.

— Мы ж завтракали перед поездкой, а тут и ехать-то всего ничего. Вернемся как раз к обеду, так что, не стоит аппетит перебивать.

— Да, не стоит, — согласилась Наталья Никифоровна.

Я отправился на кухню за водой (кипяченая у нас в графине!), налил стакан и принес Наталье.

— Благодарствую, — сказала госпожа Литтенбрант. Принявшись пить, поглаживала себя по животу. — А мы с Петей, с Петром Генриховичем до сих пор не решили — как ребеночка назовем? Может, вы подскажете? Как-никак, будущий восприемник.

— Назовите Сашкой, — предложил я.

— Думаете, мальчик будет? — заинтересовался Литтенбрант.

Я что, пол ребенка умею определять? Мне имя Александра нравится. Можно и Сашкой звать, а можно Шуркой. Александр, конечно, тоже ничего.

— Петя, так без разницы — и мальчик Саша, и девочка Сашенька, — заулыбалась Наталья Никифоровна. — У тебя брата Александром зовут, а у меня бабушку по отцу Шурой звали. Хорошее имя.

— Точно, а чего же мы сами не додумались? — вытаращился Литтенбрант. — И звучит неплохо — хоть Александр Петрович, а хоть Александра Петровна. Не зря мы к Ивану Александровичу приехали.

— Мы здесь ненадолго, по своим делам, — поспешно сказала Наталья, а супруг улыбнулся: — Наташа, ты уж скажи, как оно есть…

Господи, Литтенбранты тоже решили проверить — жив ли Чернавский или нет?

— Неужели до села Нелазское дошли слухи, что меня дезертиры убили? — предположил я.

— Еще хлеще — каторжники беглые. Дескать, решили со следователем расквитаться, за то, что он их товарищей в тюрьму да на каторгу упек! — сообщила Наталья Никифоровна, смахнув выступившую слезинку. — Подстерегли, обступили кругом, потребовали, чтобы следователь на колени встал и покаялся. Но Чернавский — он гордый, на колени ни перед кем не встанет, так они его с всех сторон расстреляли!

— Ух ты, до чего фантазия у народа богатая! — покрутил я головой. — Это ж, надо додуматься — с каторги кто-то сбежал, чтобы неизвестно за кого отомстить!

— Вот и Петя сказал — неправда это, — кивнула Наталья.

— Ну да, кто в такую х. ню поверит? — начал Литтенбрант, но спохватился, поймав рассерженный взгляд жены: — Да-да, прости Наташенька, оговорился. Хотел сказать — ерунда. Если бы они кругом встали, стрелять начали, то сами бы себя и поубивали. Да и не бывало такого, чтобы следователей убивали. А Наталья рыдать принялась — мол, а вдруг и на самом деле что случилось? А Ваню, Ивана Александровича, она как сына полюбила. Предложил — мол, давай съезжу, узнаю, так ей невтерпеж — мол, я тоже с тобой. И куда ей на седьмом месяце?

— Петенька, на шестом. На седьмом только через четыре дня, — улыбнулась Наталья Никифоровна. Кивнула мужу: — Поехали, что ли. Убедилась, что Иван Александрович жив, так и слава богу. А ты говорил, что еще жалованье надо получить.

— Точно, нужно в канцелярию заскочить, — согласился Петр Генрихович, вставая с места и подавая жене руку. Перед уходом напомнил: — Про рябчиков не забудьте! Не ощиплите, улетят.

Глава 4

Генерал в петле

Генерал выглядел очень грустным и недовольным, но у меня к нему никаких претензий. Будешь тут грустным, если висишь посередине комнаты.

А как хорошо начинался день!

Есть своя прелесть посидеть на больничном, особенно тогда, когда у тебя уже ничего не болит. И прелесть вдвойне, что не нужно топать в поликлинику, высиживать очередь у кабинета участкового врача, который должен закрывать твой больничный лист, а иначе его не оплатят. И если перед тобой в очереди окажется один человек, и ты уже принимаешь «низкий старт», выяснится, что врачей срочно созывают на совещание, или твой участковый терапевт решил устроить себе чайную паузу или поболтать с зашедшей в гости медсестрой.

А здесь — красота. Начальник сказал, что могу сидеть столько, сколько нужно. Правда, потом я вспомнил, что скоро ехать в Устюжский уезд, на выездное заседание. Ехать не хочется, но придется. Потом еще повспоминал, а заседание-то только в ноябре! Жить можно!

Но если больничный длится дольше недели, начинаешь скучать. Газеты перечитал, а за новыми нужно Аньку на почту посылать (мы подписку нынче не оформили), повесть о приключениях двух друзей-изобретателей девчонки уже переписывают и вносят в нее свои правки-поправки, но в целом, вроде и ничего, что-то вырисовывается.

От родителей письма пока нет, да и рано еще.

Вчера пришел аванс из «Осколков» за «Вадима и его команду» — тысяча двести рублей и письмо. Лейкин посетовал, что повесть получилась не столь интересна, как иные произведения г-на Максимова, но как только он закончит публиковать «Принцессу Марса», то обязательно примется за «Вадима». Еще интересовался — присылать ли гранки «Приключений деревянного человека»? Лейкин решил опубликовать сказку отдельной книжечкой с картинками.

Про гранки ответили — присылать не надо, доверяем редакторам и корректорам.

Деньги мы поделили на троих. Леночка попыталась отказаться, но мы с Анькой убедили, что ее вклад в общее дело не меньше чем у остальных. Но все равно, она уперлась, и сказала, что четыреста не возьмет. Уговорили на триста — годовое жалованье начинающей учительницы!

Но все равно, сидеть без дела скучно. Правда, появилась пушистая радость — рыжий Кузя. А как же еще назвать кота? Только Кузьмой и, никак иначе. Аня уже называет котенка Кузьмой Ивановичем. Пусть.

Котик пока осваивается с территорией, но скоро, как я надеюсь, начнет прореживать мышиное поголовье.

Леночка зашла за подружкой, чмокнула жениха в щечку (Анька, зараза, могла бы и отвернуться!), девчонки ушли. А мне стало скучно.

Начинаю понимать Шерлока Холмса, который хандрил, когда не было дел. А мне что делать? Батюшки, я же государю обещал что-нибудь написать о сыщиках, но опять забыл! Срочно исправлюсь.

Только собрался исправиться, проверил чернильницу, полез в стол за бумагой, как явился курьер от исправника — мол, генерал Калиновский повесился. Абрютин прибудет попозже, а пока туда отправлены городовые Савушкин и Смирнов.

Соответственно, судебный следователь по особо важным делам обязан проверить — сам ли генерал решил покончить с собой, или ему кто-то помог? Конечно, лучше бы сам, мне и работы меньше (спущу все на полицию), да и вернусь домой, начну составлять «Записки о Шерлоке Холмсе».

Но это в идеале. А так, все может быть. Теперь же пора облачаться в мундир, а коли труп, то сойдет и «подменка» — штаны с заплаткой на заднице ( ее все равно не видно), сюртук, со штопкой на рукаве. И орден святого Владимира с отколотой эмалью. В общем — красавец!

Не так и много у нас в городе проживает генералов (настоящих, имею в виду, не статских), пусть даже и отставных. Подозреваю, что только один и есть. Остальные выходцы из местного дворянства, дослужившись до столь высоких чинов, предпочитали иные города.

Но это не из-за отсутствия патриотизма. Чаще всего господам генералам (а еще полковникам и прочим офицерским чинам), после выхода в отставку просто некуда возвращаться. Имений на исторической родине нет, родители умерли, их дома обветшали, а сами господа офицеры из Череповецкого уезда жили только на жалованье, как и подавляющее большинство дворян Российской империи. Кажется, таких насчитывается 98%?

Поэтому, выслужив свои «календари», оставались доживать свой век на пенсионе там, где их заставала отставка. А тех, кто получил в наследство хоть какое-то поместье или иную недвижимость, возвращался к родным пенатам в лавровых венках, можно посчитать по пальцам.

Генерал-майор в отставке Григорий Алексеевич Калиновский являлся одним из исключений. У него-то есть имение неподалеку от города (и всего-то семьдесят верст) и двухэтажный каменный дом на Дворянской улице.

С генералом мне сталкиваться не доводилось. Знаю, что есть у нас такой, в храме встречались, но коли он в поле зрения следствия и полиции не попадал, зачем он мне нужен? Возможно, если бы я посещал Дворянское собрание, заходил с визитами к представителям своего сословия, так и познакомились бы. И он мне не нужен был, а уж я-то ему тем более.

Двухэтажный, да еще и каменный дом для Череповца — тоже редкость. У Милютина, у братьев Демидовых, да у купчихи Волковой. Кажется, еще у кого-то есть, сразу не вспомню. У остальных первый этаж из камня, второй из дерева. Вон, даже у самой известной дворянской фамилии в наших краях — Верещагиных, дом деревянный. Слышал, что они его собираются продавать, подумывал даже — а не купить ли, потом раздумал. Зачем мне огромный дом на один год? Если только потешить свое самолюбие — мол, живу в доме, где родился великий художник-баталист. Но не стоит оно того. Купить-то куплю, но потом мне двухэтажный дом не продать.

При желании, дом Калиновского можно назвать и особняком, и городской усадьбой. Расположен не прямо по улице, а в глубине, а вокруг деревья и кусты. Есть еще флигель, какие-то службы. Возможно — каретный сарай, и конюшня. Но, в принципе, не обязательно. Если нет надобности разъезжать туда-сюда, то коней и коляску можно и напрокат взять. Лошади, если их держать просто так, удовольствие дорогое. А помимо лошадей еще и конюх понадобится, и кучер. Так что, свои выезды имеют только те, кому жизненно важно в течение дня перемещаться часто и быстро.

Не люблю я городских усадеб. Все закрыто от чужих глаз, соседей мало. Случись что — свидетелей не отыщешь.

Около входа меня встретил городовой Смирнов.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие, — козырнул Федор, а я лишь кивнул и протянул ему руку.

Может, не полагается мне с нижними чинами здороваться за руку, но они это ценят. Да и не в армии мы.

— Здесь? — на всякий случай уточнил я, кивая на дверь. Мог ведь хозяин и в сарае удавиться, и на конюшне. Его усадьба, где хочет, там и вешается.

— Так точно. В кабинете удавленник.

В сопровождении городового прошел внутрь. Дом хороший, но запущенный. Такое впечатление, что здесь убираются крайне редко. А для большого дома и прислуги нужно много. И где, кстати, прислуга?

Поднялись наверх, на второй этаж. В коридоре, около раскрытых дверей в кабинет, уткнулся лицом в стенку плачущий старик. Скорее всего, слуга покойного. Значит, первый свидетель у меня есть. Как отрыдается, так и допрошу.

А посредине комнаты стоял недовольный доктор Федышенский и рычал на Савушкина:

— Н-ну? Снимать-то его кто станет? Мне прикажете? Или мне прямо на весу осмотр проводить?

— Сейчас его высокоблагородие следователь прибудет, осмотрит удавленника, место преступления, тогда и снимем, — спокойно отозвался Спиридон Савушкин. — Он тут давно висит, повисит еще немножечко.

— За Чернавским послали? — обреченно вздохнул лекарь. — Вам что, своей работы мало? Если Чернавский, сразу скажет, что здесь убийство произошло, даже если убийства никакого нет. В крайнем случае наш следователь сам кого нибудь подвесит. Да, господин унтер-офицер, а с чего вы взяли, что висит он давно? Вы что, лекарем или фельдшером стали?

Эх, не любят доктора, если кто-то пытается проявить собственную эрудицию. Понимаю. Сам слишком умных не люблю.

Но Спиридона Савушкина так просто с толку не сбить.

— Господин доктор, а тут и лекарем быть не нужно — холодный он, и давненько. Всю ночь провисел, и утро.

Михаил Терентьевич стоял спиной ко мне, поэтому не видел, что я остановился и внимательно слушаю. Зато Савушкин, завидев следователя, воспрянул духом. Понятно, что полиции не улыбается заполучить лишнее преступление (если оно имеет место быть), но ворчание лекаря немало всех забавляло.

— Михаил Терентьевич, вы опять занимаетесь сокрытием преступлений? — поинтересовался я. — Чему полицейских чинов учите?

От неожиданности, доктор вздрогнул. Терпеть не могу, когда заходят со спины и пугают, поэтому сам всегда захожу, но здесь уж сам бог велел. К тому же, я имел на это моральное право. Ишь, поклеп на следователя возводит. Если дедушка сам повесился, возражать не стану. Тьфу ты, выразился неудачно. Я к тому, что, если это самоубийство, так и ладно, но если нет, извините.

— Здравствуйте, господа, — вскинул я ладонь к фуражке, поприветствовав и нижних чинов, и доктора. Ручкаться не стал (Федышинский, небось, из анатомички, а Спиридон признался, что труп щупал), зато сразу же принялся за осмотр.

Итак, что мы видим? А видим мы покойника, как уже сказано выше, болтающегося посередине комнаты. Одет отставной генерал в цивильное платье — серый сюртук, штаны в полоску. Одна нога обута в туфлю, вторая в носке, а туфля валяется. Значит, слетела.

Расстояние от пола до ног примерно… Нет, глазомер штука ненадежная, лучше измерить с помощью специального инструмента.

Вытащив свою линейку из папочки, принялся замерять.

Значит, еще раз. Расстояние между полом и ногами покойного составляет одиннадцать с половиной вершков. По привычке переведя в сантиметры, прикинул, что это будет 50 сантиметров.

Высота потолка не чрезмерная по здешним понятиям — две сажени, бывают потолки и повыше, в потолке крюк, сквозь который проходит веревка. Но она, веревка, то есть, не просто привязана к крюку, а проходит через этот крюк, а потом уходит в дальний конец комнаты и привязана к чему-то в стене. Веревка длинная, свободный конец еще сажени две, что нехарактерно для удавленников. Они, как правило, обрезают ровно такой кусок, который требуется, чтобы повеситься. Веревка, кстати, новенькая, не обмятая. Значит, ее специально для такого случая приобрели.

Узел шикарный, сложный, мы его развязывать не станем, оставим так, как он есть, только чуть сдвинем, посмотрим, а что под ним? Ага, а в стену вбит еще один крюк. Интересно, он для чего?

Тот, что в потолке, я знаю — к нему прицепляют люстру или жирандоль со свечами, а те, кто идет в ногу со временем, вешает керосиновую лампу. А в стене? Впрочем, мало ли для чего мог предназначаться крюк в стене. Картину повесить, какое-нибудь красивое оружие прицепить. Часы, наконец. И впрямь — в стене еще кое-где крюки торчат, только где картины или какие-нибудь погремушки?

И мебели почему-то в кабинете мало. Пара стульев (один валяется почти под телом), письменный стол и книжный шкаф. А кабинет-то большой. Вон там, словно бы пространство для дивана, а тут мог бы вписаться еще один шкаф.

Фотографа бы сюда, чтобы заснять. Или Василия Абрютина.

— Можно снимать, — дал я отмашку городовым. — Веревку перережьте, узлы не трогайте.

— Яков, стремянку тащи, — скомандовал Савушкин слуге и тот, оторвавшись от стены, отправился за лестницей.

Несмотря на возраст и кажущуюся дряхлость, старик Яков довольно быстро принес стремянку. Надо будет спросить — где она стоит?

Савушкин поставил стремянку поближе к покойнику, вытащил складной нож, раскрыл его, поднялся на пару ступенек, ухватился за веревку и приказал Смирнову и лакею:

— Придерживайте, я резать стану.

Спиридон, удерживая труп одной рукой, второй принялся перепиливать веревку.

— Держу, укладывайте!

Труп генерала осторожно спустили вниз и уложили на пол.

До сих пор не могу понять, почему мертвые весят больше, чем живые, а если лежат, то кажутся выше ростом?

Вот теперь на сцену вышел господин армейский лекарь. Виноват — отставной лекарь, а нынче частнопрактикующий отставной статский советник. Федышинский, усевшись на корточки перед телом, ткнул указательным пальцем в синевато-красное пятно над странгуляционной бороздой.

— И что вы видите, господин кандидат права? — поинтересовался Федышинский.

— Все то же, что и вы, господин патологоанатом, — в тон ему отозвался я. — Как вы когда-то меня учили — оное пятно свидетельствует о сильном сдавливании, а также кровоизлиянии и разрыве кровеносных сосудов.

— Мелких сосудов, — уточнил доктор

— Мелких, — покладисто согласился я и добавил: — Таких мелких, что их только в микроскоп наблюдать.

— Опять умничаете? — отчего-то набычился наш эскулап, но на сей раз я соглашаться не стал, а спросил:

— Удушение?

— Ну, господин коллежский асессор, а ведь я вас когда-то учил…

Так вот и хочется воскликнуть — в университете учат-учат, приедешь на труп — и тут учат.

— Виноват, асфиксия.

— Так сами посмотрите, господин кандидат права.Губки у старика синие, пена с кровью, язычок вывалился. Нравится?

Распухший язык, вывалившийся сквозь беззубый рот, мне не слишком нравился. Но еще больше не нравился Федышинский, которому было все равно, рядом с кем ему излагать прописные истины.

— Самоубийство! У нас тут классический случай! — воскликнул Федышинский. — Асфиксия, как следствие воздействия самозатягивающейся петли. С точностью до ста процентов могу сказать, что имели место и судороги, и потеря сознание. А еще… — понюхал воздух доктор, — Непроизвольное мочеиспускание. Не верите — штаны потрогайте, они мокрые.

— Ага, классический случай, — рассеянно кивнул я, а потом пошел измерять стул, с которого, вроде бы, самоубивец и сделал свой последний шаг. Так я и думал.

— А вот теперь скажите, Михаил Терентьевич, — повернулся я к доктору. — Если это самоубийство, то как генерал умудрился повеситься?

— И что вам опять не нравится? — пробурчал Федышинский.

— Во-первых, как он умудрился продеть веревку, если стремянки в кабинете не было? Слишком высоко. Думно давиться — смог бы найти опору для веревки и пониже. Бывает, что и на дверных ручках вешаются. А он как-то продел, потом завязал узел, а у веревки еще и сажень свободная… Во-вторых, высота стула — 40 сантиметров, — сказал я, спохватился, — это в метрической системе, а в нашей — девять вершков будет. Не хватает два с лишним вершка. Он как — встал на цыпочки, чтобы влезть в петлю? Не встать так. Значит, подпрыгнул, но это еще смешнее. Значит, какой вывод напрашивается?

— М-да… — хмыкнул доктор. — Вывод простой — имитация самоубийства. Увы, но приходится признать, что вы опять правы.

— Вот видите, и кандидаты иной раз правы бывают, — грустно кивнул я. — Исходя из того, что я вам сказал, каково ваше мнение? Что здесь произошло?

Федышинский осмотрел комнату, потом высказал собственное предположение:

— Кто-то накинул петлю на шею старого генерала, подтянул тело вверх, закрепил веревку, потом опрокинул стул. Получилась очень правдоподобная картина. Верно?

— Доктор, вы сможете установить — каким образом наступила смерть? То есть, я хотел сказать — что стало причиной смерти? Совсем недавно вы обнаружили в желудке утопленницы седативные вещества…

— Какие вещества?

Что, я опять попал впросак? Нет здесь такого термина?

— Седативные — это успокаивающие, — пояснил я. — Успокаивающие вещества, препараты. Вроде той же валерианы.

Склонившись к лицу покойного, Михаил Терентьевич понюхал:

— Пока не ощущаю никаких запахов. Если бы спиртное, или успокаивающее — запах бы остался. Помнится, у той же утопленницы — Катерины, если не ошибаюсь, от губ попахивало валерианой. Это меня сразу насторожило.

Что-то я не помню, чтобы в прошлый раз доктор унюхал запахи, ну да ладно. В прошлый раз он тоже брыкался, уверял, что утопленница сама утопилась. В принципе, в какой-то мере он был прав.

Я подошел к трупу, посмотрел на генерала. Сложно сказать — сколько ему лет. Шестьдесят, а то и все семьдесят. Но дряхлым Григорий Алексеевич Калиновский не выглядел. Худощавый, но из той породы, про которых говорят — жилистый. Следов борьбы — раскиданной мебели, битой посуды я не увидел. Да тут и посуды-то не было.

Посмотрел на руки покойного генерала. Ссадин не вижу.

— Слабо верится, что покойный не оказывал сопротивления, — заметил я. — Может, его вначале убили, а уже потом повесили?

— Нет, — покачал головой доктор. — Здесь я вам уверенно говорю — смерть наступила в петле. Если только…

Федышинский призадумался, потом покачал головой.

— Нет, пока не могу сказать. Нужно проводить вскрытие. И желудок посмотрю, и все прочее. По мере возможности, даже попытаюсь понять — не использовался ли какой-нибудь яд. Но для этого нужно время.

Глава 5

Сколь веревочка не вейся

В ожидании, пока прибудет телега, чтобы отвезти покойника в морг, стал заниматься составлением главного документа — Акта осмотра места преступления. Схемку бы еще…

Только посетовал (мысленно), что Абрютин задерживается, попросил бы его составить чертеж, как явился и сам исправник, да еще и с приставом. Обычно полицейское начальство вместе на место преступления не приходит, но тут и случай особый. Безвременная смерть генерала — насильственная ли, самоубийство ли, очень плохо. Один-единственный отставной генерал, проживающий в городе вдруг взял, да и помер. Непорядок.

Поздоровавшись, его высокоблагородие заметил:

— Следователь составляет бумаги, вид озадаченный, доктор сердит. Стало быть — убийство. Не зря пришел. Но у меня касательно самоубийства сразу сомнения были. Генерал, и повесился? Даже прапорщик в петлю не полезет.

Браво, Василий Яковлевич, сразу вник в суть дела. Но он исправник, к тому же, офицер, ему положено.

— Чертеж, господин следователь, снова мне составлять? — с иронией поинтересовался Абрютин.

— Не могу настаивать, сам попробую, но у вас гораздо лучше получается, — развел я руками. Вернее — отвел в сторону руку, в которой сжимал ручку.

Показал Абрютину свой набросок. Василий дружбу со мной ценит, поэтому он крякнул и похвалил:

— Определенно, вы делаете успехи!

Разумеется, Федышинскому тоже понадобилось сунуть нос в мой чертежик и вставить свои шесть копеек.

— Ке-ке-ке… Спасибо скажите, что он писать научился, иначе бы, вам за него все документы пришлось составлять.

Я предпочел пропустить мимо ушей реплику доктора. Иной раз отставной армейский лекарь мне Аньку напоминал, а с моей названной сестренкой спорить бессмысленно. Лучше промолчать, целее будешь. И троллей кормить не стоит. Но здесь лекарь прав — присяжные посмотрят мой набросок, схватятся за животики и подсудимого оправдают. Это, если подсудимый у нас будет.

— Хорошему человеку не грех и помочь, — заметил исправник, принимая у меня лист бумаги и карандаш и, принимаясь набрасывать схему кабинета.

— Постоянно пребываю в восхищении, наблюдая, как вы работаете, — умильно заметил я. — И как это вы умудряетесь составлять план на глазок? Да еще чтобы и на чертеже разборчиво.

На самом-то деле знаю, как Абрютин это умудряется — учеба в военном училище, армейский опыт, но лишний раз похвалить начальника уезда перед подчиненными невредно. Иначе несолидно, что целый надворный советник исполняет обязанности полицейского художника.

Зато сейчас господин исправник хмыкнул и с еще большим усердием налег на работу.

— Тело на схеме где изображать? — поинтересовался Василий Яковлевич. — На полу, как сейчас, или в петле?

— Рисуйте в петле, — подсказал я, указывая на крюк в потолке и свисающую с него веревку. — Идеальная точность нам не нужна, но, чтобы суду предъявить, вполне достаточно. — Посмотрев на городового Савушкина, сказал: — Как только господин начальник схему закончит, вы крючок из стены вытащите, вместе с веревкой мне отдайте. Узел не резать, не развязывать! Это теперь вещественное доказательство. Можно сказать — орудие убийства. Хорошо бы узел сведущему человеку показать — не морской ли?

— Савушкин, кто у нас в морских узлах разбирается? — поднял голову исправник.

Спиридон задумался, пожал плечами, потом ответил:

— У нас — никто. Рыбаков надо спрашивать или моряков. Но можно Фрола попросить — пусть брату покажет, тот определит.

— Уж не Ивана ли Ивановича? — вспомнил я хозяина ресторана, в котором как-то устроил банкет для коллег. Мне еще половой потом сказал, что расчет сделали по-божески, из-за моего доброго отношения к младшему брату владельца.

— Его самого, — кивнул Спиридон. — Иван Егорушкин в молодости лет пять в море ходил, должен знать. Потом уж, как отец помер, домой вернулся и ресторан открыл. Вначале-то у него простая чайная при ресторане была, а потом развернулся. Он Фролу постоянно талдычит — дескать, службу бросай, иди ко мне, жалованье выше будет.

Слышал-слышал, что даже вышибалы в ресторанах зарабатывают больше, нежели городовой. Возможно, что и в 21 веке схожая ситуация, но сравнивать не с чем. Сколько получает сотрудник полиции знаю примерно, а сколько «заколачивает» официант, неизвестно. Думается, что зависит от ресторана, от сезона, от количества чаевых. Так и в Череповце тоже самое. У полицейское жалованье стабильное, не зависящее от прихоти начальства.

— Тогда, господин унтер-офицер, это на вашей совести,— сказал я. — Берите веревку, у Ивана Егорушкина спросите — знаком ли ему этот узел? Потом мне рапорт напишете. Если морской, то как именуется? Какой-нибудь шкотовый, гаковый…

По правилам-то, для суда нужно мнение специалиста, но где его взять? Вот, если у Егорушкина-старшего ничего не выйдет, отправлюсь в наш речной порт. Отыщу там какого-нибудь бывшего капитана, отошедшего от дел, допрошу, как специалиста. Нет, а чего самому-то бегать? На это городовые имеются.

Теоретически, морские узлы должны быть схожими и у моряков, и у речников. Но если бывший моряк определит в узле морской, то для присяжных будет достаточно безо всякого экспертного заключения.

— Может, мне еще о лавкам пройтись, узнать — не покупал ли кто веревку? — предложил Савушкин.

Ах ты, это же я должен был сам догадаться! Но похвально, что городовой инициативу проявил.

Веревка — незаменимая вещь хоть в крестьянском, хоть в городском быте. И воз увязать, и живность какую привязать, и ведро в колодце привесить. В мое время, в будущем то есть, на колодцах цепи висят, но тут цепей нет. На тех колодцах, что довелось увидеть, ведро на веревку привязано. Накладно это столько железа переводить. Найдется какой дурак, цепь сразу же и сопрут, отдадут кузнецу. Веревка дешевле, а если украдут, не так жалко. Я даже знаю, что в Череповец привозят веревки либо с Коломны, либо со Ржева. А ведь когда-то канаты и веревки делали ближе — в Вологодском уезде. А было это, если не соврать, в 17 веке, когда в Российском государстве начали появляться мануфактуры. Рассеянные, если не изменяет память. Нет, вру, централизованные. Ну да, в Поморье они были, еще в Вологодском уезде. Но продавали, в основном, не своим, а иноземцам, в Холмогорах.

Вишь, чего это я вспомнил? И что мне это даст?

— Да таких веревок во всех лавках полным-полно, — вмешался доктор. — У Лобанчикова недавно завоз был. Заходил к нему позавчера. Небось, половина уезда у него в лавке побывала, он и не вспомнит.

— Если кто из своих, из череповецких мещан, или из мужиков, то не вспомнит, а если чужак купил, наверняка в глаза бросится, — ответил за меня Абрютин.

Михаил Терентьевич только губу оттопырил, показывая всем видом, что занимаемся мы ерундой. Согласен, что шанс отыскать иголку в стогу иголок слабый, но попытаться можно.

— Все, закончил, — сообщил Абрютин, вручая мне схему. Кивнув приставу, приказал: — Антон Евлампиевич, городовых отправь — пусть проводят подворовый обход, ищут свидетелей, отрабатывают частный сектор. Ну, что тебя объяснять, сам знаешь.

— Слушаюсь, — откозырял Ухтомский. — Только, ваше высокоблагородие, городовых лишь завтра по соседям смогу отправить. Все, кто в участке был в земскую больницу отправил — там больные по пьянке передрались. Пока то да се, вечер будет.

— Пусть хоть завтра, — согласился исправник. Посмотрев на меня, спросил: — Какие на сегодня задания будут, господин следователь?

— На сегодня ничего сложного. Выяснить — кто живет в доме, где у покойного генерала жена с детьми обитают, где прислуга ночует,

— О прислуге выясним, а про жену я сразу скажу — вдовцом генерал был, сын имеется, но где-то в Европе пребывает. Даже не знаю — служит ли, или так, по собственной надобности. Я сам с генералом только пару раз виделся, когда он в Череповец переехал, и имение в уезде купил. Если уж совсем точно — то он инженер-генерал-майор. Служил в Главном инженерном управлении, должность начальника инженерного отдела занимал.

— То есть, он не наш? — уточнил я. — В том смысле — не из череповецких дворян?

Можно подумать, что я сам из череповецких дворян, но моя фамилия, по крайней мере, имеется в списках дворян Новгородской губернии.

— Не упомню — из каких он дворян, про это в Дворянском собрании надо справляться, — отозвался Абрютин. — Но дом этот, и имение он у наших купил, у Петраковых. Два старичка жили, в имение не ездили, решили в Санкт-Петербург перебраться, поближе к дочери. У дочери двое детей, но им ни дом в Череповце не нужен, ни имение. Сказали — лучше наследство деньгами или петербургской квартирой. Очень радовались, что покупатель нашелся. Калиновский грозился имение в порядок привести, сад регулярный разбить. Но сразу скажу — цену не знаю, не спрашивал.

Были бы мы наедине, обязательно бы укорил Василия — дескать, как же так? Всегда считал, что исправник все обо всем знает.

Но каменный дом, думаю, тысячи три, не меньше, усадьба со службами — не меньше тысячи. А сколько стоит поместье — даже гадать не стану, это от многих факторов зависит. И от размера, и от урожайности. Опять-таки — какой дом, далеко ли речка?

— Сам чем займешься? — поинтересовался Абрютин, решив, что уже можно переходить на ты. Кивнув на мою левую руку, сказал: — Если побаливает — скажи, сами все сделаем. Твоя задача — руководить. Ты, если хочешь, в стороночке посиди. Я вообще тебя не хотел тревожить, но, сам понимаешь, обстоятельства.

Ну да, понимаю. И прав исправник, что сразу меня позвал. Иначе точно, все списали на самоубийство.

— Я пока письменный стол осмотрю, в бумагах пороюсь. Авось, что-нибудь полезное отыщу. Не похоже, что убийство совершено с корыстной целью, но как знать? Потом Якова допрошу. Нужно уточнить — не пропало ли чего? Кем он тут будет? Камердинером или дворецким? Как понимаю, он покойника обнаружил?

— Так точно, Яков первым и будет, — отозвался Ухтомский. — Прибежал в участок, заявил — мол, пришел в кабинет, а барин в петле висит. Я сразу к господину исправнику, он уж об остальном распорядился. А Яков прежде у Петраковых служил, а они, когда уезжали, всех стариков, вроде его, господину генералу передали. Да он и сам уже в столицу не поедет, зачем?

— Тогда, пожалуй, бумаги могут и подождать, — решил я. — Сейчас, как труп увезут, а наш разгневанный Парацельс уедет, тогда я дворецкого и допрошу.

— Иван Александрович, — подал голос Ухтомский. — вы уже в который раз его высокородие Парацельсом именует. Позвольте полюбопытствовать — а кто это такой?

Эх, чего это я разбудил лихо? Федышинский только и ждет, чтобы снова начать урчание и ворчание. Но сам виноват, что распустил язык.

— Был такой врач, а еще химик, астроном и прочее, а жил давненько, в 16 веке. Он, в отличие от прочих медиков, которые все болезни лечили кровопусканием, начал лекарства составлять, — принялся разъяснять я. — Считал, что человек состоит из тех же веществ, что и прочие тела природы — моря, океаны, земля. Значит — внутри человека есть ртуть, свинец, золото, и сера и все прочее. Все перечислять не стану, но вы поняли. Если человек здоров, значит, все вещества в наличии, а заболел, так чего-то не хватает, нужно добавить — может, серы недостает, а может, ртути.

— Эх, Иван Александрович, что за чушь вы несете? — возмутился Федышинский. — Небось, тоже статью Бриера прочли? Заверяю — учение Парацельса гораздо старше самого Парацельса, сам Гиппократ теорию равновесия вывел, а швейцарец все достижения себе присвоил. Думаю,как вспомнили о Парацельсе, так и забудут. Вот, скажите, вам известно его настоящее имя?

Про Бриера не слышал, но настоящее имя Парацельса знал. Историк я, или где?

— Как раз знаю, — хмыкнул я. — Его настоящее имя Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм.

Федышинский с уважением посмотрел на меня, а я не стал излагать известные мне подробности из жизни Парацельса. Ими, в свое время, с нами щедро делился наш профессор, читающий лекции. Например, мы узнали о том, что великий ученый не любил мыться и менять одежду, считая это напрасной тратой времени. Чего доброго, Михаил Терентьевич примет это на свой счет.

А вообще — мне работать надо, а не болтать о великих и выдающихся. Но как тут работать, если телега до сих пор не пришла, а эскулап над душой стоит?

Впрочем, кое-что можно сделать.

— Спиридон, а где слуга? — спросил я у городового.

— Так и стоит, в коридоре, — отозвался Савушкин.

Яков, как стоял, упершись лбом, так и стоит. Осторожно похлопав старика по плечу, добился, чтобы тот повернулся лицом ко мне. Ух ты, а ведь он так и не закончил рыдать. Слезы, как текли, так и текут.

М-да, тяжелый случай. Впечатление, что слуга не хозяина потерял, а близкого родственника.

— Прости, дружище, что отвлекаю, но мне твоя помощь нужна, — мягко обратился я. — Я следователь, расследую смерть твоего хозяина. Зовут меня Иваном Александровичем. Нужно кое-какие вопросы задать.

— Ничего говорить не стану, — ответил старик, едва шевеля губами.

А вот это уже интересно. Такое впечатление, что его кто-то здорово испугал.

— Я пока ничего и не спрашивал, — улыбнулся я. — У меня и протокола нет, я так, из чистого интереса. Выслушаешь, сам решай — отвечать или нет. Узнать хотел — почему в кабинете мебели мало?

Яков похлопал глазами, осмысливая — о чем его спросили, потом, вытащив из кармана носовой платок, громко высморкался. Осознав, что вопрос не страшный, надумал ответить.

— Так это… Часть мебели, если не половину, барин по весне в Ивачево возит, как со времен господ Петраковых повелось. Они, пока в силе были, тоже на лето в имение уезжали, а на зиму в город. И чего мебель покупать, проще перевезти. Чего ей всю зиму в нетопленном доме стоять? А обратно еще не привезли. Барин должен был к середине октября вернуться, а он вчера приехал.

Мебель перевозят в имение, а потом обратно? Сам не видел, но не удивлюсь. Здесь выезд на дачу, словно в экспедицию на Северный полюс. И еду с собой тащат, и постельные принадлежности. Так что, вполне возможно, что хозяева и мебель таскают туда-сюда. Кто-то из наших цариц, переезжавших из одного дворца в другой, тоже возил обозы с мебелью, посудой и прочим. Так что, ничего нового.

— А слуги есть, кроме тебя?

— Слуги есть. Кухарка имеется, но она тоже еще не вернулась, а кроме нее постоянных никого нет. В усадьбе баб деревенских нанимаем, чтобы полы мыли, а здесь две обывательские женки — они тоже со времен Петраковых.

— А конюх есть?

— Так у барина своего выезда нет, зачем конюх? Весной извозчиков нанимает, они отвозят, а по осени обратно привозят. В имении-то он никуда не ездит, то есть, не ездил. Сам Григорий Алексеевич не здешний, знакомых нет. Да он и не желал ни с кем знакомиться. Зато рыбу каждый день ловить ходил. А на рыбалку и пешком можно. В город понадобится — в версте почтовая станция, кареты почтовые по пять раз в день ходят. И здесь, куда ему ездить? В церковь да в Дворянское собрание можно пешком дойти, а в непогоду извозчика нанять.

— А ты чем занимаешься?

— Так я летом дом сторожу, а с осени по весну дрова колю, печки топлю. Если надо — гостей приму. Хозяин меня иной раз дворецким величает, для смеха. Летом, если срочного ничего нет, один раз в неделю в Ивачево езжу — газеты вожу, письма, если приходят. Но не упомню, когда хозяин последний раз письма получал. Может, в тот год, а может и поза тот.

— А не проще почту в Ивачево переадресовывать? Чего тебе самому болтаться? — слегка удивился я.

Знаю, что дачники так и делают — оставляют на почтамте свой новый адрес, газеты с журналами туда и шлют. Какой интерес читать устаревшие новости?

— Хозяину виднее, — туманно отозвался Яков. — Да он и газеты-то не слишком любил читать. Некрологи рассматривал, радовался, если кто из знакомых встречался.

Обычно люди огорчаются, встретив в газете некролог на своего знакомого или сверстника. А этот радовался?

— То есть, постоянных слуг только двое? — решил уточнить я. — А личный слуга у хозяина был? Все-таки, отставной генерал, кто-то ему тапочки подавать должен, трубку набить, за водкой бегать. Генералы привыкли, чтобы у них денщики были.

Не факт, конечно, что у генерала имелся денщик. В армии денщику казна жалованье платит, и числится «военный» слуга нижним чином, а уходит в отставку нередко с унтер-офицерскими лычками.

Старый слуга притих, поджав губы. Кажется, не желает отвечать на этот вопрос.

— Яков, если не ты, то кто-то другой скажет, — слегка надавил я. — Никакой тайны ты мне не выдашь. Был у Григория Алексеевича денщик или нет?

Яков подумал, но все-таки решился.

— Был у него камердинер. Никитой зовут. Барин его недавно нанял — с месяц всего.

— И куда пропал?

— Вот про это не могу знать. Приехал с барином на почтовых, а потом пропал. Вечером оба приехали, мне Григорий Алексеевич велел к себе идти, во флигель. Я и ушел. Утром пришел, чтобы печь протопить, в доме пусто, а барин в петле висит.

Вот, значит как. Имеем мы теперь подозреваемого.

— Фамилия у Никиты есть? Приметы какие?

— Фамилии не помню, а приметы такие, самые обычные. Среднего роста — чуть пониже вас, в кости крепкий, волосы русые.

Как говорится — без комментариев. С такими приметами пять человек на дюжину.

— Сможешь определить — пропало что-то из дома? Деньги, скажем, драгоценности? Что там еще? Посуда серебряная, картины? Оружие какое?

— Из оружия только сабля парадная, позолоченная, вот и все. Но она в шкапе висит, вместе с мундиром. Посуда с картинами тоже в усадьбу уехала, когда привезут — тогда и смотреть надо. Особых драгоценностей у хозяина не было — кольцо, да пара сережек после покойной супруги. Они в столе, вместе с деньгами. А денег из пенсиона Григорий Алексеевич на месяц по двести рублей брал — на дом,на провизию и прочее. Все остальные в банке хранились.

— А летом как?

— А летом я на почте пенсион за него получал, двести рублей хозяину отвозил, триста в банк относил. Всегда расписку предъявлял от кассира. Те деньги, что я ему отдавал, он в бумажник складывал. А где нынче бумажник не знаю, надо смотреть.

— Яков, сколько у твоего хозяина денег в банке?

— А вам зачем? — насторожился слуга.

— Если спрашиваю, то положено отвечать, — спросил я, подпустив металла в голос. — Опять-таки — в банке могу справиться, мне скажут.

Старик вздохнул, призадумался, потом ответил:

— Здесь, в Череповце, на счете двадцать тысяч лежит, а еще в Петербурге — видел как-то расписки, там еще сорок.

Итого, значит, шестьдесят тысяч. Теоретически, генерал может иметь такие сбережения. Жалованье большое, шесть тысяч в год. Если с «боевыми», так и все восемь. Станем исходить из шести тысяч. Выйдет, что генерал копил десять лет. Еще дом и имение. Приплюсуем… пусть еще тридцать тысяч. Лучше сорок. Значит, все про все, тысяч сто. И за сколько бы он накопил? Лет так… за шестнадцать. Не пил и не ел, а копил и копил. И когда Григорий Алексеевич стал генералом? Генералы, конечно, жалованье и пенсию достойные получают, но сто тысяч… Не много ли?

Глава 6

Козы осенью в большой цене

— Ваня, прости, но обед не приготовила, не успела, а кушать хочется, — покаялась Аня, когда я вернулся домой. — Сейчас быстренько в кухмистерскую сбегаю, только горшки сполосну.

Я скривился.

В последний раз кухмистерская нас очень огорчила — каша недосолена, щи невкусные. Из топора их стали варить, что ли? Подозреваю, что это произошло из-за начала учебных занятий, когда количество едоков в городе резко увеличилось. Соответственно, хозяин увлекся количеством и перестал следить за качеством. Может, реалистам и «александровцам» все равно, что есть, лишь бы недорого, но мне нет.

— Пойдем в ресторан.

— Какой ресторан? Мне же нельзя, — вытаращилась девчонка, попыталась даже сопротивляться для вида, но я уже ухватил ее под руку и увлек за собой.

Ишь, напридумывали правил — гимназисткам по ресторанам ходить нельзя, и дизель-электропоезд нельзя посмотреть.Со мной можно. Какие правила, если у меня ребенок голодный? И я сам, по правде сказать, хочу есть. Все утро провел в доме покойного генерала, а толку ноль. После обеда надо идти к Абрютину, покумекаем сообща — какие действия предпринять?

К моему вящему сожалению, осмотр письменного стола не дал ничего. Верхние ящики, где хозяин должен был хранить самые ценные документы — метрики, выписки из приходских книг, указы о наградах и назначениях, аттестаты, дипломы и прочее, оказались пусты. Не нашлось ни одного письма. Если у него сын, неужели он не пишет отцу? Нет друзей, с которыми старый служака обменивался письмами? Быть такого не может.

А где, скажем, памятные адреса сослуживцев и подчиненных? У моего здешнего отца такими папками-адресами два ящика забито. Все пусто, все безлико.

А я рассчитывал с помощью бумаг восстановить детали биографии Калиновского. Вдруг это что-то даст? Допустим — письмо любовника покойной жены, который обвинял генерала в смерти супруги. Неважно, что после смерти прошло много лет. Вот, было бы интересно, запутанно и дало бы мне нить к поиску убийцы. Или убийц. Впрочем, свой архив генерал мог вместе с остальным добром в усадьбу возить, хотя, сомнительно.

Отыскались только старые конспекты, старые чертежи. Чтобы понять — деловые это документы, имевшие отношение к его прежней службе, или, например, макулатура времен военного училища или гимназии (есть такие люди, что хранят весь свой школьный хлам!), здесь нужен специалист.

Еще я не обнаружил генеральского мундира, сабли и орденов. Куда он подевался? Впрочем, его генерал мог в деревню отвезти. Может, он в «парадке» и при всех орденах рыбу ловил?

Шучу. Тело было в партикулярном платье, а внизу, в прихожей, пыльник, во внутреннем кармане бумажник с деньгами — пятьсот рублей. Значит, точно убийство совершено не с корыстными целями.

Осмотр библиотеки тоже ничего не дал. Верно, покойный инженер-генерал вообще не читал беллетристику, потому что на книжных полках наличествовали справочники, труды по фортификации, начиная с Вобана (даже на французском языке).

В общем, зацепиться абсолютно не за что.

Ладно, поедим, а на сытое брюхо думается лучше.

Когда проходили мимо сарайки, где проживал третий член семьи, не услышали меканья. Чего это Манюня голос не подала? Подозрительно.

Анька откинула запорчик, приоткрыла дверцу.

— Ваня, посмотри-ка, — засмеялась девчонка. — А наша Манька гостя принимает.

Точно. Коза сегодня принимает визитеров. В качестве гостя выступал наш рыжий котенок. Кузя шипел, топырил шерстку, пытаясь показаться большим и грозным, но Манька его почему-то не боялась, но не бодала, а только тыкала носом, пытаясь выдворить его с охапки свежего сена, на котором устроился пушистый малыш. Видимо, Кузька изучает территорию, поэтому и заглянул.

— Пусть знакомятся, не станем мешать, — усмехнулся и я, закрывая дверцу.

Авось, Кузька козу не съест. Познакомятся, поболтают, выяснят — кто главнее, потом нам с Анькой скажут. Нам же надо знать — кто у нас нынче начальник? Понимаем, что пока Манька, но скоро власть поменяется.

Ноги отчего-то понесли в ресторан при гостинице «Савой». Официант — половой, то есть, при виде меня расплылся в улыбке. Не помню, как его звать, но рожа знакомая. Вроде, он нас обслуживал, когда я банкет устраивал.

— Есть кабинет, чтобы нам с гимназисткой можно было перекусить и, чтобы нас никто не увидел? — поинтересовался я, осторожно вкладывая в ладонь парня двугривенник.

— В общем зале инспектор учебных заведений сидит, но я вас с черного входа проведу, — сказал половой и укоризненно посмотрел на барышню. — Нюшка, ты хотя бы платье гимназическое и передник сменила… Блузку какую, попроще, юбку, платочек накинула. Скажешь, что нет? Авось, за простую бы девку сошла. А так ведь заметно, что барышня.

— Так, дядь Рома, не успела, — затараторила Анька. — Я только с уроков пришла, обед не приготовила, а Иван Александрович голодный.

— Т-с-с, — приложил половой палец к губам и полушепотом сказал: — Громко не болтай, услышать могут. Пошли.

Мы обогнули гостиницу, вошли внутрь, прошли через длинный коридор. Официант показал мне жестом — подождите, выскочил в зал, потом вернулся и уже спокойно сказал: — Пойдемте, он спиной сидит, водочку цедит.

Инспектор с графином водочки? Не возбраняется.

Половой, завел нас в отдельный кабинет, задернул шторку, опять укоризненно сказал Аньке:

— Балует тебя хозяин. Другой бы на его месте ремня тебе хорошего всыпал, а он, вишь, кухарку по ресторанам водит. Эх, Нюшка-Нюшка. Сплошной перевод денег на тебя. Чем вас кормить-то?

Хотел, было, сказать пару слов официанту — дескать, не его это дело воспитывать мою прислугу, но не успел. Анна уже делала заказ:

— Дядя Рома, ты лучше нам поесть принеси. Хвастался как-то, что уха у вас самая вкусная в городе. Вот, сейчас мы с хозяином и проверим. Еще судака неси, порционного. Такого, как ты нам с батькой в прошлом году приносил. Помнишь?

Официант вопросительно посмотрел на меня, а я кивнул — дескать, согласен. И порционный судак здесь хорош, помню. Но почему эта мартышка командует?

— Ушицу через три минуты принесу, а судачков придется подождать.

Когда половой ушел, я спросил:

— Он что, знакомый ваш?

— Так дядя Роман батькин двоюродный брат, только он не Сизнев, как мы, а Паромонов, — пояснила Аня. — У него с батькой бабушка общая.

— Паромонов… — призадумался я, вспоминая фамилию. Вспомнил-таки: — Гаврила Паромонов, из вашей деревни, который конокрада убил.

— Он самый, — кивнула Анька. — Дядя Роман, родной брат дяди Гаврилы, только он после службы решил в деревню не возвращаться, в город ушел. У них на двоих земли всего ничего, а на одну семью хватит. Так Роман брату свой пай отдал. Вначале на сплаве работал, а потом хозяин в официанты позвал. К батьке заходил, жаловался — мол, официантом-то, тяжело было работать, хуже, чем на реке, но привык. И денег побольше. Уже и на дом заработал. С батькой по молодости — еще до службы, по уезду ездил, железо заказанное забирал. А дядя Рома он добрый. Из ресторана мне конфеты приносил, пирожное. Иной раз и меня сюда брал. Я ведь здесь и узнала, как судака запекать. Он, когда мамка умерла, меня утешал, даже сапожки новые купил. Мол — нельзя, чтобы девка босой ходила. А я потом помогала рыбу правильно выбирать.

Что ж, напрасно я удивлялся Анькиным знакомствам. Сам бы мог догадаться, что города растут не за счет естественного воспроизводства, а за счет сельских жителей, перебирающихся в город ради лучшей доли. Подозреваю, что из деревни Борок, что в версте от Череповца, уже половина стали горожанами.

Так, а я действительно в это ресторан сам решил пойти? Или это Анька меня тихонечко направила? Сидит, юная манипуляторша, мордашка хитрая. Не признается.

— Ваня, представляешь, а меня замуж не хотят брать, — вздохнула Аня.

— В смысле — в какой замуж? И кто брать не хочет? — не понял я, потом возмутился: — Ты что, с каким-нибудь реалистом познакомилась? А я почему не знаю? Какое тебе замужество?

Мой прорастающий гнев прервал появившийся официант, принесший уху и корзинку с хлебом. Снимая тарелки с подноса, Анькин дядька сказал:

— Иван Александрович, давеча городовой приходил, узел хозяину приносил и веревку, на которой генерал повесился. Так вот — Иван Иванович сказал, что морской это узел. А я глянул, у нас такие узлы тоже были.

— У вас, это у кого? — заинтересовался я, мысленно похвалив Савушкина. Не стал Спиридон говорить, что генерала повесили. Правильно.

— У нас, у саперов, — пояснил официант. — Нас, когда в учебной команде были, и грамоте учили, и муштровали, а еще наставляли— как понтоны наводить, как грузы цеплять. Узел этот «кошачьими лапами» называют. Его куда угодно прицепить можно, чтобы веревку закрепить. А можно прямо на него груз повесить, если с крюком.

— Дядя Роман, ты Ивана Александровича не отвлекай, — строго сказала Анька. — Дай ему пообедать спокойно.

— Все, ухожу, прощеньица прошу.

— Спасибо, — поблагодарил я Романа.

Вот ведь, незадача какая. Я-то рассчитывал, установить, что узел морской и это поможет найти убийцу. А тут, получается, не только моряки такие узлы используют, но и иные рода войск. Слабая была ниточка, но и она лопнула.

Расстроился так, что чуть было косточку не проглотил.

Всем хороша рыба, но почему же она с костями?

Съев уху (опять засомневался — можно ли называть ухой рыбный суп, если он сварен не на костре?), посмотрел на Аню.

— Ну-с, дорогая подруга? Кто там на тебе жениться не хочет? И не рано ли о замужестве говорить?

— Сейчас, пусть посуду уберут, — хмыкнула Анька. Ну, явно желала затянуть интригу!

Роман, словно подслушав, появился в кабинете, забрал тарелки.

— Как вам ушица?

— Выше всяких похвал, — отозвался я. — Повару огромная признательность.

— Респект ему, — дополнила Анна.

Вместе с официантом мы вытаращились на Аньку.

— Чаво?

— Респект означает уважение, — не смутившись, пояснила девчонка. — Только не помню, на каком языке. В гимназии мы два проходим, все время путаю.

— Надо запомнить, — кивнул головой официант, покидая кабинет.

А ведь запомнит!

— Ваня, ты помнишь статского советника Решетеня? — спросила Анна.

— Помню.

Еще бы не помнить нашего неопохмеленного соседа по купе, которого Аня отпаивала горячим чаем. И он, собака такая, предложил себя в качестве потенциального мужа для девчонки. Правда, следует отдать должное. Решетень (Кирилл Кириллович, даже имя вспомнил) был готов подождать до совершеннолетия будущей супруги. Анька же — маленькая зараза, была даже готова рассмотреть его предложение.

— Сегодня письмо от Ольги Николаевны пришло, — начала Аня, но я ее перебил:

— Ань, она про меня ничего не спрашивала?

— Ваня, его из Петербурга отправили еще до твоего ранения. Сам знаешь, как иной раз почта у нас идет. Я штемпель смотрела — оно полторы недели в пути было.

Обычно, при нормальном стечении обстоятельств, разница в датах на штемпелях составляла три-четыре дня. Но все бывает. Отправили не туда, карета сломалась, почтарь запил, на почтамте куда-нибудь завалилось. В общем, все как в далеком будущем.

— И что там маменька про Решетеня написала?

— Написала, что господин Решетень явился к ней с визитом. Очень интересовался — где пребывает ее воспитанница? А как узнал, что она в Череповце живет с названным братом, очень расстроился. Сказал, что это может повредить репутации его невесты. И даже ее… Ваня, подскажи слово — забыла… скомпра…?

За что уважаю Аню, так это за то, что она не стеснялась спрашивать незнакомые ей слова. Не попадается словарь Даля, купил бы не глядя. И не только для гимназистки, но и для себя. Орфографических словарей у меня два — один дома, второй на службе, но этого маловато. Конечно, я бы предпочел «Толковый словарь» в одном томе, но Ожегов еще не родился.

— Скомпрометирует, — подсказал я. — Что означает — покрыть позором, навредить доброму имени.

— Ага, поняла. Вроде, как парень с девкой гулять надолго ушли, или ночь где-то вместе просидели, то даже если ничего меж ними и не было, то парню все равно жениться придется.

— Значит, Решетень решил, что ты скомпрометирована и замуж тебя брать не будет? — предположил я.

— Нет, замуж он меня взять готов, но теперь желает, чтобы приданое было не меньше двух тысяч рублей.

— Обнаглел, кобель старый, — зашелся я от возмущения. — И девчонку ему подавай — молодую и красивую, чтобы без пятнышка не репутации, да еще и с приданым. Жаль, меня не было, я бы его с лестницы спустил.

— Ольга Николаевна не такая, как ты. А всех дураков с лестниц спускать, так и лестниц не напасешься. Она сказала, что за воспитанницу приданое больше будет — не меньше десяти тысяч, и недвижимость — если, не имение, так дом в Новгороде или собственная квартира в столице, только Анечке самой решать — за кого она замуж пойдет.

Вот здесь маменька абсолютно права. Пусть Анька сама решает, за кого замуж выходить. Только, пусть вначале выучится и подрастет.

Мы вернулись домой. К исправнику идти еще рано и я, от нечего делать, принялся листать газеты. Уцепив «Биржевые ведомости», начал просматривать объявления. Одно из них сразу же привлекло внимание. Ба, а тут несколько подобных…

— Аня, посмотри, — позвал я девчонку.

— И что здесь смотреть? — хмыкнула барышня, взяв в руки газету и принимаясь читать вслух одно из объявление: — «Красавица, окончившая гимназию, двадцати лет, сирота, безупречной нравственности, познакомится с богатым мужчиной. Бедных и некрасивых просьба не беспокоить. Отвечу только на письмо, в который вложен конверт и почтовая марка». И что такого? Хочет барышня замуж, зачем ей за бедного выходить? Бедный — значит ленивый. Познакомится, потом решит — выходить или нет. И про конверт правильно. Если конверт с маркой мужчина вложил — заботится.

Что-то сегодня барышню на женихов пробивает.

— Ты посмотри ниже, — усмехнулся я.

— Где? — переспросила Анька, встряхивая газету. — Тут что-то про коз… Что мне про них читать?

— Вот-вот, про коз.

— Ага. Куплю козу белой масти, не старше трех лет. Готов заплатить сто рублей, — прочитала Аня, потом ахнула: — Коза за сто рублей? Да за такие деньги можно дом купить или четырех коров! Кто-то совсем рехнулся? Красная цена хорошей козе рублей пять. Но если козлушку купить, что под козлом не была, так и вообще за три договориться можно.

— Ага, а ты еще ниже посмотри.

— Продам козлят белой и рыжей масти, от лучшей козы в Москве. Наших козлят покупают лучшие семьи Москвы и губернии. Стоимость козленка двадцать рублей. С доставкой — двадцать пять. И еще одно — «Наших козлят одобрила племянница губернатора», — прочитала Аня и развела руками, едва не уронив газету. — Нет, люди точно спятили. Или одна Москва с ума сошла?

Аня девчонка очень умная, но слишком практичная. До нее не сразу дошло — почему вдруг резко подорожали козы с козлятами?

— Анечка, а как ты думаешь, отчего это произошло?

— Ваня, а мне-то откуда знать?

— А если подумать? Кто в Москве слух пустил, что у каждой приличной гимназистки должна быть собственная коза?

— Ты думаешь? — недоверчиво протянула гимназистка, потом рассмеялась. — Я ведь пошутила, а оно, вишь как…

— Мода, уважаемая Анна Игнатьевна, штука непредсказуемая. Подняла ты козлиный бум. Козы осенью в большой цене… Теперь козочек покупать-продавать станут. И красть. Пытались ведь твои нынешние подружки Маньку украсть, верно? Как их там — Маринка со Светкой?

— А я ведь знала, что ты выяснишь, кто нашу Маньку пытался украсть, а они не верили — мол, откуда?

Не стал говорить, что я тут не при чем, а просто родители «похитительниц» перепугались и совершили правильный поступок — добровольно вернули краденое и сдались исправнику.

— Это называется — путем оперативных мероприятий и опроса негласной агентуры, — хмыкнул я. — Чтобы у меня козу украли, а я бы не узнал — кто это сделал? Хм…

— Зато они мне полы помогли помыть, а теперь Маньку кормить приходят. Жалеют, что она молоко не дает. А иначе как стать приличной барышней, если козу доить не умеешь?

Надо полагать, через год-другой, а то и раньше, мода на козочек схлынет, а те, кто заплатил за козлуху дикие деньги, примется недоумевать — а чего это я?

Глава 7

Анна с винтом

Уже не раз замечал, что полиция умудряется увидеть меня раньше, нежели я появляюсь около Городской управы, в которой сосредоточен мозг и сердце охраны общественного порядка Череповецкого уезда.

Я еще только вошел, как со второго этажа ко мне слетел канцелярист Илья, отличавшийся умением заваривать вкусный чай. Возможно, Абрютин его и на службу-то взял из-за умения. Прямо в фойе (или в вестибюле, кому как нравится), парень выпалил:

— Ваше высокоблагородие, его высокое благородие, господин надворный советник просил у вас прощения попросить. Не сможет он вас принять, вызвали срочно, в отсутствии они.

— А что стряслось?

— Из земства пришли, сказали, что срочное совещание у них с думцами. А потом из городской Думы явились. Сказали, что без исправника дела не решить. Думцы пошли в земскую управу ругаться.

— Опять земство с Думой бодаются? — усмехнулся я. — И что на сей раз? Налоги?

Борьба Череповецкого уездного земства длится уже не первый год. Не могут разобраться — где заканчивается городская черта, в которой налоги собирает Городская дума, и где начинается уездная, где налоги уже собирает Земство. Естественно, что у каждого своя правда. По старым актам межевания город Череповец занимает меньше места, чем полагает Дума. Но с тех времен, как проводилось межевание, прошло двадцать лет, а город растет. Но кроме жилых домов, имеются еще и нежилые строения, вроде кузниц и мастерских, складов и новой пристани — то есть, то, что приносит самый главный доход, относятся к ведению уезда. Иван Андреевич давно настаивает, чтобы губернский центр провелмежевание и утвердил новые границы города, но земцы, во главе с господином Румянцевым, не соглашаются, а без их разрешения Новгород не хочет ничего делать.

— Земцы недавно новые налоги ввели, которые выше, чем по губернии аж на двадцать процентов. Вот, думцы и взвились. Мало того, что город ничего не получает, так теперь Земство хочет еще больше урвать.

Все ясно.

— Господин исправник сказал — если у вас есть желание посмотреть да послушать, так приходите. Тем более, что и Дума, и Земство вас бы очень хотели увидеть.

Я только хмыкнул. Ага, меня они хотели увидеть. Они хотели видеть сына товарища министра, которого каждая из сторон желает увидеть на своей стороне (тьфу ты, опять повтор), чтобы покапать на мозги с тем, чтобы повлиял на батюшку, а уж тот надавит на губернатора.

Нет, нужно отдать должное Милютину. За все время нашего с ним знакомства, он ни разу не попросил, чтобы я как-нибудь посодействовал, похлопотал или помог. С другой стороны — меня и просить не надо. Вон, документация по железной дороге уже ушла в столицу, а я здесь тоже сыграл определенную роль.

— В таком случае, передай господину исправнику, что я как-нибудь потом зайду, позже, — сообщил я.

Жаль, разумеется, что с Василием не увижусь, хотя мы с ним собирались составить план действий по раскрытию преступления. Можно, конечно сетовать, что исправник саботирует, но это глупость. Это у меня главная работа, а у Абрютина, помимо раскрытия преступлений, имеется тысяча и одна обязанность. И причина отсутствия уважительная. Без исправника земцы и думцы попросту подерутся.

И куда мне пойти? А пойду-ка я в Дворянское собрание. Один раз я там получил очень ценные сведения, может, опять помогут? Если не раскрыть преступление, то хотя бы помогут раскрыть биографию покойного генерала. Еще в нашем собрании как-то случилось театральное представление «Безприданницы» (да-да, через з), где исполнительница роли Ларисыподготовила собственное убийство, из-за чего ее коллега едва не пошел на каторгу. Так что, воспоминания у меня не самые лучшие.

К своему удивлению в Собрании застал нашего нового Предводителя дворянства господина Галльского. Обычно предводители не балуют своим посещением Собрания, а мечутся по городу и уезду, исполняя множество дел, а этот на месте.

— Иван Александрович, неужели собрались вступить в наше собрание? — с удивлением посмотрел на меня Галльской

— Владимир Львович, собирался, но пока не уверен, — дипломатично отозвался я. — Да и занят очень. Служба, а еще учеба. Сами понимаете, тяжеловато все совмещать.

Чисто формально имею право стать череповецким дворянином, но зачем мне это? В члены правления или в мировые судьи все равно баллотироваться не стану, а приходить просто так…? Вроде, в собрании балы дают, так я все равно танцевать не умею.

— Знаю-знаю, вы человек занятой, — хитренько посмотрел на меня предводитель. — Служба, невеста, а еще литературные штудии. Все мы знаем, господин Максимов.

Я только развел руками. Какая там тайна псевдонима, если гимназистки переписывали мою рукопись?

— И что вас к нам привело? — поинтересовался предводитель. — Служебные дела?

— Именно так, — кивнул я. — Владимир Львович, не подскажете — если в Череповецкий уезд переезжает представитель дворянского сословия, он дает о себе какие-нибудь сведения? Что-то вроде формуляра?

— У нас только учетная книга. Сам формуляр по месту службы остается, по нему пенсия начисляется. Когда иногородний дворянин в другой уезд переезжает на постоянное жительство, он о себе данные оставляет. Но все записывается с его слов. Положено бы проверять, запросы посылать, но кто этим озаботится? Да и зачем нам это? Если только дворянка, что замуж за чиновника вышла, просит ее дворянство подтвердить, тогда посылаем, чтобы диплом выдать. Так и там подтверждают со слов родственников.

— Нельзя ли мне с данными на генерала Калиновского познакомиться? — попросил я.

— Нет возражений. Если хотите, мы вам выписку сделаем, там запись-то всего на страницу, — сказал предводитель.

— Буду весьма признателен, — обрадовался я.

Владимир Львович взял с полки толстый журнал и вышел из кабинета. Вернувшись через пару минут, сообщил:

— Канцеляриста нашего озадачил, пусть поработает.

Усевшись на свое место, Галльской сказал:

— У меня дочка в пятый класс ходит Мариинской гимназии, с вашей сестренкой знакома. Недавно просит — папенька, а не купишь ли мне козу? Спрашиваю — доченька, а зачем же тебе коза? У нас в усадьбе коровы есть. Хочешь посмотреть как доят — сходите с маменькой в коровник, или горничную возьми. А она — у половины девочек козы есть, нельзя приличной гимназистке без козы, должна и кормить и доить. Я чуть со стула не упал. Говорю — милая, да как ты время найдешь? У нас усадьба на той стороне реке, чтобы в гимназию пойти, приходится на пароме переправляться. Ты же и так встаешь ни свет, ни заря! А она — надо. Думаю — что за блажь-то такая? Навел справки — и на самом деле гимназистки коз покупают. Но они отчего-то подорожали, так вскладчину берут. Неслыханно — тридцать рублей за козу! Газеты глянул — а в Москве коза еще дороже стоит. Что и творится-то? Ладно, что у брата в имении козы есть, так он мне козленка прислал. Глупость, конечно, девичья блажь, а нельзя же быть хуже других! Еще дочь сказала, что ваша сестренка с грузинской княжной дружит, так у той тоже козочка есть.

— Дружит, — поддакнул я, старательно спрятав улыбку. — Княжну Мананой Геловани зовут, а ее отец — мой приятель, князь Геловани, в Московском окружном суде прокурором состоит. Московский прокурор, сами понимаете, градус генеральский. У него такая же история, что и у вас. Манана пожелала козочку заиметь, так что папеньке пришлось покупать. Моя московская тетушка князю с покупкой помогала, благо, рядом с ней деревня стоит. Но он еще по божеской цене взял. Но там же Москва, коз держать труднее, чем у нас, а пришлось. То же самое князь сказал, что и вы — мол, прихоть, а хуже других быть нельзя.

Кажется, грузинская княжна с козочкой успокоили предводителя. Он даже плечи расправил.

Явился здешний канцелярист. Демонстрируя всем своим видом, как он устал и, насколько тяжел труд, положил на стол предводителя дворянства бумагу и вышел, даже не соизволив что-то сказать.

— Хочу заменить, — кивнул Галльской в сторону закрывающейся двери. — Привык при покойном Сомове ничего не делать, думает, что и теперь станет в своей каморке отсиживаться, чтобы первый чин выслужить. Куда бы его отправить?

— Отдайте Абрютину. Тот быстро кислую шерсть из лодыря выжмет, — посоветовал я, придвигая к себе бумагу.

Что интересного можно узнать о покойном инженере-генерал-майоре Калиновском? Когда составлялась запись, от роду генералу было шестьдесят три года. Стало быть, год рождения у него 1817.

Написано, что дворянин, из солдатских детей.

— Владимир Львович, а как это понимать? — удивился я, повернув в сторону предводителя выписку.

— Так тут все просто. Григорий Алексеевич родился, когда его отец рекрутскую повинность отбывал. Скорее, уже в унтер-офицеры вышел. Верно, потом отец обер-офицерский чин получил и дворянство — сначала личное, затем потомственное, значит, дети тоже дворянами стали.

Я кивнул в знак благодарности, и стал читать дальше. Из образования у Калиновского указано Главное инженерное училище, откуда он был выпущен подпоручиком в 3 управление Инженерного департамента Военного министерства.

Как я понимаю, это круто, если выпускника сразу в министерство определили, минуя полк.

В департаменте Григорий Алексеевич дослужился до чина подполковника, а в 1862 году переведен в Главное инженерное управление, в котором и прослужил до своего выхода в отставку в 1880 году. Последняя должность — начальник инженерного отдела.

Все равно не знаю, чем занималось 3 управление Инженерного департамента, и за что отвечает инженерный отдел. Может, за строительство казарм, а может, окопы роют.

Награды какие указаны? Станислав 3-й и 2-й, Анна-3-й и 2-й степеней, Владимир −4-й. Мечи к орденам не упоминаются. Медаль «В память войны 1853—1856» на Владимирской ленте, медаль за русско-турецкую. За русско-турецкую всем давали или как? Как я полагаю, в формуляре, оставшемся в министерстве, есть запись, что Калиновский «в военных походах и кампаниях не участвовал». Не осуждаю. Не всем участвовать в боевых действиях, нужно кому-то и в штабах быть, руководить, способствовать и прочее.

Записано, что вдовец, но имя покойной жены не указано. Сын Алексей. И все. Состоит ли на службе, нет ли, не сказано. А сын-то тоже у меня под подозрением. Где он болтается? А вдруг нанял злодеев, которые убили отца?

Все-таки, придется делать запрос в Военное министерство, пусть присылают копию формуляра. Надеюсь, она-то не секретная?

— Ваня, а у нас курьер из МВД был. Как я думаю, от Александра Ивановича, — сообщила Аня, как только я вернулся домой. — Сказал, что у него пакет для господина Чернавского, но может его оставить мадмуазель Сизневой.

— Надеюсь, ты ему гривенник на чай не предложила? — мрачно поинтересовался я, вспоминая, как Анька — тогда еще Нюшка, вручила чаевые чиновнику для особых поручений, прибывшему из канцелярии губернатора.

— Нет, я ему целый серебряный рубль дала, — сказала Анька, а увидев мой обалдевший взгляд, звонко расхохоталась. — Ваня, да шучу я. Я ему чаю предложила с дороги, но вижу, что мнется курьер, как Петька, перед тем, как в штаны накатить, показала, где наша уборная. В уборную он сходил, но от чая отказался и убежал. И чего, застеснялся, что ли? Понятное дело, что человек с дороги, а за кустик бежать неловко.

— Ань, неужели не понимаешь? Курьер, скорее всего, молодой, а тут барышня его в уборную провожает.

— Ваня, что естественно, то не безобразно! А в городе ни одного общественного сортира нет.

Вот здесь я согласен. Культура начинается с сортиров, а у нас в городе общественные уборные только при храмах. Ладно, если человек знает, куда бежать, а если нет?

Что у нас за послания с курьером? Письмо от матушки. Ага, госпожа генеральша пользуется служебным положением мужа. Да и письмо с курьером идет гораздо быстрее, нежели государственная.

'Здравствуй мой дорогой Ваня.

Очень рада, что получила твое письмо еще до того, как в Петербург дошли слухи о твоем ранении. Ты как-то заметил, что Череповец, по своей сути — это большая деревня, но если взять хоть Москву, хоть Санкт-Петербург, это тоже деревни, только еще больше.

Ваня, ты очень подробно все написал, рассказал, что твоя рана несерьезна, но, прости, я не поверила. Мужчинам свойственно преуменьшать свои ранения, чтобы не волновать близких. Не забывай, что я дочь генерала, твой дед сам неоднократно был ранен, но старался не посвящать в это ни матушку, ни меня.

Уже собиралась ехать в Череповец, но, к счастью, пришли письма от Анечки, и от Лены. Они подтвердили твои слова, поэтому, я немного успокоилась. По крайней мере, я знаю, что ты ходишь своими ногами, а рука, хотя и прострелена, но вскользь и она заживает.

Когда из Новгорода пришла телеграмма на имя Е. И. В. и в МВД, ее содержание сразу же стало достоянием всей столицы. Разумеется, историю додумали и извратили настолько, что я даже не берусь тебе пересказывать.

Батюшку немедленно вызвали во дворец, теперь он очень на тебя сердит. Сказал, что государь повысил на него голос, хотя это ему несвойственно. Мол — о чем вы думали, Александр Иванович, отправляя сына в захолустье, да еще и под пули? Все-таки — Чернавский-младший не только сын своего отца, но и талантливый писатель, о котором нужно беспокоится, чтобы не получилось так, как с господином Марлинским. Разумеется, потом государь отошел, извинился перед твоим отцом. Спросил — а не стоит ли вытащить Ивана Александровича из Череповца, назначить на какую-нибудь должность, вроде главного хранителя императорской библиотеки или кунсткамеры, положить жалованье рублей двести в месяц, чтобы Чернавский сидел на месте и писал, не подвергая свою жизнь опасности?

Признаюсь по секрету, что твой батюшка, сам бы хотел, чтобы ты был поближе и, чтобы служба была не настолько опасна, но вслух он такое государю не сказал, а ответил, что государь назначил для Чернавского-младшего срок в один год и, негоже, если он от своего слова отступит.

Думаю, что наш Александр Иванович, хотя и делает вид, что сердит, на самом деле очень гордится тобой. Еще он гордится, что его сын получил еще один орден. И я, поздравляю тебя кавалером святой Анны. Наверное, ты единственный гражданский чиновник, награжденный настоящей военной наградой. Твой дедушка очень гордится тобой. Ты удостоен награды за спасение своего друга.

Если уж речь зашла об Анне, то сообщаю, что я убедительно прошу нашу Анечку не рассматривать в качестве будущего супруга г-на Решетеня, тем более, с такими требованиями. Он не стоит и мизинца нашей девочки. Если уж понадобится выдать ее замуж, то подберем более приличную партию, что она соответствовала и возрасту, и уровню дохода.Впрочем, я ей о том писала.

Хочу сообщить, что в наш дом был нанесен еще один визит. Правда, неудавшийся. Графиня Левашова — несостоявшаяся тетушка Ани, с недавних пор ставшая кавалерственной дамой, соизволила удостоить подругу детства своим посещением, однако, я решила ее не принимать. Не знаю, будет ли это иметь какие-то последствия, но мне все равно.Человек, который предает своих близких для меня перестает существовать.

Еще хочу сказать, что ты зря беспокоишься о том, что твое ранение может иметь какие-то последствия для карьеры твоего друга Василия Яковлевича Абрютина. Твой батюшка на мой вопрос ответил так: «Исправник-то здесь при чем? Ванька сам дурак, что под пулю полез. Но, вообще-то, наш сын подвиг совершил. Не каждый рискнет друга спасать!»

Скажу еще, что твой батюшка в глазах сослуживцев и двора предстал в качестве отца героя. А слава детей, как известно, отбрасывает свой свет и на родителей!

Еще раз скажу, что мы с батюшкой очень тобой гордимся. Огромный привет Анечке. Передай ей, что я по ней очень скучаю. Напишу ей завтра. То, что скучаю по тебе, писать не стану, это и так ясно.

Хотела подписать — маменька, но батюшка решил сменить гнев на милость — что-то пробормотал — мол, надеется, что у Вани все в порядке. Просил передать поклон. Он же просил передать тебе посылочку, она прилагается.

Твои маменька и папенька'.

— Аня, а кроме письма что-то было? — поинтересовался я.

— Трубочка и посылочка. Держи.

Трубочка — это кожаный тубус с указом, а в посылочке, наверняка орден святой Анны с мечами. А вдруг даже не третьей, а второй? Вот было бы круто! Сегодня же к Леночке побегу, похвастаюсь.

Я с нетерпением вскрыл посылочку, вытащил из деревянного ящичка красную коробочку, открыл и… обомлел. А где моя Анна с мечами? Красный крестик в красном же круге с короной, маленький, на винте. Еще красный темляк. Это что такое? Так это же Анна 4-й степени, которую вручают младшим офицерам, вроде прапорщика. Клюква. Что я с этим орденом делать-то стану? У меня и шпаги-то нет, чтобы его прикрепить. А если и есть, то в доме родителей. Там же, где и парадный мундир.

Ну, государь император… Ну, шутник.

Глава 8

Земские страсти

Кому жаловаться на проклятую судьбину? Только лучшему другу — начальнику уезда. Но напрямую сетовать, что «клюква» после Владимира как-то не катит (не комильфо, по нынешнему), а мне хотелось рядом с одним крестом еще и второй прикрепить (красиво ведь!), было нескромно. Поэтому, я решил только констатировать факт. Дескать — вот, смотри, я теперь дважды кавалер. Авось да Абрютин сам скажет, что мог бы государь император мне «аннушку» и повыше степенью дать. Ситуации не изменит, но на душе станет полегче.

Абрютин горемычного не пожалел.

— Иван, я тебя искренне поздравляю, — пожал мне руку господин надворный советник. — Даже не думал, что государь тебя Анной 4-й наградит. Думал, что и Станислава бы довольно.

Чего-то я совсем ничего не понимаю. Да, помню, что «клюква» по статуту выше, чем «третий Станислав», но на груди бы второй крестик солиднее смотрелся, нежели на шпаге. А если уж «Анну» государь решил дать, то что ему стоило дать не четвертую, а третью? Неужели трудно?

— Знаешь, как молодые офицеры мечтают «клюковку» к оружию прицепить? Как Анну пожалуют, рукоять сабли обязательно на виду держат — на пузе, дескать, смотрите. Это как знак принадлежности к ордену. У нас даже выражение было «клюквенный крестоносец». Потом, разумеется, все привыкают. Я сам крестик после ранения получил, а как получил, то от счастья был прыгать готов. А я в ту пору постарше тебя был. У тебя теперь боевой орден. Неслыханно, чтобы чиновник в мирное время такой получил.

После таких слов плакаться на судьбу расхотелось и я уже иными глазами смотрел на свою награду. В двадцать с небольшим лет стать кавалером и Владимира, и Анны, очень неплохо. Зажрался я. Надеюсь, Василий не обиделся, что за спасение городового меня наградили Владимиром, а за спасение целого исправника только Анной? Но даже если и обиделся, то вида не покажет. И обижаться следует не на меня, а на государя.

— Обмывать когда собираешься? — деловито поинтересовался Василий.

Точно, мне же еще орден с сослуживцами обмывать. Иначе, дескать, и награды нет. Я бы и обошелся, а коллегам только повод дай, чтобы выпить и закусить за чужой счет. Ответил неопределенно:

— Пока не думал. Но точно, что не дома. У меня нынче прислуги нет, квартирной хозяйки тоже, одна гимназистка. И, вообще, у меня убийство нераскрытое, а еще в Устюжну ехать.

— А мне через пару дней в Луковец, на ярмарку. Так что, если надумаешь, так давай через неделю, а лучше две.

Елы-палы, а вот это я упустил из виду. Абрютин с парнями уедут, а с кем я убийство раскрывать стану? Одному по городу бегать, свидетелей устанавливать? А в Ивачево с кем поеду?

— Подожди, получается, ты уедешь, и всю полицию с собой увезешь? — на всякий случай спросил я, хотя уже и так все понял.

— Щуку оставлю — пусть командует. Сидит в кабинете, бумаги подписывает. Главное, чтобы на гвоздь не накалывал.

Когда-то, сидя в архивах, удивлялся — зачем понадобилось протыкать какой-то документ ровно посередине? Зато теперь знаю, что некоторые бумаги, идущие мелким начальникам, оные попросту прикалывают на гвоздь.

С циркулярами и важными документами, что не требуют срочного ответа, иной раз так бывает. Спустило «верхнее» начальство «нижнему» бумагу, а там ее просто на гвоздь накалывают. Потом, когда приезжает инспектор, первое, что он делает — снимает циркуляры и приказы с гвоздя, их раскладывает на столе и тычет носом провинившегося чиновника.

Вот и с господином Щукой схожая ситуация. Была ориентировка на беглого дезертира, была, но исполняющий обязанности исправника Каэтан Иванович, насадил ее на гвоздь, и забыл.

— А работать кто будет? — поинтересовался я.

— Ухтомского да Смирнова на неделю хватит, но всех остальных заберу. Еще и конную стражу придется брать. Не дай бог опять конокрады пожалуют, лови их по трем губерниям.

Странно. Череповецкая ярмарка крупнее, нежели в Луковце, а головной боли от нее меньше. Или причина как раз в том, что Луковец на стыке губерний и труднее определить — куда убегают конокрады?

— А я-то рассчитывал, что ты мне людей дашь, — приуныл я. — Хотя бы парочку человек.

— Иван, не переживай, — утешил меня Абрютин. — Подворовый обход мои парни проводят, почтовую станцию проверяют, приметы беглого камердинера знаем. Ты за неделю все равно ничего нового не отыщешь.

В сущности, исправник прав. Ежели мы преступление сразу не раскрыли, как говорится «по горячим следам», то неделя-две уже погоды не сделает.

Федышинский пока акт вскрытия не представил. Наверное, стоит к нему зайти, поторопить.

— В Военное министерство нужно запрос сделать. Пусть они копию формуляра пришлют, еще надо родственников установит. Не исключено, что у покойного в столице квартира, — попросил я. — И здесь мой запрос не пройдет, здесь твоя подпись должна стоять.

— Запросы сделаю, — кивнул Абрютин. — Ты мне списочек оставь, вопросы накидай, чтобы прикинуть — что через губернатора нужно сделать, а что я и сам имею право. Оставлю Щуке — пусть трудится. Авось да сумеет губернатору переслать. В министерство запрос от исправника не пройдет, тут повесомей начальник нужен.

Это я понимаю. Тут даже губернатору придется через МВД действовать. Военное министерство запросы гражданских учреждений получать не любит, и выполнять не спешит. С министром еще будут считаться, а с губернатором нет.

Конечно, я еще и сам напишу письмо. Батюшке. Ему тоже следует быть в курсе всех дел. Может, господин товарищ министра задействует наш «засадный полк» — моего дедушку, отставного генерала? Самому-то мне неудобно пользоваться родственными связями, а отцу можно. В крайнем случае — съездят с маменькой в гости, навестят старика, поговорят о покойном Калиновском.

— И родственников генерала Калиновского еще придется искать, — вздохнул Василий. — Кому его недвижимое имущество передавать?

— А разве не дворянская опека этим заниматься станет? — удивился я.

— Стать-то она станет, только без меня все равно ничего не сделает. А дом в городе, а уж тем более имение, надо либо вымороченным объявлять, либо наследников искать. Я уже распорядился, чтобы скот, коли имеется, по крестьянам раздать. Старосте тамошнему отписал — пусть сам думает.

Молодец Василий. У меня вон, из головы вылетело, что в имении и скот оказаться может. Если не лошади и коровы, так те же поросята с курами. Тоже твари живые, нельзя, чтобы с голоду померли.

— Давай-ка лучше чай пить, — предложил Абрютин. — Илья уже весь извелся, самовар второй раз кипятит. И поговорим о чем-нибудь отвлеченном, а не о трупах. Вот, как попьем, то к разговору вернемся.

И впрямь — нужно сделать паузу, поговорить о чем-то другом.

Василий вышел, чтобы распорядиться о чае, вернувшись, спросил:

— Ты когда к нам в гости зайдешь? Верочка очень просит, чтобы привел. Вроде, оклемался, работать можешь, значит и в гости зайти сумеешь. Уж, высвободи какой-нибудь вечерок, не все время книги писать. Знаешь ведь, что Вера самолично тебе хочет спасибо сказать.

— Василий, так потому и зайти боюсь, что Вера меня благодарить начнет, а то — не дай бог, поцеловать решит. А ты человек ревнивый. Возревнуешь, да и прибьешь меня сразу. С кем потом преступления станешь раскрывать?

— Ох, Ваня, не мели языком, — вздохнул Абрютин. — Если Верочка тебя поцелует — ничего страшного. Пойми, ей-то все наши ордена да звания побоку. Ты ее мужа от смерти спас, это важнее. Все-таки, мы с ней уже двенадцать лет вместе, попривыкли друг к другу.

Кокетничает Василий Не попривыкли, а любят они друг друга. Любят — и слава богу. Женаты, счастливы. Я им даже завидую.

— Приду, — пообещал я. — Ты только скажи — когда? Если ты мне четкое время назначишь — в смысле, дату, точно приду.

— Так завтра и приходи, — обрадовался Василий. — Я Вере скажу, она пирогов напечет. И Анечку свою приводи, чтобы одна не скучала.

— Нет, пусть лучше уроки делает, — твердо ответил я. — Ей Елена Георгиевна трудные задания по французскому задает — пусть мучается. А уж пирожок-другой Вера для Аньки мне и так даст, чтобы не ворчала.

— Строгая у тебя Елена Георгиевна, — хмыкнул Абрютин. — Между нами говоря, начальство гимназии твоей невестой довольно. И ученицы тоже. Виктория говорит — гимназистки бегают, спрашивают — мол, а нельзя ли Елене Георгиевне замуж выйти, но, чтобы остаться? И коллеги переживают, что ее муж из города увезет.

Ишь, все-то гимназистки знают. Впрочем, тайны здесь нет. Но я бы и сам остался в Череповце, но не светит.

Илья-таки принес чай и все прочее, вроде сушек и конфет.

— Василий, что вчера наши народные избранники решили? Договорились налоги снизить? — поинтересовался я, отхлебнув чай.

Крепкий, как я люблю. Молодец Илья, скоро его можно на коллежского регистратора экзаменовать.

Но про налогообложение послушать интересно. Я сам уже запутался во всех налогах. Скажем — кому я за землю плачу, на которой стоит мой дом? Городу, земству или государству? Похоже, что всем сразу.

Абрютин, раскусывая сушку, ответил:

— Милютин уже не знает, как с Румянцевым биться. Показывает ему расклады, решение губернского земства о том, что налоги нужно накладывать на весь город, а не на каждое домохозяйство, что по сравнению с другими уездами у нас самые повышенные налоги, а нашим земцам хоть кол на голове теши. Дескать — в Новгороде о наших делах ничего не знают, поэтому Череповецкое земство не обязано требования губернского земства исполнять. И что, что двойное обложение получается? Череповец — город богатый, а земству школы нужны новые, больницы.

— А что по межеванию?

— А то же самое. Земцы говорят — раз территория значится как уезд, а не город, пусть купцы земству платят, ничего не знаем. И своего согласия на новое межевание не дадим.

— Знаешь, такое впечатление, что Румянцев уезд своим удельным княжеством считает, — заметил я. — Губернатор ему не указ, губернское земство — тоже не указ.

— Это еще ладно, это решаемо, — поморщился исправник. — Наши земцы теперь еще и в политику лезут. Решают, как царством-государством управлять.

— Уже и туда? — сделал я удивленный вид, хотя помнил, что с самого момента создания местного самоуправления, земские лидеры начали выступать за свободу слова и печати, а еще за созыв Учредительного собрания. С одной стороны, оно и неплохо, но свобода слова в нашей стране всегда означала вседозволенность, а еще возможность лить грязь на всех, до кого дотянешься.

— И туда, — кивнул Абрютин. — Вещает, что нынешнее правительство не пожелало исполнить завещание в Бозе почившего императора Александра Николаевича, а единственное спасение России от будущего краха — созыв выборных от народа, которые станут советовать государю принимать правильные законы.

— Румянцев ничего нового не говорит, — заметил я. — Есть такой господин Петруневич — он в Черниговской губернии проживал, земские съезды проводил, так он вещал, что венцом всего здания земских учреждений должен стать представительный орган при государе.

Как хорошо быть сыном товарища министра. Абрютин даже не стал меня спрашивать — откуда такое известно? Да мало ли откуда. Прочитал где-то, от отца услышал. Хотя где бы следователь из провинции такое прочитал? А вот от отца — вполне мог.

— И где сейчас Петруневич? Ты сказал, что он проживал? — поинтересовался исправник.

Самому бы вспомнить — где сейчас деятель земства, один из тех, по чьей милости свергали царя, а потом, от греха подальше уехавший в эмиграцию.

— В ссылке, насколько помню. Отправили под надзор полиции. Ему даже место самому предложили выбрать — куда поедет. Не то на три года, не то на пять.

— Вот и нашего бы Румянцева годика на три отправить куда-нибудь. Лучше подальше. И мы от него отдохнем, и он подумает о своем дальнейшем поведении. Еще лучше — все земство отправить. Членов-то можно и поменьше — на годик. Жаль, что у меня на них власти нет — отправил бы, не пожалел.

Самое обидное, что прав Румянцев. Нужны перемены. Нельзя все время закручивать гайки, чревато. И выборные нужны от народа. Только, не в качестве совещательного органа, а в качестве законодательного. И всеобщее избирательное право тоже необходимо. И разделение власти на три ветви нужно. А начать с того, что выкупные платежи за землю нужно полностью отменять и, чем скорее, тем лучше. Не ждать 1905 года — предтечи 17-го. А иначе потом так рванет, что все полетит. Пока все соберут по осколкам, много крови прольется.

Как можно одновременно иметь коммунистические взгляды и быть монархистом, не представляю себе. В принципе, это не должно уживаться в одном человеке. А ведь уживается!

А вот как сделать, чтобы и социальная справедливость торжествовала, и чтобы государь на престоле сидел, и чтобы империя сохранилась, и государство было богатым — я не знаю.

Надеюсь, со временем сумею разобраться и что-то сделать.Пока лучше изучать обстановку, а еще — заниматься своим собственным делом.

Вернувшись домой, во дворе столкнулся с Анькой. Барышня держала за шкирку Кузьму, а тот, словно зайчик, висел себе смирненько, свесив лапки и смотрел вдаль зелеными глазенками.

— Анька, нельзя котиков брать за шкирку, — возмутился я, отбирая котенка и прижимая к себе. Наглаживая рыжика, пожалел малыша: — Бедный Кузенька… Напугала тебя эта бешеная девчонка.

— А как его еще брать? — удивилась барышня. — Кошка всегда так котят таскает — возьмет в зубы и тащит. А Кузька мне в пасть не влезет. Попробуй, авось в твою поместится.

— Аня, кошки котят в пасти носят, когда те совсем маленькие, — наставительно произнес я, пропуская мимо ушей шпильку. — А когда подрастают, так нельзя носить.

Анна ворчала, что я слишком вожусь с котенком. Мол — балуешь ты его, а он должен мышей ловить. Уже пообещала — мол, если Кузька станет по столу скакать, огребем мокрой тряпкой. И котик, чтобы свое место знал, и хозяин — чтобы не попустительствовал. Строгая у нас хозяйка, с такой не забалуешь.

— Между прочим, твой Кузька мою Маньку обижает, — наябедничала Аня.

— Почему это Кузька мой? — слегка возмутился я. Но именно, что слегка. От рыжего счастья отказываться не стану.

— Твой, потому что ты его назвал неправильно, — уверенно заявила гимназистка. — Я хотела Васькой назвать, тогда был бы общий, а ты ему какое-то дурацкое имя придумал.

— Ага, Васькой хотела, — хмыкнул я. — Придет к нам в гости исправник, а ты позовешь: «Васька! Васька!». Решит, чего доброго, что в честь его имя дали.

— Подумаешь. Василий Яковлевич не обидится.

— Ладно, — вздохнул я, проходя в дом. Осторожно поставив малыша на пол, спросил: — И чем мой огромный Кузька твою крошку обидел?

— А тем, что он к ней в кормушку забирается и дрыхнет, а Манька сено оттуда не может взять.

Кузьма и на самом деле предпочитает не в избе сидеть, а у Маньки. Может, она ему маму-кошку напоминает? Вдруг Манюня его мышей учит ловить?

Но если коза не может сено взять — значит, плохо есть хочет. Голодная коза давно бы котенка спихнула и наелась.

Анька все это лучше меня знает и, наша перепалка, это так, шутка. Как же не поворчать друг на друга?

— Когда Маньку к соседке переводить будем? — поинтересовался я. — Осень уже, скоро холода нагрянут. Либо к Ираиде надо переводить, либо сарайку утеплять. Но лучше бы к соседке. Мы с тобой по выходным будем Маньку навещать, вкусняшки носить.

— Завтра и переведу, — сообщила Аня. — Про мороз пока говорить не стану, он не скоро, а такой холод, чтобы у козы вымя замерзло, раньше декабря не случится. А вот украсть Маньку у нас могут. Сарайка у самой улицы, заходи да бери. А у бабушки Ираиды хлев во дворе, так просто оттуда не украсть. Денег я ей дала, чтобы пол в стайке поменять, да сена завезти.

Собирался ответить Анне, что одна попытка кражи была, а снаряд в одну воронку дважды не попадает. А в свете последних новостей о резком повышении цен на коз, все может быть.

— У Люды Неждановой — у нее отец диаконом служит в храме, дом в Подмонастырской слободе. Ночью у нее Люська заорала, Люда выскочила, увидела, что вдоль забора два мужика идут, с мешками. Оба нездешние. Она кричать стала, мужики к реке побежали.

Забавно — у гимназистки Люды коза по имени Люся. Кто же до такого додумался? С фантазией девочка. И про мужиков с мешками точно нафантазировала.

Глава 9

Тихая заводь

Анька пыталась сопротивляться моим попыткам поучаствовать в ведении домашнего хозяйства, но в последнее время перестала. Ей, бедолаге и так несладко. И по дому крутись, и учиться нужно, да еще и писательское мастерство осваивать. Еще умудряется сбегать до деревни Борок, чтобы помочь тете Гале. Мачеха, как я понял, была беременной и хотя корову доила и стряпала-убирала, но кое-какая помощь ей нужна. Умудрилась еще и Петьку определить в школу грамоты.

Так что, если я встану раньше ее — почему-то начал просыпаться даже не в шесть, а раньше, безо всякого будильника (отцовские часы погибли, а императорские на такое дело задействовать жалко), то вполне могу затопить нашу печку, чтобы Анька поспала лишние полчаса.

Жалованье я ей уже не плачу, а раз так, то по моему разумению, справедливо, если и я стану участвовать в решении хозяйственно-бытовых вопросах. Мне что, трудно картошку почистить или курицу разделать? Да без проблем. И воды принесу, и помои вынесу, да и пол помою. Единственное, чего не стану делать — так это колоть дрова (они у нас и так наколоты, в поленницу уложены) и пироги печь (не умею).

А пока печка топится, успею и яичницу соорудить и воду под кофе вскипятить. Так что, моей подружке (она же названная сестренка, прислуга и прочее), останется только поворчать — дескать, она-то другое планировала на завтрак, и сунуть в печку горшок, где будет готовиться наш обед.

Сегодня соседка собирается забрать к себе нашу Маньку. Аня, вроде, переживает по этому поводу, но вида не показывает. Если что — в любое время навестит свое рогатое сокровище, подружкам скажет, что коза переехала туда, где ей удобнее. А я сам, вроде бы, попривык к этой скотинке, а с другой — нехай бабка Ираида ее забирает. Все-таки, не должны козы жить во дворе следователей, а у нас теперь новый зверь появился, вполне хватит.

Позавтракали, помыли посуду и разбежались.

Анна в гимназию, а я отправился на берег реки. Точнее — на небольшой мыс, или, как у нас называют — на стрелку, омываемую реками Ягорба и Шексна, где и стоит Подмонастырская слобода — два десятка дворов. Сто с лишним лет назад здесь жили «монастырские слуги», обеспечивавшие безбедное состояние Череповецкого Воскресенского монастыря.

От монастыря остались два храма на Соборной горке, да пара келий, а вместо слуг на стрелке живут обычные горожане. А вот название до сих пор сохранилось.

Спрашивается — зачем я туда поперся? А потому, что улица Дворянская, на которой стоит особняк покойного генерала, идет к Подмонастырской слободе, где раздваивается еще на две улицы, огибающие слободу– одна вверх, по направлению к Воскресенскому собору, вторая вниз, — к реке Ягорбе. Хм… А я ведь и названий-то этих улиц не знаю. Та, что к собору, вроде именуется Сергиевской (не уверен), а та, что вдоль Ягорбы, так и вообще без названия. Скорее всего, это просто берег.

Мимо Подмонастырской слободы прошли два мужика с мешками. Факт или нет?

Не исключено, что гимназистка Люська попросту все придумала, насочиняла. Возможно, что она не накормила вечером свою Людку, та ночью решила повозмущаться и заорать, а барышня кинулась выяснять — что случилось? Или Люське (кто из них кто? забыл, но это неважно) что-то приснилось. Проснулась, решила поблеять. А злодеи, возжелавшие украсть козу, гимназистке могли попросту примерещиться.

Могло быть и так, могло быть и этак, но что мне мешает сходить до Подмонастырской слободы? Скорее всего, ничего не узнаю, потому что не знаю — что узнавать, но схожу. Все-таки, не зря я пересмотрел уйму детективных сериалов и прочитал невесть сколько книг. Усвоил, что, если имеется хоть малейшая ниточка — попробуй ее вытянуть.

Я вышел к Подмонастырской слободе и встал, раздумывая — по какой же улице пойти? Может, по той, что идет к Соборке, а может, вдоль Ягорбы? Надо было у Ани узнать– а где дом козы? Спросить кого — где живет гимназистка с козой?

И тут я услышал блеяние. Кстати. Значит, коза живет на той улице, что проходит вдоль Ягорбы. Значит, туда и пойду.

Никогда не признавал совпадений. Если только в детективах, когда, предположим, инспектор полиции не может найти улику, чтобы предъявить обвинение злодею и вдруг —бац, искомая улика, по счастливому совпадению, появляется на блюдечке с голубой каемочкой. Или в деле неожиданно возникает важный свидетель, который, как оказывается, сидел в высоком кресле, повернутым спинкой и все слышал, но его никто не видел[1].

В тоже время, если я получаю информацию, что в ночь, когда произошло убийство г-на Калиновского…

Стоп. Неверно сформулировал. Пока я на сто процентов не уверен, что это убийство (вдруг генерал сам узел завязал, подпрыгнул на стуле и заскочил в петлю?), поэтому выскажусь более нейтрально — случилась смерть. Итак, в ночь, когда «случилась смерть» отставного генерала, в Подмонастырской слободе видели двух неизвестных мужчин с мешками. Возьмем за основу, что эти люди имеют отношение к смерти генерала. Допустим — один из них пропавший камердинер Никита, второй — его сообщник.

Сомневаюсь, что они на самом деле шли воровать козу, иначе мешки были бы пустыми. Логично предположить, что в мешках они что-то несли. Что можно таскать в мешках? Да все, что угодно. Хоть муку, хоть траву, хоть краденого поросенка. Но добропорядочные обыватели по ночам спят, а не по улицам ходят. Яков не смог определить — пропало ли что-то из дома генерала, но, предположим, что-то пропало. Пройдет день-другой, старый слуга успокоится, посмотрит — что исчезло?

Значит, предполагаю, что в мешках было что-то ценное. Опять-таки, слово «ценность» — понятие относительное. Для кого-то имеет значение золото и бриллианты, а кому-то и старое барахло интересно. Вот, для моей Аньки еще полгода назад имели значение старые бутылки, ржавое железо и возможность выторговать десять-двадцать копеек. Копеечка к копеечке, будет рубль, а сто рублей — большие деньги. А теперь? Теперь у нее и доходы другие, и представление о ценности иное.

А вот на кой-нести мешки к речке? Может, там лодка была? Сели, отправились куда-нибудь… Вопрос — куда можно отправиться в лодке? Если бы дело было летом, я бы решил, что вышли из Ягорбы, заплыли в Шексну и поплыли до пассажирской пристани, откуда два раза в неделю ходят пассажирские пароходы до Ярославля. Опять-таки — а какой смысл садиться в лодку, если проще и быстрее пройти пешком, обогнуть Соборную горку, спуститься вниз, к причала? Но пассажирские пароходы уже не ходят, я это точно знаю.

Выплыть в Шексну, из нее попасть в Волгу, а там, на веслах, хоть до Рыбинска, но лучше сразу до Ярославля, где железная дорога и паровоз до Москвы. Смешно. Скорее уж, чтобы попасть на тот берег Шексны, где у нас село Матурино, усадьба Галльских.

Галльских, как подозреваемых пока отметаю, а Матурино? Село большое, дворов двести, не меньше. А в двух верстах от Матурина, еще одно село — Кабачино.

М-да, дела.

Пройдя вдоль берега, пошел на блеяние козы (молодец, блей дальше, послужишь ориентиром), не отвлекаясь на удивленные взгляды из-за заборов. Знакомых у меня тут нет, раскланиваться и отвечать на вопросы не нужно, а кто и увидел судебного следователя в форме — так это их дело.

Блеяние снова дало подсказку. Вот тут, заросший ивняком, спуск к реке. Не факт, что злоумышленники спускались в этом месте, но выбора-то у меня нет.

Похоже, что спускался я зря. Берег — разбитый, судя по водорослям и кочкам, проросшим травой — мелководье. Тихая заводь, блин. Была бы у нас деревня, решил бы, что сюда коров гонят, на водопой, но у нас город. Впрочем, кто его знает? Вроде, кроме блеяние слышал мычание.

Лодку, конечно, подогнать сюда можно, но замучаешься потом сталкивать с мели и выводить на глубину. Летом-то без проблем, но у нас уже осень, начало октября. Какой дурак в воду полезет? Наверняка неподалеку имеется что-то поприличнее. Если не лодочный причал, то хотя бы мостки, с которых бабы полощут белье.

Ну и что дальше? Выбраться, потом прочесать берег, отыскивая потенциальный причал? Или дать задание городовым — пусть отыщут. Кто у нас за этот участок города отвечает? Вроде бы, младший городовой Яскунов. Так он и так должен знать — где мостки. Предположим, он сразу скажет, даже проводит, а вот что дальше?

А дальше-то ничего. Увы и ах, ничего мне это не даст. И, вообще, какого лешего я сюда поперся? Как говорится — дурная голова, ногам покоя не дает.

Я развернулся, чтобы подняться наверх, выйти на Дворянскую, пройти по ней до Воскресенского проспекта, да и отправиться с позором в Окружной суд.

Про позор, к счастью, никто кроме меня не знает, но от этого не легче. Убил полчаса рабочего времени, а мог бы сходить в Городскую управу, уточнить стоимость дома и городской усадьбы господина Калиновского. Он же налоги платил, так что, стоимость дома должны знать. Или зайти в Дворянскую опеку, попытаться уточнить стоимость имения в Ивачевском. Правда, на кой-это мне, но вдруг пригодиться? Или вообще — уговорить Абрютина, чтобы откомандировал в Ивачево своего человека, чтобы тот поговорил со слугами и узнал — что там в усадьбе-то было? Не поступало ли каких-то угроз отставному генералу? Отчего Калиновский решил вернуться в Череповец раньше времени? Может, слуги в имении подробнее расскажут о таинственном камердинере? Или лучше туда самому съездить? Два дня туда, два обратно… Минимум три ночевки на постоялых дворах. Нет, не хочу. А ведь придется, если здесь никаких зацепок не отыщу.

Есть, разумеется, самый паскудный вариант. Допросить всех свидетелей, разослать запросы куда можно. Узнать у Абрютина — кто курирует Ивачево, дать задание тамошнему уряднику. Если я на имя исправник такой запрос сделаю, так он сам своего подчиненного и озадачит. Открыть дело, все бумажки подшить… И смириться с мыслью, что убийство отставного инженер-генерал-майора останется нераскрытым.

Сделав пару шагов, с удивлением остановился, услышав со стороны Ягорбы жизнерадостное пение. Из-за кустов ивняка не видно, кто поет, но голоса мальчишеские, вроде бы, даже знакомые. А пели…

Я своим ушам не поверил, услышав.

— Нагружать всё больше нас

Стали почему-то.

Нынче в школе первый класс —

Вроде института.

Нам учитель задаёт

С иксами задачи,

Кандидат наук — и тот

Над задачей плачет.

То ли ещё будет,

То ли ещё будет,

То ли ещё будет,

ой-ой-ой!

«Ой-ой-ой» у них получилось лучше всего. С этими словами, мимо меня, словно челн Стеньки Разина проплыл плотик, на котором стояли двое подростков, отталкивающихся шестами. Тех самых, что сослужили нам добрую службу в деле Екатерины Михайловой. Эти два паренька из Александровского технического училищ первыми обнаружили тело и сразу же прибежали в полицию. Если бы не их энергия, то не исключено, что смерть женщины осталась бы нераскрытой.

— Ой, господин следователь!

— Иван Александрович, а что вы тут делаете?

Некогда, в прошлобудущем, когда работал в школе, иной раз сталкивался в торговых центрах со своими учениками и на вопрос: «А что вы тут делаете?», иной раз отвечал: «Оглоблю строгаю!» Можно подумать, что учитель не человек, а продукты ему не нужны.

Чуть было не ответил в этом же духе, но вместо этого поздоровался:

— Здравствуйте, господа мореплаватели! — Едва удержался, чтобы не спросить — откуда дровишки. То есть — откуда песню знаете? Но здесь все очевидно, откуда. Сам же ее как-то напел.

Вот, надо же быть таким бараном! Постоянно забываю, что у Аньки абсолютная память!. Или почти абсолютная.

— Хорошая песня, — сдержанно похвалил я, а мальчишки в один голос закричали, причаливая к берегу.

— Иван Александрович! Иван Александрович! А что такое синхфразотрон?

Я с подозрением посмотрел на парней. Они что, шутят? Мне-то откуда знать? Не похоже, что шутили. Потом рыжий — это, вроде бы, Анатолий Легчанов, уточнил:

— Мы эту песню у девчонок услышали из гимназии. Они сказали, что их ваша сестренка научила. Нам интересно стала — почему на труде занимаются этим… синфразотроном? Спросили, а она ответила, что нужно Ивана Александровича спросить, он умный.

Ну Анька, ну спасибо тебе, сестричка. Еще бы самому знать, что такое синхрофазотрон. Но хоть название правильное помню. Чего соврать-то? Ну, как сумею, так и совру.

— Так парни, песня-то это шуточная. Сами понимаете, что в первом классе с иксами задачи не решают, — пустился я в объяснения. — А синхрофазотроном называют трубу, по которой гоняют элементарные частицы, вроде электронов.

— Какие частицы? — вытаращился Анатолий, а у его друга — да, друга Алексеем зовут, челюсть отпала.

— Коль скоро вы у нас будущие механики, то наверняка про электричество слышали? На физике должны были рассказать? — спросил я, а когда парни закивали, сказал: — Знаете, что электрический ток — это движение электронов по проводам? Бегут они себе, прибегают и начинают лампочки зажигать, заставляют колеса крутиться. В общем, много чего интересного электричество может сделать. Даже подводный корабль оно сможет двигать.

— Я про капитана Немо книжку читал! — выпалил Анатолий.

— Вот, совсем отлично, — обрадовался я. — Значит, общую суть знаете. А синхрофазотрон — опытная труба. Электроны по ней гоняют, чтобы выяснить — нельзя ли с помощью этих электронов посмотреть то, что внутри?

— Как это? — с недоверием спросил Алексей. — И зачем смотреть?

Я сломал веточку ивы и, словно учитель, объяснявший новую тему, принялся рисовать прямо по грязи и уверенно врать:

— Вот, смотрите — это труба. — изобразил я что-то непонятное, но парни поняли. — Между ней помещаем живого человека, а сзади, за человеком, фотографическую пластинку.Допустим, у доктора есть сомнение — сломана ли кость, ребра? Знаете, небось, что я сам недавно в заварушку угодил?

Мальчишки отчаянно закивали, а я продолжил:

— А тут мы электроны пропустим — раз, и на фотографии и переломы заметны, и прочее. Нужная вещь.

— Нужная, — согласились ребята.

— Теперь смотрите — в пароходном деле такая труба может пригодится? — Анатолий и Алексей призадумались на миг, а я подсказал: — Коррозия металла или, стенка котла истончилась, прорвет, а то и взорвется все нафиг. Нужно это знать?

— Точно! — ахнули парни с восторгом, но я охладил их пыл. — Жалко, что еще не скоро эту трубу запустят, но хорошо, что опыты ставят.

Учащиеся технического училища смотрели на меня с таким восхищением, что мне стало неловко. У меня тут и кони с людьми смешались, и дом Облонских. Вишь, навык учительский не позабылся.

— Вы сами-то что тут делаете? — поинтересовался я. — Уроки прогуливаете?

— Нет, не прогуливаем, — в один голос заявили мальчишки. — У нас по расписанию практика должна быть, но ее отменили. Сказали — мол, расписание перепутали, в мастерские должны мальчишки с завода прийти, нас отпустили. Мы и поплыли верши проведать.

— Мальчишки с завода? — удивился я. — Что за мальчишки?

— Так деревенские. А вы не знали? На заводе у Ивана Андреевича школа для новичков имеется. Все, кто на работу поступает, если токарем хочет стать или кузнецом, должны сначала в этой школе три месяца отучиться. Их там и грамоте учат, и сложению с вычитанием. А когда на станки допускают, то не на заводе учат, а у нас, в училище. Заодно объясняют — чтобы руки не совали туда, куда не следует, чтобы одежда плотно прилегала.У нас паровик слабый, только на три станка мощи хватает, но для учебы сойдет. Нам-то, механикам и машинистам, может, эти станки и не нужны будут, но интересно!

Вот оно как. У Милютина при заводе еще и школа есть, где деревенских мальчишек готовят к получению профессии. Разумный подход. А я и не знал.

Собрался распрощаться с парнями, но Легчанов опять спросил:

— Иван Александрович, а вы чего тут? Опять кто-нибудь утоп?

— Да вроде, пока никто не утоп, — улыбнулся я. Решив пошутить, предложил: — Вообще-то, если у вас кошка есть, можете по дну пошерудить. Вдруг да кто и утоп.

Я-то пошутил, а мальчишки только переглянулись, кивнули и запрыгнули на свой плотик. Алексей удерживал плотик, Анатолий вооружился «кошкой» — трехлапым крючком на веревке и принялся «шерудить» по дну.

Пусть поиграют. Авось, башмак вытащат или старое колесо.

— Иван Александрович, а тут, похоже, и на самом деле утопленник, — озадаченно сообщил рыжий, изо всех сил натянув веревку. — Что-то уцепилось, но не идет.

— Дай-ка я посмотрю, — перебил его приятель. Не успел я слова сказать — дескать, вода холодная, как Алексей стащил штаны и прыгнул в воду. Скривившись — мол, дно топкое, потянул что-то на себя: — Мешок тут!

Фух. Не покойник, так и слава богу.

[1] На всякий случай — это не про мисс Марпл, а совершенно реальная история из 1990-х годов. Злоумышленник (он же владелец банка) явился в кабинет к прокурору и угрожал, что сходит домой за ружьем и убьет. Считал, что разговор идет тет-а-тет, но позже выяснилось, что в кабинете как раз имелся свидетель, сидевший в кресле. Владелец банка получил один год лишения свободы.

Глава 10

Реальность и фантазии

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил я исправника, продемонстрировав находки, вытащенные из мешка: мокрый генеральский мундир с содранными эполетами, сломанную пополам саблю и ордена с медалями. Медали, пусть и побитые, выглядели более-менее (начинающий коллекционер возьмет, но для музея уже не годятся), а по Анне со Станиславом словно молотком постучали — края крестов погнуты, эмаль расколота.

— Пока ничего, — покачал головой Василий Яковлевич, устраиваясь на корточки и начиная перебирать «трофеи». Особое внимание уделил обломкам сабли. Осмотрев излом, потрогал эфес и сообщил: — Парадная, красивая, но сталь у нее хреновая. Говоришь, тоже из воды?

— Мальчишки помогли отыскать, и сюда принесли, — сообщил я, вкратце пересказав историю своих похождений в Подмонастырскую слободу. Присовокупил в конце: — Попросил, чтобы пока не болтали, но сам понимаешь, за отроков поручиться нельзя. Еще я им пообещал красивую грамоту за твоей подписью, чтобы на стенку можно повесить.

Абрютин махнул рукой. Раз пообещали от его имени, придется исполнять.

— Слышал, что Прибылов снова в город приехал, ему и поручим, — сказал исправник.

А чего это он? С иноками не сработался, турнули за «самодеятельность»? Или просто закончил роспись храма? Но нам-то какая разница?

— Прибылов — художник хороший, — обрадовался я. — Я даже расходы на себя возьму. Главное присмотреть, чтобы он что другое не изобразил. Закажешь падение Рима, получишь извержение Везувия. Дашь поручение благодарность написать, а он некролог нарисует.

Не стал говорить, что я еще выдал парням премию из собственного кармана — по три рубля на каждого. Чисто формально я им ничего не должен, потому что «градские обыватели», неважно, в каком они возрасте, обязаны помогать сотрудникам правоохранительных органов. Но Анатолий с Алексеем свою премию заслужили. Меня же еще теперь и совесть станет мучить, что заставил подростков лезть в ледяную воду. Неважно, что я парней о том не просил, но все равно, если заболеют, я виноват. Надо будет справиться — все ли у них в порядке?

— Сам-то что думаешь? — спросил Абрютин, поднимаясь и начиная отряхивать колени, хотя он их и не пачкал.

— Единственное, на что похоже, так это на то, что кто-то провел обряд гражданской казни над генералом, — предположил я. — Кажется, в этом случае шпагу должны над головой сломать, мундир и ордена в костер бросить? Врать не стану, сам никогда не видел, читал где-то.

Вру. Не читал, а видел старый фильм «Звезда пленительного счастья». Вот там над головами мятежных офицеров и шпаги ломали, и мундиры с боевыми наградами в костры бросали.

— Я тоже ни разу не видел, — признался Абрютин. — Так и откуда я это видеть мог? Правда, один раз видел, как лазутчика турецкого казнили — но ничего не ломали, а просто расстреляли его, и все.

— Расстреляли, а не повесили? — заинтересовался я. — Вроде, шпионов вешать положено?

— Да ну, еще с виселицами возиться, — поморщился Абрютин. — Это либо сколачивать, либо на дерево лезть. Веревку надо искать. А самое главное — где палача взять? Кто ж за такое возьмется? Солдатик, что ли какой? Да ни в жизнь никто не пойдет, не возьмет на себя должность ката. И приказать нельзя. А так, поставили его к стенке, десяток солдат построили, отмашку дали — вот и все. И у нижних чинов душа не болит, что палачом поработали — все стреляли, и я стрелял.

— А что за лазутчик-то? Как вы его поймали?

— Болгары нам его выдали, — нехотя сообщил Василий. — Пытался колодец с водой отравить, так его поймали, малость побили, потом нам сдали. А уж мы его и тогось…

— Лазутчика допросили? — деловито поинтересовался я.

— Иван, а кто допрашивать станет? Я по-турецки только пару слов знаю — якши, да йок, возможно, еще что-нибудь вспомню, но для допрашивания маловато. И остальные наши офицеры тоже ни в зуб ногой. Где же на каждый полк толмача взять? С болгарами кое-как поговорить могли, так и то, долго привыкнуть не могли, что они кивают, если отказывают. Конечно, если лазутчика в штаб дивизии отправить, тогда бы и толмача нашли. А стоил ли он того? Серьезного разведчика на такое дело, как колодцы травить, не пошлют, а у шелупони всякой, так и спрашивать нечего. Где штаб ихней армии и основные силы? Это мы и так знали. И в штаб дивизии доставлять — сопровождающие нужны, не меньше трех, а еще лучше — пяти, лошади, а мы пехом перли. Полки от штабов дивизий в верстах в тридцати, а то и поболе. Батальоны растянуты, старались в поле зрения друг друга держать — дозоры выставляли. Оторвешься — турки кругом и, лазутчика не отвезешь, сам без башки останешься. И времени у нас не было, на дневку встали, чтобы поесть да дух перевести, какие уж там допросы да отправки? Командир полка ранен, за него старший штаб-офицер обязанности исполнял. Он нам и приказал. Мол — какие церемонии с отравителем? Приказали — исполнили. Жребий тянули, кто расстрелом командовать станет. До сих пор бога благодарю, что не я вытянул. Зато сейчас не семь, а восемь раз отмерю, прежде чем решение принять.

Я порывался еще что-нибудь спросить, но понял, что лучше не стоит. Кажется, Василию и самому не слишком приятно обо всем вспоминать, так что, лучше я помолчу. Нечасто мой лучший друг войну вспоминает. А то, что хоть изредка, но вспоминает и мне рассказывает, воспринимаю, как доверие.

— Нет, Иван, сомневаюсь, что над генералом гражданскую казнь исполнили, да еще так, втихую, — покачал головой Абрютин. — Если бы его наказать следовало — все бы открыто сделали. Прибыли бы из столицы специальные люди, арест провели, следствие, а там суд, и все прочее. Да и нелепо это — Калиновский в отставку четыре года назад ушел, с пенсией. Кому он нынче нужен? Со службы вышибли, уже хорошо. Если кто и пытался изобразить самоубийство — так он дурак. Надо было застрелить, а пистолет оставить рядом, вот и все.

Я целиком и полностью согласен с исправником. Никто бы в здравом уме не стал вешать отставного генерала, а потом ломать его оружие и приводить в негодность мундир с орденами. Предположим, взятки он брал или откаты творил, поручал строительство крепостей или казарм знакомым купцам, подписывал завышенные сметы, оплачивал липовые счета, а подрядчики, естественно, делились с генералом «бюджетной» денежкой. В принципе, на такой должности немало способов неправедного заработка. А если бы все вскрылось, то устроили бы образцово-показательный суд, с приговором лет в двадцать каторжных работ, с лишением прав состояния. Суд бы приговор вынес, а государь, из человеколюбия, исходя из сорокалетней службы (или, сколько генерал отслужил?) Калиновского бы простил. Процесс бы провели шумный, а прощение император подписал бы тишком. Не исключено, что и дворянство бы оставили, и чин. Насчет пенсии не уверен, но наверняка отыскалось что-то в заначке, чтобы дожить до смерти. Конечно, на двухэтажный домик, не говоря уже об имении, средств бы не хватило, но снять квартиру — вполне возможно.

Я решил порассуждать вслух:

— Предположим, у Калиновского имелся какой-то недоброжелатель, знавший о каких-то махинациях. Взятки, что-то такое, неприличное. Или генерал чем-то досадил своему будущему убийце. В тюрьму отправил, или еще что. Любовницу увел, любимого песика отравил. Возможно?

Абрютин кивнул, я принялся рассуждать дальше:

— Этот недоброжелатель не сумел наказать генерала официальным путем, поэтому решил взять на себя роль судьи и палача.

— Ваня, графа Монте-Кристо я тоже читал, — усмехнулся исправник. — Но ты же сам знаешь, что в романах, это одно, а в жизни — совсем другое.

— Согласен, — уныло кивнул я. — Будь у генерала кровный враг, он бы попросту пришел, да по голове Калиновского чем-нибудь тяжелым стукнул.

— Или застрелил, — поддакнул Абрютин. — Зарезал бы, топором зарубил. И сразу бы все сотворил, а не ждал невесть сколько лет.

Опять-таки, согласен. Какие графы Горнокрестовские в нашей глубинке? У нас убивают попросту, без ухищрений. Топят, шею ломают или ножом ткнут. Застрелят — но это редко. И сицилийцев, считающих, что месть следует подавать холодной, у нас тоже нет.

Вопросы, вопросы…

— А я решил, что ты обрадуешься — все-таки, хоть что-то да нашел, — слегка насмешливо сказал исправник. — А ты отчего-то переживаешь.

Василий Яковлевич присутствовал, когда я осматривал место преступления. Ведь я же все там выползал! Ничего, что могло бы пролить свет на преступление. Нет бы отыскать «чужеродную» спичку, ершик для чистки трубок, батистовый платок с вышитой буквой Н.

— Но все-таки — зачем вешать, а потом инсценировать самоубийство? — недоумевал я. — Зачем имитировать гражданскую казнь? Опять-таки — испорченный мундир, сломанную саблю и покореженные ордена следовало, по моему разумению, на виду оставить, а не топить. Хорошо, что коза помогла, а если бы нет? Лежал бы мешок на дне Ягорбы, тиной покрывался.Нет, ничего не понимаю.

Впору только руками развести и глаза вытаращить. Я так и сделал. Василий посмотрел на меня с отеческой улыбкой — я бы даже сказал, с жалостью, ладно что по головушке не погладил и посоветовал:

— Иван, не ломай голову. Авось, да отыщешь ты вешателя, найдешь отгадку. Ты человек дотошный, занудливый. Повремени, все само собой развяжется. Запросы отправим — я их нынче же подпишу, вдруг что-то интересное нам отпишут? Торопись медленно, господин следователь, никто не гонит. А нет — так и ладно. В конце концов, не можешь же ты все время убийц отыскивать? Пусть хоть что-то нераскрытым останется. Мне иной раз страшно становится –все у тебя получается. Побудешь обычным человеком, как все.

Возможно, Василий и прав. Он человек опытный. И вообще, надо бы к себе идти, у Абрютина еще дел полно. Вон, в приемной уже городовые сидят. Видимо, ждут указаний для поездки в Луковец.

— У тебя сухой мешок есть? — спросил я исправника.

— Иван, откуда у меня мешок? И зачем?

— Жалко, — вздохнул я и пояснил: — До управы мне мальчишки и мешок, и мундир помогали нести. А куда все это сейчас потащу — все мокрое. Бр-р.

— То, что мокрое — я заметил, — хмыкнул исправник. — Вон, с генеральского мундира лужа на ковер натекла. Сейчас придумаем.

Абрютин мудрить не стал, а вызвал курьера и приказал тому взять мешок с находками и отнести на Крестовскую улицу, в Окружной суд.

— Ты про пироги не забыл? — поинтересовался исправник, когда я уже шел к двери.

— Как можно? — возмутился я.

Конечно не забыл. Тем более, что и Аньке сказал, что получил приглашение к исправнику на двоих. Как и думал, барышня пойти не сможет из-за множества дел, но мне велено без пирогов не возвращаться.

— Руку показывай, — приказала Анька, как только пришел домой и разулся.

— А чего ее показывать? — пожал я плечами. — Вечером, как от исправника вернусь, тогда и посмотришь. Может, скоро и повязка не понадобится.

— Давай-давай, не болтай. Знаешь ведь, что все равно не отстану.

Господин Федышинский обучает Аню не только теории, но и практике. Барышня, под руководством старого лекаря сделала свою первую перевязку, да так, что Михаил Терентьевич только крякнул. Сказал, что Анну он в ассистенты на операцию бы не взял — рановато, но в сестры милосердия, хоть сейчас.

— Так я и думала, — хмыкнула Анька, узрев рубашку, на которой проступило немного крови. — И что ты сегодня делал? Михаил Терентьевич строго-настрого сказал, чтобы ты раненую руку берег.

Левую руку я и на самом деле берег. И дрова таскал, прижимая правой, и воду носил только в одном ведре. Сегодня лопухнулся, когда мы с мальчишками мешок доставали. Они мне веревку кинули, чтобы помог их плоту причалить, а я, впопыхах, потянул левой рукой.

— Решил, что уже все зажило, — виновато пробормотал я, пока Аня снимала старую повязку, осматривала рану — кровит, немножко, но ничего, а потом бинтовала по новой.

Закончив работу, Аня уселась рядом со мной, слегка приобняла и тяжко вздохнула:

— Горе ты мое, Иван Александрович. Вот, сам-то посуди — если ты себя беречь не станешь, как мы-то без тебя? Батюшка твой, Ольга Николаевна? А Леночка как?

— Ну, как-нибудь, — только и ответил я. — Родителям тяжело будет, а Леночка, бог даст, погорюет, потом новую любовь найдет.

Конечно же, нужно думать, что моя невеста не отыщет себе нового жениха, станет страдать до конца своих дней, как Кончита о камергере Рязанове, но лучше не надо.

— А я как? — спросила Аня.

— В смысле — ты как? — удивился я. — Если, не дай бог, со мной что-то случится, неужели ты думаешь, что из гимназисток снова вернешься в крестьянки, из Ани в Нюшку?

— Думаешь, без тебя я твоим родителям нужна буду?

— Анька, что это на тебя нашло? — удивился я. — И родители мои тебя не оставят, и Василий Яковлевич поможет, и Милютин. Единственное, о чем прошу — замуж выскакивать не торопись, сначала образование получи.

Ну да, ну да… Кто же из девчонок кого послушает, если влюбится? Дескать — замуж не выходи. Ага, как же.

— Опять-таки, про замужество сама решай — как пойдет. Решишь, что муж-дети тебе дороже, никто тебе тут не указ. Но врач из тебя отличный получится, это уже сейчас видно, но еще лучше, если ты ученым станешь. Врач сотням поможет, а ученый — тысячам, сотням тысяч. Лекарство из плесени создашь.

— Лекарство из плесени? — отстранилась от меня Аня. — Как это?

Слава богу, ерунду не говорит. Ишь, никому она не нужна.

— Ага. Читал как-то, что еще древние люди плесенью от поноса лечились. Охотники, если их медведь или волк поранил, паутину используют — в ней тоже плесень имеется. А один ученый в средние века создал из плесени, которая на хлебе образовалась, такое лекарство, которое при гнойных заболеваниях помогало, тиф лечило, инфлюэнцу. В общем — там много чего. Жаль, ученый погиб, а секретную формулу опубликовать не успел. Вытяжку он какую-то делал, врать не стану. Сколько у нас солдат можно было бы от гангрены спасти, если бы такое лекарство иметь!

— Это не Парацельс, которым ты Михаила Терентьевича обзываешь? — заинтересовалась Анька. — Я про него кое-что в словаре нашла, только там мало.

— Нет, не он, — покачал я головой. — Про Парацельса даже я знаю, хоть и не врач, а у этого ученого даже имя забыто. Но кто помешает тебе это лекарство восстановить? Правда, для этого придется и медицину изучать, и биологию — бактерии всякие, микробы, а потом и лекарство откроешь. Я тебе даже название подарю — пенициллин.

— Ваня, а почему ты считаешь, что я что-то открою?

— А потому что ты очень умная, — парировал я. — Если ты лекарство из плесени не откроешь, откроет кто-то другой, только позже. Впрочем, — посмотрел я на Аню, — я за тебя ничего решать не могу, сама думай. Заинтересуешься — изучай биологию, микроорганизмы. Для начала, понятное дело, гимназия, потом Высшие медицинские курсы. Думаю, что с поездкой в Париж мы с батюшкой тебе поможем.

— А зачем в Париж?

— А в Париже, Анечка, работает Луи Пастер, который, если не самый, то один из лучших микробиологов в мире. Вот у него-то тебе и стоит учиться. Но это, — улыбнулся я сестренке, — не завтра, а лет через семь, а то и десять.

Аня призадумалась. Не знаю, упало ли «зерно в почву», но тут уж я ничего не смогу сделать. А девчонка, с присущим ей практицизмом, спросила:

— Давай какую-нибудь повесть напишем. Вот, мол — открыли такое лекарство. Только там нужно еще про любовь, а хорошо бы и про разлуку. Но чтобы потом главные герои встретились, и не слишком старыми. Он, предположим, умереть собрался, а она пришла и спасла. «Повесть о пенициллине»… Нет, нужно что-то красивее и завлекательнее.

Ишь, сразу название запомнила. А ведь когда-то камердинеров с камергерами путала. А про повесть, мысль интересная, но есть одно но. Про ледоколы, яйцеобразный корпус, да про ступени ракеты умные люди сразу сообразят, что к чему, а с лекарствами все сложнее.

— Про пенициллин мы писать не станем, — ответил я, потом пояснил. — Есть опасность, что когда ты начнешь свою идею продвигать, начнут смеяться и говорить — вот, мол, барышня, фантастических книжек перечитала, ерунду мелет. Как можно из плесени лекарство делать? А это, Аня, чистейшая правда. Но ты, если надумаешь пенициллин создавать, поначалу вообще про плесень ничего не говори. Занимайся бактериями, ищи лекарства. А вот потом, когда ты уже известным ученым станешь, тогда и лекарство откроешь. Так что, думай.

— Интересно, — покачала головой Аня. — Но, Ваня, я пока так далеко не заглядывала. Гимназию бы одолеть, на курсах выучиться, врачом или акушеркой поработать.

— Выучишься и поработаешь, — улыбнулся я.

Посмотрев на часы, прикинул, что уже пора собираться в гости к исправнику.

— Ваня, нам письмо пришло от издателя нашего. Оно у меня лежит. Будешь читать?

— А что пишет? — поинтересовался я.

— Просит разрешения на небольшую вставку.

— И что за вставка? — спросил я, а посмотрев на хитрую мордашку Ани, предположил. — Только не говори, что Лейкин хочет вставить в нашу повесть козу.

— А как ты догадался? — разочарованно поинтересовалась барышня.

— Так ведь и я газеты читаю, — хмыкнул я. — А у нас героиня гимназистка. Как же она без козы?

— Написать — пусть вставляет? Или сами напишем?

Куда нам теперь без козы?

Одна особа брякнула, что каждая гимназистка обязана иметь козу и, понеслось. Кажется, всю империю охватила «козомания».

Мы с Анькой знаем, кто автор высказывания, но больше-то про это никто не знает. А народ спорил — откуда взялась эта фраза? Разумеется, первой возникла версия о козьем молоке, которое способствует умственному и физическому здоровью учащихся. Но противники «козьей теории» уверяли, что коровы дают молоко не менее ценное, а кумыс, тот вообще считается лечебным, но никто же не предлагает дать каждой гимназистке по кобыле?

Кто-то робко заметил, что гимназистка, ухаживающая за собственной козой, приучается к дисциплине и труду, что способствует ее успехам на ниве образования. Но сторонника «трудовой теории» сразу же заклевали — дескать, уход за живностью наоборот отвлекает барышень от учебы. И, если бы уход за скотиной способствовал к распространению знаний, то самыми умными бы должны стать деревенские девки, для которых не в труд доить коров, а не то, что какую-то козу.

Мне, скажем, очень понравилась версия, выдвинутая в «Сыне отечества». Автор — некто Фоменко, рассказывал, как трудно живется немецким девушкам в Альпах — лен там не растет, вся надежда на коз. И, чтобы отправиться в школу или гимназию, немецкая фройляйн обязана заполучить собственную козу, чтобы вычесать достаточное количество шерсти, спрясть из нее пряжу, а уже потом соткать ткань, сшить платье. Смысл в том, что если фройляйн хочет учиться, то пусть заводит козу!

Интересно, а в чем ходят девушки, не пожелавшие учиться?

Российские газеты на полном серьезе изучали «феномен распространения коз среди русских гимназисток». В библиотеках резко увеличился спрос на роман Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери», а его главной героиней признаны не Эсмеральда или Квазимодо, а коза. Издатели, отодвинув книги отечественных классиков, переиздают «Собор», а за компанию и прочие книги Гюго, переведенные на русский язык. Ладно, хоть польза какая-то. Гюго автор замечательный, пусть читают.

Газетчики уже подсчитали, что поголовье гимназисток увеличилось… Тьфу ты, поголовье коз. В газетах появились объявления, что за неимением живой козы, можно купить игрушечную.

— Лучше самим сочинить. Иначе Лейкин вставит, и все испортит.

— И что лучше сочинить? — призадумалась Анька. — Может, Женя переживает — как там ее коза? А сестра уверяет, что за лето ничего с козой не случится. Или она козу с собой привезла?

— Лучше с собой, — решил я, а потом вспомнил: — Там ведь уже есть одна коза, а две — перебор. Пусть она не у молочницы будет, а у Жени с Ольгой. Привезла или нет — неважно. Читатель сам додумает. Как ее зовут?

— Как и меня, — хмыкнула Анька. — Только коза не Нюшка, а Нюрка.

Да, точно. Кто Нюрку будет бить, тому худо будет жить.

— Вот она-то и пропадет, а «вадимовцы» ее найдут и приведут.

— Это же целую главу переписывать. Там еще девочка, которая внучка молочницы, ее убирать придется, — пригорюнилась Анька, потом воспрянула. — У меня черновик есть, я бумажки с изменениями вклею, а перепишет Муся Яцкевич. Она давно просит, чтобы я дала ей что-нибудь такое почитать, что другие пока не читали. Вот, перепишет, заодно и почитает.

Глава 11

Без названия

В гости я пришел точнехонько к пяти часам вечера. Только склонился, собравшись поцеловать ручку у Верочки — Веры Львовны, но был ухвачен, обнят и расцелован в обе щеки.

— Ваня, ты не представляешь, как я тебе благодарна, — сказала супруга моего лучшего друга, прижимая меня к себе и вытирая слезы. — Это не ты, а я тебе должна руки целовать.

— Вера, давай не будем… — застеснялся я. — Право слово, мне очень неловко. Если станешь благодарить, просто сбегу.

Мне и на самом деле ужасно захотелось сбежать, чтобы не слушать слова признательности. Пожалел, что пришел в гости.

— Да, Верочка, не смущай Ивана Александровича, — послышался голос Виктории Львовны — свояченицы, некогда классной дамы моей невесты, гонявшей меня из гимназии, а ныне — коллеги Леночки. — Ничего особенного не случилось.

— Вика, ну как ты не понимаешь⁈ — возмутилась Вера. — Ваня моему Васеньке жизнь спас. Если бы не он, стал бы наш Яша сиротой.

— Верочка, да все я понимаю, — усмехнулась Виктория Львовна, обнимая младшую сестру. — Иван Александрович спас жизнь твоему мужу, ты ему за это крайне признательна, но, если он считает, что это в порядке вещей — стало быть, не станем навязывать ему свое мнение.

Старшая сестра увлекла младшую в глубь квартиры, начиная вполголоса ей что-то объяснять. Мне удалось разобрать только, что «переизбыток благодарности так же вреден, как и неблагодарность».

Молодец, Виктория Львовна, не зря столько лет в наставницах у барышень.

— Я тебя не предупредил, но теперь Виктория живет у нас, — сообщил исправник. — Место есть, да и для Веры так лучше…

Василий не стал ничего объяснять, но я и так понял. После возвращения в Череповец Верочка не кашляет, но болезнь никуда не делась, а родной человек рядом не помешает. Василий, при его должности дома бывает нечасто. То объезд вверенной территории, то поездка на ярмарку, чтобы лично контролировать общественную безопасность.

Хотел поговорить с Абрютиным о текущем состоянии дел — то есть, о нашем удавленнике, как Вера, перестав плакать, сказала мужу:

— Вася, приглашай Ивана к столу.

— Иван… — открыл исправник дверь в столовую. — Как уговаривались — пирогов напекли.

Ну елки-палки! Я-то рассчитывал, что посидим за чаем с пирогами, а тут стол накрыт, словно для банкета —всякие-разные мясные и рыбные закуски, соленья. И, само-собой разноцветные графинчики.

Появившаяся прислуга принялась раскладывать на тарелки тушеное мясо. Этак, я снова в мундир не влезу.

Исправник же, разливая по рюмкам, подмигнул:

— Попробуем наливку, что Виктория сотворила.

Ишь, классная дама из гимназии наливку делает? Разнообразные у нее таланты. Попробуем, конечно, но…

— Мне много не наливать, — предупредил я.

— Знаю-знаю, у тебя дома такое начальство, которое поважнее, нежели исправник для Череповецкого уезда. Не волнуйся — если до дома дойти не сможешь, отведем. Верно, барышни?

Женщины дружно закивали — мол, отведем.

А настойка оказалась приятной на вкус. Словно рябина на коньяке.

Закусывая, Вера спросила:

— Ваня, а что у тебя за начальство, да еще дома?

— Самое страшное начальство, — хмыкнул я, прицениваясь к пирогу, лежавшему ко мне поближе— с зеленым луком и яйцом. — Моя собственная кухарка.

— Точно, это же твоя Анечка, которая и за прислугу, и за сестренку, — закивала Вера. — Как это я забыла?

Чуть было не брякнул, что она сейчас еще и за «медсестренку», но успел придержать язык. Не стоит напоминать Вере Львовне о грустном событии, иначе снова начнутся слезы.

— Жаль, что годиков ей много, — заметила Вера.

— Почему много? — опешил я. — Ане и всего-то пятнадцать лет.

— А нашему Яше одиннадцать.

Я с недоумением посмотрел на Веру — о чем она? Какая связь? На выручку супруги пришел Василий:

— Иван, здесь все просто. Верочка уже начала подыскивать подходящую партию для нашего Яшки.

Анька подходящая партия? Да с ней любая свекровь застрелится. Верочка — жена моего лучшего друга, жалко ее.

— Вася, рано еще подыскивать, — с досадой отозвалась Верочка. — Рано нашему мальчику жениться, пусть он вначале выучится, должность получит. Но подумать-то о будущей супруге сыночка могу? Я с Аней несколько раз встречалась — умница, очень рассудительная, да еще и красавица.

Абрютин крякнул и напомнил, что между первой и второй даже муха не должна пролететь. И мы повторили.

— Иван Александрович, я вчера с вашей сестренкой беседу проводила, — сообщила Виктория Львовна. — Не хотела вас огорчать, но раз уж зашел разговор…

— Проштрафилась? — забеспокоился я. — Уроки не выучила или учителю надерзила?

— Нет, что вы, — отмахнулась Виктория Львовна. — Ваша Аня очень дисциплинированная и вежливая гимназистка. Язычок, конечно, острый, но в пределах приличий. Касательно учебы, она выше всяких похвал. Если бы не ее французский — словарный запас огромный, но произношение неважное для шестого класса, стала бы лучшей ученицей в классе.

Произношение… Анька французский стала учить полгода назад.

— Вика, ты часом не про сына купца первой гильдии Вавилова рассказать хочешь? — поинтересовался исправник, а его свояченица, удивленно посмотрев на зятя, кивнула: — Про него. А ты тоже знаешь?

— Знаю, — подтвердил исправник и предложил: — Давай, вначале ты расскажешь, а потом я.

Интересное кино. Свойственники что-то про Аньку знают, а я нет?

Словно бы отвечая на незаданный вопрос, Виктория Львовна сказала:

— Я про своих барышень все должна знать, но как именно, позволю себе вам не сообщать.

Мы с Абрютиным только переглянулись и усмехнулись. Люди мы с ним бывалые, понимаем, что в любом коллективе — в мужском ли, а хоть и в женском, неважен возраст, всегда отыщется «доброжелатель», желающий поведать начальству обо всем, что творится в мире. Особенно, если этот мир небольшой, вроде класса, солдатской роты. Разумеется, мы промолчали и навострили уши.

— Узнала, что Аня Сизнева — едва ли не первая ученица в классе, реалиста побила.

— Реалиста побила? — обомлел я. — А за что?

Впрочем, если побила, то за дело. Уверен на сто процентов.

— Сейчас расскажу, — улыбнулась Виктория Львовна и продолжила: — Вызвала я Аню к себе, спросила — как это так? А она, смотрит мне в глаза и умильно так спрашивает: «Виктория Львовна, а как бы вы сами поступили, если бы вас мужчина за мягкое место ущипнул?»

Мы прямо-таки грохнулись от смеха, а я порадовался — молодец, Анька! Молодец, не в том смысле, что мальчишку побила — драться нехорошо, а молодец, что назвала это место приличным словом, а не тем, которое обычно употребляла. Значит, не зря барышне замечания делал.

Кстати, а какого возраста реалист? Девчонок мальчишки обижают в начальной школе, а позже начинают понимать, что этого делать нельзя. А уж ущипнуть за попу — вообще не упомню такого.

— И что ты ей сказала? — поинтересовалась Вера, отсмеявшись.

— Сказала, что бить людей — это нехорошо, — ответила Виктория Львовна. — Мол, если мужчина щиплет женщину за это самое место, то себя не уважает. Правда, меня-то саму, — вздохнула классная дама, — за это место никто еще не щипал.

Мы грохнулись еще раз. Вера, на правах сестры, спросила:

— Вика, а все-таки, что бы ты сделала?

— Так это, Верочка, еще зависит от того, кто ущипнул. Если человек приятный, да не прилюдно, а тет-а-тет, так может, и не ударила бы. А если так, как с Аней, ударила бы, не задумываясь.

Оторжавшись (другого слова у меня нет), спросил и я:

— Виктория Львовна, надеюсь, вы Ане об этом не сказали?

— Боже сохрани, — замахала руками классная дама. — Ане сказала, чтобы она в следующий раз носы не била, синяки не наставляла, а шла ко мне. У нас с руководством реального училища договоренность — если их мальчики позволят себе неприличности по отношению к нашим девочкам, то сразу же ставится вопрос об отчислении. Но сколько служу в Череповецкой гимназии — такого не было. У нас мальчишки — хоть в реальном, а хоть и в Александровском училище, ведут себя очень воспитанно. За косу подергать, снежком запустить — это в порядке вещей, но чтобы за попу трогать?

Пока слушали, вроде и хмель, ударивший по мозгам, развеялся. А вот Василий решил, что нужно этот хмель вернуть на место, поэтому принялся разливать по третьей.

После положенной на закуску паузы, Абрютин приступил к изложению своей части рассказа:

— Сегодня, ближе к обеду… — посмотрев на меня, пояснил: — Как раз после того, как ты от меня ушел, ко мне мировой судья пришел — Соколов. Знаешь его?

Я кивнул. Разумеется, титулярного советника Якова Андреевича Соколова, мирового судью 1 участка я знаю.

— Так вот, мировой судья говорит — явился к нему с утра купец первой гильдии Вавилов и заявляет — желаю подать жалобу на оскорбление действием. Судья — а в чем суть жалобы? Кто вас оскорбил? Как именно? А Вавилов — мол, сына моего, учащегося реального училища, Илью Николаевича Вавилова, девка крестьянская побила. И хочу я, чтобы эту девку наказали — оштрафовали, рублей на сто, чтобы впредь неповадно было. Мол — у себя-то, где прежде жил, он бы эту девку сам наказал, но на новом месте недавно обосновался, хочет, чтобы все по закону было. Сколов спрашивает — и при каких обстоятельствах она сына оскорбила? Жалобу-то он примет, но на суде разбирательство будет. Свидетели нужны. И что за девка? Сколько лет? Купец говорит — дескать, в шестом классе гимназии учится. Судья прикинул, что лет получается четырнадцать или пятнадцать и говорит — мол, даже жалобу не возьму, потому что по законам ответственность за подобные преступления начинается с двадцати одного года. Вавилов тогда и говорит — мол, придется тогда нанять кого, чтобы выдрали девку. Куда годится, если крестьянка купеческого сына бьет?

Я слушал рассказ Абрютина и вначале меня он забавлял. Купец дурак, не понимающий, что лучше и для него, и для его сына помалкивать и не раздувать скандал. Девчонка побила! Такое надолго запомнится. Вырастет Илья Вавилов, а ему это напомнят.

Забавляло, пока не услышал, что мою Аньку собираются выдрать, и решил, что пора вставать и отправляться к купцу.

— Василий, а где этот купец живет? — поинтересовался я.

— Ваня, ты вначале дослушай, — попросил Абрютин.

— Н-ну? — кивнул я, а сам уже словно бы на иголках сидел. Я тут сижу, пироги трескаю, а там мою Анечку бьют?

— Иван Александрович, доверьтесь своему другу, — попросила Виктория Львовна. — Я тоже уже сама не своя, но если Василий сказал, чтобы вы дослушали, а не бежали Анну спасть, то волноваться пока не стоит.

— Да, Ванечка, кто позволит нашу Аню обидеть? — вступила в разговор Вера.

Я удержался на месте только усилием воли, а Абрютин продолжил:

— Соколов купцу пояснил, что если тот прикажет девку выдрать или, сам ее изобьет, то получит годика два тюрьмы. Ни деньгу тут не спасут, ни связи. Правда, если с хорошим защитником — но хороший за такое дело не возьмется, да с деньгами — компенсация девке за ущерб, какую она сама запросит, если простит во время заседания суда, возможно, присяжные и признают, что заслуживает снисхождения. Но это вряд ли. Неважно, что это крестьянка, или мещанка. Тут уж, не только побои, но и самоуправство. Не при крепостном праве. А потом любопытно судье стало — мол, а что за девка-то такая? У нас и мещанки в гимназии учатся, и крестьянки. Купец говорит — мол, звать Анькой, фамилия Сизнева. Отец у нее крестьянин деревни Борок. Судья мне сказал — мол, как фамилию и имя услышал, так чуть плохо не стало. Купцу говорит — дескать, если за обычную девку тюрьма грозит, то за эту… будет вам… в смысле — совсем плохо будет.Вавилов удивился — мол, что за крестьянка такая? А судья ему — мол, ежели Аньку Сизневу обидеть, тут уже может и законодательство Российской империи не помочь. Скорее всего, и к самой купеческой персоне самосуд применят. Купец вообще в удивлении — мол, у меня два парохода, склад в Торжке, да капитала сто тысяч. У меня с городским головой отношения добрые, меня в Городскую думу должны избрать. Да у меня в Медведицах, где раньше жил, и пристав, и сам исправник с руки кормились! Что тут какая-то крестьянская девка? Соколов купчине попытался объяснить, что к чему, но тот убежал, не дослушал.

— А ты что сделал?

— А что я? Не самому же к купцу идти, много чести. Отправил курьера к городовым, приказал немедленно купчину Вавилова ко мне доставить. Вызвал, объяснил, что он в таком уезде живет, где законы писаны не только для толстосумов, а для всех. А если он собирается в нашем городе жить, капиталы преумножать, то будь добр относиться с уважением и к законам, и к другим людям.

Абрютин притих, посматривая на графин, в котором осталось еще добрая треть. Верочка вскочила и, нарушая все правила, сама налила рюмочку любимому мужу. На меня посмотрела вопросительно, а я кивнул — мол, давай.

Я обратил внимание, что принимая рюмку из рук жены, Василий, словно бы невзначай, погладил её ладонь, а Вера, словно бы ненароком, прижалась к мужу. Эх, и я так хочу. Чтобы Леночка была рядом, а я мог хотя бы погладить ее по ручке.

И мы снова притихли, зазвенев рюмками и вилками. Я решил, что наливки мне хватит. Кто ее знает, эту «рябину на коньяке» домашнего производства. Все-таки, надо домой.

— Пойдем, покурим, — предложил Абрютин, поднимаясь из-за стола.

— Так он же не курит? — удивилась Вера.

— Ничего, компанию составит.

Раньше Василий курил дома, но в последнее время перестал. Понимаю.

Вечер теплый, можно даже шинель не накидывать.

— Вася, я все-таки пойду.

Я уже представил, как два здоровенных бугая держат мою сестренку за руки, а третий бьет плетьми. На хрен, ни бугаев не останется, ни всего прочего.

— Ваня, не глупи, — строго сказал исправник. Пояснил: — Я почему тебе все и рассказываю, чтобы ты дров не наломал, когда все узнаешь. А ты ведь завтра обо всем и узнаешь. Прибьешь купца, что потом? В тюрьму тебя не посадят, но карьеру себе испортишь. А нет –то все равно пятно на репутацию ляжет. А купчина уже осознал, что случится, ежели купец твою Анечку тронет. Какая Дума? Какие добрые отношения с купцами? Даже если лично тебя не брать — это к тому, что ни ты, ни товарищ министра вмешиваться не стану, неприятностей у Вавилова много будет. Ладно, если сумеет на своих ногах из уезда уйти, но скорее, что нет.

Раскуривая папироску, Абрютин сказал:

— Правильно говорят, что люди, которые любят унижать других, сами любят унижаться.

— Это ты о чем?

— Никогда в жизни не видел, чтобы человек в ногах валялся, — пояснил Василий. — Мне даже самому стало неловко. Уж на что у меня бывали — и воры, и конокрады, ни один из них в ножки не падал. Помнишь, про лазутчика рассказывал? И тот не просил, не вымаливал. А тут, целый купец первой гильдии.

— Надеюсь, ты ему морду не бил? — поинтересовался я.

— Такому и морду-то бить противно. Он же, оказывается, своим приказчикам велел сходить в гимназию, схватить девчонку и к нему притащить. А приказчиков-то он уже здесь нанимал. Один, как услышал, кого тащить, сказал — мол, побойся бога Николай Платонович! В тюрьму, если за дело, за глупость какую, да хоть и за кражу, не стыдно сесть, но за такое⁈ Девчонку, у которой матери нет, обидеть⁈ Да хоть бы и была, не по-божески. Позор на всю жизнь и самому, и семье. Второй, может и согласился бы, но понял, что здесь даже не тюрьмой пахнет, а содранной шкурой. За Нюшку Сизневу будет кому заступиться. И батька у нее есть, пусть и в крестьянах числится, но человек уважаемый, а за батькой купец Высотский стоит. Еще у батьки пристав Ухтомский в приятелях ходит. Может, самому купцу пристав с батькой ничего и не сделают, но мелким сошкам с ними лучше не связываться. Но есть еще следователь Чернавский из Окружного суда, который из рук государя часы наградные получил, а тот Нюшку Сизневу своей сестренкой считает. Так что — давай расчет, а не выплатишь, хрен с тобой, но я на такое не пойду, шкура дороже. Лучше из приказчиков в грузчики пойду, жалованье в три раза меньше, зато целым останусь.

Купец, пусть и недавно в городе проживает, но про Чернавского знает. Струхнул сразу, а тут и мои городовые, да еще и не объясняют, а сразу в пролетку садят, и к исправнику везут. А в кабинете у меня попытался похорохориться, а потом на пол брякнулся. Его, скотину такую, еще и утешать пришлось. Сказал — мол, я сам отец. А детки подерутся, потом помирятся, взрослым в их ссоры лучше не лезть. А уж пытаться гимназистке за синяк да разбитый нос сына мстить — это глупость. Если ты купец первой гильдии, себя уважай.

— А ты ведь тоже педагог, как и твоя свояченица, — заметил я.

— Станешь тут педагогом, — усмехнулся Василий. — Дело-то даже не в Ане, а в любой девчонке. Ладно, за твою барышню есть кому заступиться, а за других? Даст его парню в глаз простая девчонка, у которой ни отца, ни матери нет, что будет? Знаю, что мои городовые мимо не пройдут, а ты в тюрьму мерзавца отправишь, а девчонке-то каково? Ей же унижение! — Задумавшись —выкурить ли ему еще одну папироску, но передумал. — Пойдем-ка в дом. Вера давно мечтает песню в твоем исполнении услышать, а у Виктории гитара имеется. Да, Ваня, рука-то не помешает?

— Ничего, сыграю, — бодро отмахнулся я, проходя внутрь.

Что бы такое спеть? Ага, придумал.

— Отшумели песни нашего полка,

Отзвенели звонкие копыта.

Пулями пробито днище котелка,

Маркитантка юная убита.

Нас осталось мало: мы да наша боль.

Нас немного, и врагов немного.

Живы мы покуда, фронтовая голь,

А погибнем — райская дорога.

Руки на затворе, голова в тоске,

А душа уже взлетела вроде.

Для чего мы пишем кровью на песке?

Наши письма не нужны природе.

Спите себе, братцы, — все придет опять:

Новые родятся командиры,

Новые солдаты будут получать

Вечные казенные квартиры.

Спите себе, братцы, — все начнется вновь,

Все должно в природе повториться:

И слова, и пули, и любовь, и кровь

Времени не будет помириться[1].

[1] Булат Окуджава

Глава 12

Без названия — 2

Домой я вернулся к девяти часам вечера. По моему «прошлобудущему» — время детское, а по тутошнему — так уже поздно. Приличные люди спать укладываются, чтобы керосин со свечами зря не тратить. В столицах, там немного иной расклад, но мы в провинции.

— Надо же, трезвый пришел, — хмыкнула Анька, цапнув у меня из рук сверток с пирогами и утаскивая его на кухню.

Сверток, между прочем, увесистый. Завтрак утром можно не готовить, а обойтись пирогами. Как бы их подогреть? Ну, Аня придумает.

— И это вместо спасибо? — покачал я головой, начиная разуваться и раздеваться. Попутно попытался припомнить — запер ли на засов входную дверь? Ладно, потом проверю, когда перед сном в отдельный кабинет выходить стану. Что-то я у Аньки хотел спросить? Нет, про подбитый глаз реалиста потом, что-то еще… Ах, да. Вошел во двор, а из сарайки Манька подала голос, хотя ее уже там и быть не должно.

— Аня, а почему Манька у нас? Ты же сказала, что ее Ираида Алексеевна сегодня возьмет?

Моя сестренка вышла из кухни с куском пирога в руках.

— Ваня, ты извини, что пирог без тебя ем, он вкусный, а мне одной ужинать не хотелось. Чай со мной будешь пить? — затараторила барышня. Увидев мой кивок, касающийся чаепития, принялась отвечать на вопрос: — Ты представляешь, прихожу к бабке Рае, а она на попятную пошла. Дескать — прости, Нюшенька, передумала. Мол, старая я уже козу у себя держать, не управлюсь. Говорю — баб Рая, так мы же договаривались? Иван Александрович денег давал, чтобы хлев починить. А что теперь? И поить-кормить Маньку сама стану, чё там с утра забежать, да вечером? А сена ты ей и сама сунешь. А бабка в рев. Нет, все равно, будет коза во дворе орать по ночам, хлопотно мне. Сдуру согласилась, а как подумала — так боюсь. А если случиться что? И украсть могут. Вон, повсюду козочек крадут, сама слышала. А как уедете, что мне с ней делать? Прости еще раз, дуру старую. И пусть Иван Александрович на меня не сердится.

Вот, как всегда. Одно дело приходить в гости к соседям, притаскивать с собой капустные листья, совсем другое, если задумаешься о том, брать на себя заботу о животине, или нет. Коза — это вам не игрушка.

Ага, очень глубокая мысль.

— Я уже думала — придется-таки нашу сарайку утеплять. Ничего, управимся. Я завтра к батьке сбегаю, он нам плотника найдет, чтобы дешевле, а доски у бабы Раи остались. Или ее клетку сломаем, к нам перетащим.

— Ладно, черт с ней, — махнул я рукой. — Ираида женщина пожилая, что с нее взять? Ругаться не станем, и деньги обратно требовать тоже. И потратили-то трешку.

— Зато она тебе старые книги подарила, — сообщила Анька. — Я не смотрела, тебе на этажерку поставила.

Старые книги? Вот это уже интересно. Коли так, то можно бабку простить. И за Манькой не мне ухаживать, а то, что блеет по утрам, я уже и привык. С Манькой разобрались, а теперь с Анькой.

— Аня, у меня к тебе есть разговор, — начал я. — Ты почему не сказала, что тебя Виктория Львовна на беседу вызывала?

— Ваня, а чего я тебе о каждом своем чихе рассказывать стану? — вытаращилась Аня. — У тебя и своих дел по горло, преступления расследуешь, бегаешь, словно ошпаренный, к чему тебе голову всякой ерундой занимать? Ну дала я этому засранцу в глаз, что тут такого? Виктория Львовна вызвала, побеседовала, я ей все объяснила, а она молодец, все поняла. Пообещала, что впредь реалистов не стану бить. Или стану, но не до крови. Подожди-ка, а ты-то откуда знаешь? — спохватилась барышня. — Она что, приходила к Вере Львовне докладывать? А зачем это ей?

— Ваша классная дама нынче в доме Абрютиных живет. Ты же знаешь, что Вера Львовна болеет, — пояснил я, потом уже принялся объяснять: — А ты знаешь, что реалистик своему папеньке на тебя нажаловался?

— Ваня, да ты что? — обалдела Анька. — Отцу нажаловался? Девка парню дала в глаз, а он, вместо того, чтобы соврать — упал там, с приятелями силой мерились, не рассчитали, побежал жаловаться? Стыдобища-то какая! У нас бы в деревне отец такому сынку э-э люлей навесил. Позорник — с девкой дерешься, да на нее и жалуешься? Если ты парень — дерись с парнями. Драться-то еще ладно, все в жизни бывает. Бывает, что девка сама на парня с кулаками налетит, то может сгоряча-то и получить. Но ябедничать? Да его бы потом другие парни отметелили, а не то, еще хуже — штаны бы сняли, в крапиву голой э-э задницей посадили. Такого потом и на посиделки бы не пустили. Пусти его, а он потом обо всем расскажет!

— Аня, это не только в деревне, это везде, — хмыкнул я. — А вот купец на тебя обиделся, даже выпороть захотел.

— Выпороть? — хихикнула Анька. — И что же не выпорол?

— Ань, прекрати шутить, — попросил я. — Не все знают, что ты моя сестра, а бывают такие отморозки, которым, как вожжа под хвост зайдет, все равно — что потом с ними сотворят. Очень тебя прошу — будь осторожнее. И постарайся сдерживаться. Представь себе — купец тебя выпорол. Понятное дело, я бы это так не оставил. Может, убить-то бы сразу и не убил…

— Но искалечил, — подсказала Анька.

— И чего в этом хорошего? — вздохнул я. — Очень тебя прошу — случится нечто подобное, говори мне. Тем более, повод был — классная дама с тобой беседу проводила, а вот о таких вещах младшая сестра обязана доложить.

Анька подошла ко мне и уткнулась лбом в плечо.

— Ой, Ваня, сам знаешь — знать бы, где упасть, соломки бы подстелил. От всего не убережешься. Прости, что так вышло, но не сдержалась. Только ты этого купца не трогай, ладно? Все-таки, я его сына побила, а он отец. Мало ли, что вгорячах-то сказать можно.

Вгорячах — так бывает, но этот субчик точно, не вгорячах.

— Анечка, вот здесь я тебя не ругаю, — погладил я девчонку по спину. — Любая барышня поступила также. Может, не кулаком в глаз, а просто пощечину бы залепила.

— Ну, прости, само-собой получилось. Он меня за задницу ущипнул, а я попросту развернулась, да в глаз и дала. Я даже подумать не успела. А он проморгался, на меня кинулся, так я ему еще в нос треснула. Как кровь пошла, он реветь пошел. Я и решила, что на этом и все. Ты же не станешь сердиться?

— Чудо ты юдо, — снова вздохнул я. Чудо-юдо, рыба-кит, что под деревом сидит.

На Аньку сердиться, все равно что на кота. Кстати, а где Кузьма?

— Ань, а где наш мышелов?

— Так у Маньки сидит. Они же снюхались, целыми днями вместе сидят. К утру есть захочет, придет. У меня для него мисочка с едой приготовлена, и вторая — с водой. Все, как ты велел.

Ага, как великий знаток, помню, что кошки любят, чтобы миска с водой стояла подальше от еды.

— У нас же дверь закрыта, как он придет? — забеспокоился я.

— Найдет как, — отмахнулась Анька. — Чтобы кошка, да дырку в избу не нашла? Пойдем лучше чай пить.

А я отчего-то решил попить кофе. Анна активно возражала — дескать, спать не станешь, а я заявил, что кофеин, который собираюсь потреблять, нейтрализует алкоголь, принятый мной.

Девчонка только покачала головой, но спорить не стала. Да и со мной тоже трудно спорить, если я начинаю козлиться.

Примерно через час после того, как улеглись, осознал, что был неправ. Надо было Аньку слушаться и не пить кофе на ночь. Тем более — две чашки. Сколько раз себе говорил, что сестренка плохого не посоветует, а тут опять.

Ворочался с боку на бок, потом показалось, что из-за дверей доносится… не то мяуканье, не то кекеканье.

Может померещилось? Или Кузька домой просится? Но со двора бы его голоса не должно было вообще слышно.

А тут еще Манька заверещала. И чего орет? Воруют ее, что ли? Так и пущай воруют, вставать лень.

Нет, опять орет. И снова что-то похожее на мяуканье.Не выдержав, зажег фитиль лампы и пошел смотреть.

Только открыл дверь в сени, как увидел два зеленоватых пятнышка, светившихся в темное.

— Мя-ув… — жалобно промяукал котик.

Кузька, проникший в сени, в избу попасть не смог. Или не пожелал отыскивать «дырочку». Конечно, со временем разведает все ходы-выходы, а пока сидит у порога с несчастным видом и подмявкивает. Голосок у котенка еще тонкий, ладно, что я услышал. Еще Маньке спасибо, что продублировала. Не иначе, беспокоилась о маленьком друге. В принципе, Манька котенку в матери годится.

Как же не взять на руки такого славного малышонка, но Кузька вырвался и пошлепал на кухню, загремел своей мисочкой.

Проводив взглядом шерстяной хвостик, поставил лампу на стол и задумался. Попробовать заснуть? На «царских» часах тринадцатый час ночи, вставать в шесть. Вагон времени.

Если не спится, нужно заняться дело. Значит, просто необходимо осмотреть подарки Ираиды Алексеевны. Вряд ли там что-то стоящее. Наверняка что-то религиозное, типа «Житий» или Евангелия. Ежели рукописное, то может быть и старообрядческое. Эти ребята до сих пор предпочитают переписывать «древлие» книги от руки. Не уникум, но интересно.

Значит, первая книга. Переплет кожаный, типографский шрифт. Так я и думал. Ираида не старообрядка, а никонианка, как и я «Псалтырь». Издание старенькое, но не чрезмерно — лет пятьдесят, может больше. Год издания указан буквами. Можно бы перевести в цифры, но лень. Это не раритет даже в моем «прошлобудущем» времени, а уж сейчас-то таких книг полным-полно. Даже у тех, кто не умеет читать, «Псалтырь» стоит рядом с божницей.Если и преувеличиваю, то не слишком. С чего вдруг она решила подарить мне эту книгу? Или у нее она лишняя?

Вторая более интересна. «Pharmacopoea Rossica. Petropoli. 1778 год». Моих познаний в латыни хватило, чтобы перевести — «Фармакопея российская». Издание, стало быть, питерское. А ведь это наверняка редкость! Сколько она бы стоила в моем времени? Не меньше моей зарплаты, это точно.

Полистал. Интересная книга для историка медицины. Разные рецепты для составления лекарств. Жаль, половина прописана на латыни. А еще здесь правительственные циркуляры, постановления и указы, касающиеся обустройства аптек. Несомненно, книга очень любопытная, но зачем она мне? Подарить Федышинскому, что ли? Михаил Терентьевич, насколько помню, собирает старинные книги по медицине.

Нет, обойдется. Разумнее передарить ее Анне. Пусть «Pharmacopoea Rossica» положит начало ее научной библиотеке.

Только отодвинул одну старинную книгу, потянул к себе другую, как на стол заскочил котенок. Вначале принялся старательно умываться — правильный малыш, покушал — нужно умыться, а закончив, улегся прямо под керосиновой лампой, где теплее.

С котенком стало уютнее, но хвост, который он норовил засунуть между страницами, мешал просматривать третью книгу, оказавшуюся гораздо интереснее.

Так вот и пришлось — почти одновременно придерживать хвост, а еще и проводить историческое исследование. Вернее — источниковедческое.

Переплет кожаный, рукопись. Может, список «Слова о полку Игореве»? Или неизвестная летопись? Жаль, что бумага, а не пергамент. Но большинство старинных документов известны не по подлинникам, а по копиям — то есть, по спискам. Читать текст пока не стану, попробую определить время по внешним данным.

Шерлок Холмс как-то говорил, что может определить время написания рукописи с точностью до десяти лет. Великому сыщику достаточно бросить взгляд на бумагу и чернила и, все готово.

Я могу датировать рукопись с точностью до пятидесяти лет, не больше. Не так и плохо, если подумать. Опыт. Все-таки, насмотрелся в архивах. И бумага, и чернила, да и почерка различных эпох очень отличаются. Проведу, так сказать, палеографическое и текстологическое исследование.

Значит, что нам дает исследование бумаги? Наша? Или иноземная? Точно скажу — бумага восемнадцатого века, это видно по текстуре, но, чтобы определить более точно — надо посмотреть водяные знаки. Или, как их именуют — филиграни. Чаще всего встречаются государственные двуглавые орлы, но это вторая половина восемнадцатого столетия. А в первой половине наши «бумагоделы» творили под иноземцев — ставили водяные знаки в виде лилии, петуха, собаки или головы шута. Петух и лилия — понятно, под кого «косили», а шут — не то голландцы, не то какие-то немцы. Теоретически, могла быть и импортная бумага, но это вряд ли. Русская гораздо дешевле.

Бумага рыхлая, значит, из первых партий. Во второй половине 18 века бумага уже более хорошего качества, плотнее.

Я пододвинул к себе лампу, посмотрел на просвет один из листов. Ага, тут явственно виден петух. Значит, бумага наша, только копирует французскую филигрань. Мода такая была. Первая половина 18-го столетия.

Почерк тоже даст подсказку, потому что у каждого времени свой канон, свой образец. А индивидуальность — это отклонение от стандарта, не более. Почерк именно такой, какие были в 18-м веке — с завитушками, а не в 19-м, когда стали писать более четко, без излишеств. На нынешние образцы я насмотрелся.

Чернила красноватые. Тоже особенность восемнадцатого века.

Правда, первая страница, где полагается быть выходным данным — названию, времени создания, вырвана.

Суммируя все свои наблюдения, скажу, что она написана в первой половине 18 века. Теперь можно прочитать какую-нибудь строчку… Увы и ах. Передо мной летопись Череповецкого Воскресенского монастыря. Теперь уже точно — написано все до 1767 года, потому что именно в этот год монастырь перестал существовать.

Грустно. А что бы я хотел? Если это Череповец, значит, и летописи местные. Полистаю, да и спать пойду.

Описывается здесь много чего. Но хозяйственные дела — ловля рыбы, ярмарки и прочее, мы пропускаем. Но все равно, больше про рыбу. Река Шексна, река Ягорба. Озера. Крестьяне с монахами рыбное озеро не поделили, так крестьяне монастырского надзирателя на пасынок посадили.

Их бин пасынок? Неродной сын одного из супругов? Глупости. Понятно, что речь идет не о ребенке. Пасынки есть у помидоров. Ветка, уходящая вбок. А здесь? На что посадили старца? Надо выяснить[1].

Вообще, очень странная летопись. Уж слишком много места уделено преступности. Всяким и разным разбойниками — хоть мирским, а хоть и монастырским. Но все это я уже и сам знаю от тутошнего краеведа господина Афетова[2]. Нет, не все. Вон, здесь описано, как в 17 веке боролись с преступностью. Очень своеобразно.

Фабула такова. Два череповецких помещика — Панфилов и Юрлов не смогли поделить покосы по реке Шексне, поссорились, а потом Юрлов убил Панфилова. Вологодский воевода, узнав об этом инциденте, отправил за убийцей стрелецкого сотника Чеглокова и отряд стрельцов. Чеглоков, прибыв на Череповесь[3], не сумел задержать Юрлова, поэтому, вгорячах разграбил и сжег его дом, а заодно разгромил дом его матери и брата. От родственников убитого Панфилова сотник узнал, что игумен Череповецкого Воскресенского монастыря приятельствует с Юрловым. Не мудрствуя лукаво, Чеглоков выбил ворота обители, вошел в монастырь, но ни игумена, ни помещика найти там не смог. Поймав келаря, узнал, что игумен с помещиком убежали от греха подальше за Шексну. Чеглоков заставил келаря накормить в монастырской трапезной его самого и всех стрельцов, потом, на всякий случай ограбил монастырь, побив монахов (одного до смерти), которые подвернулись под руку, вернулся в Вологду[4].

Эх, с такими блюстителями правопорядка и разбойников не надо. Наверное, ущерб от деятельности воеводы превысил ущерб от преступления Юрлова.

А что дальше-то было? Писал бы роман, придумал бы что-нибудь. Отдам-ка я эту летопись нашему краеведу. Авось пригодится.

[1] В Череповецком крае пасынком называют жердь или кол внутри стога (копны) сена.

[2] О преступности здесь: https://author.today/reader/387436/3574502

[3] Напомню, что так называлась местность, города еще не было

[4] Возможно, этот рассказ и лишний, но автор не удержался.

Глава 13

Допрос без пристрастия

Нонешним утром… Конечно же, правильно говорить — нынешним, но в последнее время так часто слышу слово «нонешний», что уже и сам взял его на вооружение. Равно, как и слово шкап, давеча, намедни. Есть какая-то прелесть в этой неправильности.

Нет, все-таки пусть будет — нынешним утром. Так вот, с утра пришла Леночка, чтобы прихватить свою подругу-гимназистку, а я решил проводить девчонок. Накатило. Навязался, можно сказать. Почему, говорить не стану. И рабочий день у меня начинается на полчаса позже, нежели уроки.

Преподавательница и гимназистка шли рядышком, только что за руки не держались, а я чуть-чуть сбоку и спереди. Обе красавицы, обе с портфелями, важные. Чуть было не цапнул портфельчики, но нельзя. Женские.

Прямо-таки залюбовался девчонками, едва не брякнулся и чуть шею не вывернул.

У входа в гимназию Аня отошла, хитренько посмотрела на нас, а мы с Леночкой быстренько осмотрелись. Кто бы мог подумать, что на первый урок столько девчонок в коричневых платьях и передничках бежит? Бегут, видите ли, стремятся к знаниям. А еще глазеют — и чего любопытного? Зато Анька быстренько подняла свой портфель, прикрыла и мы успели поцеловаться. Мы в этот момент никого не видели, значит, и нас никто не видел. Логично?

Эх, пересудов будет! Стопудово, что коллеги Елены Георгиевны узнают, что юная училка целовалась со своим женихом. Наверное, не стоило провожать невесту к месту ее службы? Есть в этом какая-то высшая мудрость.

Скорее всего, следует ожидать жалобы директора гимназии господина Белинского моему начальству. Или директор прямо батюшке напишет? Похоже, Леночку нарушение моральных установок волнует меньше, чем меня. Вот, молодец! Мне бы так.

Девчонки убежали. Одна учить, вторая учиться, а я зашагал в сторону Окружного суда. Но по дороге остановился. Что мне там делать, да еще на полчаса раньше времени? Проверить — высох ли генеральский мундир с ободранными эполетами?

А не нанести ли визит купчине? Посмотрю на него, но бить не стану. Правда-правда. Как говорится, только спросить. Что-то такое отвлеченное, о природе. Например — а любит ли он цвет воды в реке Шексне? Или ему больше нравится оттенок Ягорбы, где вода отчего-то зеленоватая. Водоросли, наверное. Зато там раки крупнее. Еще о цветах можно поговорить. Допустим — как вы относитесь к цветочным клумбам? Какие цветы предпочитаете выращивать?

Опасаюсь, что господин Вавилов не так поймет. И угрожать — это не мой метод. А самое главное, так это то, что Абрютин просил меня не ходить к купцу. Знает, что могу не выдержать. А ведь могу.

Эх, пусть живет. Тем более, что исправник ему уже устроил выволочку, а если еще и я зайду… Два раза наказывать нельзя.

Значит, воздержусь от визита, но на заметочку я Вавилова возьму. Купец первой гильдии, блин, а мыслит словно охреневший крепостник.

Если первая гильдия, да еще жаждет выйти в Городскую думу, то человек он небедный. Не миллионщик, как Милютин или Демидов с Волковыми (это братья, их четверо), но все равно. Выясню у Ивана Андреевича — сколько Вавилов готов отстегнуть на строительство железной дороги? Если жаждет вложиться в пару верст — уже неплохо. А еще лучше — в три. Повременю наказывать. Посмотрю на его поведение.

Значит, личные дела пока побоку, нужно расследование продолжать. И где же мой судебный и медицинский эксперт? Где его собаки носят?

Федышинский не обязан доставлять лично мне свое мудрейшее заключение. Но меня бы устроило, если бы господин эскулап принес документ (самый важный, между прочем в уголовном деле) в приемную исправника, где он ежемесячно получает жалованье, как внештатный судмедэксперт, или в канцелярию Окружного суда. А он не спешит. Неужели так заработался, что забыл о своем лучшем друге? Об ученике. И на ком бы он тренировал свой язычок, если бы меня не было?

Или ждет, чтобы к нему пришли с поклоном? Что ж, мы люди не гордые. Если патологоанатом не идет к Чернавскому, то Чернавский сам идет к патологоанатому.

В унылом полуподземном помещении, что неподалеку от земской больницы, нынче занят только один стол, на котором лежит покойник, укрытый серой простыней в грязно-кровавых пятнах. Не сомневаюсь, что это и есть мон женераль, потому что всех остальных мертвяков уже похоронили, а из-за малочисленности населения города, наплыва покойников не бывает. Стало быть, генерал на месте, а вот Михаила Терентьевича отчего-то нет. Неужели к пациенту вызвали? Да еще куда-нибудь в уезд? Если так, то это надолго.

Помимо покойника в морге имеется только Арсений — служитель, сторож и тутошний санитар. Этот почти трезв, но смотрит на меня враждебно. Не знаю, на кого он больше похож — не то на Харона, не то на Цербера. Хотя, больше все-таки на Харона, пусть у Арсения шляпы нет.

— Н-ну? — хмыкнул я. — И что это вы, милейший Харон, на меня смотрите, словно Цербер? Зверообразно, хотел сказать. И где ваша шляпа?

— А чё? А кто я? А как смотреть-то? — захлопал глазами дядька, закрывая ладонью горло, которое я ему как-то помял.

И что? Я же перед ним извинился. И даже целый серебряный рубль дал.

— Смотреть на судебного следователя полагается с почтением и уважением, — назидательно произнес я. — Хвостом можно не вилять, приседать тоже необязательно. И где его высокородие пребывает?

— А его высокородие пребывает… — неопределенно ответил Арсений, воздев при этом глаза в гору, а пальчиком поскреб себя по горлу.

Молодец, служитель. И начальника своего не сдал, и все разъяснил. У нас уже три дня прошло. Вон, даже запах подсказывает, что генерал перестал быть свежим. Если так и дальше пойдет, то он тут вообще потечет.

— А покойника-то он хоть вскрывал? — поинтересовался я.

— Не могу знать. Может вскрывал, а может и нет, — развел руками Арсений. — Поверхностный осмотр он точно провел, это при мне было, а дальше я не смотрел. Простынкой прикрыто. Я-то позавчера… Или до позавчерашнего…? не упомню, когда генерала привезли, помог его высокородию его превосходительство от одежды избавить, а потом его высокородие и сказал и — ступай, мол, за маленькой. Или нет? — задумался Арсений, потом уверенно сказал: — Нет, за четушкой я потом ходил, для себя. А его высокородие сразу велели большую купить. Или две? — засомневался служитель покойницкой. — Нет, одну. Одна у него с собой была. Или она тут его дожидалась? Но две-то он точно выкушал.

Я мысленно выругался. Федышинский — большая зараза. Ну, знал я, что наш Парацельск бытовой пьяница, но дело свое он всегда исполнял исправно, а на моей памяти в запой ни разу не уходил. А здесь, здрасьте-пожалуйста. Приказать, что ли, чтобы Арсений с генерала простынку снял? Глянуть — есть ли следы вскрытия? Впрочем, ну его нафиг. Опять покойники станут сниться. Лучше я как-нибудь Федышинского накажу. Напою, а утром опохмелиться не дам.

— И куда доктор пропал?

— Как куда? — удивился моему вопросу служитель. — Никуда не пропал. Его высокородие домой ушел. Чё ему тут-то делать? Господин дохтур, как в цикл войдет, начинает тут, потом домой уходит денька на два. Редко, если на три. Авось, завтра вернется, если его камердинер опять ему вместо пива водки не принесет. В прошлом годе так оно и было. Водки принес, так дохтур на две недели домой ушел.

Твою же дивизию… Если завтра, то есть еще надежда, что «дохтур» сумеет осмотреть тело до того, как начнется окончательное разрушение тканей. Михаил Терентьевич обмолвился, что хоть тут и случай классического самоубийства, но есть нечто, что его смущает. Вот, это бы самое смущение, да мне в Акт. Замеры, что я сделал во время осмотра места происшествия, штука хорошая, но мне бы нужно и от доктора хоть что-то урвать.

Нет, зараза господин статский советник. И, не просто большая, а огромная.

— Как вернется, напомни, что к нему Чернавский заходил, — сказал я. — Скажи, что следователь его нехорошими словами крыл.

— А какими? — деловито поинтересовался служитель.

— Без разницы, — отмахнулся я. — Какие сам вспомнишь, такие и передай. Скажешь, что от меня.

— Слушаюсь. А этим… Как вы сказали — Хероном без шляпы, тоже можно?

— Называй, — разрешил я. — Хошь в шляпе, а хошь без шляпы.

Старого слугу (или, судя по манерам, его следует звать лакеем?) я отыскал во флигеле, что стоял в глубине двора. Флигель — это громко сказано, а на самом-то деле простая деревянная изба, в два окна. Ладно, что труба есть.

Яков, поначалу не хотел открывать дверь, пришлось попинать и немного поругаться.

— Соскучился обо мне? — поинтересовался я вместо приветствия.

Лакей только потряс головой. Головой, уже хорошо. В прошлый раз он весь трясся. Вроде, поотошел.

— Показывай, куда сесть, — кивнул я в глубь.

— Так, на лавку, а больше некуда.

На лавку, так на лавку. И впрямь, больше-то ничего нет. Но хоть стол есть, на котором можно разложить свою походную «канцелярию».

— Вопросов у меня много к тебе, друг мой Яков, — улыбнулся я.

— Так, барин, я в прошлый раз вам все рассказал, — вытаращился лакей.

— Да ну? Ты даже мне не сказал — как тебя звать. Вроде, по возрасту ты уже не молодой, положено по отчеству именоваться.

— Какое отчество? — снова затряс головой Яков. — Отродясь меня по отчеству не звали. Когда барин из деревни меня в дворню взял, Яшкой звал, а потом я уже и Яковом стал. Я ж, почитай, при господах Петраковых почти пятьдесят пять лет служил, да при господине генерале четыре.

С грехом пополам установил, что по имени-отчеству старик Яков Абросимович, а фамилия у него Ивачев, по названию деревни, в которой он жил и имения хозяев, где он служил. И от роду семьдесят лет. То, что крестьянин и православный, можно не спрашивать.

— Интересует меня Яков Абросимович камердинер, что у господина генерала служил. Что за человек, откуда взялся? Ты же мне говорил, что барин в деревне жил. Кто камердинера на службу брал? Звать, говоришь, его Никитой, а фамилия у него Малинин?

Яков мне фамилию камердинера не называл, я наугад брякнул. Верно, по ассоциации с фамилией покойного генерала. Калинка-малинка.

— Нет, Мещеряков его фамилия, а отчество Николаевич.

— Ага, Мещеряков. Среднего роста, светловолосый, особых примет не имеет.

— Есть примета. У него на ладони — на правой руке, шрам. Такой, словно по ладони топором рубанули.

— Топором или саблей? — насторожился я.

— Не могу знать. Я ж на войне не был, не знаю, как сабля рубит, а как топором по ладони саданут — видел как-то.

— Мещеряков не говорил — он из каких будет? Из крестьян здешних? Или приезжий? И кто он? Из мещан, из отставных военных?

— Приезжий он, — твердо ответил Яков. — А вот откуда — не могу знать. И не из простых он, фанаберии много. Я его как-то Никиткой назвал — молодой же совсем, ладно, если ему тридцать или тридцать пять, так он меня в сторону отвел, за пуговку взял и сказал — мол, Никиткой ты собачку свою зови, а меня Никитой зови, радуйся, что Никитой Николаевичем не заставляю звать.

Значит, скорее всего, Мещеряков из офицеров будет. Офицер нанялся в камердинеры? Ха-ха, три раза. Внедрился в окружение генерала, это ладно, но для шпиона негоден. Зачем было показывать старику, что он выше по положению?

— Что еще про него сказать сможешь? — настаивал я.

— Так что я скажу? Я Никиту и видел-то пару раз. Я же вам в говорил — я тут, в городе, за домом следил, в Ивачево наезжал редко.

— Фанаберии много, но в камердинерах служил. Как это так? У личного слуги всякие дела есть, обязанности. Как он с фанаберией прислуживал?

— Так какие у Никиты Николаевича обязанности-то? Одевался генерал всегда сам, на стол ему Танька накрывала — кухарка наша. Полы девки деревенские мыли, они же стирали, платье у господина генерала чистили. Только и делов-то было, что его превосходительство покойного на речку отвести, удочки поднести, ведерко, а потом рыбу обратно притащить. Вроде, сапоги он еще генералу чистил, но врать не стану.

Сапоги чистить камердинер обязан. Но офицеры сапоги чистить умеют, денщики при них не всегда бывают.

Но это детали.

— Так как он у барина-то на службе оказался?

— А я и не знаю, — пожал плечами Яков. — Я в Ивачево приехал, почту привез, а Никита уже там. Господин генерал говорит — вот, мол, будет заместо Ивана.

— А Иван — это прежний камердинер, который из солдат?

— Почему из солдат? Иван из крестьян был, из Псковской губернии. Так он письмо получил — вроде, умер у него кто-то, деньги оставил — двести рублей. Он расчет взял и уехал.

— Откуда такие сведения? — заинтересовался я.

— Так он сам и сказал. Иван из Ивачева сначала сюда заехал, вещи забрать. Он и сказал — мол, генерал платил хорошо — десять рублей в месяц, но двести рублей — надолго хватит. Я ему — глупый ты, деньги-то кончатся, а дальше-то что? При генерале-то и крыша над головой есть, и кормят досыта, да еще и жалованье. А он только рукой махнул — мол, уезжаю.

— А когда уехал?

— Так почитай, за день, а может за два до того, как Никита Николаевич появился.

Ишь, как оно случилось. Совпадение?

— Иван не выглядел напуганным или удивленным?

— Да кто его знает? — пожал плечами Яков. — Я ж на него особо-то не смотрел. Почта пришла, я к генералу-то и поехал. Там я с Никитой и познакомился.

Ничего-то не знает. Или знает, но говорить не хочет.

— Говоришь, генерал приехал вместе с Никитой, а тебя во флигель послали, — решил уточнить я. — И ничего ты не видел, и не слышал?

— Ага, именно так.

— А на чем они приехали?

— Так верно, на карете почтовой. Больше-то не на чем. Да, в карете. Генерала до самого дома подвезли.

Недоговаривает. Ладно.

Итак, у нас имеется подозреваемый. Никита Николаевич Мещеряков, бывший офицер, имеющий ранение.

Конечно, он может оказаться и не Никитой, и не Мещеряковым, и не бывшим офицером. И шрам мог получить совсем иным способом. Но, примета хорошая.

Допустим, у Мещерякова имеется причина убить отставного генерала. Почему так странно? Повесить решил? Почему не предложил генералу застрелиться? Или просто — пришел, застрелил и уехал? Ищи его потом.

Но Мещеряков пожелал повесить генерала, да еще и устроить ему гражданскую казнь. Что такого совершил генерал?

Как Никита оказался в Ивачеве? Допустим, приехал из Питера. Дорога есть, почтовые кареты ходят. Имеется постоялый двор.

Приехал, сориентировался в ситуации, решил наняться на службу, а чтобы убрать бывшего камердинера, одарил того деньгами, сочинил историю. Через месяц повез генерала в Череповец. Зачем было ждать? Зачем все так усложнять? Не проще ли было генерала повесить в деревне? Сучков в лесу хватает, а урядник бы точно все списал на самоубийство. Может, я бы посмотрел материал в канцелярии исправника, а может и нет. А если и посмотрел бы — ну, что такого? Положено офицерам да генералам стреляться, но и так бывает, что вешаются или режутся. Майборода, который выдал властям Пестеля, дослужился до чина полковника, потом зарезался. А Калиновский повесился.

Но генерал не повесился, а его повесили. Такую штуку одному сделать сложно. Напарник нужен. И девочка в Подмонастырской слободе видела двух мужиков.

— Яков, а кто еще был?

— Где?

Хотелось ответить — где, но сдержался. Прикидывается старый хрен. Взял себя в руки, уточнил свой вопрос:

— Кто еще приехал вместе с Никитой Мещеряковым и генералом?

— Никого больше не было. На карете почтовой приехали, вышли и в дом пошли. Вот вам крест! — выпалил Яков и судорожно закрестился.

Очень не люблю пугать, а придется.

— Яков, ты в тюрьму хочешь на старости лет? Или на каторгу? Я знаю, что генерала убивали два человека. Один — это Никита Мещеряков. А кто второй? Ты?

Глава 14

Если…

Из городской усадьбы покойного Калиновского я уходил донельзя раздосадованный. Как только принялся допытываться о втором потенциальном убийце, старый лакей, что называется, «пошел в отказ». Уперся рогом, увещевания не действовали. Стоял на своем, словно английский шпион в русской контрразведке. Мол, приехал барин с камердинером, больше никого не было, вот и весь сказ. А коли его благородие хочет его в тюрьму посадить — на то его, то есть, моя воля. Но на святом Евангелии готов поклясться — ничего не видел, ничего не слышал.

И что тут поделать? Не тащить же на самом деле старика в тюрьму. Потащил бы, но не придумал, за что. Нет даже намека на соучастие, на недоносительство. За то, что именует благородием вместо высокого благородия, за это в тюрьму не сажают.

Конечно, если дело до суда дойдет, Якову придется клятву на Библии давать, но кто из свидетелей, ожидающих суда, о тех клятвах думает? Все думают — авось, пронесет.

Я сухо кивнул, показывая Якову, где ставить крестик (он еще и неграмотный), собрал свои бумажки, зашпилил чернильницу.

— Ваше благородие, а со мной-то что будет? — спросил Яков.

— В смысле — с тобой? — не понял я. — Будет суд, придется тебе на Библии присягу давать. (А вот будет ли?) Выяснится, что лгал ты про свое неведение, что видел ты второго убийцу — а это выяснится, обещаю, тогда тебя и накажут. Пугать не стану — на каторгу не отправят, все-таки, не разбойник, сам никого не убил, но в тюрьму могут посадить.

Яков вытер нос кулаком и философски заметил:

— Тюрьма ничего, там хотя бы кормить станут. А коли не посадят?

Ишь ты, тюрьмы не боишься, а того, «второго», боишься? Не удержавшись, пугнул:

— И преступники могут на тебя показать. Вдруг-де ты соучастник? Тогда посадят. А не посадят, станешь жить дальше, вот и все.

— А жить-то где?

— Мне-то откуда знать? — удивился я. — Наверное, там же станешь жить, где живешь.

— А коли новые хозяева меня прогонят?

А, так вот оно в чем дело. Яков, когда увидел бывшего генерала в петле, не о хозяине переживал, а о себе.

— Прогонят, их право. Так и уйдешь куда-нибудь, — беззаботно отмахнулся я. — Наверняка что-нибудь да скопил. На свой дом не хватит, так квартиру будешь снимать или угол. Станешь у кого-нибудь двор сторожить, дрова колоть. Не ты один такой.

— Так откуда скопить-то? — тяжко вздохнул старик. — Если и наскребу, так рублей пять, не больше. Какой-такой дом? И угол-то снять на пару месяцев только. Я ж не камердинер, и не кухарка. Мне жалованье не платили.

— Как это, не платили жалованье? — удивился я.

Ладно бы, мальчонкой на побегушках был, которого мастеровые берут за харч и за крышу, с перспективой дать пареньку профессию. Даже крестьянским девчонкам, нанимающимся в няньки, что-то платят — не то два рубля в месяц, не то три. Тоже зависит, на каких условиях девку нанимали. Но здесь-то Яков и дворецкий, и сторож, и истопник, и разъездной лакей.

— Повелось так, — пожал плечами старик. — Как меня взяли при прежних господах, так и живу. Какое жалованье дворне? Отец с матерью рады-радехоньки были, что меня в комнатные мальчонки определили, у них без меня шестеро, а земли нет. Теперь-то померли все. А за что мне жалованье платить? Одет, обут, крыша над головой есть, кормят, а что еще? И господа Петраковы мне жалованье не платили, и господин генерал. Перепадало иной раз — на Рожество там, на именины, так я и сапоги покупал, и валенки. А помоложе был, — хихикнул старик, — так девкам гостинец надо купить было.

— Подожди, но это при крепостном праве было. А вольную дали? — недоумевал я.

— А на что мне вольная-то? — вскинул старик бороденку, а физиономия у него вытянулась. — Вольным-то самим обо всем думать надо, самим о себе заботится, а тут хозяин с хозяйкой. Как скажут — так я и сделаю. Как волю-то дали, так прочая дворня разбрелась, кто куда. Кто на земле осел, хлебопашествовал, кто на работу ушел. Один вон, говорят, в люди выбился, купцом стал. А мне, как крепостное право отменили, почти пятьдесят было, куда же податься? Думал, что на мой век хватит, до самой смерти тут проживу, при господах. А они взяли, да и уехали, а меня в Питер и брать не стали — мол, куда тебя старого с собой тащить? А мы и сами немолодые. Спасибо, что господин генерал дом купил, и имение, так я при нем и остался. А теперь-то что? Когда дом купят, да и купит ли кто?

Я смотрел на старика и мне отчего-то вспомнился лакей Фирс из «Вишневого сада», забытый своими хозяйками после продажи сада.

Наверняка, мой московский знакомец Антон Павлович сам сталкивался с бывшими дворовыми людьми, не сумевшими себя найти в новых обстоятельствах. Кстати, почему-то я об этом никогда не задумывался. Ладно, если дворни человека три, пять. А если их сто? Двести? Куда они потом подевались? В принципе, дворня, оставшаяся без господской опеки, потенциальная угроза для общества. Наверняка это понимали, когда крепостное право отменяли.

Надо будет потом узнать. К архивариусу зайду, поспрашиваю. Можно того же Галльского спросить, как самого нашего богатого помещика — куда, Владимир Львович, дворню свою девали?

Может, стоит мне Якова пожалеть? Нет, не стану. Но меня не слишком-то волновало будущее старого лакея. Сам себе участь выбрал. Предпочел, чтобы за него думали — пожалуйста.

Из дома его никто не гонит, за домом две поленницы дров, съестные припасы должны быть, не пропадет. А уж как там оно дальше — не знаю. Имение в Ивачеве если и купят, то не скоро, а дом, думаю, купят. Я бы и сам купил, при других обстоятельствах. Если бы не собирался в столицу уезжать.

Нет, не купил бы. Купишь, а по ночам удавленный генерал начнет шляться, да еще и требовать, чтобы я убивца наказал.

Нельзя сказать, что просто потратил время, кое-что узнать удалось. По крайней мере, есть данные для составления ориентировки на подозреваемого в убийстве. Отправим ее и в Новгород, и в столицу. Но ориентировку должен дать господин исправник, а он, скорее всего, уже уехал. Значит, придется идти к господину Щуке и посидеть у того над душой, убедиться, что все исполнено.

Что там на моих «царских»? Еще только одиннадцать. На обед рано, придется идти в Окружной суд. А по дороге заскочу в полицейский участок. Надеюсь, пристав на месте?

Ухтомский был на месте, как и положено пусть небольшому, но начальнику.

— Антон Евлампиевич, здравствуйте, — поздоровался я со старым служакой.

— Иван Александрович, очень кстати, — обрадовался тот. — Никого нет, послать к вам некого, сам собирался зайти.

— Не из-за Аньки, часом? — поинтересовался я. — Наверняка, вы уже знаете?

— А как же… — фыркнул Ухтомский. — Если чего хорошее происходит, никто знать не знает, ведать не ведает. А если дурость какая случается — то все знают. Но я пока не про то. Я про веревку, на которой генерал висел. Савушкин все наши лавки обошел, ни приказчики, ни хозяева не помнят — покупал у них кто чужой веревку, или нет.

Понравилось, как пристав выразился — не та веревка, на которой Калиновский повесился, или его повесили, а та, на которой висел. Дипломатично.

— Жаль, — вздохнул я. Впрочем, и не надеялся, что поиски покупателя нам что-то дадут. Но Спиридон все равно молодец.

— Антон Евлампиевич, понимаю, вы сейчас почти один на хозяйстве, но будет время, посмотрите кое-что по своим учетам, — попросил я. — Не регистрировался ли у вас некий Никита Николаевич Мещеряков? Лет этак тридцать-тридцать пять.

— Никак, фамилию камердинера беглого узнали? — заинтересовался Ухтомский. — Выдал—таки старый Яков страшную тайну?

— Выдать-то выдал, но не все тайну. С Мещеряковым еще кто-то был, но Яков уперся — не видел, не слышал. Стало быть, пока камердинера отрабатывать будем. Вдруг он в гостинице останавливался, перед тем, как на службу к генералу пойти? Если так, то в участок паспорт должны были принести.

— Ничего, все узнаем, все выясним, — утешил меня Ухтомский. — Через неделю народ вернется, сам займусь. А журнал я нынче же посмотрю. Хозяева в гостиницах нынче пуганые, порядок блюдут.

Хозяев мы изрядно понапугали, когда смерть Борноволкова расследовали. Но есть такое свойство человеческой памяти — короткая она.

Если Мещеряков останавливался в гостинице перед тем, как поехать в Ивачево, если его паспорт приносили в полицейский участок, если в гостиничном регистрационном журнале его отметили, если верно указан пункт, из которого он прибыл в Череповец… В общем, сплошное если.

Так, вроде и все. Озадачил я пристава. Надеюсь, Ухтомского не отвлекут на что-то иное, типа драки больных в земской больнице. А, вот еще что…

— Про Вавилова мы начали разговор, да отвлеклись, — напомнил я приставу.

— Точно, начали о нем разговор, — кивнул Ухтомский. — Федор Смирнов доложил — Вавилов дома сидит, заперся, со вчерашнего дня водку пьет и зубами стучит. Истопник сказал, что после исправника купец целый вечер на сына орал. А нынче опасается, что судебный следователь в гости зайдет.

Водку пьет? Тогда хорошо, что я к нему не пошел. Смысла нет воспитывать пьяного.

— Хотел я зайти, но Василий Яковлевич меня очень просил купца не трогать. Он сам с ним воспитательную беседу провел, — вздохнул я, потом посетовал: — Жаль, что господин исправник у нас гуманист.

Не знаю, понял ли пристав мудреное слово, но он сразу же кинулся защищать своего начальника.

— Нет, его высокоблагородие человек справедливый, и офицер настоящий. Было бы их в Крыму побольше, не сдали бы Севастополь. Но для Севастополя его высокоблагородие маловат был.

Ну да, Василию и было-то тогда не то шесть лет, не то семь. Снова отметил про себя, что у Ухтомского до сих пор болит душа о Крымской войне, на которой он и раны получил, и крест с медалями.

— Вот потому я его и слушаюсь, — кивнул я. — Не только из-за его должности, но из уважения. Так что я вам говорю — сами все знаете. Вавилов, дай бог, ума поднакопит и поймет, что в Череповце себя прилично надо вести. Впрочем, не только в Череповце, но и в других местах.

— Присматривать я за ним стану, — сообщил Ухтомский. — Ежели, не поймет после разговора с Василием Яковлевичем, придется его немножечко наказать…

— Антон Евлампиевич, неужто сами наказывать станете? — изумился я.

Городовых наш пристав иной раз вразумляет. По-отечески так, без синяков и выбитых зубов. Но парни понимают, что если пристав кому-то затрещину дал (без свидетелей, чтобы никто ничего не видел, и подчиненный авторитет не терял), то за дело.

Но одно дело городовой, или мещанин, которого «вразумляет» пристав, совсем иное купец, а уж купец первой гильдии — фигура серьезная. В иных городах полицейскиетаких толстосумов приходят на праздники поздравлять. Соответственно — водочки им нальют, и бумажку вынесут. Простому городовому — рубликов пять, а приставу уже побольше, рублей двадцать-двадцать пять.

Слышал я краем уха, что и в Череповце нечто подобное было, пока на должность пристава не пришел Ухтомский. Антон Евлампиевич быстренько объяснил личному составу, что так поступать нехорошо. Но Ухтомский воспитывал только городовых, а вот когда явился Абрютин, так этот еще и купцов с дворянами принялся тиранить за «подарки». Скорее всего — не все так благостно, но за год, пока я здесь, никто из городовых не попался.

— Наказывать, Иван Александрович, по-разному можно, — раздумчиво пояснил Ухтомский. — Я, конечно, человек маленький, чином не слишком вышел. Куда мне до купца первой гильдии? Он же меня с потрохами купит, потом продаст. Но…

Антон Евлампиевич примолк и посмотрел на меня с некой хитрецой.

— Господин пристав, не томи… — попросил я.

— Можно так сделать, чтобы Вавилов понял — лучше ему из Череповца уехать.

— А как? Что такого должно с ним случиться?

— Да ничего с ним не случится. Вот, разве что, приказчики у купца начнут увольняться, грузчики примутся заламывать несусветную цену за разгрузку, склады ему в аренду перестанут сдавать.

— Однако, — только и сказал я, с удивлением посмотрев на Ухтомского.

Не знал, что наш пристав такой коварный человек, а еще — имеется ли у него возможность и «рычаги воздействия» сделать то, о чем он мне только что сказал? Но если Ухтомский говорит, значит, возможность имеется. Это я постоянно провожу аналогию должности частного пристава с должностью участкового инспектора из моего времени, но у пристава власти и возможностей гораздо больше. Он у нас не только отвечает за охрану правопорядка, но выступает и в роли санитарного инспектора, и налоговика. На участкового хотя бы пожаловаться есть кому — и в прокуратуру, и вышестоящему начальству, а здесь над приставом только исправник, да губернатор. Разумеется, может вмешаться Предводитель дворянства, но за конкретного купца тот вступаться не станет. А самое интересное, что полицейский все станет делать согласно букве закона. Уборная, предположим, во дворе купца не соответствует нормам, ворота выходят на улицу, мешая проезжать извозчикам. Или там — дым из трубы идет в неположенную строну, собака орет по ночам, спать соседям мешает, куры в чужой огород заходят. По мелочам, иной раз, выходит болезненнее.

Другое дело, что Антон Евлампиевич не такой человек, чтобы гадить, особенно по мелочи.

— Я, Иван Александрович, за все время пребывания в должности никого не прижимал и должностью своей не злоупотреблял, — заметил Ухтомский. Вздохнув, добавил: — Но все в этой жизни бывает.

Распрощавшись с приставом, заглянул-таки в Окружной суд. Раскланялся с Петром Порфирьевичем, который искренне интересовался моим здоровьем, заглянул в приемную Председателя. Начальник канцелярии тоже поинтересовался моим здоровьем, но так, из чувства приличия. Я что-то пробурчал, узнал, что для меня ничего нет (а я надеялся — вдруг-таки Федышинский отправил Акт, а я о том не знал?), ушел в свой кабинет.

От нечего делать потряс генеральский мундир — он уже высох, ткань мятая, но гладить не стану. Обломки сабли и ордена в столе. Зачем-то выдвинул ящик. На месте.

Пошелестел бумагами, опять прошелся глазами по списку оперативно-розыскных мероприятий, прикинул, что к чему. А в Ивачево, скорее всего, придется самому ехать. Неохота!

Еще разок обматерил Федышинского, невесть в который раз посмотрел на часы и пошел домой.

Уже повернув на свою Покровскую, обратил внимание, что впереди меня чешет половой из какого-то ресторана — тащит на спине корзину (пестерь, как у нас именуют такую штуку), обтянутую холстом. Помнится, когда впервые такого увидел, умилился — до чего же это похоже на мое время, когда по городам и весям снуют доставщики пиццы с яркими коробами за спиной (хорошо, если пешком, но чаще всего катят на электросамокатах по тротуарам, заразы!).

В этом мире мало кто заказывает еду из ресторана. И дорого, и телефонов нет (нужно самому заказ делать, расплачиваться заранее), да к тому же — неприлично. Все равно, что в булочную на такси ездить. Заказывают еду из ресторана либо имущие арестанты (таких в Окружной тюрьме человека два или три), да детки богатых купцов, проживающие в городе и желающие произвести впечатление на барышень. Этих у нас тоже не завались. В общем — лишь охамевший элемент заказывает еду из ресторана. И что, рестораторам для такого лошадь запрягать, везти горшки и судки? Да проще их в короб сложить, укрыть одеялом и донести до клиента в горячем виде.

Судя по тому, что половой остановился около наших ворот, добавлю к списку еще одного охамевшего элемента — Аньку Сизневу. Ведь не Манька же еду из ресторана заказывала?

Глава 15

Шикарно жить не запретишь

Шикарно жить не запретишь. Банальность и штамп. Интересно, имеется ли автор у сего изречения? Или у него, как у победы, много отцов?

Обеденный перерыв начался с того, что мы поругались с Анькой. Оказывается, эта мартышка втихаря выкинула мой мундир! Тот самый, который считался «подменкой». Подумаешь, на заднице штопка и рукав зашит. Еще меня возмутило, что выбросила, не согласовав свои действия со мной.

Мундир почти новый, а стоит он… Да, а сколько? Рублей шестьдесят, не меньше. Не помню. Маменька платила.

Еще бы ладно — в деревню отнесла, Петьке перешить. Так нет, в печку. Ладно, что догадалась петлицы спороть и крест снять.

— Ваня, если бы я тебя спрашивала — ты бы точно не согласился, — безапелляционно заявила барышня. — Ходишь, словно полохало[1]. А ты у меня должен красивым быть. Сам же как-то сказал, что в человеке все должно быть прекрасно, включая одежду. Куда годится, ежели коллежский асессор в штопаных штанах разгуливает? А ты не просто асессор и следователь, а еще и писатель. На тебя девчонки из гимназии смотрят. Елене Георгиевне — Леночке нашей, каково будет?

Как же объяснить, что у меня имеются свои пунктики? Не боюсь я мертвяков, но опасаюсь. Вдруг я штаниной или обшлагом сюртука до трупа дотронусь? Подменку-то — раз, и снял, потом переоделся в чистый мундир. А эта вроде спецовки.

— Так я этот мундир для покойников берег, неужели непонятно? Чтобы в дом запахи не вносить и, вообще…

— Не спорь со старшими, — заявила барышня, принимаясь колдовать над нашим обедом — разливать из ресторанного горшка по тарелкам первое блюдо. Тарелки, если что — из нашей кухни.

От такого заявления окосел и лишился дара речи. Но принюхавшись к ароматам — пахнет солянкой, пришел в себя.

— Кто это тут старший?

— Я Ванечка, я, — хмыкнула гимназистка шестого класса. — Меня сегодня старшей назначили. Ты, кстати, лапы помыл? Если помыл, бери ложку. Вот, как поешь, успокоишься, то и поймешь, что старшая сестра у тебя права. Не так уж часто тебе покойники встречаются, а если ты с покойника придешь — я твой мундир и выстираю и выглажу.

— Кто это тебя старшим назначил? — вскипел я от возмущения, даже забыв про выброшенный мундир.

— Ванечка, за стол, все остынет. Все вопросы потом!

Нет, это уже произвол и тирания. Ишь, старшая она. Выдрать бы, так уже поздно. Но пахнет вкусно, а я успел проголодаться. Пожалуй, сначала поем, а разборки потом.

Все-таки, в чем преимущество ресторанов этого времени, что нет «поточного производства», готовят от души. Поэтому, принялся работать ложкой.

Солянка отличная. Да, а кто сказал, что к нам лимоны не завозят? Оказывается, привозят. И маслины на месте.

Самое смешное, что после добавки (и колбаски тут несколько сортов, и мясцо) осознал, что девчонка права. И впрямь — есть у меня мундиры, целых три. И чего я к этой штопанной подменке привязался?

И сестрица у меня молодец. Вон, на переменке, вместо того, чтобы потрендеть с подружками, сбегала в ресторан, сделала заказ и все оплатила.

— Аня, может, все-таки прислугу наймем? — поинтересовался я, нарушив табу, установленное еще прежней моей хозяйкой — не разговаривать во время еда. — Тяжело же тебе, глупая.

Анька грозилась, что сумеет совмещать домашнюю работу с учебой — дескать, опыт имеется, но не учла, что в гимназии, особенно, если ты учишься в старших классах, нагрузки другие, нежели в школе грамоты. Девчонка она умная, все схватывает на лету, но ей приходится за короткий срок осваивать то, что иные учили пять лет. Поэтому, барышня снова не успела приготовить обед. Я о том знал с утра, утром же предлагал сходить в ресторан, а она, вишь, заказала «доставку на дом».

Моя юная подруга вздохнула, посмотрела на меня страдальческим взглядом, доела солянку и принялась раскладывать по тарелкам рагу.

— Ух ты, еще горячее, — с удовлетворением сказала барышня, сама нарушая правила. Ухватила ложку, но, вспомнив о правилах хорошего тона, перешла на нож с вилкой.

— Ваня, я тебе уже говорила — ну, не хочу, чтобы чужая тетка в наш дом пришла и хозяйничать начала. Полезет грязными руками в чугунок, а ты у меня брезгливый. По правде-то говоря, и я тоже. А если у нее сопли потекут, да прямо на пирог? Она и помои вовремя не вынесет.

Вот тут я чуть не завопил — дескать, а разве у меня прислуга помои выносит? Их барин выносит и выливает на помойку. Но я человек скромный, напоминать об очевидном не стану.

Анька, не услышав моего внутреннего вопля, продолжала:

— Вспомню про дом твоих родителей — дрожь продирает. Тут горничная стоит, там лакей. Ладно, что я тогда только прислугой считалась, а иначе совсем бы плохо. Представь — носовой платок уронишь, лакея звать, чтобы поднял?

Мы этот разговор заводим не первый раз. И я Аню прекрасно понимаю. Самого вводило в столбняк, когда с утра в мою комнату входила посторонняя девушка, начинала раскрывать шторы на окнах.

Но все-таки, попытался заступиться за отчий дом.

— Ань, не утрируй. Все-таки, по сравнению с иными и прочими, у моих родителей слуг не слишком и много.

— Давай еще подождем? — попросила Аня. — Все-таки, завтраками и ужинами я тебя кормлю, а с обедами как-то выкручиваемся. И с одеждой и бельем все в порядке.

Хоть кол ей на голове теши. Еще ладно, что согласна на прачку, но простыни и мой мундир гладит сама. Я ее пытался убедить, что постельное и нательное белье можно не гладить — все равно никто не увидит, так нет. Как только прачка приходит, приносит чистое белье, Анька вооружается огроменным утюгом. Жаль, что я не настоящий попаданец, а так, с боку припека. Мой коллега с техническим образованием уже выстроил бы в городе электростанцию, понаделал бы электрических утюгов, чтобы облегчить жизнь своей прислуге. Заодно бы запустил в продажу электробигуди, электрический нож. Может, еще бы и лампочки сумел изготовить. Я бы не отказался. Надоело со свечками да керосиновыми лампами жить. Свету мало, зато воняют. Но где толкового попаданца взять?

— Да, голубушка, а кто тебя старшей назначил? — поинтересовался я, попробовав рагу. Тоже неплохо. Если только соли чуть-чуть поменьше, чем я люблю, но это ерунда. Досаливать не стану.

— Директор гимназии, Фридрих Дементьевич, — сообщила Анька.

— С чего это он тебя старшей назначил? — удивился я. Замечу — я даже не спросил, а какое право имел директор гимназии, пусть он и в чине 4 класса Табели о рангах, какие-то назначения устраивать? Тем более, в моей семье?

— А с того, ваше высокое благородие, — ехидно ответила Анька, — что когда некоторые женихи со своими невестами на пороге гимназии целуются, это плохо сказывается на поведении гимназисток! А еще оказывает отрицательное воздействие на успеваемость.

В принципе, я абсолютно согласен с господином директором. Даже в моем времени молоденькая учительница воздержалась бы целоваться со своим молодым человеком на пороге школы. А мы, с Леночкой, вишь… Чё-то и стыдно стало.

— А ты-то здесь каким боком? — поинтересовался я.

— А господин директор не знает, как ему на вас повлиять. И на невесту. Пытался, но она только фыркнула и попросила не лезть в ее личную жизнь. Боится, что она обидеться может, еще возьмет, да уволится. А если уволится, то останется наша гимназия без преподавательницы французского и немецкого языков. А на вас, господин следователь, влиять вообще бесполезно. Господин Белинский пытался через ваше начальство воздействовать, но там, сами понимаете, у вас защита серьезная…

Еще бы защиты не было. Мария Ивановна за меня всегда заступится, а мой начальник, против любимой жены не пойдет.

— А вот меня господин директор считает серьезной барышней, — сообщила Анька с ноткой превосходства в голосе. — Видел он, как я вас портфелем прикрывала.

— Значит, ты и виновата. Плохо прикрывала.

— Уж как смогла! Но Фридрих Дементьевич посчитал, что я попыталась соблюсти приличия. Не слишком умело, но хотя бы старалась. Господин директор очень просил, что бы я попросила… В общем, не целуйтесь больше на людях.

— Больше не будем, — искренне пообещал я.

Мне и на самом деле было ужасно стыдно. Если бы увидел такое со стороны, осудил бы — дескать, потерпеть не могли? А сам…

— Жениться вам с Леной надо. Как дома нацелуетесь, то прилюдно уже и не захотите, — хмыкнула Анька.

Вот ведь, маленькая ехидина.

Что хорошо в Аньке, так это то, что не капает на мозги. Сказала — и, достаточно. Поэтому мы просто доедали рагу и молчали.

Но Анька, как мы нарушили табу, решила, что молчать теперь уже и не стоит.

— Ваня, я себе стол письменный присмотрела, и кровать новую.

Отрадно, что меняется человек. А ведь совсем недавно барышню устраивала кособокая армейская раскладушка, оставшаяся в наследство от квартирантов Натальи Никифоровны, и стол, произведенный местным кустарем. Теперь вот, понадобилось что-то, соответствующее положению. И это правильно. Куда годится, чтобы барышня-гимназистка занималась за некрасивым столом? Тем более, что к ней девчонки в гости заходят.

— И сколько денег надо? — поинтересовался я, кивая на горшок — осталась ли там добавка? Оказывается, добавки еще изрядно, хватило бы на двоих, но сестричка, положив мне несколько жалких ложек, заявила:

— И хватит с тебя! Не то опять раздобреешь, а читателям своим станешь жаловаться, что Анька мундир в горячей воде стирала, а он сел. А денег нисколько не надо, я уже заплатила. Обещают, что через месяц привезут.

Все забываю, что у Анны Игнатьевны денег, если и меньше, чем у меня, то ненамного. И она их в копилку не засовывает (счет в банке есть, но он на мое имя, поэтому не считается), а предпочитает тратить. Не бездумно, как это бывает у людей, резко дорвавшихся до денег, а с толком.

Но рагу она положила мало.

— Я выздоравливающим считаюсь, нам кушать нужно, — нахально сообщил я. — Не веришь — спроси у Федышинского. А ты, как украла.

— Редиска ты, Иван Александрович, пользуешься своим положением, а сам же потом меня обвинять станешь… — зашипела барышня, но, скрепив сердце, положила еще. — Если в мундир влезать перестанешь, я не виновата.

— Конечно не виновата. Еда сегодня из ресторана, при чем здесь ты? — утешил я барышню.

Девчонка только рукой махнула и пошла заваривать чай. Вернувшись, с грустью сказала:

— Я сегодня еще к Михаилу Терентьевичу забегала, сторож сказал, что он заболел. А я у него книжку хотела взять по акушерству.

Знаю я, чем наш доктор болен, но барышне правду открывать не стану. Оставлю ей иллюзии. Впрочем, сестричка у меня умная, сама поймет, что к чему. Вишь, книжку ей по акушерству. Не рано ли?

— Ты еще мне скажи — у тебя все нормально? Никто к гимназии не подходил?

— Да кто туда придет? — пожала плечами Аня. — Кавалеры не придут, тебя боятся.

— Ань, я всерьез спрашиваю.

— Купец, что ли? Так он же не полный дурак, чтобы к гимназии подходить, или приказчиков посылать. Захочет — постарается меня где-нибудь в городе поймать.

— Аня⁈

— Ваня, да я шучу, — вздохнула девчонка. — Ну, ты же умный, чего из-за всякой ерунды переживаешь? Я ж говорю — купец не дурак. Был бы дурак, в первую гильдию не выбился. Те, кто из-за всякой мелочи мстить начинают, капитала не скопят. Вскипел поначалу, потом одумался. С кем не бывает? Наверняка он уже сам сто раз пожалел, что к мировому судье побежал, да еще и прилюдно девке поркой пригрозил. Зато теперь, прежде чем кого-то обидеть, подумает — а не обидит ли кого-то еще? Так что, не переживай, ничего со мной не случится.

Что ж, будем надеяться, что так все оно и есть. Но я по-прежнему волновался. Касались бы угрозы меня, плюнул бы и подождал развития событий, но Анька — иное дело.

Я самый счастливый человек, потому что после обеда с радостью возвращаюсь на службу. С огромной-преогромной радостью, потому, что осознаю, что моя служба необходима стране, обществу.

(А еще — государю императору. Вечно я про него забываю.)

Пусть моя служба и не видна, зато приносит пользу.

Фух, вроде бы, получилось. Помогает самокодирование. И в той реальности помогало, когда был учителем, и здесь.

Ножки уже веселее пошли, но не в ту сторону, где у нас Окружной суд, а в противоположную, к месту слияния двух рек. Стало быть, и голова начала соображать. И чего вдруг?

Вещественные доказательства — мундир, сломанную саблю, битые ордена я уже легализовал как вещественные доказательства. Составил акт изъятия (ага, из реки), акт осмотра вещдоков — даже обломок сабли измерил, присовокупил их к делу. Теперь мне необходима «связка» — прояснить суду присяжных, с чего вдруг господин следователь отправился к реке, да еще и припахал подростков к тралению дна? Подростков припахал — это ладно, они у меня в Акте указаны, как свидетели. Допрашивать я их не стал — не вижу смысла[2]. Захочет суд допросить — вызовут. Но, как подсказывает опыт — вряд ли. Ничего нового они не поведают. Вот, если бы мальчишки стали свидетелями убийства или видели тех неизвестных мужчин, тогда да. А что вдруг следователя-то озарило?

А нужно мне связать два факта — получение информации о появлении неизвестных мужчин в количестве двух человек (ух как загнул! в дело такие обороты вставлять не стану) и находку поломанных регалий.

Есть, разумеется, еще одна полуфантастическая версия — ни мундир, ни прочее, никакого отношения к покойному генералу Калиновскому не имеют и оказались они в реке неизвестно откуда. Но опознание вещей и поиск доказательств того, что они принадлежали покойному, проводить не стану. В конце концов, не завались у нас инженер-генералов.

Значит, необходимо пойти в Подмонастырскую слободу и допросить свидетельницу — гимназистку Людмилу, услышавшую ночью блеяние козы и увидевшую двух злодеев. Иначе, к господину следователю будут вопросы — как он узнал, что в заводи утоплен мундир с орденами? Что это на него снизошло?

Дом отца диакона отыскал. Осторожно потянул веревочку, открывая калитку во двор. На всякий случай осмотрелся. Коза Люська пока молчит, но у наших градских обывателей имеется дурная привычка заводить себе злых кобелей, а те моей должностью интересоваться не станут. Собакенам пофиг, кого драть.

Уже безбоязненно вошел во двор, подошел к входной двери, постучал и услышал великолепный бас:

— Кого там черти несут?

— Так уж и черти? — хмыкнул я.

С диаконом — отцом Николаем, отцом гимназистки, я почти не знаком. Разумеется, в храме друг друга видим, при встречах раскланиваемся, но не более. Церковнослужитель, вишь, а у него черти. Нет, он священнослужитель, это повыше, нежели церковнослужители. И голос у диакона соответствующий. Шаляпину бы уроки вокала брать.

— Ох, прости господи, — отозвался диакон, открывая дверь. Рассмотрев меня, вздохнул. — Вырывается, прошу прощения. Меня уже и отец благочинный отругал. А я думал, что опять Людкины подружки пришли козу доить.

— А сколько раз они ее доят? — удивился я. Корову, если не изменяет память, доят два раза в день — утром и вечером. Коза скотина мелкая, два раза в день доить чересчур. Если гимназистки по несколько раз в день приходят козу доить, тут не только отец диакон чертей вспомнит, но и коза матерится начнет.

Отец диакон болезненно скривился, снова вздохнул:

— Уж и не знаю, что мне и делать. В городе корову держать — так сена не напасешься, и пасти негде. А молоко детишкам нужно. Жила себе Люська, до самого снега на берегу паслась. А теперь вот, каждый день боюсь, чтобы не украли. И кто такую пулю пустил, что настоящая гимназистка должна собственную козу иметь?

— Ох, отец Николай, лучше не говорите, — ответно вздохнул я. — У самого козлушка в сарайке стоит, трясемся с сестренкой каждый день. Цены на коз такие, что не посмотрят, что следователь — сопрут.

Поговорив о проблемах насущных, мы с отцом диаконом стали, вроде бы, и ближе. Собратья по козоводству.

— Вы, господин следователь, по делу или как? — поинтересовался диакон.

— По делу, разумеется. Нужно мне отец Николай, с дочерью вашей поговорить. Дома она?

— Дома, а где ей быть? А что натворила? — забеспокоился диакон. — Ежели что — не посмотрю, что гимназистка — задницу надеру. Ух уж, как надеру! Так надеру, за парту не сядет!

Отец Николай говорил таким тоном, что даже ежу понятно — доченьку он свою любит, какой уж там дранье? Не отправил в Новгород в епархиальное училище, где дочек священнослужителей учат бесплатно, а устроил в гимназию. Скорее всего, кто-то из наших «олигархов» учебу оплачивает. Но я обязан делать вид, что верю.

— Не надо барышне ничего драть. Может, напротив, ее похвалить нужно. Меня интересует та ночь, когда ваша дочка двух незнакомых мужиков увидела, которых за козокрадов приняла.

— Вот ведь, врушка-то! — покачал головой отец диакон. — Вот уж, точно, я ей хвост накручу. Ничего Людмилка не видела, дрыхла без задних ног. Ее с утра-то пушкой не разбудишь.

— Как это так? — удивился я.

Вот те раз. Девушка ничего не видела, а я улики нашел?

— Это я услышал, что Люська орет, — сообщил диакон. — Раньше-то бы и в голову не зашло выбегать, да козу проверять — орет, так пусть и орет. Надоесть, перестанет. А теперь вот, остерегаюсь. Выскочил во двор, а за забором шушуканье. Думаю — точно, козу красть явились. Я к забору — а за ним два мужика стоят. Вот тут я их и шуганул, а они вниз побежали, к реке. И чего им там делать?

Отец Николай немного смутился. Понятно, как шуганул и что сказал.

— А незнакомцев не рассмотрели?

Отец диакон только повел плечами:

— Так темно ж было. Фонарей нет, а что при луне увидишь?

Плохо, что не рассмотрел. Но что хорошо, так это то, что свидетель — взрослый человек. А в протоколе допроса не станем пересказывать те слова, которыми отец диакон шугал непрошенных гостей, а напишем нейтрально — мол, спросил — что вы тут делаете?

— А вы, господин следователь, отчего спрашиваете? — с подозрением поинтересовался диакон. Прищурившись, вспомнил: — Это же в ту ночь было, как генерал повесился. Или это не козокрады были, а убийцы? И генерал-то не сам повесился?

Юлить не стал, сильно врать тоже. Неудобно говорить неправду священнослужителю. Ответил обтекаемо, как полагается следователю, еще не сдавшему дело в суд:

— Пока ничего не могу сказать. Уж очень много неясного. Скажу так — если повесили генерала, злодеев отыщем и накажем, а покойного похоронят со всеми почестями.

— А удавился — за оградой церковной, — кивнул диакон.

Я тоже кивнул, но про себя подумал, что имеется и третий вариант — похоронят в ограде, безо всяких почестей. Но это в том случае, если мои мысли найдут подтверждение.

[1] Полохало (диалект) — чучело

[2] В нашей реальности следователь был бы обязан допросить обоих пареньков, а иначе прокурор попросту вернул бы дело на доследование.

Глава 16

Записки о Шерлоке Холмсе

Человек я, разумеется, весьма самостоятельный и независимый. В том смысле, что процессуально независим. Не стану хвастать, что слишком умный, но далеко не дурак, понимаю, что некоторые просьбы поважнее приказа. Посему, просьба государя императора о написании детектива — серьезная вещь.

Расследование преступления пока застопорилось, время у меня есть, бумаги хватает, а в кабинет коллеги не ломятся.

Итак, приступим. Но дальше идеи, что следует украсть «шерлокиану», мои фантазии не идут, поэтому, стану красть.

Кстати, по поводу моральных соображений, что заниматься плагиатом — очень плохо. Спорить не стану, но у меня есть одно очень серьезное оправдание, потому что я сам по себе — один сплошной плагиат. Разве не так? Влез в чужое тело, проник в чужую семью, проживаю чужую жизнь.

Сам я познакомился с романами и рассказами Конан Дойля в давние е времена, когда меня отправляли в деревню, к моему деду со стороны матери — сельскому интеллигенту, как он сам себя величал, а заодно и директору школы на пенсии. Так вот, на даче у деда (сам он предпочитал жить в квартире со всеми удобствами, в поселке городского типа, но дом в деревне сохранил) имелась шикарная библиотека, которую начал собирать еще мой прадед. В числе прочего, там был и Артур Конан Дойл. Не сам, разумеется, а его книги. Имелись издания дореволюционных авторов, и советские. Но самым полным оказалось собрание сочинений, изданное в шестидесятые годы 20 века. Черненькие обложки. Не соврать бы — не то в шести томах, не то в восьми. Первые три тома как раз и содержали «шерлокиану». Читал я эти книги каждый раз, когда приезжал. Еще у деда имелся видеомагнитофон и немалое количество видеокассет, а в их числе и сериал про Шерлока, в роли которого выступал Василий Ливанов. А доктор Ватсон в исполнении Виталия Соломина выше всяческих похвал.

С Интернетом в те годы в деревне было не очень, телефон у меня был кнопочный, так что, свободное время посвящал чтению и просмотру видеофильмов.

Поэтому, не знаю, что у меня получится — вольный пересказ сэра Артура или изложение просмотренных серий.

Плагиатить плохо, но это я как-нибудь переживу. И плохо насаждать в России англоманство. Но уверен, что реальные англичане совсем не такие, как мы их воображаем.

Может, перенести действие в Россию, дать мистеру Холмсу фамилию Холмогоров или Колмогоров? Чем плохо — князь Холмогорский? А Уотсона-Ватсона переделать в Боткина? «Элементарно, Боткин!» Нет, не звучит. Хм… А ведь у Конан Дойла есть персонаж с фамилией Боткин. Правда, не в «Шерлоке Холмсе», а в «Бригадире Жераре». Граф Боткин, разговаривающий на превосходном французском языке. Еще там казаки с лицами, заросшими волосами и в овчинных папахах!

Так, отвлекся. Про бригадира Жерара писать не стану, оставлю автору.

И, вообще, переносить действие на свою родину, трудно. Как станет выглядеть частный детектив князь Холмский? Да никак. С частным лицом в России не будут считаться ни обыватели, ни официальные лица. И титул не спасет. Что толку было князю Мышкину от его титула? У нас не Англия, где ценят джентльменов, имеющих хобби, а профессионалы остаются в дураках, будь это инспектор Лестрейд у Конан Дойла или старший инспектор Джепп Агаты Кристи.

К тому же, если превратить Холмского в полицейского или судебного следователя, вроде меня, некоторые вещи придется либо перелопачивать, либо выкидывать. Скажем — «Смерть Чарльза Огюстеса Милвертона», где Холмс и Ватсон, забравшиеся в чужой дом, стали свидетелями убийства. Мы, как читатели, только приветствуем смерть шантажиста от руки женщины, ставшей жертвой мерзавца, но закон-то самосуд не признает. Та несчастная леди, застрелившая Милвертона, совершила преступление и должна понести ответственность.

Мистер Холмс — частное лицо, поэтому он мог себе позволить не сообщать полиции имя убийцы. А вот официальное лицо — следователь Холмский, обязан это сделать иначе он станет считаться соучастником преступления. Неважно, что у полиции не будет доказательств. Читатели-то все видят. И в чужие дома — даже из наилучших побуждений, забираться нельзя.

Есть и другие рассказы, где Холмс подменяет собой правосудие, хотя и не имеет права это делать.

И как обойтись без уютной гостиной с камином, перед которым сидят два друга, пьют кофе, а иной раз ликер и беседуют? У нас-то ты куда героев усадишь? Перед печкой — не комильфо. А ставить камин в русском доме — вороны захохочут. Вымерзнет и Холмский и Боткин. Расположение комнат — две спальни и гостиная с камином, тоже не подойдет.

Умолчу, что двое друзей за кофе или ликером, это вообще не по-русски.

Все-таки, придется оставить Англию. Иначе замучаешься перемещать героев на телегах или в почтовых каретах, сложно объяснить смог где-нибудь в Петербурге (а как же без густого тумана, замешанного на угольной копоти?), да и многое другое.

Обаяние книг, обаяние фильма, что сильнее? Иной раз думаешь — а не мы ли сами создали «старую добрую Англию» с ее зелеными лужайками, маленькими, похожими на почтовую марку, домиками[1]. Аглицкие джентльмены с «твердой верхней губой», невозмутимые при любом стечении обстоятельств, называющие кошку кошкой, наступив на нее в темноте. Или добропорядочные английские леди, что выходят замуж лет в двадцать семь или тридцать, но умудрявшиеся сохранять невинность?

Если оставить одного сыщика без его верного друга и оруженосца? Казалось бы — зачем нужен Ватсон? Нет, без доктора сыщик пропадет.

Написано про эту парочку много, повторяться не стану. Нет, все-таки повторюсь. Больше всего мне нравится, когда одного из персонажей сравнивают с котом, что гуляет сам по себе, а второго — с собакой, без команды хозяина полеживающей у камина, но готовой по первому зову ринуться на поиски приключений. Или сунуть в саквояж револьвер, зубную щетку и свежую газету.

Значит, все оставляем как есть. Пусть это будет Англия, пусть остаются Шерлок Холмс и доктор Джон Ватсон.

И автора оставим. Пусть это будет Артур К. Дойл, эсквайр. Перевод с английского г-на Максимова. Или Артамонова? И пусть читатели сами решают — написал ли оные опусы автор «Приключений деревянного мальчика» и «Принцессы Марса» или он выступил только в качестве переводчика? Можно вообще фамилию переводчика не указывать.

Что я помню из Конан Дойла? «Знак четырех» и «Этюд в багровых тонах» — вполне неплохо, «Собаку Баскервилей» — не наизусть, но близко. Навскидку вспомню еще с десяток рассказов. А что не вспомню — то всегда можно досочинить самому. Романы пусть издатель печатает по частям, каждый затянет на месяц или два. С рассказами похуже — они мелкие, значит, пусть Лейкин дает по одному рассказу в месяц. Неча читателя баловать.

Но просто украсть идею и заработать деньги — ужасно пошло. Значит, необходимо наполнить тексты новаторством. И совесть глодать поменьше станет и польза выйдет. Надеюсь, внимательный читатель понял, в чем цель моего плагиаторства?

Первым у нас пойдет «Этюд в багровых тонах». Или его назвать «Красным по белому»?

Знакомство Холмса и Ватсона. Пусть доктор составляет свою таблицу, в которую он попытается «упихать» знания своего соседа — здесь полный профан, а тут гениален. А мы добавим сюда немножечко своего.

Холмс, работая с микроскопом и человеческой кровью, сделает поразительное открытие. Нет, не сам, а воспользуется данными своего друга.

Можно вставить такой диалог.

'Посмотрев на лужу крови, Шерлок Холмс сказал:

— Знаете Ватсон, что человечество имеет четыре группы крови? Мы это открыли вместе с моим другом.

— В университете мы этого не проходили, — растерянно ответил я. — Но если это так, то вы совершили грандиозное открытие. Вам нужно немедленно подготовить публикацию!

— Пустяки, — отмахнулся Холмс. — Четыре группы крови меня волнуют только из-за того, что это бывает важным для меня. Преступники нередко оставляют на месте преступления капли своей крови — предположим, жертва сопротивлялась, или злоумышленник порезался о разбитое стекло. Раньше мы не могли определить — чья это кровь? Теперь, взяв анализ крови у подозреваемого, я могу сравнить его кровь с кровью, оставленной на месте убийства и сумею изобличить убийцу.

— Позвольте, Шерлок. А если на месте убийства — на тех же осколках стекла, останется кровь жертвы?

— Это же элементарно, Ватсон, — сказал Холмс, посмотрев на меня с сожалением, с которым мать смотрит на не очень смышленого — но любимого сына. — Разумеется, предварительно я возьму образец крови жертвы и сравню его с другими пробами'.

Далее следует небольшой рассказ о том, что Шерлок Холмс, проводя исследование эритроцитов (этот термин знаком читателю? Пусть редактор отыщет в словаре и поместит ссылку) обнаружил некую закономерность: в красных кровяных клетках (эритроцитах) некоторых людей может быть специальный маркер. Холмс не стал мудрить, обозначив маркеры цифрами 1, 2, 3, 4.

А ведь термин маркер, даже если он уже известен, то не в ходу. Слово-то происходит от английского to mark — то есть, обозначать. Ладно, пусть это будет особый знак, который обнаружили в эритроцитах.

Врачи (настоящие) и ученые сами должны догадаться, что 1 группа крови универсальная, ее можно переливать всем остальным группам, вторая годится для 2 и 4-й, 3 — для 3-й и 4-й. Ну, и так далее.

Интересно, «подстегнет» ли это ученых России к исследованию крови? Или напротив — они отмахнуться от текста, решив, что это вымысел дилетанта?

Но я попробую. Главное, не уходить в дебри, потому что массовому читателю эти сведения неинтересны, а для ученых, которые работают в данном направлении, намека вполне достаточно.

Кстати, где Холмс мог работать с микроскопом? Дома, в гостиной? Нет, как-то несерьезно. Это Чарльз Дарвин проводил свои исследования на подоконнике, пользуясь стареньким микроскопом и деревянной линейкой, но в России любят лаборатории.

Пусть это будет Британское королевское научное общество, в котором у него трудится друг — кстати, русский по происхождению. И фамилия… да хоть Булкин. Этот Булкин — выпускник Императорского университета, отправлен для продолжения учебы в Англию. Какого университета мы говорить не станем, а иначе читатели отправятся искать. Холмс и доктор Булкин работают вместе. И пусть русский станет графом. Граф Булкин! Наша читающая публика точно знает, что таких графов в России нет, зато решит, что автором точно является англичанин.

Что за научное общество уточнять не стаем. Еще не следует упоминать Чарльза Дарвина. Его имя действует на русских ученых, словно красная тряпка на быка. Вон, сам Пирогов разразился «антидарвинизмом».

Графа Булкина, совершившего открытие, пытаются удержать в Британии, посулив ему титул лорда и деньги, но он отказывается. Холмс даже ненароком обронит, что он помогал Булкину срочно покинуть страну, а недавно получил от друга письмо с благодарностью. А 4 группы крови успешно исследуются в России.

Что еще полезного можно дать обществу? Если Холмс детектив, то просто обязан пользоваться дактилоскопией. У Конан Дойла сыщик этим пренебрегал, а мы поспособствуем. Итак, следы пальцев рук… Отпечатки пальцев. С гладких поверхностей их обнаруживают с помощью йода. Правда, не знаю, как выпаривают йод, но мне это и не нужно. Важно, чтобы Шерлок рассказал об этом Ватсону! Нам пока и отпечатки пальцев не нужны — батюшка этим уже занимается. Нужно перебросить мостик к другому. Скажем, к использование йода в медицинских целях. Вроде бы, где-то его используют, но в Череповецкой аптеке, кроме карболки, ничего дезинфицирующего нет.

Значит, пары йода Шерлок использует в своем деле, а заодно говорит о том, что 5% спиртовой раствор йода используется для дезинфекции — можно и нужно обрабатывать края резаных или рваных ран. Но Шерлок предупреждает, что заливать раствор в саму рану нельзя — сожжешь ткани.

Недостаток йода в организме приводит к заболеваниям щитовидной железы. Про базедову болезнь помню, а что еще? Впрочем, неважно. Значит, нужно внедрять йодированную соль, добавляя в поваренную соль йод. Как это сделать, я не знаю, но пусть ученые думают.

Раскидаю фразы по всему тексту, в двух или трех рассказах. Опять-таки, надо бы подсказать, где добывать йод. Помню, что йод можно получить, переработав морские водоросли. Сжигают, что ли? Возможно. Еще имеются йодосодержащие подземные источники. Это вроде соляных источников, что в Вологодской губернии, только с йодом.

Так, а где в России имеется йод? Незадолго до «попадания» в 19 век читал, что 90% йода в нашей стране импортные. И это плохо. Где же у нас имеется йод? Те самые, оставшиеся 10%. Вроде бы, в Архангельской области. Ну, по-нынешнему — губернии. И где? Архангельская область в моем мире огромная, а здесь она еще больше.

Думай, голова, шапку куплю.

Если не ошибаюсь, это Приморский район Архангельской области… И где это? Кажется, где-то неподалеку от Архангельска. Но, увы и ах. Не смогу ткнуть пальчиком в карту, указав «залежи» йода с точностью до метра. А еще, как помнится, йод (вряд ли он чистый, какой-нибудь раствор, требующий очистки) добывают на глубине не менее 80 метров. В России умеют бурить скважины такой глубины? Не помню. И спросить не у кого.

Впрочем, упомянуть про запасы йода в недрах земли упомяну, а уж там, как пойдет.

Что бы еще такое «изобрести»? Так, чтобы и палку не перегнуть, и чтобы с пользой. Нужно вообще понапрягать память и вспомнить не только сюжеты рассказов о Шерлоке Холмсе, но и то, что изобреталось и открывалось. Делали же мы с учениками таблицу — открытия и изобретения в начале 20 века, разделяя отрасли науки. Кусочки вставлять нечасто, даже не в каждом рассказе, чтобы читатели не подняли вой. Читатели — они такие. Им тайны и интриги подавай, а мы прогрессорствовать станем.

А если Шерлок Холмс изобретет витамины? Их, вроде бы, еще не изобрели? То есть, не открыли их существование. А отрыл… Как там его — Хокинс? Нет, это из Стивенсона. А, Хопкинс. Имени не вспомню, но оно нам и не нужно.

Сцена за завтраком.

— Дорогой Ватсон, вы напрасно отвергаете свежую морковь, — хмыкнул Холмс, забирая с тарелки небольшую морковку. Внимательно ее осмотрел — чисто ли вымыта?

— Мне она не нравится, — заявил я, придвигая к себе отличный ростбиф, приготовленный миссис Хадсон.

Стоп. А готовила ли миссис Хадсон для своих постояльцев? Помню по фильму, как Рина Зеленая подавала им кофе, а про завтраки и обеды ничего не сказано. Вернее, про завтраки-обеды-ужины в книгах сказано много.Пытливые умы подсчитали, что в произведениях Конан Дойля о Холмсе чаще всего едят завтрак. Завтраки встречаются 73 раза, обеды 58 раз, ленчи — 30[2].

Ладно, будем считать, что друзья находились на полном пансионе, вроде того, на котором находился я, в бытность квартиросъемщиком у Натальи Никифоровны.

Значит, идем дальше.

— А я нахожу, что нужно есть не только то, что нравится или не нравится, но и то, от чего может быть польза. — сообщил Холмс, захрустев морковкой.

Невольно мне на ум пришел кролик, что жил у нас с братом и я улыбнулся.

— Напрасно, дорогой друг вы ассоциируете меня с ушастым зверем, — невозмутимо отозвался Холмс. — Если бы люди почаще употребляли морковь и шпинат, они бы реже болели куриной слепотой. В общем — следует употреблять побольше зеленых и желтых овощей.

Нужно здесь вставлять фразу, типа: «Боже, Холмс, как вы догадались?». Пожалуй, не стоит делать из Ватсона дурака. С кем еще сравнивают человека, хрустящего морковкой? Либо с зайцем, либо с кроликом. Даже я бы догадался, а уж великий сыщик — тем более.

Тогда дальше.

— Вы сейчас снова приведете пример вашего русского доктора Булочкина? — насупился я.

В последнее время Холмс слишком часто упоминал русских ученых, словно у нас своих нет. Ладно еще, что он поставил на свой столик бюстик какого-то крестьянина, ставшего академиком и повесил в нашей гостиной таблицу Дмитрия Ментилеева (русские фамилии очень сложные), но он зачем-то притащил справочник Московского университета, и теперь, с помощью этого справочника, изучал русский язык. Зачем Холмсу изучать русский язык?

— Нет, дорогой друг, вы ошиблись, — покачал головой Холмс. — Во-первых, фамилия графа не Булочкин, а Булкин, а во-вторых русские здесь не при чем. На сей раз это наш с вами соотечественник — мистер Хопкинс, открывший существование витаминов…

— Вита? Если я не ошибаюсь, это от латинского жизнь? — перебил я Холмса.

— Совершенно верно. Итак, витамины — особые вещества, без которых в организме человека начинают развиваться болезни. Хопкинс разделил их на несколько групп: витамин А, из-за недостатков которого развивается куриная слепота; витамин С незаменим при отсутствии свежей пищи. Скажем — если бы моряки во время длительных плаваний употребляли лук, лимон, они были бы меньше подвержены цинге. А в витамине Д содержатся вещества, способные противостоять рахиту. Не сомневаюсь, что существуют и другие витамины, но к ним ученые придут со временем.

Про лимоны, что употребляли матросы во время плаваний, у нас известно, значит, идея витаминов упадет на подготовленную почву.

Но подробно мы писать про здоровый образ жизни не станем, оборвем повествование и перейдем к более интересным вещам. Скажем — к убийству Черного Питера, которого неизвестный преступник пригвоздил к стене ударом гарпуна. О, а мы как раз витамины и вставим в этот рассказ. Как раз и про дальние плавания можно завести разговор, и о том, что моряки мучаются цингой.

О, там же фамилия инспектора из Скотланд-Ярда Хопкинс. Как раз и будет удачная связка — про дальнее плавание, про цингу и про ученого.

[1] Сравнение английских домов с почтовыми марками не мое, а Кира Булычева.

[2] Данные приведены по книге шведской писательницы Уллы Трентер «Алые кольца», в котором речь идет о клубе поклонников Шерлока Холмса, об одном из первоизданий «Этюда в багровых тонах», а еще о мафии.

Глава 17

Страсти-мордасти

Приперся в Окружной суд аж к восьми двадцати.

— Раненько вы, — заметил наш служитель Петр Прокофьевич, с которым мы соблюли утренний ритуал — вначале приложили ладони к фуражкам, потом поздоровались за руку.

— Барышень в гимназию проводил, там уроки начинаются раньше, чем у нас, хотел, было, домой вернуться, а какой смысл?

И впрямь, какой смысл? Лучше посижу в тиши кабинета, покумекаю — чего бы еще такого «попаданческого» вставить в «шерлокиану»? Чтобы и ненавязчиво, и польза была? Думать придется. Не станет же Холмс изобретать застежку-молнию?

И нашему служителю можно поведать сущую правду, тем более, что все и так знают, что следователь Чернавский, провожая невесту, прилюдно ее поцеловал. Однако, большого шума и пересудов не было. Во-первых, целовал я свою невесту, а не чужую. А во-вторых (но это только мое мнение!), город решил, что коли это Чернавский, так ему можно. Как-никак, ранен был человек, чуть ли не насмерть, чудом выжил, ему простительно. Дескать — ну что с него взять? Вот, если бы кто другой, стыд и позор.

Сегодня, кстати, целоваться на прощание не стали. Мы люди приличные, а из окон гимназистки таращится и учителя. А из-за угла, судя по форме, еще и реалисты выглядывают. Интересно, ставки не делали?

Сегодня мы всех разочаруем.

Нет-нет, больше никаких дурных примеров. А еще Анька, маленькая… козлуха, встала между нами. Зла на нее не хватает.

Барышни вообще решили, что не нужно их провожать, пришлось сказать, что отправляюсь работать над новой книгой. Посижу, пока сослуживцы на службу не явятся. А то, как явятся, начнут дверями хлопать, на перекуры ко мне заходить, болтать о разной ерунде.

— Есть что-нибудь новенькое? — поинтересовался я, хотя что могло случиться? Я вчера со службы почти в семь ушел — увлек меня мистер Холмс.

— Так что у нас нового? — пожал плечами служитель. — Заседание на сегодня отменено, завтра господин Остолопов за председателя сядет. А Николай Викентьевич нынче с утра за бумагами заезжал, еще и семи не было, вот и все.

— А что вдруг — за бумагами? — удивился я.

— Так он же в Петербург, в Судебную палату едет, на собрание председателей Окружных судов. Даже самого министра ждут! — пояснил Петр Прокофьевич слегка важничая, словно это он участвует в совещании. — Еще Иван Андреевич с ним, и дочка. В смысле — Мария Ивановна, супруга. Карета городского головы сюда подъезжала, а пока Его Превосходительство за бумагами ходил, дверцы открывали.

Я и не знал, что Лентовский уехал. Упустил из виду. Разумеется, персонально мне генерал не обязан докладывать, что собирается делать, а сам я к нему зайти не сподобился, хотя собирался предъявить указ о награде до того, как пришлют официальную выписку.

Книсницу, как прокурору и своему непосредственному начальнику, доложил, что расследую дело о смерти генерала, вот и все. Председателя суда ход расследования вообще волновать не должен, к нему с готовым материалом идти. Разумеется, если бы пришел к Николаю Викентьевичу и попросил помощи, то начальник не отказал бы, но я посчитал, что рановато.

Начальник отбыл на совещание, а за бумагами забегал — наверное, канцелярист подготовил небольшой отчет о нашей работе. Типа — а вдруг старшина Судебной палаты начнет спрашивать — как там, господин Председатель Окружного суда дела в Череповце? Еще не весь народ поубивали? А на совещание может и министр юстиции заглянуть.

Но это рутина. Интереснее, что вместе с генералом в Петербург отправился его тесть. За компанию? Хм…

Иван Андреевич Милютин в столицу нередко ездит, дел у него много, но почему сейчас? У нас октябрь, навигация пока не закрыта, из Волги в Шексну, а потом дальше, по Мариинке, тянутся баржи с зерном, треть из которых принадлежит Ивану Андреевичу. Ему бы здесь находиться, присматривать за своим бизнесом. А он, вишь, вместе с зятем рванул, да еще и дочку, которая при отце и советник, и технический секретарь, прихватил. Навевает на мысли… Уж не готов ли проект железной дороги? А вдруг железную дорогу, соединяющую Санкт-Петербург и Вологду, построят не в 1906 году, а на двадцать лет раньше? Нет, это нереально. Построить бы ее хотя к 1890-му.

Вот, все разбежались. Абрютин в Луковец, Лентовские в Питер. А мне тут, понимаете ли, работать надо и цикл про Шерлока Холмса писывать.

— А вас, Иван Александрович, с самого утра ждут,

— В смысле? — удивился я, вытаскивая часы. Я что-то пропустил? Нет, времени еще без двадцати девять, кто мог меня ждать?

— Сонька Прыгунова пришла, — усмехнулся служитель.— Я ее пускать не хотел, так жалко стало — замерзнет дура.

— А кто это? И чего надо?

— Швея она, Сонька-то. Не то баба, не то девка, без мужа живет. Вроде, и баба неплохая, швея отличная, но дура-дурой.

— Дура? — насторожился я. Ко мне как-то заходил отставной почтмейстер, жаловавшийся на соседей. Но у того крыша съехала от несчастья, его и пожалеть можно, а эта?

— Не безумная, а просто дура. Хочет она жалобу вам подать. Вчера в участке была, ее пристав выгнал, а теперь сюда приперлась, к прокурору.

К прокурору, который жалобы принимает, это ко мне. Я грустно покивал и пошел наверх.

У окна, напротив моего кабинета, стояла женщина, одетая бедненько, но прилично. Лет тридцать, а может и меньше. Не сказать, что красавица, но и дурнушкой сложно назвать. Из-под шляпки выбивались волосы — черные, щеку украшали царапины, идущие параллельно друг другу. Не то с кошкой подралась, не то еще с кем-то… Уж не это ли причина жалобы? Общемировой, да и мой жизненный опыт подсказывали, что на кошек жаловаться не ходят. Но с такой ерундой не ко мне, к мировому судье. Впрочем, выводы делать рано. Послушаю.

— Здравствуйте, сударыня, — вежливо склонил я голову. — Не меня ли ждете?

— А чего бы я иначе приперлась? — хмыкнула женщина. — Век бы мне судов да прокуроров не видеть! Битый час жду, а все нет и нет. Я бы за это время лавочнику Косолапову штаны обметала.

— Могли бы служителя спросить, узнали бы, что служебный день начинается с девяти утра. Вы бы еще ночью пришли.

— Ночью все добрые люди спят, — отрезала женщина. — А я, как проснулась да помолилась, сюда пошла. Даже чаю не пивши.

— Так вы сходите, чаю напейтесь, потом приходите, — миролюбиво посоветовал я. — Я из кабинета никуда не денусь, на месте буду.

— Нет уж, коли решила прийти, дождалась, так сразу и подам. Сказали добрые люди — иди к Чернавскому, который следователь, он и прокурор, что жалобы принимает.

— А кто вам сказал? — поинтересовался я.

— Какая разница, кто сказал? Все вы, ироды, одним миром мазаны. А деньги-то лопатой гребете! А жалованье небось, хорошее получаете.

Начало мне не понравилось. Определенно, хамоватая бабенка. И не боится товарищу прокурора хамить? Значит, либо совсем с головой не дружит, либо брякает, что попало и ничего не может с собой сделать. Есть такой тип людей — вначале скажут, потом спохватятся, но уже поздно.

Открыв дверь, кивнул женщине на стул для посетителей, снял шинель и фуражку и уселся напротив, на свое место.

— Слушаю вас внимательно, — сказал я. Сам терпеть не могу таких слов, но женщина прямо с порога меня завела. Но потом решил, что надо помягче: — Скажите — что вас сюда привело?

Женщина одарила меня неласковым взглядом и сообщила:

— Хочу я вам жалобу подать.

— Вы уже бумагу составили? — поинтересовался я.

— Бумагу? Как я ее составлю? — не поняла жалобщица. — Я из бумаги только выкройки составляю, если пиджак заказывают. Но их нечасто заказывают.

М-да, совсем тяжелый случай. Хамоватая и туповатая. Кажется, правильно сделал Ухтомский, что сразу ее выгнал. Но я-то человек воспитанный, обязан выслушать.

— Вы жалобу уже написали?

— А чего это я должна писать? — возмутилась женщина. — Я пришла, вы и пишете. А я и грамоты-то не знаю. Что мне в той грамоте-то? А молитвы я и так знаю. Писаря искала, чтобы тот за меня написал, но никто не желает. Смеются только.

Если не знает грамоты, тогда простительно. Сам составлю.

Вытащил лист бумаги, снял крышечку с чернильницы, вооружился ручкой, начал составлять «шапку» — «исправляющий некоторые обязанности товарища прокурора Череповецкого Окружного суда, коллежский асессор Чернавский Иван Александрович, в своем рабочем кабинете записал жалобу…»

— Давайте, как положено. Фамилия, имя….

Жалобщица по фамилии Прыгунова, звать Софья Ильинична, двадцати трех лет, православного вероисповедания, девица, проживает вместе со вдовой матерью на улице Благовещенской, в собственной половине дома. На жизнь зарабатывает шитьем.

— Софья Ильинична, для начала изложите суть жалобы, а потом мы вместе поразмыслим — как ее правильно составить?

— Вы прокурор, вы и мыслите. А мне мыслить нечего — избили меня, всю харю исцарапали.

— Да, вижу, что лицо исцарапано, — с сочувствием заметил я.

— И не только харю, но и плечи с титьками. Показать?

В прежние времена я бы смутился от подобного предложения, но сейчас отреагировал спокойно:

— Титьки у коровы, а у женщины грудь. Показывать ничего не надо, я не врач. Скажите — кто же вас так отделал?

— Дашка Чистова меня побила, вместе с матерью, — сказала Софья Ильинична. Кивнув на лист бумаги, лежавший передо мной, приказала: — Так и пишите — били меня вдвоем. Одна за плечи держала, а вторая за волосья таскала и харю мою с титьками царапала.

— А кто такая Дарья Чистова? И почему она на вас напала, да еще и вместе со своей матерью? — спросил я. Забегая вперед, выдвинул версию: — Вы мне сказали, что вы швея? Что-то не так ей сшили или денег за заказ много запросили?

— Да какое там для Дашки шитье? — скривилась Прыгунова. — Ей Верка Подгорнова шьет –криво да косо, не по фигуре, зато берет дешево. Верка и мужикам шьет, и бабам. Хотите штаны, чтобы середыш на боку — идите к Верке. Она и возьмет всего рубль, если со своим полотном или мануфактурой. Я только мужикам шью, зато хорошо. Но за штаны, если со своей тканью, три рубля беру.

Да? А сколько мои штаны стоили? Вроде, восемь рублей. Уж не обратиться ли и мне к Софье? Но, как я полагаю, она шьет не для чиновников, а для мещан с крестьянами. Нельзя мне к такой швее, не по чину.

Отвлекся. А еще совершил ошибку, задав женщине сразу несколько вопросов, а она принялась отвечать на последний.

— Так, давайте все по порядку, — предложил я. — Кто и как шьет — это к делу отношение не имеет. Изложите обстоятельства правонарушения.

— Чего изложить?

Мамма миа донна Роза Сальваторес!

— Скажите — где они вас били, как били? На улице, в доме? Как дело-то было?

— Да как дело было? Я раздеваюсь, ложусь в постель, а из-за занавески Дашка выходит, на меня набрасывается. В волосья вцепилась, по башке бьет, да еще и царапается! С Дашкой-то бы управилась, но к ней на подмогу ее мамаша прибежала. Кляча старая, но жилистая. Вдвоем-то и одолели. Дашка-то меня еще и по полу возила — вся спина в синяках. И заноза в том месте, о котором сказать стыдно. Потом за дверь вытащили, во двор выкинули. Ладно, что одежу вслед бросили, иначе бы в одной рубахе домой идти. И блузку шелковую изрезали, а шелк покупной, шесть рублей аршин! Восемь аршинов ушло! Я на этот шелк год копила, по копеечке откладывала.

Мне со стороны не видно, но, наверняка в этот момент захлопал глазами.

— Подождите, совсем ничего не понимаю, — выразил я недоумение. — Вы пришли в свой дом, разделись, легли спать, а они напали? Еще и выкинули?

— Дом-то не мой, у меняв доме мамка живет. Она, хоть и старенькая, но за меня бы вступилась. Вдвоем-то бы отбились. Я бы их сама за волосья драла! Но я не шлюха какая, чтобы мужиков к себе приводить.

— А чей это дом? — уточнил я, хотя уже и сам догадался. Старательно спрятав улыбку, спросил: — А дом-то не Дарьи Чистовой?

— Дом-то не Дарьи, а мужа ее — Филофея Чистова. Телеграфист он. Небось, даже и знаете?

Я покивал. Череповец у нас город маленький. Мне иной раз и телеграммы приходится отправлять со станции, телеграфистов знаю, если не поименно, то в лицо. А парня из-за имени и запомнил. Скромный, впечатления ловеласа не производит. Фрол Егорушкин угомонился, теперь у нас еще один Дон Гуан появился?

— А где Филофей в это время был?

— А Филофей, как Дашка накинулась, сразу же под кровать залез, там и сидел.

М-да… С одной стороны — бросил любовницу на произвол судьбы, а с другой — абсолютно правильно сделал. Что бы с ним сотворили две разъяренные женщины, даже представить не могу. Наверняка парню потом тоже досталось, но не так, как это могло быть вначале. Все-таки, жена с тещей уже сорвали свой гнев на швее.

Мне и швею не жалко, да и Филофея тоже. Осуждать человека за измену тоже не стану, сам хорош. Но коли завел любовницу — так хоть в свой дом ее не води!

Я уже давно понял, что дело это не мое, а мирового судьи, но решил дослушать. Авось, пригодится для чего-нибудь. В повесть вставлю. Времени почти час убил — не пропадать же добру?

— Филофей каким местом думал, когда вас к себе в дом позвал? — поинтересовался я.

— Так Дашка-то, когда Филофей на дежурстве, к матери уходит, — усмехнулась Софья. — Только он жене говорил, что смены у него длинные, по шестнадцать часов, а они по двенадцать. А тут, вишь, прознала Дашка. А может соседи сказали.

Ну вот, и здесь тоже самое. Все-таки, вырос в семье военного. Помню, как мой отец (из того времени) рассказывал, что жены подчиненных обращались к нему с претензией — не слишком ли часто их муженьки на ночное дежурство заступают? Отец, разумеется, офицеров своих не сдавал, перед женами отговаривался сложной обстановкой, нехваткой кадров, но потом делал вздрючки и «ходокам», и заму по работе с личным составом.

— Ревнует нас Дашка. Мы с Филофеем гуляли когда, даже жениться хотели, но потом, как он в Питере на телеграфиста выучился — передумал, да на Дашке женился.

— И так бывает, — не стал я спорить.

— Да наплели Филофею, что я ему изменяла налево и направо. А он рассердился, а Дашка-то тут, как тут! И всего-то разочек дала. Так он и не муж мне еще был. Как замуж выйдут, только с законным мужем спать стану.

— Софья Ильинична, суть вашей жалобы мне понятен, — склонил я голову. — Желаете, чтобы обидчиц наказали за причинение легких телесных повреждений?

— Так уж какие-такие повреждения? Царапины — тьфу, заживут. Пусть они мне за блузку заплатят.

Ну да, блузка, это серьезно. Китайский шелк.

— Сейчас все запишу, вы распишетесь или крестик поставите. Скажу сразу, что Окружной суд вашей жалобой заниматься не станет.

— А почему это не станет? — ощетинилась женщина. — Меня всю исцарапали, занозу засадила, блузка, шелк покупной.

— Суд присяжных рассматривает только серьезные преступления — убийства, изнасилования, тяжкие телесные повреждения, — терпеливо пояснил я. — Если бы Дарья с матерю вас убили, или руки-ноги переломали, тогда бы рассматривали. Вы, слава богу, живы. Скажите — как вы желаете Дарью и ее мать наказать?

— А я-то почем знаю? — вытаращилась Софья. Наморщив лоб, поинтересовалась: — Может, в тюрьму посадить?

— В тюрьму их не посадят. В худшем случае приговорят к штрафу. Я, как товарищ прокурора, вашу жалобу перенаправлю мировому судье. Он дату рассмотрения назначит, вызовет и вас, и ваших обидчиков. Но, скорее всего, не станет судья их наказывать.

— А морду царапать можно? А по полу возить и волосья выдергивать?

— Поставьте себя на место Дарьи — вы приходите домой, а на вашей постели, на чистых простынях ваш муж с любовницей… Что бы вы стали делать?

— Убила бы сразу, — твердо заявила швея. — И мужа-кобелину, и полюбовницу сучку. Может, не насмерть, но чем бы попало двинула.

— Вот видите, как вы рассуждаете? — хмыкнул я. — И сами бы не стерпели, а что от других хотите? А насмерть — точно бы в тюрьму сели.

— А хоть бы и села. Только блузку бы драть не стала.

— Ладно, давайте все-таки жалобу составлять, — сдался я. — Напишем, что вы хотите, чтобы Дарья Чистова компенсировала вам ущерб в размере (шестью восемь — это сколько?)… пятьдесят четыре рубля за порванную блузку.

— Ножницами расстригла, стерва, — перебила меня жалобщица. — Руками такой шелк не порвешь. Тока не пятьдесят четыре, а сорок восемь. Мне лишнего не надо.

— Для мирового судьи неважно — порвала или расстригла, — отмахнулся я. — А пятьдесят четыре — я с запасом брал. Еще напишем, что Дарья вместе с матерью причинила вам легкие телесные повреждения. Про одну лишь блузку писать — несолидно. Можете компенсацию потребовать… Сколько писать?

— Так хотя бы рублей пять. Чего уж много просить? Не мироедка какая. Сама бы на месте Дашки чужой бабе в волосья вцепилась. Вот, коли будет у меня муж, застану с Дашкой, так я ей всё выдеру!

Я писал, а женщина благожелательно кивала. Закончив, протянул ей лист и Софья Ильинична начертила крестик.

— Жалобу вашу я в нашей канцелярии зарегистрирую, перешлем ее мировому судье, — начал объяснять я. — Он и вас вызовет, и обидчиц ваших. Не забудьте на суд резаную блузку принести — покажете судье. И, еще один важный момент…

— Что такое? — насторожилась потерпевшая.

— У мирового судьи очередь на месяц вперед, — принялся объяснять я. — К тому времени, пока до вас дело дойдет, все царапины заживут — и те, что на щеке, и на других местах. Верно?

— Н-ну? — протянула обиженная швея.

— К доктору вам нужно сходить. Пусть он вас осмотрит, акт обследования составит. Его потом судье принесете, как доказательство. А иначе обидчицы скажут — мол, не было ничего, только ругались. Правильно?

— Н-ну…

— У вас, на Благовещенской, доктор хороший живет. У него в доме и медицинский кабинет есть.

Софья Ильинична кивнула:

— Хороший доктор, только пьет часто.

— А кто у нас без греха? — развел я руками. — Прямо сейчас и идите к доктору, пусть он вас осмотрит. Скажете, что без акта никак нельзя.

Глава 18

Принцесса с Маркса

Российская бюрократия — великая вещь. Пристав Ухтомский сообщил, что нашелся-таки в учетных списках Никита Николаевич Мещеряков, тридцати четырех лет, отставной унтер-офицер.

Родинки, цвет волос и прочее не указано, но учетные списки — это не личное дело арестанта и не паспорт, куда записывают приметы. И цель путешествия тоже не вписана.

Останавливался подозреваемый на постоялом дворе при почтовой станции, запись датирована 1 августа. Стало быть, приехал он сюда не месяц назад, а пораньше. А выписался — 4 августа. На службу к генералу, со слов старого лакея, он устроился в конце августа — начале сентября. Любопытно, где же болтался остальное время?

Если включить воображение, можно пофантазировать, что Мещеряков четыре дня проводил разведку — выяснял, где пребывает генерал, потом уехал в Ивачево, чтобы продолжать свое наблюдение. Получается, что он какое-то время был близ генерала, но в контакт не входил? Ивачево — это не только название поместья, но деревня с почтовой станцией, а в паре верст от нее будет село Никольское, где имеется трактир, а в трактирах есть комнаты для приезжих.

Странно — почему станцию устроили не в селе, а в деревне?

Теоретически, Мещеряков мог вначале прибыть в Никольское, оценить обстановку, а потом пойти на сближение.

Яков сказал, что прежний камердинер уволился с месяц назад, заехал в Череповец за вещами, похвастался, что получил письмо о наследстве.

Стоп. Лакей говорил, что почту для генерала он получал сам, а потом отвозил ее в поместье. Но про письмо камердинеру старик не упоминал, а я отчего-то не спросил. Ничего, не смертельно. Мне все равно еще придется беседовать с лакеем, возможно, что не один раз. Мог ли Мещеряков устроить увольнение бывшего камердинера, чтобы занять его место? Если за деньги — несложно. А деньги и угрозы — еще проще.

Ох, ну до чего же все сложно! Устранять со своего пути прежнего слугу (ладно, что не убили), втираться в доверие, чтобы повесить отставного инженер-генерал-майора. Закручено-то как! Напоминает какой-нибудь детективный сериал. Убийство в Восточном экспрессе, блин. Попроще-то нельзя? Общеизвестно, что чем сложнее план, тем сложнее его исполнить. Выпадет какая-то деталь, пиши пропало. Но в данном случае, все удалось. Или это я сам накручиваю и закручиваю, а все было проще?

Топать пешком до почтовой станции — версты две, было в лом, поэтому нанял извозчика.

— Жди меня здесь, — приказал я извозчику, соскакивая с пролетки и оглядываясь по сторонам.

Почтовая станция — это не домик станционного смотрителя, где Самсон Вырин и живет, и принимает проезжих, а небольшой поселок: сама станция, вроде нашего автовокзала, четыре жилых дома, где обитает и начальник в чине коллежского регистратора (увы, потолок) с семьей, и те, кто обеспечивает жизнедеятельность — конюхи, сторожа, уборщики. А есть еще дом, где отдыхают ямщики, сарай, куда выгружают почту. Само-собой, что нужна конюшня, сараи для сена. А еще — постоялый двор и трактир. Бывает, что постоялый двор совмещен с трактиром, но у нас не так.

И то, что именуется постоялым двором, лучше называть гостиницей, пусть и это не по статусу. Гостиницей именуют то, что в черте города, аза чертой уже постоялый двор.

В два этажа, длинный, словно барак. По моим прикидкам, номеров на двадцать, если не больше. Когда я здесь был в последний раз, а случилось это в апреле, когда мы с Анькой нанимали карету до Питера, стоял тут довольно скромный постоялый двор. Помню, что был еще здоровенный штабель бревен, но я ему значения не придал. А тут, вишь, за лето новую гостиницу срубили. Обратно-то мы ехали напрямую, не останавливаясь, а что за окном кареты не посмотрели.

А у этого постоялого двора еще и вывеска есть. Что там над дверью?

«Принцесса с Маркса».

Та-ак… Уже сперли название нашей повести, да еще и с ошибкой. И шрифт написания мультипликационный. Он разве в эту эпоху уже есть? Не иначе, попаданец объявился.

— Здравия желаю-с, ваше высокоблагородие! Комнату-с желаете снять? — высунулся из дверей парень, судя по облику — кудревато-усатый, красная рубаха с кушаком, полосатые штаны, заправленные в сапоги — стиль аля-рюс, из прислуги. Кажется, коридорным именуют? Так ведь не горничный же. Постоянно забываю, что официант в ресторации, а в трактире половой.

— А почему Марс с ошибкой? — вместо ответа поинтересовался я.

— Так, художник-с, пока картины писал-с — трезвый был. А как до вывески дело дошло — напился, — пояснил коридорный.

Кажется, догадываюсь, что за художник. Но если не он — точно, что попаданец.

— Художнику не Прибылов фамилия? — поинтересовался я.

— Так точно-с, — подтвердил коридорный. — Он нам и вывеску сотворил-с, и картины-с.

— А что за картины? — заинтересовался я.

— А вы, ваше высокоблагородие-с дом обойдите-с, они с боков-с будут-с, — посоветовал парень.

— Сейчас обойду, — хмыкнул я, потом спросил: — Хозяин на месте?

— На месте-с, — кивнул коридорный.

— Пока я живописью стану любоваться, передай хозяину, что к нему следователь пришел. Фамилию мою знаешь?

— Да как не знать-с! Кто ж вас не знает-с?

— Вот и ладно, — кивнул я. — Да, а зачем вот это, через каждое слово — да-с, нет-с? Не надоело?

— Надоело-с, — вздохнул коридорный. — Но хозяин велел-с и посетителям-с нравится, привык-с.

С боку — это означает, с торца. Не поленившись (так любопытно же, что такое сотворил наш непризнанный гений?), прошел вдоль гостиницы и посмотрел на один бок.

Мать-честная! Почти два этажа занимал холст, на котором нечто, напоминающее ярко-красную змею на черном фоне, у которой вместо головы нарисован… золотой самовар. Вон — и краник на месте, и труба, и две ручки.

Это что, художник так змею видит? И что сия аллегория означает? Самовар из краника выдает кипяток, типа змеиный яд? Яд и противоядие?

Нет, не хватает у меня воображения, чтобы соотнести посуду, предназначенную для приготовления чая и змею. Символизм, однако.

А если нет никаких символов? А если это имеет отношение к Марсу?

Определенно, это не абстрактное изображение змеи, потому что с одной стороны изображено солнце, а с другой луна. Солнце фиолетовое, но это ладно, а вот луна отчего-то зеленая. Где-то я читал про зеленую луну, но где именно, уже и не помню.

Это что, мы так с Аней описали космический аппарат? Там же ясно было написано — ракета, с разделяющимися ступенями.

Что у нас со второго торца?

А там опять звездное небо, а на его фоне портрет девушки с распущенными волосами. Кажется, нечто подобное я видел в каком-то фантастическом фильме — командир корабля запросил диспетчера, на экран вывели картину звездного неба и девушки. Очень романтично.

Силен, живописец. Но мало того, что девушка очень красива, она мне показалась знакомой. Где-то я ее видел?

И где? В том мире? Нет, там таких девушке нет, точно помню. А если в этом?

Боже ты мой, так ведь я ее каждый день вижу. Это же моя Анька!

Ну Прибылов, ай да сукин сын! Где же он Аньку мог видеть? Краска высохла, но заметно, что свежая. Значит, изображение создали недавно.

— Иван Александрович, здравствуйте! — услышал я голос. Не иначе, сам хозяин выбежал.

— Здравствуйте, — обернулся я на голос.

Ага, дядька лет сорока, в поддевке. Ну, только у нас может быть такое сочетание — фантастическое название гостиницы (виноват, постоялого двора) и русские костюмы.

Кивнув на картину, сказал:

— Любуюсь.

— А уж как господа приезжие-то рассматривают да диву даются! — замахал руками хозяин. — Я, вначале-то думал — дурость, зачем мне какую-то девку, пусть и красивую, на стенку лепить? А Сашка — мол, не пожалеешь! Две недели висит, все время кареты останавливаются. И гостей полон двор. Тридцать нумеров — все заполнены! Но, ежели вам угодно — отыщу. Есть у меня специальный нумер для хороших гостей.

— Нумера мне пока не нужно, я к вам по делу, — усмехнулся я. Увидев побледневшего хозяина, утешил дядьку. — Не волнуйтесь, я не про вашу душу. Кое-что о постояльцах нужно уточнить.

— А это, Иван Александрович, всегда пожалуйста, — выдохнул хозяин с облегчением. Потом снова забеспокоился — Так и чего вам самому-то было идти?

— Так я подумал — если за вами городового прислать, или курьера, так и вам лишние хлопоты, и время лишнее уйдет, — хмыкнул я. — И что ваши постояльцы подумают?

— Вот тут да, это верно, — закивал хозяин.

Может, я бы и послал за хозяином городового, так нет никого. То есть, почти никого. Самому быстрее, к тому же, хозяина лучше расспрашивать в его домашних условиях. За ним никакого криминала нет, вспомнит больше, нежели в моем кабинете.

Я кивнул хозяину — пойдемте, мол, потом спросил:

— А почему постоялый двор — и принцесса Марса? — поинтересовался я.

— Так книжка, говорят, модная. Или повесть? Не знаю, сам-то я не читал, — пояснил хозяин. — Сынок у меня книжки да газеты читает. Он у меня умный, худого не посоветует. По хозяйству помогает. Он же уговорил — дескать, тятька, пора расширяться! Почтовых карет все больше и больше, приезжих много, а места нет. Куда годится, что десять нумеров? Подумал я — а ведь прав, сынок-то. У нас нынче каждый день по десять карет, которые по главному тракту, а сколько местных? В прошлом году бревен купил, в мае–июне отстроились, он опять — давай название дадим? Сначала пытался уговорить, чтобы я постоялый двор какой-то Буратиной обозвал. Мне-то бы посолиднее что-то, а он заладил — нужно по моде.

Правильный у дядьки сынок. Ишь, сказки наши читает. Еще хорошо, что сам хозяин их не читал, поэтому не станет спрашивать — не Чернавский ли автор?

Я изобразил на лице полное внимание, а хозяин продолжил:

— Я уж, даже, и согласился — нужно бы название, но какая там Буратина? И художника нет. А тут Санька Прибылов приехал. С монахами он повздорил, те его выгнали. Санька-то в старом постоялом дворе стену расписывал, а еще вывеску делал в гостинице «Москва». Может и видели?

Вывеску (уже свалившуюся) гостиницы «Москва» с Медным всадником я видел.

— В коридоре из-за картин не темно? — поинтересовался я. — Небось, приходится постояльцам светить?

— А у нас все равно сбоку окон нет — стена глухая и там, и тут, — пояснил хозяин. — С фасада по паре окон на коридор, хватает. А вечером все равно лампы зажигать.

Ясно. Если торцы глухие, чего месту пропадать?

— Сынок, значит, посоветовал? — уточнил я.

— Ага. Санька-то как пришел, сынок ему целый вечер объяснял. И про аппарат этот, и про девку со звездами.

— Не говорил, что за девушка? — поинтересовался я с напускным равнодушием.

— Спрашивали у Саньки, — вздохнул хозяин. — Сынок очень интересовался — где ж он такую красавицу-то нашел? Сказал бы… Сынок-то у меня молодой, холостой пока. Начитанный он, простую девку в жены не хочет.

— А что Прибылов?

— Сказал, что в Москве эту барышню видел, сам уже и не помнит, где именно. Не то на вокзале, из поезда выходила, не то в монастыре богомолицу увидал. Но то в Москве, — снова вздохнул хозяин. — Где же у нас-то таких красавиц найдешь?

Сказал бы, где эта красавица обитает, но не стану. Этак, узнает хозяйский сынок, свататься прибежит.

Нет, если что… я в том смысле, что если влюбится девчонка, то Анькиному счастью мешать не стану, но и торопить события тоже не буду. А Прибылов мог Аню как раз на перроне увидеть. Мы из вагона первого класса вышли, а он вместе с монахами шествовал. Глаз-алмаз у художника.

— Сам-то Прибылов где сейчас? — поинтересовался я.

— Да кто его знает? — пожал плечами хозяин. — Может пьянствует где, а может нанял кто. Он же, пока трезвый, то нарасхват. Я ему за работу хорошо заплатил — десять рублей дал. Даже ошибку простил. Сам-то бы не заметил, сынок увидел. Думали переделать, потом решили — мало кто знает, как правильно писать.

— Если увидите, скажите, что мне его картины понравились. И еще — если у художника эскизы остались, я бы купил, не поскупился.

— Передам, — кивнул хозяин, открывая передо мной дверь.

Мы прошли внутрь постоялого двора, прошли в чуланчик, где стоял стул и конторка. Как я понимаю — рабочий кабинет. Хозяин указал мне на стул, сам остался стоять.

— Вы уж простите, запамятовал ваше имя и отчество, — посмотрел я на хозяина, пытаясь выглядеть убедительно. Откуда бы мне вообще его знать?

— Иван Федорович, — представился хозяин без ужимок.

Ишь, снова тезка. Но Иванов в России, как Джонов в Англии, если не больше.

— Иван Федорович, меня очень интересует ваш постоялец по фамилии Мещеряков. Останавливался в августе. Помните такого?

— Помнить-то уже не особо и помню, сейчас посмотрю, — хмыкнул тезка, начиная копаться в журнале. Довольно быстро отыскав нужную страницу, зачитал вслух то, что я и так знал — анкетные данные, возраст.

— Сможете что-то о нем сказать? — поинтересовался я. — Что-то такое, запоминающееся?

— Так вроде и нет, — пожал плечами хозяин. — Спрашивал — есть ли в Череповце военные? Какие именно? Мол, вдруг кому-то камердинер понадобится? Он бы и взялся. Мол, в денщиках у генерала служил. А у нас один генерал, два полковника отставных. Вот и все. У всех уже камердинеры есть. Только…

Иван Федорович призадумался, потом сказал:

— Странный он какой-то для унтера. Руки белые, ухоженные, словно у барышни. Одежда простая, но чистенькая. А сапоги дорогие, за пятнадцать рублей, не меньше. Не по карману отставному унтеру. И походка какая-то не такая, как у простого унтера или нижнего чина.

Я поднялся со стула, положил левую руку на бедро, сделал пару шагов — сколько позволяла комнатка.

— Вот так?

— Так точно! — закивал хозяин. — Унтера и нижние чины обеими руками машут, а у этого, как влитая.

Значит, точно, офицер. Левая рука как влитая, привык саблю на ходу придерживать[1]. Правда, городовых тоже «вычисляли» по левой руке, но точно, не полицейский.

— Спасибо, — поблагодарил я. — А еще что-нибудь?

— Так вроде, больше и ничего, — снова пожал плечами хозяин.— Он с самого утра уходил, а приходил к вечеру. И он, и приятель его.

— И что за приятель? — насторожился я.

— Ну, может и не приятель. Слишком уж они разные. Но приехали вместе, разговаривали, утром вместе уходили. Мещеряков — тот хороший нумер снял, на одного. А этот в простом жил, в котором мужики останавливаются, на четверых. Говорит — зачем, мол, деньги тратить?

Иван Федорович опять заглянул в журнал и прочитал:

— Савельев Тихон Никодимович, мещанин из Санкт-Петербурга, пятидесяти лет. — Отвлекшись, почесал затылок и сказал. — Этот и на самом деле из простых. Одежда обычная — поддевка, как у меня, только не новая, под ней рубаха. Сапоги простые, дешевые. Такие и ремесленники носят, и мужики. Шляпа еще.

— А приметы? Рост какой? Цвет волос?

— Ростом вас ниже, борода седая, а вот взгляд у него нехороший. Посмотрит, словно уколоть хочет. Бывывали у меня сидельцы, у них взгляд похожий.

— Савельев в это же время жил, что и Мещеряков?

— Нет, Савельев у меня две недели жил. Мещеряков рассчитался, да и уехал. Спрашивал — куда, а он даже не соизволил ответить. А этот, мещанин, сказал, что работу в городе ищет. Странно, конечно. Зачем из Питера ехать работу искать? В столице-то ее куда проще найти. Если бы купец — еще ладно, так и то, из столицы к нам не поедут. Из Тихвина переезжают, из Устюжны. А тут, петербургский мещанин? Но не мое это дело. Вдруг он поссорился с кем-то, от жены прячется, да и решил уехать? Я спрашивал — а что он умеет? Может, и подскажу чего? Я ж многих купцов знаю, и тех, кто свою мастерскую держит. У нас и подручные нужны, и кузнецы там, и токари на завод. Новую пристань построили, два сухих дока, судов теперь больше, народ нужен. С ноября ремонты пойдут, работы прорва. А он только посмеивался. Дескать — тебе лучше не знать. Съехал он 14- го числа, августа. Сказал, что в городе будет жить, работу нашел. Только, наврал он.

— Почему наврал?

— Видел я их обоих — и Мещерякова, и Савельева. В карету садились, что в Петербург шла. Если работу нашел, зачем уезжать?

— В почтовую карету?

— В почтовую, — кивнул Иван Федорович. — Из Вологды, не наша. Из Вологды в Питер ежедневно по три кареты проходит. Иной раз и больше. Обратно тоже едут. Мне выгода прямая — останавливаются-то на ночь у меня. Надо и лошадок кормить, самим отдыхать, а утром в дорогу. Редко, если четырех или двуместные едут, все больше восьмиместные, а то и на шестнадцать мест. Ежели места свободные есть, любая карета возьмет. Но два или одно место всегда есть. Не всем же до Питера ехать, в Никольском выходят, или у нас. Ямщик свою денежку заработает. Он же поменьше возьмет, чем на станциях пассажиры заплатят.

— А когда уехали?

— Сейчас вспомню… — наморщил лоб хозяин. — В которую ночь генерал повесился? Так вот, наутро, после той ночи они и садились. Кажется, дня четыре назад?

[1] Знание почерпнуто из фильма «Служили два товарища». Так герой Ролана Быкова «вычислил» офицера.

Глава 19

Коррупция на почтовой станции

Кажется, от хозяина постоялого двора узнал все, что можно. Вышел с намерением еще разок осмотреть муралы (так, кажется, именуют этот тип живописи?), но услышал маты-перематы со стоянки извозчиков, где оставил свой «экипаж», поэтому пошел на крики.

Со стороны действо напоминало ссору таксистов из-за места. Двое извозчиков — мой и второй, незнакомый, стояли друг напротив друга и орали. Судя по сжатым кулакам, еще немного, и они перейдут к рукопашной. Завидев человека в форме чиновника, извозчики притихли и настороженно уставились на меня.

— Ну-с, и чего орем? — поинтересовался я, подходя ближе. — Кто разрешал материться в общественном месте? Сейчас как оформлю обоих за мелкое хулиганство — суток так, на пятнадцать — пойдете казенную солому в камере уминать, да штрафану рублей на десять каждого. И лошадей отправлю городской мусор вывозить.

Наказание за мелкое хулиганство пока не придумали, даже термин только-только входит в обиход (благодаря нашим с Анькой опусам), но прозвучало страшновато. Да и какая разница, за что начальник «оформит»? Особенно, если он обещает лошадей отправить мусор возить. А отдать свою кобылку в чужие руки страшнее, нежели каталажка.

— Что примолкли, соколики? — хмыкнул я.

— Так это, ваше высокоблагородие, он деньги с меня требует, ни за что, ни про что, — начал мой «водитель», а здешний его перебил:

— Не я требую, а его благородие требует…

Мужики опять начали орать друг на друга, пришлось рявкнуть:

— Молчать, сукины дети!

Извозчики враз затихли и с уважением уставились на меня. А я с грустью подумал, что совсем вышел из роличиновника-интеллигента, а «врубил» образ недалекого начальника. Попросту говоря — хамло. Увы, иной раз негромкий голос не услышат.

— Вначале ты излагай, — кивнул я «своему». — Без криков, без воплей и без мата. Иначе заставлю рот с мылом мыть.

— Так чего я-то сразу? Он матерится, а мне молчать?

— Короче, и по существу! — рыкнул я.

— Приехали мы, я кобылку свою привязал, а тут этот подходит, Гаврило. Грит — плати десять копеек. Я отвечаю — мол, седока привез, его и жду. А он мне — раз здесь стоишь, то без разницы. Я и спрашиваю — ты кто такой, чтобы тебе платить? Да еще не пять, как прежде, а десять копеек.

— А за что платить? — заинтересовался я.

Неужто здешняя «стоянка» платная? Да быть такого не может. Ладно, если бы была коновязь, к которой привязывают лошадей — типа, за «амортизацию» жерди, а тут, стоит себе пролетка и стоит. Места свободные есть, а то, что кобыла роняет «яблоки» — привычное дело. Их потом дворник в кучу сгребет, а предприимчивые черепане утащат на сад-огород. Или и у нас, как в Москве у выгодной гостиницы?

— Сбор полицейский, — сообщил «мой» извозчик. — Все время пятак был, а тут гривенник.

— Сбор полицейский? — с удивлением переспросил я. — А кто этот сбор учредил?

— Как это кто? Его благородие, унтер-офицер Яскунов, городовой наш, — ответил извозчик. — Ежели кто на почтовую станцию приезжает, ждет пассажира с почтовой кареты, чтобы в город везти, должен пятак за день платить. Мне седок двугривенник платит от города. Про пятак у меня возражений нет, а почему теперь десять? Я сюда седоков кажий день вожу, а то и не по одному разу, если по десять копеек, так за неделю — почти рубль набежит. У меня выручка за неделю десять рублев, а половина уходит. И в городскую казну, и в земскую надо платить. А семью мне на что кормить? И лошадка святым духом питаться не станет — ей и сено купи, и овес. А нынче еще и полицейский сбор увеличили? Куда такое годится?

— Десять, потому что его благородие так сказали, когда с господином исправником в Луковец уезжали, — веско заявил Гаврило. — Господин городовой мне поручил полицейский сбор собирать. Как вернется, то снова по пятаку собирать станет.

— А кто городового уполномочивал полицейский сбор собирать? — поинтересовался я.

— Кто упал и намачивал? — вытаращился Гаврила.

Неужели слово такое сложное? Придется перевести на доступный язык.

— Кто Яскунову приказал сбор с извозчиков собирать?

— Так ваше благородие…

— Высокоблагородие, — перебил я, кивая на петлицы. — До седых волос дожил (и всего-то одна седая прядка у мужика), а в чинах не научился разбираться? И отчего простого городового благородием величаешь?

— Виноват, — вытянулся по струнке Гаврила. — Но как велено — так я его и называю. А про полицейский сбор господин городовой сказал. Нешто я переспрашивать стану? Верно, сам господин пристав, а то и сам господин исправник приказали. Так ведь до пристава далеко, а до исправника высоко.

Никакого полицейского сбора нет, и быть не могло. Уездная полиция финансируется частично из госбюджета, (жалованье сотрудников, форменная одежда, оружие, канцелярские принадлежности), частично из городской казны — содержание помещений, дрова, освещение, а еще оплата услуг доктора Федышинского. Но доктор, он по отдельной статье расходов идет.

Данью, стало быть, городовой извозчиков обложил? Ну и ну. Еще один оборотень в погонах. Но вслух про то говорить не стану, чтобы поберечь честь мундира. Конечно, ведомства у нас разные, но…

— Ясно. Сделаешь так — как городовой Яскунов из Луковца вернется, передашь ему, чтобы в Окружной суд зашел, к следователю Чернавскому.

— Так, ваше высокоблагородие, чего к Чернавскому-то сразу? — захлопал глазами Гаврила. — Тот же его сразу в тюрьму посадит, а его благородие… городовой Яскунов, то есть, человекдушевный. Подумаешь, благородием себя велел называть. Зато при нем и драк меньше стало, и упряжи не режут, как раньше было.

— И что он такого сотворил, чтобы и драк меньше, и упряжи не резали?

— Он за порядком следит. Если кто чужой приезжает — навроде Ваньки какого-нить из деревни, сразу гонит. А прежде-то деревенские приезжали, табором становились, и цены сбивали. Я за двугривенник повезу, а Ванька за пятак согласится, да и рад будет. Правильно — у него и сено свое, и овес, а мне у них же и покупать приходится. Они без бляхи, да еще на навозной телеге приедут. Побили мы как-то деревенских, так на следующий день их сюда целая ватага примчалась. Верно — всю родню с собой привезли. Деревень-то у нас тут до лешего, едут и едут. Налетели, избили, упряжь порезали. У меня даже хомут испортили, пришлось новый покупать. А его… господин городовой живо порядок навел. При нем-то кто посмеет драку затеять? И пятак для сиволапых дороговато. Вон, теперь не стоят, а прямиком в город едут. А там — будет ли седок, нет ли, вилами на воде писано. Так что, ваше высокоблагородие, не сообщайте Чернавскому.

Мой извозчик зашелся в хохоте:

— Гаврило, ты дурак или сроду так? Не видишь, что это господин Чернавский и есть? Я-то тебе про своего седока талдычу, а ты ко мне с десятью копейками пристал (извозчик употребил иное слово, но я его опущу).Вот, влип ты Гаврила.

Любоваться удивлением Гаврилы мне не хотелось, поэтому я просто кивнул и прошел к пролетке:

— Поехали.

Первые несколько минут одолевали думы о коррупции на отдельно взятой почтовой станции. Ишь, а я-то думал, что тут у нас тишь, да гладь. Господа череповецкие полицейские — строгие и неподкупные, несут службу, защищают правопорядок. И вообще — идеал для подражания. Есть, конечно, некоторые исключения. Вон, оборотень-канцелярист, который помогал сестрице и ее мужу постояльцев грабить, есть еще Фрол Егорушкин — ходок по части женского полу.

Канцелярист наказан, а Егорушкин взялся за ум, тем более — кто всерьез посчитает хождение налево серьезным проступком? Только те, кто сам бы хотел сходить, но побаивается.

Так что, у наших городовых крылышки, а у кого их пока нет, спина чешется — прорастают. А тут, понимаете ли, ангел оказался демоном. Впрочем, до демона-то далековато.

Как правило, рыба гниет с головы. Читал в свое время, как некоторые исправники, а то и полицмейстеры, облагали данью своих приставов и надзирателей, а те, в свою очередь, перекладывали бремя на городовых. Естественно, отправляя «налог» начальству, подчиненные не забывали и себя.

У нас, слава богу, все иначе. В Абрютине, и в Ухтомском уверен на сто пудов. Дело-то не только в том, что я их считаю друзьями — мои друзья, по определению, не могут быть нечистыми на руку, а еще и в том, что если бы они брали взятки, покрывали мерзавцев, то за год моего пребывания в Череповце, я бы об этом узнал.

И что я стану делать с полученной информацией? Открыть дело по обвинению городового Яскунова во взяточничестве? Так ведь не докажу. Если дело дойдет до суда — ни один из извозчиков не признается, что давал пятачки в «полицейский сбор». И городовой, если он не совсем дурак, не признается, что он брал. Взяточника нужно брать на месте преступления, во время передачи взятки. Желательно, использовать меченые деньги. Промаркировать медный пятачок кислотой или поцарапать. И кого отправить в качестве «подсады»? А даже и отыщу такова, что дальше? Взятка на пять копеек. Должностное преступление, елки-палки.

Нет, даже и заморачиваться не стану. Пусть оборзевшим городовым занимается его собственное начальство. И кому первому сообщить о полученной информации? Сегодня и сразу приставу Ухтомскому? Или подождать до приезда Василия Яковлевича?

Пожалуй, сообщу-ка Ухтомскому, а тот пусть сам разбирается.

Вернувшись к себе, принялся сочинять запрос в департамент полиции. Дескать — прошу принять меры к розыску Мещерякова Никиты Николаевича (возраст, приметы) и Савельева Тихона Никодимовича (возраст и прочее), подозреваемых в совершении преступления, предусмотренного статьей 1454 Уложения о наказаниях Российской империи. И статья эта с отягчающими — предумышленное убийство, совершенное по сговору группой лиц.

Черновики составил, отнес в канцелярию — пусть Игорь Иванович озадачит своих переписчиков, вернулся обратно.

Искать, разумеется, петербургская полиция подозреваемых станет, но не особо напрягаясь. Как говорится — ни шатко, ни валко. На гвоздь мой запрос не насадят, уже хорошо. Появится в поле зрения тамошнего городового субъект, подходящий по фамилии -имени, а еще по приметам — задержат. Только, есть у меня сомнения, что паспорта, по которым убийцы генерала приезжали в Череповец, подлинные. Или — паспорта подлинные, но фамилии вымышленные.

Вернувшись домой, для начала проведал Маньку. Нет, не потому, что я по ней соскучился, просто хотелось проверить одно предположение.

Ага, так и есть. Рыжий Кузя, свернувшись клубочком, дрыхнет в кормушке, а Манька стоит напротив и даже не пытается выгнать оккупанта со своей собственной еды.

— М-е? — поинтересовалась коза. Топнув копытцем, мотнула бороденкой: — Ме!

В переводе с козлиного (или с козьего?) понял так: «Чего приперся? Иди отсюда и не буди ребенка!»

Скорее всего, это я додумываю, но с Манькой, как и с Анькой, лучше не связываться. Интересно только — а кто у нас мышей ловить станет, если рыжий постоянно дрыхнет?

А дома никого. А где ужин? А где моя старшая козлушка?

А от старшенькой на столе записка: «И. А. Ушла к Е. Г. Тебя ждут к 8 на ужин. А. И.»

Коротко и ясно. А сейчас еще только шесть. Авось, два часа как-нибудь и переживу.

Под запиской обнаружилось письмо от батюшки.

Письмо — это хорошо. Стало быть, Чернавский-старший окончательно простил сына, из-за которого государь устроил ему разнос.

Надеюсь, товарищ министра сможет мне что-то рассказать о покойном инженер-генерал-майоре? Ан, нет. Отец еще только-только получил мое письмо, в котором я представил краткий отчет о расследовании убийства Калиновского.

'Здравствуй, дорогой Иван.

Поздравляю тебя орденом Анны. Я очень горжусь тобой, но, право слово, я бы прекрасно обошелся без своей родительской гордости. Грех это. И снова прошу, чтобы ты не подставлял свою голову там, где это вовсе необязательно делать. Ваня, милый, дважды тебе удалось избежать серьезных последствий, однако, я очень боюсь, что третий раз может оказаться роковым.

Маменька твоя, как ты помнишь, дочь генерала, но и оначетыре раза переписывала свое письмо, чтобы оно не получилось слишком слезливым.

Впрочем, поступай как тебе угодно. Твоя жизнь принадлежит тебе, ты сам волен ею распоряжаться. Но если не желаешь думать о себе, подумай о нас.

Теперь о деле. Хотел тебя отругать за то, что ты пытаешься воспользоваться своими связями, чтобы помешать перезрелой девице отдать свои деньги какому-то мошеннику. Напоминаю, что законы Российской империи не препятствуют наследникам — если они не страдают душевным расстройством, самим распоряжаться обретенным капиталом. Вот, когда эта барышня поймет, что попала в лапы брачного афериста, напишет жалобу и представит ее тебе, как исправляющему некоторые обязанности прокурора, то ты, как следователь, обязан открыть дело о мошенничестве.

В данном случае нет никакой жалобы, а ты вновь занимаешься тем, чем не должен заниматься.

Замечу, что Зинаида Дмитриевна, о которой ты так печешься, является подругой г-жи Лентовской. У меня вопрос — а что сделал сам председатель суда, чтобы помочь подруге жены? В отличие от тебя, Николай Викентьевич, прекрасно осведомлен, что в данном случае использовать законные методы для спасения денег этой девицы нет, а пойти на нарушение закона он не сможет, хотя и мог бы решить вопрос в частном порядке, потому что у Лентовского имеются связи и в Сенате, и в моем министерстве.

А ты пытаешься воспользоваться служебным положением своего отца, что совершенно не делает тебе чести.

Единственное, что тебя извиняет, так это то, что сумма, которой располагает барышня, слишком крупная, чтобы за просто так отдать ее брачному аферисту, а еще то, что я сам был знаком с покойным отцом Зинаиды Дмитриевны, купцом первой гильдии Красильниковым — компаньоном г-на Милютина. А ты, кстати, не удосужился даже фамилию барышни указать! Хорошо, что я помню о том, что капиталы Красильникова отошли его вдове, а потом дочери Зинаиде. И капитала там не полмиллиона, а гораздо больше т. к. у Красильникова был еще большой пай, вложенный в железную дорогу. Поэтому, из уважения к памяти Дмитрия Степановича, приказал провести небольшое расследование.

Сообщаю, что г-н Синявский Игорь Модестович, 32 лет, холост, дворянин, отставной поручик, известен Сыскной полиции, как мошенник, специализирующийся на вдовушках, желающих обрести свое счастье. Попытка г-на Синявского познакомиться с жертвой через объявление в газете и заполучить деньги по переписке — нечто новое в его практике.

Как правило, знакомства он совершал на кладбище, куда приходили женщины, потерявшие своих мужей. Синявский сам выдавал себя за вдовца, даже показывал свежую могилу своей жены, на которой стоял простой крест. Таких могил на кладбищах полно. Ухаживал за женщинами, постепенно входил к ним в доверие, уверял, что был вынужден покинуть полк из-за того, что вызвал на дуэль сослуживца, защищая от сплетен имя своей жены, но его противник имел влиятельных родственников, дуэль не состоялась, жена умерла от горя и т.д.

Уверял, что у него осталась малолетняя дочь, находящаяся сейчас на лечении. Разумеется, для лечения девочки требовались средства и женщины давали ему деньги.

Метода бывшего поручика была такова — он брал взаймы десять, пятьдесят или по сто рублей (в зависимости от положения и богатства вдовы), возвращал их через два-три дня, а спустя неделю просил больше. И женщины отдавали ему столько, сколько у них имелось — двести рублей, пятьсот, а то и тысячу. Естественно, что после этого он исчезал и искал себе другую жертву.

На г-на Синявского поступило около десятка жалоб. Но, как водится, расписок женщины с него не брали, свидетелей нет, поэтому к суду он не привлекался. Единственный раз дело по аферисту дошло до суда, когда он сам выступал в качестве потерпевшего, потому что брат одной из обманутых женщин, узнав о том, что Игорь Модестович выманил у вдовой сестрицы пятьсот рублей, избил его. Мировой суд взыскал с брата штраф в размере пятидесяти рублей и двести рублей компенсации.

Вот, собственно говоря, все, что удалось выяснить. Не знаю, насколько это тебе поможет. На всякий случай, я приказал приставу 3-й линии Васильевского острова провести с Синявским превентивную беседу, чтобы аферисту объяснили, что попытавшись обмануть дочь купца-миллионщика, он преступает некую черту, за которой его могут ждать большие неприятности. Не знаю, подействуют ли эти угрозы или нет, посмотрим.

Еще хочу напомнить, что государь по-прежнему ждет от тебя обещанные рассказы о сыщике и он не слишком доволен твоей последней повестью «Вадим и его команда». Сказал — что начало слишком слюняво и приторно. Чувствуется влияние соавтора — вернее, соавторши. Держи Анну в узде и не давай ей слишком много воли, иначе ваши рассказы станут напоминать произведения г-жи Ган. Еще он выразил пожелание, что в твоей повести не объявится коза, потому что в последние два месяца мода на этих рогатых скотинок перешла все границы.

Засим, откланиваюсь. Еще раз очень прошу тебя беречь и себя, и свою дурную голову.

p.s.

Хотел еще сообщить, что дело по созданию при МВД женских медицинских курсов (Кажется, ты предлагал назвать их Высшим женским медицинским училищем?) не просто сдвинулось с места, а идет вовсю. Мне (не без помощи государя!) удалось договориться с военным министром, чтобы тот пока оставил за курсами старое здание, а мое ведомство покамест начнет искать другое помещение.

Профессор Бородин, несмотря на его некоторую рассеянность (дважды забывал время, которое мы с ним обговаривали для встречи и приходил то раньше, то позже!) свое дело знает. Он собирается начинать занятия с новыми курсистками не осенью следующего, 1885 года, а сразу же после Рождества. Причина проста — основные деньги за обучение вносит первый и второй курсы, сейчас этих курсов нет, а преподавателям нужно платить жалованье. Некоторые из них уже разбежались, теперь их следует вернуть и, чем раньше, тем лучше.

Как я полагаю, будут сложности с набором, потому что многие барышни, мечтавшие стать медичками, учатся на других курсах, но Бородин считает, что он все преодолеет.

Еще раз говорю — до свидания'.

Отложив письмо, вздохнул. Курсы — это хорошо. Профилактическая беседа с жуликом — тоже. Но хуже другое. Первый рассказ о Холмсе «Красным по белому» девчонки переписали, но он пока не отправлен. А про козу, отец мог бы и пораньше предупредить. Мы же позавчера внесли изменения в «Вадима». Ладно, что уж теперь? В конце концов, нужно угождать не только императору, но и прочим читателям. Кстати, а кто такая госпожа Ган?

Глава 20

Большие девочки

К дому Десятовых подошел без двадцати восемь. Рановато, но я, все-таки, не рядовой гость, приглашенный на ужин, почти член семьи, мне можно и раньше. Скинув шинель и фуражку на руки Дуняши, по привычке поискал глазами сменную обувь. Ну да, почти год живу здесь, а до сих пор не могу привыкнуть, что в этом мире не принято переобуваться, приходя в гости. Разве что — пойдут дожди, наступит время галош (да-да, именно так), вот их и станем оставлять в прихожей.

— Благодарствую, — поблагодарила меня горничная, аккуратно принимая серебряный двугривенник и пряча ее в кармашек передника. Она даже слегка присела, изображая книксен.

В свое время, получив выволочку от Анны Николаевны, усвоил, что нельзя горничным приносить те же сладости, что и хозяйкам дома, поэтому «одаряю» здешнюю прислугу монетками, что горничных вполне устраивает. Заметил, что девушки, которые открывали мне дверь и принимали верхнюю одежду, менялись. Не исключено, что так здесь заведено, но вполне возможно, что горняшки попросту установили очередь — которая сегодня получит денежку? Это для меня 20 копеек не деньги, а для прислуги — неплохая добавка к жалованью, если оно 5 рублей в месяц. Я захожу в дом Десятовых не каждый день, но минимум раза три в неделю. Этак, девушки на приданое скопят. Шучу. Но если хотя бы на новую юбку — тоже неплохо.

Поднявшись на второй этаж, где большая гостиная, спальни и кабинет покойного хозяина дома, остановился напротив комнаты Леночки, приподнял руку и приготовился постучать по косяку.

Из-за дверей раздавались оживленные девичьи голоса, причем, время от времени, то одна, то другая, пытались говорить не своим голосом, да еще и хихикали. Что это за секреты? Подслушивать нехорошо, разумеется, но жуть, как интересно.

Впрочем, не стану. И вовсе не из-за порядочности и деликатности, а по другой причине. Услышишь что-нибудь такое, что не хотелось бы слышать, сам будешь не рад.

И, только решил постучать, спугнуть подружек, как меня подхватили под локоток.

— Иван Александрович, добрый вечер! — поприветствовала меня хозяйка дома, увлекая вперед, в гостиную, к мягким полукреслам и диванам. По дороге небрежно бросила: — Пусть барышни доиграют, не стоит мешать.

Усевшись, я посмотрел на рояль, стоявший в гостиной, перевел взгляд на свою гитару, установленную в углу на специальной подставке. На чем это они играют? Какой еще музыкальный инструмент может быть у Леночки, тем более, что звуков музыки, доносившейся из-за двери, я не слышал.

— А на чем они доиграют? — поинтересовался я с неким недоумением, потом брякнул: — Ведь не в куклы же?

— А почему бы и нет? — пожала плечами Анна Николаевна, а потом с досадой хлопнула себя по губам: — Господи, ведь я обещала Леночке, что никому не скажу. Боится, что смеяться начнут.

— А кто начнет? — небрежно поинтересовался я. — Я сам — точно не начну.

— Анечка к Леночке приходила, шить училась. Стали они старых кукол обшивать — увлеклись.

Каюсь — невольно подавил улыбку, но не из-за того, что моя невеста играет в куклы, а то, что учительница играет с ученицей. Если на секунду «врубить» мой истинный возраст (должно бы уже тридцать два исполнится), а еще бывшего школьного учителя, то ничего криминального я не услышал. Знал, что некоторые старшеклассницы в моей школе иной раз поигрывают в куклы, что не мешает им бегать в ночные клубы и встречаться с парнями. А Леночка, моя невеста, по возрасту как раз соответствует девочке из 11 класса.

Да и здесь как-то слышал (не помню, от кого?), что чья-то молодая жена после свадьбы лазает на чердак, чтобы поиграть в куклы с золовкой — младшей сестрой мужа, а старик-свекор, вместо того, чтобы пресечь эту глупость, пристрожил всех домашних, включая жену и сына — дескать, играют девки, так нехай и дальше играют, коли домашней работе не в ущерб. Вот, робетенок родится, не до игрушек станет. Зато и польза, потому как молодая жена по мамке не ревит, по дому не грустит, а еще и с золовкой подружками станут, а работу, если она есть, потом вместе всю переделают.

Как по мне — мудрый человек этот свекор, потому что другой бы невестку за косы оттаскал.

А эти… Обе они козлушки. Что одна, что вторая. Анька, видите ли, после уроков к учительнице ходила, чтобы французским заниматься, а еще рассказы переписывать, а она в куклы играет! Дурят Ивана барышни. Одна жениха дурит, вторая названного братца.

Но в вину ставить не буду. Ане и так слишком рано довелось расстаться с детством, какие ей куклы, если на ней и дом, и огород? Еще и учиться умудрялась, и деньги зарабатывать. Не наигралась. Пусть доигрывает. А Леночка — та просто молодец, что поддержала подружку. А что мне не рассказали — стесняются. И так бывает.

— Могли бы меня позвать, — хмыкнул я. — Я бы тоже с ними поиграл.

— Шутник вы, Иван Александрович, — усмехнулась Анна Николаевна. — Где ж это видано, чтобы мужчины в куклы играли?

— А что такого? — сделал я удивленный вид. — Мужчины тоже играют. Вон, у меня приятель есть, офицер, а играет в солдатики. Иной раз к нему домой курсанты, то есть, юнкера приходят, так они такие баталии разыгрывают — Кутузову не снилось! По квартире пройти нельзя — тут вам Багратионовы флеши, там Шевардинский редут, наступишь на что-нибудь невзначай — расстреляют сразу.

Слегка покривил душой. Не мой он приятель, а друг отца — дядя Сережа, старший преподаватель военного института, подполковник. Кроме игры, он с курсантами еще выезжает на реконструкции наполеоновских войн.

К слову — я и сам в школьно-студенческие времена захаживал к нему поиграть в солдатики и пару раз съездил на Бородино и в Питер. Но после армии как-то охладел к этим делам, да и времени не оставалось. А реконструкции и игра в солдатики — дело серьезное.

Впрочем, есть у меня еще один знакомый по имени Славик, учился в параллельном классе (это как раз на Камчатке было), так тот девчонкам куклы обшивал. Парни над ним посмеивались, но не сильно, потому что он мог и в лобешник дать, а шитье кукольных нарядов привело к тому, что теперь у Славки собственное ателье, где заказы расписывают на два месяца вперед. Так, по крайней мере, говорится на его страничке вконтакте, на которую я случайно наткнулся.

— Ну, у мужчин свои игрушки, — засмеялась Анна Николаевна. — Женщин они в свои игры не допускают, но и мужчинам не стоит в женские игры лезть.

— Золотые слова, — согласился я, поглядывая на часы на стене — а ведь уже восемь. Меня ужином-то кормить собираются или нет?

— Ваня, я с тобой кое о чем поговорить собиралась… — начала Анна Николаевна, но тоже бросив взгляд на часы, спохватилась: — А ведь ужинать пора! Сейчас я этих барышень выгоню. Им дай волю…

— Вот-вот, — поддакнул я. — Дай барышням волю — станут в куклы играть, а я голодным буду сидеть. Безобразие.

— Ш-Ш! — приложила палец к губам тетушка. — Ваня, Иван Александрович, про кукол — молчок! Леночка на меня неделю станет дуться, не меньше.

— Секрет, — постучал я кулаком по груди, давая понять, что хранить чужие тайны умею, а еще едва удержался, чтобы не укусить ноготь большого пальца и не сказать — зуб даю! Тетушка точно бы такого жеста не поняла.

Да, как это я Аньку такому не научил? Ай-да, я.

— О чем поговорить хотите? В двух словах, — попросил я, надеясь, что не о чем-то страшном. Например — тетушка примется поучать, что целоваться с невестой на глазах у посторонних неприлично. Можно подумать, что я сам об этом не знаю? Мы уже Леной решили, что больше так делать не станем. Чего лишний раз носом тыкать?

Но Анна Николаевна заговорила совсем о другом.

— Я вашу Анечку собираюсь к себе забрать, — сообщила тетушка.

— В смысле — забрать? — не понял я.

— Жить она у нас станет, а какой еще смысл? Комнату у меня есть, а расходы барышня готова на себя взять. Да и какие на нее расходы? Обувать-одевать не нужно, обеды да ужины — ерунда, а горничной им с Леночкой и одной хватит.

Вот те раз! Женщины уже все за меня решили. Интересно, а почему сама Анна меня в известность не поставила? Дескать — прости, братишка, переезжаю в дом твоей невесты.

Наш начавшийся разговор прервало появление Дуняши.

— Анна Николаевна, а барышни уже за столом, вас ждут, — сообщила горничная. — Изволили спрашивать — а где дорогая тетушка?

Потом девушка хихикнула:

— Еще спрашивают, а где Иван Александрович собак гоняет?

Вот это точно, не Леночкин вопрос. Такое только Анька могла спросить. Надо сделать выговор гимназистке, чтобы формулировала вопросы более вежливо. Ишь, где Иван Александрович собак гоняет! И откуда такое берется?

Сказать по правде, от слов тетушки, что она собирается забрать к себе Аню, а еще то, что девчонка не против, я малость ошизел. Или офигел. Нет, если изъяснять стилем 19 столетия, то пришел в недоумение. Поэтому, ужинал в неких смятенных чувствах, пока не понял, что ем гречку с говядиной. Гречневую кашу с мясом я очень люблю, а тут еще и соус. Или это следует называть грибной подливой? Вкусно! Вообще-то, я все люблю, если вкусно. А вкусно можно приготовить даже перловку.

Наевшись, осознал, что созрел для серьезного разговора. Посмотрел на тетушку, давая понять, что готов. Впрочем, интуиция мне подсказывала, что Анна Николаевна права и у меня в сущности, аргументов против не было.

Но та распорядилась, чтобы подавали чай. Когда горничные накрыли чайный стол, разлили по чашкам и ушли, хозяйка начала разговор. Правда, зашла с другой стороны.

— Иван, я для тебя хорошую кухарку нашла, — сообщила Анна Николаевна. — Женщина немолодая, опытная.

Т-ак. Я перевел взгляд на Аню. А та сидела с задумчивым видом, ковыряясь в гречке. Если не вскинулась, не принялась возмущаться, значит, я прав и разговор с ней уже был. И моя сестренка, формально считающаяся прислугой (или прислуга, которую я считаю сестренкой) согласилась. А ведь я ей не один раз предлагал — Анечка, давай прислугу наймем! А она — нет, Ванечка, я сама.

Мартышка. Или, как это нередко бывает — своих не слушает, зато чужим верят.

— Опытная, это хорошо, — кивнул я. — Но мне нужно, чтобы она еще и печь топила, и полы мыла, и мундир мой иной раз стирала, и гладила. Да, еще и баня.

Вроде, у меня больше и дел-то нет. Белье мы прачке отдаем.

— Она сумеет, — коротко сказала Анна Николаевна. — Заплатишь ей не пять рублей, как кухарке, а шесть, вот и все.

— Если женщина толковая, так я и шесть заплачу, и семь.

— Семь — это слишком, а шесть в самый раз будет, — отрезала тетушка и пояснила. — Если ты станешь ей семь рублей жалованья платить, то остальная прислуга повышения потребует.

Мы с Анькой переглянулись, а девчонка вздернула нос. Она-то у меня целых семь рублей получала, а ведь девчонка — ни опыта, ни навыков. Помню, как она мой парадный мундир сожгла.

— А справится? — с сомнением спросил я. — И завтраки с обедами готовить, и полы мыть? Ежели, немолодая?

— Ваня, так немолодая, но не древняя же старуха, — заулыбалась тетушка. — Татьяне лет пятьдесят, может, чуть больше. Ежели она тебя устроит, то потом вы с Леной ее и в Петербург заберете. Ты же говорил, что с женой своим домом станете жить, а не у батюшки с матушкой.

Мы с Леночкой переглянулись, закивали. Ну да, разговор был, а еще говорили, что хорошую кухарку и в Петербурге-то трудно найти, а уж в Череповце-то тем более.

— Ваня, так у тебя и делать-то ничего не надо, — вмешалась Аня. — В доме ты никогда не пачкаешь, а завтраки да обеды сготовить — ерунда.

За меня, значит, опять все решили. Так и ладно. Я человек бесхарактерный и бесхребетный, пусть хозяйственные вопросы решают умные люди.

— А что за кухарка? — поинтересовался я. — И опытная, да еще и в столицу готовая ехать? Я, когда в прошлую зиму себе кухарку искал, все пески взрыл — нету. Опытных и взрослых днем с огнем не сыщешь, пришлось…

Хотел сказать — пришлось мелкую взять, на свою голову, но промолчал. Выразительно посмотрел на Аньку, а та, слегка ухмыльнувшись, украдкой оглянулась на тетушку и быстренько показала мне язык.

Я, между прочем, сдержался и не ответил. Сам собой горжусь.

Анна Николаевна сделала вид, что ничего не заметила, пояснила:

— Татьяна у Петраковых жила еще до Реформы. Она же из крепостных, из дворни барской. В кухарках лет двадцать, может и больше, а до этого еще кем-то служила.Да и какая разница? Сам должен знать, что Петраковы в столицу уехали, а дом и имение покойному генералу продали. С генералом, когда о продаже договаривались, уговорились, что он прежних слуг из дома не выгонит, себе возьмет. Парочку-то с собой взяли, а куда их всех-то везти? У брата моего — отца Леночкина, прежняя прислуга осталась, которую из имения перевезли, как Бравлины в Белозерске осели. Но у родителей наших имение маленькое, всей дворни было человек пять. Двое с господами остались, остальные на землю ушли. А Татьяна боится — купят новые хозяева дом и имение, выгонят ее. И куда она на старости лет?

Все время забываю, что родители невесты — землевладельцы и бывшие крепостники. Да и мои родители тоже, еще покруче, раз у них три имения. Как хорошо, что я родился после отмены крепостного права, значит, меня к помещикам-крепостникам отнести нельзя.

Татьяна, кухарка покойного генерала. Интересно.

— Так ведь кухарка в Ивачеве должна быть? — удивился я. А еще порадовался. Вот, в Ивачево не понадобится ехать, чтобы кухарку допрашивать. А по Мещерякову с его подельником я тамошнему уряднику запрос отправлю — пусть проверяет тамошний постоялый двор — не засветились ли там подозреваемые.

— А что ей там одной делать? — отозвалась тетушка. — Узнала, что барин помер — сам ли повесился, повесили ли — это ты, господин следователь, выяснишь, а куда кухарке деваться? Дом барский большой, денег у нее нет. Если какие-то сбережения и есть, так они здесь, в городе. Опять-таки, если какие-то припасы имеются, на сколько их хватит? Протянет сколько-то, а что потом? Так и страшно, одной-то. А в Череповце хотя бы и крыша, и знакомые есть. Если не кухаркой, так хоть в прачки, а то еще кем-нибудь да возьмут. А что в деревне? Кому там прислуга нужна? К нашей кухарке пришла, спрашивала — не нужна ли прислуга кому, я о тебе и вспомнила.

— Я почему-то думал, что кухарка у генерала молодая, — раздумчиво хмыкнул я. — Старик Яков, который и за дворецкого, и за лакея, ее Танькой звал.

— А как бы он еще кухарку стал называть? — усмехнулась тетушка. — Якову за шестьдесят, может и больше, ему бабы, которым пятьдесят, девчонками кажутся.

— Пусть Татьяна ко мне приходит, в Окружной суд, — решил я.

— А зачем в суд? — удивилась тетушка. — Кто же прислугу в суде нанимает? Да она испугается, и прийти побоится.

Точно, что-то я недодумал. Прислугу следует дома принимать, а допрашивать ее можно в процессе. Как знать — не исключено, что она и интересного-то ничего не скажет? Побеседую вначале.

— Тетя Таня завтра придет, — вмешалась в разговор Анька. — Я сама с ней сначала поговорю, все объясню, а потом уже ты подойдешь. Замок врезной вставим — батька придет…

— Аня, не батька, а батюшка, — перебила подругу Лена. — Или, на крайний случай — папá.

— Папá, так папá, — обреченно вздохнула Аня. — Кухарке ты ключ дашь, чтобы она по утрам тебя не будила, как печку топить примется.

— Ты ее драники научишь печь? — хмуро поинтересовался я.

— И драники печь научу, и всему остальному, — пообещала Анна. Прищурив глаза, сказала: — Но ты не думай, я тебя без догляда не оставлю.

— Мы не оставим, — мягко уточнила Лена.

— Еще я стану приходить к тебе Маньку кормить, — сказала гимназистка и, ехидно добавила: — Не могу же я свою Маньку постороннему человеку доверить?

Глава 21

Сын своей матери

Анька усвистала на учебу, зато с утра явились мужики в количестве трех человек во главе с Игнатом Сизневым. Еще вместе с ними прибыла лошадка с телегой, груженной досками. Причем, не горбыль, а обрезная доска! Ишь, раздухарилась Анька. Для Маньки и горбыль бы сошел.

С Игнатом Сизневым мы виделись, пусть и нечасто. Так, пересекались пару раз, кивали друг дружке, вот и все. Я у него дома бывал, но давно, когда расследовали убийство конокрада, а он ко мне в гости не заходил. Так я его и не приглашал. Наверное, стоило посидеть да поговорить с Игнатом о настоящем и будущем его дочери, а я так и не собрался. Или, попросту говоря, не счел нужным. Есть у меня привычка засовывать голову в песок, словно страус и ждать, пока все само собой не образуется. Аня свои вопросы с отцом решила, так и ладно. Мне-то зачем влезать? И по прислуге так бы и ждал, что само-собой образуется. А ведь и образовалось.

Переезжать к Десятовым-Бравлиным моя барышня-крестьянка решила после того, как примет на службу кухарку и введет ее в курс дел. Да-да, именно она примет, посмотрит, можно ли доверить Ваню чужому человеку. А Ванечке, который вообще-то хозяин, в таких делах доверять нельзя.

Что любопытно, так это то, что инициатором переезда стала моя невеста, а не ее тетушка, как я предполагал. Это мне Анька сказала, пока домой шли. Лена, дескать решила, что так оно лучше. И Ваня накормленный, а у самой Ани останется больше времени на учебу, и на все прочее.

Разумеется, без Аньки мне скучно станет, но, если раскинуть мозгами, так и на самом деле лучше. А женщины, коли они все решили, всегда правы.

— Игнат… Петрович, доброе утро, — протянул я руку Анькиному отцу, вспоминая его отчество. Ладно, что вспомнил.

Может, и не в чину коллежскому асессору с управляющим склада, да еще и крестьянином, за руку здороваться, но это Анькин отец.

Коли пожал руку одному, придется пожимать и всем остальным. Мужики это оценили, прониклись, закряхтели, но старались руку большого начальника не пережимать. А рожи, физиономии, то есть, самые, что ни на есть, бандитские. Хм, а ведь я эти рожи помню. А повспоминаю, так и имена с фамилиями в памяти воскрешу: Федор Сизнев, Иван Терехин, Гаврила Паромонов — все они моей названной сестричке какими-то родственниками доводятся и они же у меня в деле об убийстве проходили. Ведь убивали, паразиты, а я тут с ними ручкаюсь. Впрочем, если суд присяжных признал мужиков невиновными, то чего я парюсь? Вот, так всегда. Мучаешься, доказательства ищешь, а преступника раз, и выпускают на волю. А самое странное, что о покойном конокраде я не переживаю. Знал, на что шел, и знал, что бывает за конокрадство.

— Конокрад-то, не ее ли хотел украсть? — поинтересовался я, кивая на телегу с лошадкой.

— Не, он другую кобылу хотел украсть, да ту уже продали, мерина вместо нее купили, — ответил один из бандитов.

— Ясно, — кивнул я, поворачиваясь к Игнату Сизневу. — На работу отрядили, Игнат Петрович?

— Велено мне замок врезать, а мужики пока сарайку утеплят, — усмехнулся Игнат в густые усы. — Сказано — оне лично придут, и проверят. А если что не так, переделывать заставят.

— Эта заставит, — улыбнулся я, а мужики дружно засмеялись.

Не сомневаюсь, что земляки прекрасно знают, что с Анькой лучше не шутить. Конечно, знакомство со мной и учеба в гимназии оказывают на деревенскую девчонку благотворное влияние, но она может и разбушеваться.

— Игнат Петрович, каков объем работы? — поинтересовался я. Увидев недоумение в глазах Анькиного отца, поспешно уточнил: — За сколько времени уложитесь? И сколько я должен буду?

— Так чего тут делать-то? — хмыкнул Игнат. — Я замок за двадцать минут врежу, потом братовьям помогать стану. Вчетвером, так за час или два точно все сделаем. Обшить, да полы настелить, чтоб скотина вымя не заморозила. Мне же еще на склад надо, железо должны привезти. И по деньгам, Иван Александрович, тоже не волнуйтесь, сам рассчитаюсь. Замок дорогой, но его уже Нюшка купила.

Ладно, пусть Анька сама со своими земляками разбирается.

Мужики принялись разгружать телегу, а из сарайки подала голос Манька.

— Ишь, орет дурища, — покачал головой Игнат. — Сказала бы Нюшке спасибо, что на мясо не отправили. Только, мясо-то старое у нее, никто не купит.

— Ме-ее! — отозвалась коза.

— Это она мой голос услышала, заволновалась, — засмеялся Игнат. Посмотрев на меня, пожал плечами. — И что тут девке скажешь? Уперлась — не отдам козлуху на мясо, пусть живет. Смех, да и только. Где ж это видано, чтобы старую козу содержать, словно инвалида какого?

— Так уж чего теперь, — хмыкнул я. — Анна решила, значит, так тому и быть.

Игнат открыл дверь сарайки и почти дружелюбно сказал:

— Иди, рогатая, побегай по двору, пока мы твои хоромины утепляем.

Потом неожиданно воскликнул:

— Мать честная!

— А что там такое? — заинтересовался я. Кузьку углядел?

А в сарайке нашелся не только Кузьма, по своему обыкновению сидевший на Манькином сене, но еще и две мышки, лежавшие прямо на входе. Судя по тому, что тушки расплющены, ловил их не Кузька.

— Ни разу не видел, чтобы козы мышей ловили, — раздумчиво произнес кто-то из мужиков.

Ну да, ну да. У меня в доме все не так, как у нормальных людей. Прислуга в гимназию ходит, хозяин воду таскает. Так почему бы козе не научиться мышей ловить? Заодно показала котенку мастер-класс.

— Коза-то Нюшкина, — хохотнул хозяин лошади. — А у нашей Нюшки не забалуешь!

Мужики снова захохотали, посматривая на меня с сочувствием.

— Языком не чешите, доски таскайте, — приказал Игнат родичам. Вроде, и негромко сказал, но те тут же кинулись к телеге.

Что-то знакомое проскользнуло в интонациях, слышал нечто такое. Не то Игнат от Аньки поднахватался, не то она от него. Пусть они и не кровные родственники, но влияние-то друг на друга оказывают. А Игнат давно складом управляет, значит, командовать умеет.

— Игнат Петрович, если вам хозяин не нужен, я на службу пошел, — сообщил я. — Вы тут без меня руководите.

Был бы здесь другой народ, остался бы присмотреть — как и что. А этим бандитам верю. Убить — так убьют, но чужого ни за что не возьмут. Считай, родственники.

— Иван Александрович, подождите немного, — попросил Игнат. Слегка замешкавшись, сказала: — Просьба у меня к вам огромная.

— Все, что в моих силах, все сделаю, — отозвался я, донельзя заинтригованный.

— Хочу попросить, чтобы вы крестным отцом для ребеночка моего стали, — смущенно попросил Игнат. — Понимаю, что вы человек благородный, дворянин, да еще и кавалер. Галина говорит — надо попроще кого, из крестьян, а я вас хочу.

— Игнат Петрович, при чем здесь благородство? — удивился я. — Да я за честь должен считать, что меня в восприемники зовут.

Неожиданно, надо сказать. И что это вдруг? Наталья Никифоровна попросила, чтобы я стал крестным отцом, а теперь и Анькин отец. Откровенно-то говоря, немного и возгордился. В тоже время, это лишние хлопоты. Крестному отцу положено наставлять крестников на путь истинный и все прочее. Как их там наставляют-то? Кто бы мне разъяснил. Хотя… Мой собственный крестный — сослуживец отца, так я его всего один раз в жизни и видел. Какие там наставления?

— А крестную мать, наверное, ваша супруга выберет? — спросил я.

— Так она уже выбрала. Крестной матерью наша Нюшка станет. Галина считает — лучше Нюшки нам божатку не сыскать. Петька, ейный сынок, меня уже батькой называет, а Нюшку — только Анечкой зовет, уважает.

— Правильный выбор, — кивнул я, порадовавшись, что гора упала с собственных плеч. Ежели крестной матерью станет Анька, уж она-то и направит своего крестника туда, куда надо. Потом забеспокоился: — А ей можно крестной матерью для собственного брата быть? И не маловата ли еще?

Может, Леночку предложить? Ай, блин, чего это я? Если мы с невестой крестными одного младенца станем, нас же не обвенчают!

— Батюшка говорит — не возбраняется, — ответил Игнат. — А то, что возрастом не вышло — тоже не страшно. Главное, что ума Нюшке бог дал, а это самое главное.

Я кивнул, одновременно и соглашаясь, и, давая понять, что мне все-таки пора, а Игнат уже в спину выкрикнул:

— Иван Александрович, я ключи потом под порожек суну, не забудьте.

— Петр Прокофьевич, опоздал я нынче, дела… — виновато сообщил я служителю, стоявшему у входа, словно обязан был отчитываться перед обслуживающим персоналом.

— Не особо и опоздали, Иван Александрович, всего-то на десять минут, — невозмутимо отозвался старый солдат. — Так и то, вы раньше других пришли.

— Как так? — удивился я.

— Так Его Превосходительства нет, а при его высокородии господине Остолопове, раньше десяти часов никто не придет, потому что сам товарищ председателя только на заседание явится, а оно на одиннадцать назначено.

Ясно. Кот из дома, мыши в пляс.

— Надеюсь, жалобщиков нынче нет? — поинтересовался я, опасаясь, что опять принесло какую-нибудь «швею-мотористку», пожелавшую наказать жену любовника за побои, а главное — за порванную блузку. Еще любопытно — как она там к Федышинскому сходила? Не явится ли господин эскулап меня убивать?

— Вон, Пашка Михайлов на той стороне околачивается, — кивнул служитель в сторону Крестовской площади, возле которой маячила фигура здоровенного мужика. — Уж не к вам ли?

Пашка Михайлов? А что за птица? А, так это муж утопленной Екатерины, а заодно и сын ее убийцы. Скорее всего, он и на самом деле ко мне, а иначе чего бы здесь ошиваться?

— Не в разведчиках ли служили, Петр Прокофьевич? — поинтересовался я у служителя, на что тот загадочно улыбнулся и туманно ответил:

— Так всяко бывало. И с пластунами как-то пришлось два месяца послужить. Не то, чтобы вместе, но рядышком.

— Петр Прокофьевич, вам бы воспоминания написать, — посоветовал я. Вздохнул. — Жаль, у меня времени свободного нет, сам бы за вами записывал.

— Нешто, — отмахнулся служитель. — А я и грамоте-то плохо обучен, а вам записывать — лишь время тратить. Таких как я, словно зерна в мешке, бумаги не напасешься.

— Ну, вам виднее, — не стал я спорить, хотя, по большому-то счету, стоило не о приключениях Шерлока Холмса плагиатить, а взять, да и записать историю жизни простого солдата. А может еще и напишу, как знать?

— Кликнуть Пашку-то? — спросил служитель.

А чего его кликать? Ему надо, сам и придет. Хотя…

— Петр Прокофьевич, а позовите, — решил я. — Сразу узнаем — что ему надо? Если заорет — мол, за что следователь мать посадил? в драку кинется, так вы за меня заступитесь.

— Шутник вы, ваше высокоблагородие, — усмехнулся ветеран. — Кто же с вами в драку решится лезть? Да и Пашка, парень хороший, я его сызмальства знаю.

В Череповце все и всех знают. Привык.

— Пашка! Поди сюды! — крикнул ветеран, да так зычно, что с меня чуть фуражка не слетела, а вороны, деловито копошившиеся неподалеку от нас, взлетели без разбега, как истребители палубной авиации, а теперь сердито каркали.

Михайлов, заслышав окрик, повернулся и подошел к нам.

А парень-то и на самом деле здоровый — ражий, да еще и рыжий. Жаль, что Илья Ефимович уже написал своих «Бурлаков».

— Паш, ты господина следователя хотел увидеть? — поинтересовался Петр Прокофьевич. — Или так просто тут прохлаждаешься? Если потолковать — так вот он, его высокоблагородие, господин следователь. А нет, лучше домой ступай, не отсвечивай. Или в трактир зайди, лафитничек пропусти, но не больше.

— Не, дядя Петя, я с господином следователем потолковать хотел, — сообщил Павел. Посмотрев на меня, робко спросил: — Можно, потолковать-то?

В принципе, толковать с сыном убийцы мне не о чем. Если бы во время расследования он был в городе, я бы его допросил, как свидетеля. Но коли он, со своей бурлацкой артелью где-то по Волге, или Шексне бродил, так и спроса нет[1]. На заседание суда парня обязательно вызовут, а что еще?

Впрочем, раз человек пришел, с кулаками на меня не бросается, поговорить с ним можно. К тому же — парню сейчас очень тяжело. В одночасье узнать, что потерял жену, а мать оказалась убийцей — совсем плохо.

— Пойдем ко мне, — кивнул я на дверь.

В кабинете я усадил парня на стул, уселся рядом и спросил:

— О жене с матерью кто тебе рассказал?

— Так мне весточка еще в дороге пришла, когда в Вытегре стояли, — хмуро ответил Павел. — Я бы сразу вернулся, так куда? Артель-то не бросишь. Я ж за коренника нынче, а нас двое, коренников-то, хотя трое должно быть. Батя приболел, не может лямку тянуть. Дождался, когда баржу на буксир не взяли, тогда и вернулся. А тут соседи, потом я к господину приставу сходил, он все и рассказал. Ну, к мамке, в тюрьму сходил, сорочку чистую да хлеба с медом носил, она все и рассказала. Прощения просит.

— И что скажешь?

— Так что говорить-то? — вздохнул парень. — Поперву-то серчал — как же так, родная мать мою Катьку утопила? И в тюрьму идти не хотел, на свидание. К батюшке на исповедь пошел, а он мне — жену не вернуть, а мать, она мать и есть. И не судья ты ей. И матери, ей сейчас самой тяжело, но хужее будет, ежели сын от нее отвернется. Сходил, послушал, но легче-то все равно не стало. Я ведь и мамку любил, и жену любил. Как жить-то теперь?

Павел замолчал, а я мысленно похвалили того батюшку, который беседовал с сыном убийцы.

— Вот, скажите мне, господин следователь, а надо было мамку в тюрьму сажать? Утонула Катька, утопили ее, какая разница? Катьки-то уже нет, а теперь, почитай, что и мамки у меня нет.

— А сам-то ты, как считаешь? — ответил я вопросом на вопрос. Потом, не дожидаясь ответа, сказал: — Павел, могло бы и так случиться, что жену твою посчитали бы утопленницей. Ты бы вернулся, матушка твоя — Ангелина Никодимовна поохала бы — мол, не уберегла. Могло бы такое быть?

— Наверное, — пожал Павел плечами, а я подумал — не наверное, а точно, так бы оно и было. Утонула баба, бывает. Может, и не стоило мне в тот раз чрезмерную въедливость проявлять? Не дал бы задание Федышинскому сделать вскрытие, осмотреть желудок, положил бы дело в архив, как самоубийство.

— Как сам-то считаешь — открылось бы все потом?

— Может и открылось бы, а может и нет. Не открылось бы, жил бы я с матерью. А открылось бы…

Павел махнул рукой, давая понять, что неизвестно, как бы оно все было. Но все-таки, заметно, что мать Пашке жалко.

— Павел Михайлович, — заговорил я официальным тоном, — не стану я вам читать мораль — мол, ваша мать совершила преступление и должна быть наказана. Вы человек неглупый, сами знаете. Но я вам так скажу — то, что Ангелина Никаноровна утопила вашу супругу, все равно бы открылось. Скорее всего ваша матушка кому-нибудь бы да рассказала. Либо отцу вашему, либо вам.

А вот это далеко не факт. Если Ангелина не последняя дура — а она не дура, помалкивала бы до самого смертного одра. Если только бы на исповеди не открылась. Будем исходить из того, что священник тайну исповеди соблюдет — к исправнику не побежит, но правящему архиерею он обязан доложить. А еще — убедить преступника (преступницу) сделать явку с повинной.

— Я бы Павел, вам сейчас иное посоветовал, — сказал я, а когда Михайлов поднял голову и посмотрел на меня с некоторой надеждой, предложил: — Вам бы сейчас зайти в нашу канцелярию, взять список присяжных поверенных, которые при Санкт-Петербургской судебной палате служат и выбрать для своей матери защитника. Наша канцелярия запрос направит, потом сообщит — сколько вы поверенному заплатить готовы.

— Мамка мою жену убила, а мне ей защитника искать? — криво усмехнулся Павел.

— А кто ей защитника искать станет? Соседи, эти точно не станут. Только вы, да отец ваш. Еще лучше — если сами в Санкт-Петербург съездите. Адрес в канцелярии есть. Конечно, на заседании суда вашей матушке защитника предоставят, но кто это будет — неизвестно. Может, такой поверенный попадется, который сам подзащитную на каторжные работы отправит, без прокурора. А вы потом локти себе кусать станете. Дескать — мог бы мамке помочь, а не захотел. Кареты почтовые до Петербурга ходят, доедете, там с народом потолкуете. А заодно и сами встряхнетесь.

[1] Сегодня следователь бы в обязательном порядке отыскал и допросил мужа убитой.

Глава 22

Соленая наука

Новая кухарка не вписывалась в привычные каноны. Вместо того, чтобы быть полной (даже толстой) теткой, острой на язычок, не боящейся вступить в спор с хозяином (это я не только по фильмам сужу, но и по Матрене, кухарке родителей, единственной из прислуги, кто отказался откатывать отпечатки пальцев), Татьяна оказалась маленькой и худенькой, а еще — испуганной и плаксивой. Когда попытался разговорить ее о прежнем барине, да о его камердинере, у нее только губы затряслись и потекли слезы. Решил, что допрошу попозже, под настроение.

А сейчас, когда я сделал замечание по поводу щей, ушла на кухню рыдать.

— Уволю, на хрен, — пообещал я в сердцах.

— Вань, чего ты сразу — уволю, да уволю? — возмутилась Анька. — Пахнет-то как хорошо! Чего не нравится? Сам же говорил — новичков поперву хвалить надо, чтобы им настроение улучшить, а ты рычишь.

Ага, хвалить.

Барышня прибежала из гимназии, чтобы проверить — сварены ли щи, и все ли в порядке? Сегодня для кухарки был ответственный день — первый обед для молодого хозяина. Как же здесь без контроля качества со стороны сестрицы?

— А ты сама попробуй, — посоветовал я, протягивая Аньке свою ложку. Не гигиенично, конечно, но не отравится.

— Меня у Десятовых к обеду ждут. Попробую — перебью аппетит, — попыталась отмазаться девчонка, начиная смотреть на мою тарелку с подозрением.

— От одной ложечки не перебьешь, — хмыкнул я.

Анька махнула рукой, зачерпнула полную ложку и засунула в рот.

Физиономия у девчонки перекосилась, глазенки выпучились, но она сделала героическое усилие, чтобы не выплюнуть.

— Бе-е…. — только и сказала гимназистка. Проморгавшись, добавила: — Ни хрена себе! Она что, полную солонку в кастрюлю бухнула? Ну, тетка Таня!

— Вот-вот, и я про то. Пахнет вкусно, а попробуешь — голимая соль. Такие щи испортила!

Вот это и обидно. Я прихожу голодный, радуюсь вкусному запаху, а тут облом.

У меня сегодня и так выдался плохой день. Собирался немного поработать над «Собакой из Баскервиля». У меня опять-таки получается вольный пересказ фильма, но это тот случай, когда фильм интереснее первоисточника. Он не такой мрачный, а знаменитая фраза «Овсянка, сэр!», из фильма, а не из книжки. Да без овсянки никакой собаки не получится.

Надо было продумать один важный момент, на который обращали внимание «заклепочники». Во-первых, нельзя смазывать морду собаки фосфором, потому что он ядовит. Во-вторых, собачники дружно говорят, что если вымазать собаку краской, то первое, что она сделает, так это слижет излишества со своей шерсти.

Впрочем, все это ерунда. На крайняк, сойдет и «светящаяся краска», а какая именно — пусть читатели сами додумывают. Самое сложное, что я никак не мог придумать — что бы такого «прогрессорского» привнести в повесть? Мокроступы, с помощью которых местные жители бегают по болоту? Так в них ничего необычного нет. У нас в Карелии такие давно известны, едва ли не с каменного века. Ничего в голову не лезло, а если и лезло, то не для этого произведения.

Так что придумать-то? Разве что, заявление сэра Генри о том, что очень скоро он поставит около замка электростанцию. В подлиннике речь шла об электрических проводах, а мы напишем, что это ветряная (нет, лучше ветровая, чтобы не путать с мельницей).

Значит, сэр Генри очень оживленно разъясняет Ватсону, как ветер начинает вращать крылья мельницы, они вращаются (пардон за повтор), раскручивают ротор генератора.

А дальше ток вырабатывается, куда-то он поступает, потом отправляется по проводам…

Что-то еще дальше бы написать, но знаю только общие сведения, почерпнутые с картинки в учебнике физике, где изображены генератор и турбина. Напишем, что доктору стало скучно и он пропустил мимо ушей половину разъяснений. Тем более, что они уже выпили вместе с наследником бутылку виски (или бренди?), а потом отправились ловить беглого каторжника.

Но повествование идет от первого лица, от имени доктора Ватсона, значит, нужно немного переделать. И коротко все описать, чтобы читателю не наскучило. А специалист сам сообразит, что делать дальше.

— Раз пошли на дело

Я, и Рабинович.

Рабинович выпить захотел.

Отчего ж, не выпить

Бедному еврею,

Если у него других нет дел?

Тьфу ты, лучше дальше не петь. Опять запущу в широкие массы песню, до которой еще лет так… Не знаю, сколько именно, не меньше сорока.

Только «расписался», как принесло Тимофея Манькина — с подбитым глазом, полуоторванным ухом (Ван Гог хренов!) и с дурацким вопросом: что ему будет, если он свою супругу убьет? Мол, допекла она его совсем, сама же и напоила, а с утра избила. Не лучше ли бабу убить, чем такое терпеть?

У меня тут работа стынет, читатель ждет, а он со своей ерундой лезет. Достали эти Манькины. Позорят, понимаете ли, доброе имя.

Хотел ответить — ежели, убьет он Глафиру, сумевшую не так давно порезать двух городовых, отделавшись из-за гуманности нашего правосудия легким испугом, а не реальным сроком, то пристав ему скажет большое-пребольшое спасибо, а я потихонечку спихну это на несчастный случай. Скажем — на нож супруга случайно упала, или сама разбила голову о табурет. Или, еще проще — спишу все на необходимую самооборону. Муж имеет полное право защищать свою жизнь.

Но правду сказать мужику не рискнул. Скажи, так пойдет, да убьет супружницу, а на суде объявит, что следователь научил. Выкручусь, разумеется, но зачем мне лишнее уголовное дело?

Ответил туманно, что сам ничего не решаю и все будет зависеть от обстоятельств смертоубийства. Вот, как убьет он супругу, так пусть приходит с повинной, а суд это учтет при вынесении приговора. И специально для защитника полицейский пристав представит список всех травм и увечий, которые при жизни причинила супруга Тимофею.

Выпроводив Тимофея, помечтал о том, что как было бы замечательно, если бы Манькины сами друг дружку убили. Никакого дела открывать не нужно, одного рапорта хватит, да свидетельств о смерти. Мы бы с полицейскими и на похороны скинулись, и на венок с красивой лентой.

Детей, конечно, жалко, но лучше в приют, чем с такими родителями жить. В приюте хотя бы кормят. Плохо только, что чудес не бывает и Манькины не убьют друг дружку, а проблем еще всем доставят.

Следом за Манькиным явился доктор Федышинский. Небритый, благоухающий многодневным перегаром, в галстуке, но без воротничка и без Судебно-медицинского Акта, а вместо извинений высказал мне претензию — мол, он с первого дня нашего знакомства понял, что я его не люблю, но за что же я его так ненавижу? Кажется, он ничего мне плохого не сделал. Если и подшучивал, так не по злобе, а в силу характера. А вот такую глупую шутку он мне ни за что не простит!

Дескать, он пребывает в некоторой прострации, а тут появляется голая баба, которая от него что-то требует. И нахально так требует!

Понятно, что первая мысль, являющаяся в больную голову, самая примитивная — дескать, допился-таки до белой горячки! Горячку-то он давно ждет, лет тридцать. Вот только непонятно — почему баба, да еще и голая? А ведь с точки зрения науки, мерещится должно нечто знакомое, что представляет опасность. Черти зеленые, о которых говорят, просто образ. Вон, в студенческие времена его сокурснику Юрке крыса примерещилась, которая ему экзамен по латинскому языку устроила. Латынь он ни крысе, ни преподавателю так и не сдал, зато пить зарекся. К штаб-ротмистру Бузине, после третьей бутылки, турки приходили. То прямо из-под стола высунутся, то из шкафа. Он уж в них и стрелял, и саблей рубил, а они все лезут и лезут! Хуже пришлось лекарю Семибратову, к которому по пьяному делу являлась теща. Но такого не должно быть даже теоретически, по той причине, что он холостой!

Вот и сам доктор ожидал, что привидится нечто этакое, ожидаемое. Пусть турки, пусть туркестанцы. Да хоть бы и черти зеленые или покойники. С покойниками, если они приличными людьми были при жизни, всегда договориться можно. А с неприличными и договариваться не стоит.

А тут вот, баба. Он что, голых баб боится? Так он их на прозекторском столе немало перевидал.

Что было дальше, не помнит, очнулся в чулане. В одних подштанниках, замерзший, как последняя сволочь. Еле-еле приполз в избу, кухарка долго чаем с водкой отпаивала. А когда соображать начал, то прислуга объяснила, что баба это была самая натуральная, вполне живая, а то, что голая, так ее следователь Чернавский прислал для обследования ейных титек. Кухарка пыталась объяснить, что доктор болен, но куда там. Скинула баба с себя одежу и пошла напролом. А сама кухарка старенькая, не поняла — надо ли бабе титьки отрезать или доктор их так осмотрит?

Еще сказала, что ее хозяин пытался в окно сигануть, но баба удержала, а он вырвался, а потом спрятался в чулане. А баба обиделась, оделась и ушла. На прощание сказала, что от нее еще никто с такой прытью не убегал.

Теперь у доктора закономерный вопрос — зачем Чернавский присылает к нему голых баб? И для чего следователю понадобились титьки? Что за жестокие шутки над старым человеком?

Пока слушал доктора, чуть сам под стол не упал, а упал бы, то наверняка превратился в глюк для бедного эскулапа.

А потом, когда я все объяснил (мол — действовал не ради шутки, а в силу обстоятельств, и потерпевшую нужно было обследовать!), ржал уже доктор. Пообещал, что Акт он пришлет завтра с утра. И он очень рад, что баба живая, значит, можно еще какое-то время пить.

Гад он, господин эскулап, но я его все равно уважаю, несмотря ни на что.

Так что, первая половина дня выдалась трудная. Пришел домой пообедать, а обед пересолен. Слов нет, сплошные маты. Надо было сразу в ресторан пойти, уже бы что-нибудь ел.

— Если водичкой разбавить? — предложила Аня, но сразу же отказалась от этой идеи. — Нет, если разводить — сплошная вода будет.

— Ладно, — смилостивился я. — Посмотрим, что за жаркое приготовила.

Увы, с жарким оказалась та же история. Выглядело превосходно, пахло вкусно, но в рот взять невозможно.

— И на кой было брать опытную кухарку, если есть нельзя? — возмутился я. — Как она столько лет в кухарках-то прослужила, если солить не научилась? Нет, уволю.

— Ты же ее еще на службу не взял, а грозишь уволить?

Вот все бы ей поехидничать. Я грустно ухватил ломоть хлеба, прикидывая, что можно взять еще луковку. Запах, конечно будет, коллеги носами станут крутить, но им же хуже — пусть не нюхают. Жалко, что нет сала, но на него пока не сезон. Почему до сих пор не изобрели замороженные пельмени и холодильник?

— Тогда я тебя уволю, а заодно и Маньку твою, — пообещал я, откусив кусочек и прожевав. — Ты инструктаж кухарке не провела, а от Маньки ни шерсти, ни молока, сплошное разорение и головная боль.

— А Кузьку?

— И Кузьку уволю. Мышей не ловит, целый день у козы сидит, никакого прока.

— Если Кузьку уволишь, я его себе заберу.

— Не, Кузьку нельзя, — спохватился я. — Он еще маленький, на испытательном сроке. Куда я без Кузьки? Пусть хотя бы один нормальный человек останется, пусть он и кот.

— Ладно, Вань, пойдем к Десятовым обедать, — миролюбиво предложила Анька. — Знаю, что когда ты голодный, то злой.

— Можно подумать, что ты с голода добренькая, — хмыкнул я. — А к Десятовым меня нынче не приглашали, неудобно.

— Ваня, я тебе по секрету скажу — Анна Николаевна всегда для тебя лишнюю порцию супа приказывает варить. Дескать — мало ли, вдруг Иван зайдет? А котлеткой, если что, мы с Леночкой поделимся.

— Ань, я лучше в ресторан схожу, — обиделся я. — Еще не хватало, чтобы девчонки от себя еду отрывали.

— Вань, да шучу я! — захихикала Анька. — И котлетку тоже для тебя берегут. Пошли, там тебя сразу накормят, а в ресторан пойдешь — ждать придется.

В общем-то, важный довод.

Пошел в прихожую одеваться. И что, сразу кухарку выгнать или дать ей еще один шанс? Самодуром мне быть не хочется, но разве не имею право на приличный обед за свои собственные деньги?

Из кухни выскочила кухарка. Упав передо мной на колени, принялась целовать мне руки и причитать:

— Барин, барин, не выгоняйте!

Рук мне женщины никогда не целовали, поэтому испугался донельзя. Еле-еле вырвал руки, так она ухватила меня за ноги. Попытка поднять тетку с колен закончилась неудачей. Поэтому, пришлось прикрикнуть:

— Ну-ка, прекращаем рыдать!

— Да-да, прекращаем, — поддакнула Аня, помогая мне поднять кухарку.

Куда там! Худосочная женщина, навскидку — килограмм пятьдесят, сама не желала вставать с пола, а мы вдвоем не могли ее приподнять.

— Барин, прости меня, дуру старую! Солила, как генерал любил!

— Генерал так любил? — изумился я.

— Поначалу солила, как прежним господам, а господин генерал морщился, говорил — слабо, досаливай. Ему любая еда пресной казалась. Он даже селедку соленую подсаливал. Говорил, слабовата.

От изумления забыл, что хочется есть. Ежели, покойный генерал ел соль в таком количестве, то как он до своей смерти от повешения дожил? Ему бы пораньше следовало помереть от переизбытка соли.

— Теть Таня, а ты сколько соли на чугунок кладешь? — поинтересовалась Анька.

— Так четверть фунта. Ежели меньше, так господин генерал не ел.

Чугунок у нас литров пять или шесть, четверть фунта — сто грамм. Бабуля в деревне огурцы солила — стопка соли на трехлитровую банку. Тут, вроде бы, поменьше, но все равно убойно.

— А остальные как ели? — спросил я. Это же не еда, а наказание. Вроде того, чтобы скормить провинившемуся кружку соли. Правда, байки все это. Съешь целую кружку — понадобится срочная хирургическая операция, если до врача доживешь.

— А остальные попроще еду ели, не господскую. Кто ж разрешит щи с мясом есть? Довольно с нас и постных. Я для его превосходительства отдельно готовила.

Ну вот. Ежели б выяснилось, что камердинер решил генерала повесить за такое количество соли, что пришлось есть — суд присяжных бы точно его признал невиновным.

— Ну, а какого хрена мне столько бухнула? Лучше бы эту соль корове скормила — им соль полезна.

— Так, барин, думала, что мода теперь такая — господа соли должны больше есть, не как мы, простые.

— Значит, Татьяна, — принял я решение, — не знаю, как тебя по отчеству, выгонять я тебя не стану. Пока. Сделаешь так — на ужин приготовишь жареную картошку, посолишь, как нормальному человеку, без перебора. И завтра — чтобы все было, как у нормальных. А нынешние щи, да жаркое куда-нибудь на сорняки вылей.

Мы с Анькой вышли из дома и пошли по улице. Нынешней ночью прошел дождь и там, где не было деревянных мостков, образовались лужи и грязь.

— Напомни, чтобы я тебя в сапожную лавку Пятибратова сводила, — деловито сказала Аня, ухватывая меня под руку. — Можно в субботу, после службы — лавка до девяти открыта, а можно в воскресенье.

— А зачем? — удивился я. — У меня же и сапоги есть, и ботики новые.

— Ваня, надо тебе галоши купить, — рассудительно сообщила Анна. — Скоро дожди зарядят, грязь, слякоть. А у Пятибратова недавно резиновые привезли — красивые такие, блестящие. Мы с Леной завтра собираемся пойти, если время выкроишь — пойдем с нами.

А разве бывают женские галоши? То есть, калоши. Не знал. Надо посмотреть, что за калоши такие. Еще и блестящие.

— Никогда бы не подумал, что человек способен съесть столько соли, — сказал я, возвращаясь к собственному удивлению.

— Ага, сама бы не подумала, — кивнула девчонка, потом хихикнула: — Михаил Терентьевич бы сказал, что с таким количеством соли в организме покойного генерала ни один червяк его жрать не станет. Будет он в землице лежать, аки мощи.

Не знаю, получится ли из Аньки ученый — тут уж, как пойдет. Но, определенно барышня станет хорошим медиком. Все задатки, включая профессиональный цинизм, налицо.

— Полежит какое-то время, но природа свое возьмет, — возразил я барышне. — Земля сырая, дожди, вся соль постепенно в почву уйдет, сожрут генерала за милую душу. Если бы его в соляную пещеру, тогда бы и сохранился. А так — вряд ли.

Вот так вот. С кем поведешься, от того и наберешься. Свяжешься с медиками, станешь циником.

Глава 23

Шпага чиновника

Осень — пора холодных дождей. Мне так кажется, что в прошлом году дождей было меньше или, так оно и было? Нет, все-таки погода была поприличнее. И зонтик был не нужен, и как-то без галош (калош, то есть) обходился. Зонтик я себе купил, а заодно купил еще два — один для Аньки, второй для Леночки. Девчонки сводили меня в обувную лавку и я себе купил настоящие калоши!

Такие вот, резиновые и блестящие. Приказчик сказал — американские. А что, свои резиновые изделия пока не выпускаем?

Купила мама Леше

Отличные калоши.

Калоши настоящие,

Красивые, блестящие.

Откуда это вылезло? Вслух произносить не стал — скажешь, так Анька сразу уцепится, придется опять плагиатить. А я не помню, что там дальше, а стихи сочинять — фантазии не хватит. Не умею стихи писать, хоть ты тресни.

Девушки тоже обзавелись обновками — красивыми и блестящими. Открытие, однако — женские калоши, которые натягиваются на ботиночки.Да не простые, а с каблучком! И отчего я ни разу не видел женских калош — ни в музеях, ни в частных коллекциях? Возможно, что они просто не дошли до нашего времени, а может, я просто не интересовался такой деталью. Вишь, калоша с каблуком.

Анька второй день живет у Десятовых-Бравлиных. Ко мне, разумеется, забегает, чтобы проведать не то меня, не то Маньку. Скучновато, но ничего. Татьяна пока нареканий не вызывает, готовит неплохо, хотя отчего-то не может освоить драники. Но тоже, еще не вечер и не все сразу.

С калошами и прочим не заметил, как прошла вся неделя и в Череповец вернулись главные полицейские силы, оторванные от города ради ярмарки в Луковце. Теперь и Ухтомский вздохнет спокойнее. Два полицейских на весь город маловато.

А я отправился навестить своего друга Василия Яковлевича.

— Думаю, чего это его высокоблагородие не приходит? Собирался к тебе курьера засылать, — хмыкнул господин исправник, пожимая мне руку.

— Мог бы и сам заглянуть на огонек, — парировал я. — Понимаю, что начальник уезда человек большой, но мог бы и вспомнить. Я, между прочем, по тебе соскучился.

— Соскучился он по мне, — хохотнул Абрютин. — Скажи лучше — не по мне ты соскучился, а ждешь не дождешься, чтобы полицейские к розыску приступили. Дай людям пару дней отдохнуть, тогда и приступим.

— Знаешь, не стану я твоих парней задействовать, — сообщил я. — Все, что можно было отработать, отработал, а следы ведут в Петербург.

Я вкратце пересказал Абрютину содержание разговора с хозяином постоялого двора, что именуется «Звездой Маркса», сообщил о запросе, отправленном в департамент полиции и задании, что отправил уряднику в село Никольское.

— Если что-то появится дополнительное, замечательно, а нет, так сам понимаешь, — развел я руками.

— Ну, Иван, зато у тебя совесть чиста. — утешил меня исправник. — Все, что ты мог сделал, ты сделал. Я бы даже сказал — преступление раскрыл, а уж подозреваемых ловить, это не твоя забота.

Не стал спорить, что подозреваемые — это не одно и тоже, что обвиняемые, а уж тем более — не подсудимые. Но господин надворный советник и кавалер это сам знает.

Василий открыл дверь, выглянул в приемную, а оттуда сразу же донесся голос канцеляриста:

— Уже поставил, ваше высокоблагородие, скоро вскипит.

Верно, у парня выработался условный рефлекс — если появился Чернавский, нужно ставить самовар. Все правильно. Иначе зачем следователям в гости к исправникам приходить?

— Я, кстати, выяснил, кто в Выксинской пыстоши лабиринт построил, — сообщил исправник. — Поговорил с Лобановым Петром Алексеевичем. Он уже восемь лет исправником в Весьегонске служит.

— И кто же? — заинтересовался я.

— Представляешь, ты угадал — дикий помещик. Георгий Станиславович Вондрачков, у него имение на границе с нашим уездом — три версты до Выксина. Он себя потомком польской шляхты считает, древние курганы копает.

— Вондрачков? — с сомнением переспросил я. — Фамилия у него не слишком-то польская. Скорее уж чешская. И то, насколько мне память не изменяет, это женский вариант фамилии. Ему бы положено Водрачеком быть или Вондрачком, а вот жене Вондрачковой.

— Чего не знаю, того не знаю, — усмехнулся Абрютин. — Официально он Вондрачковым числится, православного вероисповедания, а кто уж он есть — поляк ли, чех, а хоть бы и камчадал — без разницы.

— Тоже верно, — согласился я. — И что за курганы? Неужто в наших краях есть славянские курганы?

— Ищет он пращуров польских, которые эти земли завоевали. Не скифы, но тоже на букву с. Лобанов мне говорил, но я запамятовал.

— Сарматов, что ли? — удивился я.

— Точно, сарматов, — обрадовался исправник. — Вондрачков считает, что польская шляхта из сармат — или сарматов происходит, а все остальные, кто простые крестьяне, они из славян.

Знаю такую версию, распространенную среди польской шляхты. Впрочем, и у нашего дворянства масса легенд о своих далеких предках — дескать, явился откуда-то пращур со своей дружиной откуда-то издалека. Не то из немецких земель, не то из турецких. Модно.

Еще во мне немедленно проснулся историк. Как это дилетант самостоятельно копает сарматские курганы? А где разрешение от Института археологии? Где «Открытый лист»? Сажать надо за незаконные археологические раскопки.

Впрочем, если человеку нечего делать — пусть ищет. Ни скифов, ни сарматов в этих местах точно не было. Я на первом курсе о сарматах реферат писал, помню[1]. Но если Вондрачков следы финно-угров отыщет — замечательно. Все равно Весьегонск затопят, когда Рыбинское водохранилище обустраивать станут. И Выксинскую пустошь, что пустынью была, тоже поглотит рукотворное море. А жаль. Глядишь, в двадцать первом веке отыскали бы «лабиринт», а мои коллеги ломали бы голову — откуда он взялся?

— Да, а каким боком Весьегонск к сарматам относится? — спохватился я. — Тверская губерния от Польши далеко лежит.

— А вот про это самого Вондрачкова нужно спрашивать, — вздохнул исправник. — И про каменный лабиринт, которому сарматы поклонялись — мол, лучи солнца в него собирали. Желает Вондрачков частицу солнца заполучить, чтобы истинным сарматом стать.

— А он вообще — человек здоровый? Или на голову скорбный?

— Так Вондрачков, он вроде нашего господина Веселова, — пояснил Абрютин. — Только наш на Наполеоне свихнулся, а этот на древних ляхах. Вреда от него нет, имение в порядке, деньги не проматывает, родственники не жалуются — жалко, что ли? Опять-таки — зимой мужиков нанимает камни возить — им подработка.

Тоже верно. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало. А при желании, в нашем прошлом можно откопать все, что угодно. Хоть древних ляхов в Тверской области, хоть древних ариев где-нибудь в Заполярье.

— Не такой уж и безобидный Сергей Николаевич Веселов, — вспомнил я курьез, случившийся во время пребывания губернатора в Череповце. — Его Высокопревосходительство камергера Мосолова напугал, стекла побил и мебель попортил, а ты крайним остался.

Можно было бы вспомнить еще и поход Веселова по местам «суворовской славы», когда мужики поколотили его войско. Там же народ серьезные травмы и увечья получил.

— Так губернатор сам виноват. Он же и попросил, чтобы «потешное» войско показали, да чтобы из пушки пальнули, — пожал плечами Абрютин. — Александр Николаевич, хотя мне неудовольствие и выразил, но в формуляр выговор не стал вносить, а тем обывателям, у которых стекла побили да шкаф пострадал, из своего кармана заплатил. Он потом передо мной извинился.

Как всегда, на самом интересном месте — я собирался спросить, нашел ли что-нибудь «сарматист» в курганах, канцелярист Илья притащил чай и все сопутствующее.

Когда все было расставлено, Василий подошел к шкафу и вытащил из него продолговатый сверток.

— Подарок у меня для тебя имеется, — сообщил исправник, передавая мне сверток.

Развернув обертку, не удержался:

— Ух ты!

Еще бы не воскликнуть. Василий Яковлевич подарил мне шпагу. Разумеется, не боевое оружие, а парадная шпага чиновника, с позолоченным эфесом, щитом, с изображением двуглавого орла, а еще и с крестиком святой Анны.

— Красота! — еще раз восхитился я, выдвигая оружие из ножен. Сталь! Подчинившись какому-то порыву, поцеловал клинок.

Револьвер у меня есть, но револьвер — ерунда. А вот шпага, пусть и мундирная — это здорово. Сразу же почувствовал себя пятым мушкетером. И где же гвардейцы кардинала?

— Кхе-кхе, — послышался довольное покашливанье исправника. — Клинок-то было необязательно целовать, а не то я себя почувствую сувереном, а тебя в вассалы определю.

— Василий, спасибо! — обнял я друга.

Он тоже меня обнял, похлопал по спине. Заметно, что господин исправник очень доволен, что угодил с подарком. Скрывая смущение, кивнул на стол и предложил:

— Давай-ка чай пить, господин д’Артаньян, а холодное оружие отложи. Придешь домой — наиграешься. С сестренкой сразись, что ли. Но если Анечка возьмет ухват, мой совет — сразу сдавайся.

— Что я, враг своему здоровью? — хмыкнул я. Не удержавшись, вытащил-таки шпагу из ножен и пару раз рассек лезвием воздух: — Если Анька возьмет ухват, пленных она брать не станет. Лучше с козой фехтованием заняться, какой-то шанс есть. Тем более, у меня и барышни-то никакой нету, — вздохнул я, копируя интонации кота Матроскина. — Анечка к Десятовым перебралась.

Сделав важное сообщение, всунул шпагу в ножны, нехотя отложил новую игрушку и взял стакан с чаем. Ничего, он горячий еще.

— Леночка так решили — мол, барышне нужно учиться, нельзя отвлекаться на ведение хозяйства, пусть у нее живет, а Ване следует опытную кухарку нанять.

— Повезло тебе с женщинами Иван, — покачал головой Абрютин, раскалывая в могучих пальцах каленую сушку, а та, как и полагается, раскололась на четыре равные части. — И Аня у тебя барышня умная и надежная, а уж невеста… Елена Георгиевна не только умная, но и мудрая. Все понимает и все делает правильно.

Я только кивнул. Что да, то да, спорить не стану. Леночка очень мудрая девушка.

— Так и твоя Вера — умница, каких поискать, — похвалил я супругу исправника. — И Виктория Львовна не только родственница, но и друг. Так что, Василий, нам с тобой обоим повезло. Кстати, — решил я перевести разговор на другую тему. — А как ты догадался, что я шпагу хочу?

— Откровенно-то говоря, я тебе вначале собирался часы купить, — начал объяснять Абрютин, не забывая ломать сушки и попивать чай. — Все-таки, они у тебя пострадали по моей милости. С другой стороны — человек ты не бедный, часы ты себе и сам купишь. Тем более, что у тебя императорские имеются. Но что ты не купишь — постесняешься, так это шпагу…

— Шпага у меня есть, только она у родителей, — перебил я Василия, но тот лишь отмахнулся: — Иван, ты же не отправишь орден отцу — дескать, прикрепите к оружию? И шпажонка, небось, дешевая, из железа?

— Василий, а я и не помню, что у меня за шпага, — пожал я плечами. — Я как-то ее к мундиру приладил, в зеркало посмотрел — но куда мне с ней? Я даже к государю на прием без шпаги ходил.

— Иван, здесь дело не в том — нужна ли тебе шпага, нет ли, а в том, что оружие, пусть даже парадное, должно быть настоящим. Разве не так? — хмыкнул Абрютин.

— Так, — согласился я. И впрямь — та шпага, дешевенькая и простенькая, а это стальная. Вон, как я сразу с ней заскакал. — Как ты все так быстро изладил?

— Я же на ярмарке был. А там, сам знаешь, все можно купить. Купцам высвистел — дескать, нужен клинок, желательно Золинген, с позолотой, а не латунный, а еще — с орденом святой Анны на эфесе. Все сделали за четыре дня. Не думай, шпагу мне не в подарок вручили, за все заплачено, — уточнил Василий, словно бы я в этом сомневался. — Да, Иван Александрович, еще я тебя отругать хотел.

— За что? — удивился я.

— Как это за что? — пожал плечами Василий и пообещал: — Сейчас еще чайку закажу, скажу.

Поднявшись, взял мой опустевший стакан, ухватил свой и вышел в приемную. Вернувшись, уселся на свое место и укоризненно посмотрел на меня:

— Ты отчего про Яскунова не мне рассказал, а Ухтомскому?

— Так ты в отсутствии был, за тебя Щука сидел, — сделал я невинный вид. — А Щуке рассказывать — смысла нет. Постонет, поохает, а ничего и не сделает. Понимаю, стоило бы тебя дождаться, но и ты меня пойми — Антону Евлампиевичу будет обидно — как это так? Яскунов — его подчиненный, а он про незаконные сборы не знает? Василий, если уж совсем честно — не хотел старика подводить. Пристав — дядька честный. И с подчиненным воспитательную работу проведет, и тебе доложит. А ты бы его к себе вызвал, нагоняй дал.

— Ваня, да все я понимаю, — поморщился исправник. — Ты опять за пристава заступаешься, словно я его обидеть хочу. Но я Ухтомского не меньше тебя уважаю. Яскунова гнать из полиции надо поганой метлой, а из-за тебя теперь и выгнать неловко. Получится, что два раза наказали за один и тот же проступок.

Напомнить бы Василию Яковлевичу, как он в моем присутствии съездил по физиономии прежнего канцеляриста, а потом сам же отдавал приказ о его аресте. Но там и дело покруче — не какие-нибудь пятикопеечные сборы, а соучастие в разбое.

— А что, Антон Евлампиевич уже воспитательную работу провел? — невинно осведомился я.

— Законникам из Окружного суда, которые еще и обязанности прокурора исполняют, о том лучше не знать, — хмыкнул Абрютин, давая мне знак, чтобы я пока замолчал — явился канцелярист с чаем, а некоторые вещи при подчиненных лучше не обсуждать.

Ну да, Ухтомский «воспитательную» работу так проведет, что провинившийся городовой с неделю будет откашливаться и ощупывать ушибленные ребра. А вот писать жалобу на своего непосредственного начальника ни за что не станет. Понимает, что заслужил, а зазря господин пристав своим подчиненным плюхи не раздает. Полицейские чины чтут своего пристава как отца родного. Или фельдфебеля — не крикуна и держиморду, а настоящего, который новобранца и уму-разуму научит, и поддаст, если понадобится. И молодежь у него всегда накормлена будет, и спать уложена, а случись война — научит, как башку в пекло без нужды не совать.

Если кто-нибудь посчитает, что я одобряю действия пристава — это не так. Мне, как человеку выросшему в ином столетии, о такой форме «воспитательной» работы подумать страшно. Не хотел бы, чтобы постового, пойманного на взятке, отдубасил начальник, а не уволил или не отдал под суд. Уверен, что подчиненный, которого унизил руководитель, примется унижать других. Но Ухтомского я воспитывать не стану, на то господин исправник имеется.

Канцелярист закрыл за собой дверь, мы принялись пить второй стакан и я спросил:

— С Яскуновым-то что собираешься делать?

— Поговорить я с ним поговорю, но наказывать не стану, — решил исправник. Тем более — он же вместе с Савушкиным от Глафиры Манькиной ножевое ранение получил. Но мое предупреждение первое — оно же последнее.

— Если их со Смирновым участками поменять? — предложил я. — У Федора, кроме жилых домов, Воскресенский собор. Уж там-то кого обирать? Не нищих же на паперти?

— Иван, там половина нищих, что на паперти сидит, липовые. При желании и с них можно копеечку поиметь. Так что, посмотрим, что там дальше.

Чаю я напился, последние новости узнал, можно и собираться. Решив, что домой отправлюсь со шпагой (еще и к Леночке зайду, покажусь!) с грустью обнаружил, что на шинели прорезь для ножен отсутствует, а если нацепить шпагу к мундиру, а потом накинуть верхнюю одежду, слева будет топорщиться. Ладно, понесу в руке, но к Десятовым все равно зайду! Орден я Леночке показывал, а теперь еще и со шпагой.

— Да, а как щиток называется с двуглавым орлом? — поинтересовался я у Абрютина, постучав для выразительности по эфесу.

— А он почти так и называется — щитик, — ответил исправник. Посмотрев на меня, Василий Яковлевич предложил: — Давай-ка мы с тобой в ближайшие дни в фотосалон зайдем. Вон, какой ты красавец, да еще и с «клюквой» теперь. И я парадный мундир с орденами надену, и саблю возьму. Будут у нас карточки на память.

Дельная мысль. Еще нужно в фотосалон вместе с Леночкой сходить. А еще — с Анькой.

[1] Чернавский наверняка свой реферат с Инета скачал. А вот автор и на самом деле писал реферат о сарматах, чтобы на экзамене по археологии отвечать на один вопрос, а не на два.

Эпилог

— Его превосходительство нынче прибыл, — сообщил Петр Прокофьевич после нашего приветственного ритуала. — Велел, как только его высокоблагородие следователь на службу придет, так сразу к нему.

— А давно господин председатель прибыл? — удивился я, доставая часы. На «царских» еще без пяти девять.

— Так он минут пятнадцать назад приехал, — поведал служитель. — А с ним какой-то важный господин в партикулярном платье. По обличью — столичная штучка. На извозчике прибыли. Вон, коляска до сих пор стоит.

Лентовский вернулся, а вернулся ли городской голова? Что там с железной дорогой?

Кивнув служителю, быстро поднялся к себе, скинул шинель с фуражкой, калоши (надо бы в вестибюле калошницу соорудить — так посетители сопрут!) и отправился Председателю суда.

Прошел приемную, постучался, не дожидаясь ответа, открыл дверь.

— Разрешите?

— Иван Александрович, здравствуйте, — поднялся навстречу начальник и, указывая на сидевшего мужчину, сказал: — Вот, по вашу душу из Санкт-Петербурга прибыл чиновник по особым поручениям. Представлять не стану — вы знакомы.

И почему я не удивился, завидев господина Наволоцкого? Верно, интуиция подсказывала, что в таком поганом деле, как смерть отставного генерала, появится кто-то, кто неожиданно скажет — ша! Впрочем, интуиция здесь не при чем. Не часто генералов — пусть отставных, убивают таким странным способом. Раскрыть преступление — дело чести военного ведомства и всех прочих. Считают, что с этим справится провинциальная полиция и следователь по особо важным делам Чернавский? Ха-ха… Но если Череповец до сих пор не кишит агентами Сыскной полиции, чиновниками из Военного министерства, то раскрывать убийство никто не желает.

— Наверное, вам удобнее пройти в кабинет господина следователя? — спросил Николай Викентьевич, давая понять, что у Председателя Окружного суда, вернувшегося после отлучки, дел хватает.

— Так точно, ваше превосходительство, — по-военному четко доложил господин надворный советник — или, кто он там на самом деле?

Наволоцкий поднялся с места, намереваясь выйти, но я стоял на месте, ожидая каких-нибудь разъяснений.

— Ваше превосходительство? — вытаращился я на начальника.

— Иван Александрович, покажите Николаю Ивановичу делоКалиновского и выполните все, о чем вас попросит господин надворный советник, — строго сказал Лентовский. Подумав, посмотрел ввысь, где потолок и добавил: — У него имеются все необходимые полномочия.

Раз так, тогда и деваться некуда.

— Слушаюсь, — кивнул я, открывая дверь перед «столичной штучкой».

Проведя надворного советника в свой кабинет, усадил за стол, плюхнул перед ним папку с документами по делу о смерти Калиновского и спросил:

— Николай Иванович, в прошлый раз вы были чиновником Экспедиции заготовления государственных бумаг, а нынче кто?

Умолчал, что в свой прошлый приезд столичный чиновник вначале вообще представился Путилиным, начальником Сыскной полиции.

— Так все тоже самое, — пожал плечами Наволоцкий. — Состою на службе в Экспедиции ценных бумаг, а ценными бумагами бывают не только векселя с акциями, но протоколы допросов, медицинские акты. У нас служба скучная.

Вот ведь гад! Не хочет колоться. Состоять — то есть, числиться и получать жалованье можно где угодно, хоть в Министерстве просвещения, а вот что он реально делает?

Ненавязчиво поинтересовался:

— Николай Иванович, если генерала повесили ваши люди, но зачем так топорно работать? И зачем было все усложнять? Обряд гражданской казни учинять… И паспорта исполнителей на подлинные фамилии. Или нет?

— Не надейтесь, не клюну, — усмехнулся надворный советник, просматривая страницы, одновременно их сортируя — что-то откладывал налево, что-то оставлял в деле.

Стало быть, изымает он Акт приобщения к уголовному делу вещественных доказательств — сломанной сабли, мундира и прочего, что’александровцы', под моим чутким руководством, выловили в Ягорбе, мой рапорт об этом, а еще протоколы допросов хозяина «Звезды Маркса» и отца диакона. Еще изымает Акт осмотра места преступления, вместе со схемой Абрютина — главный документ в деле. Акт Федышинского оставляет, но из него, кроме факта о смерти от удушения, не понять.

— Жалко, — вздохнул я, пытаясь просверлить взглядом Наволоцкого. — Я, понимаете ли, убийство раскрыл, осталось только злоумышленников задержать — Мещерякова с Савельевым, признание от них получить, а вы у меня дело забираете, да еще и не желаете ничего рассказать. Я же ночами спать не стану.

— А вы водочки хряпните на сон грядущий, — посоветовал надворный советник. — В вашем возрасте и нужно-то всего одну рюмочку. Мне, например, не меньше двух приходится пить.

Закончив отбор, Наволоцкий принялся старательно рвать все отложенные бумаги на мелкие части.

— Обратите внимание — я у вас ничего не изъял, не отобрал, — заметил чиновник по особым поручениям. — Все при вас останется. Фиксируйте самоубийство старика и, с плеч долой.

Я вытащил из-под стола корзинку для мусора и протянул ее Наволоцкому, а тот ссыпал туда все клочки и обрывки. М-да, плоды моих трудов нашли свое пристанище.

— Николай Иванович, а если по старой схеме? — предложил я. — Я излагаю свое виденье событий, а вы лишь мычите — дескать, так оно или нет?

— М-м… — отозвался надворный советник.

Вдохновившись ответом, я начал.

— Предположим, Калиновский слил какую-то важную информацию…

— Простите, что он сделал? — не понял Наволоцкий.

— Продал кому-то важные государственные секреты, — пояснил я. — Он же их по долгу службы знал, правильно?

— М-м.

Отлично! Значит, я на верном пути.

— Калиновский возглавлял 3 управление Инженерного департамента, —продолжил я. — Не знаю, что входило в его функции — строительство крепостей, покраска казарм, но даже список казарм Российской империи может заинтересовать нашего вероятного противника.

— Какого противника? — опять не понял Наволоцкий. Что, нет пока этого термина?

— Того, с кем мы теоретически можем в будущем воевать. Турцию, скажем или Англию. Францию — это навряд ли, а вот Германию или Австро-Венгрию — это да. Казармы стандартные, можно определить численность личного состава, дислокацию.

— М-м… — одобрительно мыкнул Николай Иванович. Интересно, он какое государство имел в виду? Так кто? Немцы или австрийцы?

— Значит, Австро-Венгрия?

На сей раз Наволоцкий мычать не стал, кивнул.

— Калиновский, судя по его счетам и поместью, продавал информацию не год и не два. Возможно, лет пять или десять. Деяния генерала стали известны, его решили казнить как изменника, а кроме того, лишить мундира и наград. Но все-таки — почему это сделали тайно, да еще имитировали самоубийство?

И тут Николай Иванович не выдержал, а довольно-таки раздраженно отозвался:

— Тайно, потому что смертная казнь в Российской империи отменена еще при Елизавете. Если бы об измене Калиновского стало известно на тот момент, когда он был на службе, его бы судил военный суд. Но коли он вышел в отставку, его бы стал судить суд присяжных. А это, сами понимаете, только каторга. Каторга — наказание суровое, но не смерть. К тому же — кому нужна огласка? А за измену дорого платить нужно. К тому же, это еще и намек был для тех, кто примеру Калиновского мог последовать. На кого намек, по вашему мнению?

— На Иуду, — предположил я.

— Совершенно верно. Ошибку допустили, потому что вас в расчет не приняли. А вы своим запросом о генеральском формуляре Военное министерство напугали. Запрос, разумеется, за подписью Новгородского губернатора был, но понятно же — кто в Череповце такой умный. Другой бы, на вашем месте только рад был — повесился, господин генерал, так и черт с ним, работы меньше. А вы взбаламутили всех, пришлось к министру юстиции идти.

— Так надо было более ответственно подходить к имитации, — хмыкнул я. — Зачем было Калиновского в город тащить? Неужели в имении подходящей осины не было?

— Если в город привезли, стало быть — так надобно было, — отрезал Николай Иванович.

— Он должен был какие-то документы вернуть или что?

Не пожелал отвечать чиновник «экспедиции», но и не отрицает. Ящики стола в доме генерала пустые были. Вероятно, что-то требовалось.

Видя, что Наволоцкий собирается уходить, поспешно спросил:

— Николай Иванович, а где нынче сын генерала? Он же теперь наследник?

— Уже нет. Не сумеет свои права заявить. Оттуда не заявишь.

Вот оно как. Сынок тоже был в деле?

— Значит, его сынок, скорее всего, и подвиг папочку на измену? А как именно?

Надворный советник поднялся с места.

— Простите, мне пора. В одиннадцать часов почтовая карета уходит, лучше поторопиться. Не планировал я поездки в Череповец, по вашей милости четыре дня коту под хвост. Иван Александрович, вы и так узнали больше, нежели положено судебному следователю.

— Ну, хоть пару слов, — взмолился я. — У вас еще целый час. Я сейчас сам сбегаю, извозчика отыщу, вас за десять минут доставят. Я ведь правильно мыслил? Хоть намекните? Я же вас в деле Борноволкова не подвел, да? И акции отыскал, и язык за зубами держу. Николай Иванович, не будьте этим… Ну, этим самым.

Подозреваю, со стороны я напоминал ребенка, уговаривающего строго отца купить лакомство. Канючит сынок и канючит.

А ведь подействовало! Наволоцкий вздохнул, покачал головой и снова сел.

— Только из уважения к вашему уму, да к тому, чтобы вы дальше землю не рыли. Алексей Калиновский после Императорского училища правоведения на службу не сразу определился, а пожелал отправиться в Европу. Генерал денег на содержание давал, но не очень много. На жизнь хватит, а шиковать не вышло бы. И ввязался Калиновский-младший в какую-то авантюру, попал в полицию, потом и в тюрьму. Генерал весь в расстройстве, стал ходы-выходы искать, а тут отыскались добрые люди из австрийского посольства, обещали помочь. Разумеется, не за так просто. Понимаете, о чем речь?

— Помогут сыну, но не за красивые глазки, и не за деньги, — догадался я.

— Именно так, — кивнул Наволоцкий. — Дальше рассказывать не стану, с вас довольно. Все. Прощайте. Извозчика мне искать не нужно, ему велено было у суда ждать. Про то, что молчать нужно, вы знаете.

Суперсекретный чиновник вышел, оставив меня не в лучшем состоянии духа. Нет, скажу откровенно — с одной стороны я был очень доволен. Дело мне уже в суд не отправлять, но с другой… Ну не раскрыл я преступление, потому что преступники на свободе. Разумеется, об этом никто не узнает, но для меня это равносильно затрещине.

Наволоцкий либо не сказал ничего, либо рассказал очень много. Можно предположить, что получив весточку от «добряков» из иноземного посольства, Калиновский к министру не пошел, в отставку не подал, а из любви к сыну сделал все, что от него просили.

А дальше просто. Коготок увяз, птичке кранты. Алексей, скорее всего, в Россию не вернулся, а инженер-генерал продолжал снабжать чужеземцев интересующими их данными.

Есть еще подозрение, что из-за сына на папашу и вышли. Наверняка русское посольство обратило внимание, что генеральский сын живет не по средствам. Вероятно, сначала взяли в оборот сына, а через него добрались и до папы.

Эх, ну почему генерала не убили слуги или грабители? Как все было бы проще.

Мне стало совсем грустно, но от тяжких мыслей отвлек шум раскрываемой двери. А это вернулся Николай Иванович. Неужели решил-таки поведать все остальное? Как же.

— Чуть было о самом главном не забыл, — демонстративно хлопнул себя по лбу надворный советник. Залез во внутренний карман и вытащил свернутые в трубку бумаги. Положив их на стол, посетовал: — Из-за этого меня и послали, как простого курьера. Дело Калиновского можно было просто затребовать, да почтой послать. А теперь точно — прощайте.

Конец книги

* * *

Content

Господин следователь. Книга девятая.

Пролог

Глава 1 Завтрак с исправником

Глава 2 Не то гурии, не то фурии

Глава 3 Сашка или Шурка

Глава 4 Генерал в петле

Глава 5 Сколь веревочка не вейся

Глава 6 Козы осенью в большой цене

Глава 7 Анна с винтом

Глава 8 Земские страсти

Глава 9 Тихая заводь

Глава 10 Реальность и фантазии

Глава 11 Без названия

Глава 12 Без названия — 2

Глава 13 Допрос без пристрастия

Глава 14 Если…

Глава 15 Шикарно жить не запретишь

Глава 16 Записки о Шерлоке Холмсе

Глава 17 Страсти-мордасти

Глава 18 Принцесса с Маркса

Глава 19 Коррупция на почтовой станции

Глава 20 Большие девочки

Глава 21 Сын своей матери

Глава 22 Соленая наука

Глава 23 Шпага чиновника

Эпилог