Владимир Степанович Губарев

Ядерная заря. Курчатов против Оппенгеймера

© Губарев В.С., 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

До грифа «Секретно»

Впервые слово «секретно» появилось на документах, связанных с урановой проблемой, как раз перед самой войной. Я. Б. Зельдович и Ю. Б. Харитон не успели опубликовать свою вторую статью – она была засекречена, и это им удалось лишь спустя полвека… Любопытно, что гриф «Секретно» был поставлен на материалах, связанных с разведкой урана в Средней Азии. Затем закрытость нарастает: появляются грифы «Совершенно секретно» и «Особой важности». Они существуют и действуют до сегодняшнего дня.

Все, что связано с созданием нового оружия, окружено глубокой тайной и в Америке. Возникает тотальная система секретности, прорваться сквозь которую практически невозможно. Однако советской разведке это удается, и в Москву направляются довольно подробные материалы о ходе работ по созданию атомной бомбы. Но разведке еще суждено сыграть свою роль, когда все добытые ею материалы начнут попадать в руки Игоря Васильевича Курчатова. А пока события развиваются своим чередом, и их хроника напоминает детективный роман с захватывающим сюжетом.

Практически все материалы и документы только сейчас становятся известными, благодаря рассекреченным материалам Атомного проекта СССР. Мифы и легенды отходят на второй план, мы постепенно избавляемся от иллюзий, и у нас появилась возможность посмотреть в лицо истории.

Из письма от 5 марта 1938 года научных сотрудников председателю СНК СССР В. М. Молотову:

«За последние годы исследования в области атомного ядра развивались весьма интенсивно. Атомное ядро стало одной из центральных проблем естествознания. За короткий период сделаны исключительной важности открытия: обнаружены новые частицы – нейтроны и позитроны, достигнуто искусственное превращение элементов. Эти и ряд других крупнейших открытий привели к принципиально новым представлениям о строении материи, имеющим исключительное научное значение… Развитие работ по ядерной физике в Союзе получило уже большую поддержку со стороны правительства. Был организован ряд ядерных лабораторий в крупнейших институтах страны: ядерные лаборатории в Ленинградском физико-техническом институте, такие же лаборатории в Украинском физико-техническом и в Физическом институте Академии наук СССР, усилены лаборатории Радиевого института.

Некоторым из них были предоставлены большие средства для создания технической базы, весьма сложной и дорогой в этой области. Такая база в виде высоковольтного генератора и грамма радия имеется в Украинском физико-техническом институте, Физический институт Академии наук СССР также располагает для своих работ граммом радия.

Однако имеющаяся у нас сейчас техническая база как в количественном, так и в качественном отношении значительно отстает от того, чем располагают капиталистические государства, особенно Америка».

И далее ученые (а среди подписавших письмо А. Иоффе, И. Курчатов, А. Алиханов, Д. Скобельцын, Л. Арцимович и другие) просят предоставить Ленинградскому физтеху два грамма радия «во временное пользование» и ускорить темпы работ по строительству циклотрона.

В то время в СССР получали всего 10–15 граммов чистого радия. Он использовался не только в физических лабораториях, но и в медицине, авиации, гамма-дефектоскопии. Так что два грамма – это большое количество… И не случайно резолюция В. М. Молотова: «Что ответить?» – направляется в ряд ведомств.

Насколько мне известно, обращение ученых так и исчезло вместе с С. В. Косиором, который вскоре был арестован и расстрелян.

Однако ученые продолжают настойчиво «стучаться» в правительство страны. 17 июня, хотя ответа от Молотова еще не получено, на заседании комиссии по проекту циклотрона ЛФТИ принимается такое решение:

«Слушали: 1. О принципиальной необходимости иметь в Союзе большой циклотрон Лоуренса.

Постановили: 1. Признать совершенно необходимым для развития работ по физике атомного ядра сооружение в СССР мощного циклотрона для получения частиц с большой энергией».

Доклад о положении с циклотронами в мире сделал профессор Капица. А проектанты циклотрона профессора Алиханов и Курчатов заверили, что смогут в два раза увеличить линейный масштаб установки.

Однако быстрой реакции от правительства не последовало. Там были прекрасно осведомлены, что в среде физиков очень много сомневающихся в ценности новых открытий. Дискуссия по этим проблемам шла в СССР уже несколько лет, и известные ученые были настроены весьма пессимистично в отношении будущего ядерной физики. В частности, об этом свидетельствует и мартовская сессия Академии наук СССР 1936 года, когда возник спор вокруг доклада «Проблема атомного ядра», сделанного И. Е. Таммом. Оппонентом выступил известный профессор Л. В. Мысовский. Он сказал:

«После того как мы можем написать формулы тех ядерных реакций, которые в настоящее время более точно установлены (их имеется около 150), после этого мы должны сказать, что действительное использование стакана воды как запаса ядерной энергии, которая в этом стакане находится, представляется невозможным и невероятным. Но, в сущности говоря, жалеть об этом не приходится. В то время, когда наши представления об ядерных реакциях были наивными, логически правильно заключали о том, что кто-нибудь из неосторожных физиков-радиологов мог бы взорвать мир, если бы ядерные реакции могли течь самопроизвольно. Действительно, если бы мы могли заставить их течь так, как они текут внутри звезд, то такое положение представляло бы большую опасность. Но на самом деле мы от этого защищены…»

Почему консерваторы не становятся пророками? Профессор Мысовский мог бы войти в историю как человек, предсказавший «атомный век», но полет его фантазии служил отрицанию… Как часто и мы делаем подобные ошибки!

Впрочем, образ «стакана воды» как источника огромной энергии стал хрестоматийным, и сегодня он пользуется такой же популярностью, как и в тридцатых годах.

Профессору Мысовскому на той сессии возразил профессор Тамм. Он заметил, в частности:

«Я бы сказал, что действительно наивна мысль о том, что использование ядерной энергии является вопросом пяти или десяти лет. Предстоит громадная, колоссальная работа, но я не вижу никаких оснований сомневаться в том, что рано или поздно проблема использования ядерной энергии будет решена. Возможно, конечно, что на пути к ее разрешению встретятся непреодолимые затруднения, однако я не думаю, чтобы совокупность наших теперешних знаний указывала на наличие таких непреодолимых затруднений…»

Именно Игорю Евгеньевичу Тамму с его сотрудниками, среди которых будет и молодой Андрей Дмитриевич Сахаров, предстоит преодолевать те самые «непреодолимые затруднения», чтобы сделать термоядерную бомбу. И случится это как раз через тот самый десяток лет…

Осень 1938 года ознаменовалась победой тех, кто особое внимание обращал на новое направление в физике. 25 ноября было принято постановление Президиума АН СССР «Об организации в Академии наук работ по исследованию атомного ядра». Председателем постоянной Комиссии по атомному ядру стал академик С. И. Вавилов, в нее вошли А. Ф. Иоффе, И. М. Франк, А. И. Алиханов, И. В. Курчатов, В. И. Векслер и представитель Украинского Физико-технического института.

Пока шли дискуссии, переписки, совещания и конференции, в «секретариат тов. Сталина» обратились два американца. Один предложил машину для постройки стен, а второй – метод получения энергии из воздуха. Письмо дошло до самого вождя, и он распорядился внимательно изучить предложения «друзей».

Академикам пришлось готовить подробное заключение и представить его в ЦК ВКП(б). В нем говорилось:

«Предложение Генри Морея о методе получения энергии из воздуха для промышленных целей, по мнению академика Винтера, несерьезно, так как проблемой разложения атома занимаются у нас в Союзе академик Иоффе и несколько институтов, а также виднейшие физики мира…»

О письме и предложении американца «разлагать атом» стало широко известно в Академии, и тех пор Игорь Васильевич Курчатов и его ближайшие сотрудники частенько шутили, что «их основное занятие – разложение атома, и они от этого получают большое удовольствие».

Авторское свидетельство № 6353с

На этом документе стоит дата «17 октября 1940 г.», а рядом от руки приписано «Секретно». Гриф появился лишь спустя пять лет, точнее – после 15 декабря 1945 года, когда работа над А-бомбой в СССР начала разворачиваться бешенными темпами, а над миром уже взметнулась ядерная тень Хиросимы и Нагасаки. Засекретил материалы заместитель наркома боеприпасов В. А. Махнев, который распорядился прислать ему из Бюро изобретений НКО СССР все заявки на изобретения и отзывы на них, так или иначе связанные с «атомной тематикой». Среди них была заявка на изобретение В. А. Маслова и В. С. Шпинеля «Об использовании урана в качестве взрывчатого и отравляющего вещества». 7 декабря 1946 года отдел изобретательства МВС выдал авторам «не подлежащее опубликованию авторское свидетельство, зарегистрированное в Бюро изобретений при Госплане Союза ССР за № 6353с».

Шесть лет как была «изобретена» атомная бомба, но чиновники от науки не могли поверить в это!

Осенью 1940 года два кандидата физико-математических наук, сотрудники Физико-технического научно-исследовательского института Академии наук УССР В. Маслов и В. Шпинель направили свою заявку в Бюро изобретений НКО СССР. В ней они довольно подробно описывали устройство А-бомбы. Впрочем, судите сами – вот отрывки из этой заявки:

«Как известно, согласно последним данным физики, в достаточно больших количествах урана (именно в том случае, когда размеры уранового блока значительно больше свободного пробега в нем нейтронов) может произойти взрыв колоссальной разрушительной силы. Это связано с чрезвычайно большой скоростью развития в уране цепной реакции распада его ядер и с громадным количеством выделяющейся при этом энергии (она в миллион раз больше энергии, выделяющейся при химических реакциях обычных взрывов)…

Нижеследующим показывается, что осуществить взрыв в уране возможно, и указывается, каким способом… Проблема создания взрыва в уране сводится к созданию за короткий промежуток времени массы урана в количестве, значительно большем критического.

Осуществить это мы предлагаем путем заполнения ураном сосуда, разделенного непроницаемыми для нейтронов перегородками таким образом, что в каждом отдельном изолированном объеме – секции – сможет поместиться количество урана меньше критического. После заполнения такого сосуда стенки при помощи взрыва удаляются и вследствие этого, в наличие оказывается масса урана значительно больше критической. Это приведет к мгновенному возникновению уранового взрыва. Для перегородок могут быть использованы взрывчатые вещества типа ацетиленита серебра. Подобные соединения не дают газообразных продуктов. Поэтому их взрыв приведет к улетучиванию стенок, не вызвав никакого разброса урана.

В качестве примера осуществления такого принципа может служить следующая конструкция. Урановая бомба может представлять собой сферу, разделенную внутри на пирамидальные сектора, вершинами для которых служит центр сферы и основаниями – ее поверхность. Эти сектора-камеры могут вмешать в себе количество урана только немногим меньше критического. Стенки камер должны быть полыми и содержать воду, либо какое-нибудь другое водосодержащее вещество (например, парафин и т. д.) Поверхность стенок должна быть покрыта взрывчатым веществом, содержащим кадмий, ртуть или бор, т. е. элементы, сильно поглощающие замедленные водяным слоем нейтроны (например, ацетиленит кадмия). Наличие этих веществ даже в небольшом количестве сделает вместе с водяным слоем совершенно невозможным проникновение нейтронов из одних камер в другие, а потому и сделает невозможным возникновение цепной реакции в сфере. В желаемый момент при помощи какого-нибудь механизма в центре сферы может быть произведен взрыв промежуточных слоев…»

Авторы изобретения довольно точно описывают физику взрыва урановой бомбы, более того – страшные последствия ее применения! Напоминаю, идет еще 1940 год и о А-бомбе еще не задумываются выдающиеся умы – они только стремительно идут вперед, отрывая одну заветную дверь в физике за другой.

А два изобретателя из Харькова продолжают:

«В отношении уранового взрыва, помимо его колоссальной разрушительной силы (построение урановой бомбы, достаточной для разрушения таких городов, как Лондон или Берлин, очевидно, не явится проблемой), необходимо отметить еще одну чрезвычайно важную особенность. Продуктами взрыва урановой бомбы являются радиоактивные вещества. Последние обладают отравляющими свойствами в тысячи раз более сильной степени, чем самые сильные яды (а потому – и обычные ОВ). Поэтому, принимая во внимание, что они некоторое время после взрыва существуют в газообразном состоянии и разлетятся на колоссальную площадь, сохраняя свои свойства в течение сравнительно долгого времени (порядка часов, а некоторые из них даже и дней, и недель), трудно сказать, какая из особенностей (колоссальная разрушающая сила или же отравляющие свойства) урановых взрывов наиболее привлекательны в военном отношении».

Заявка В. Маслова и В. Шпинеля настолько точно описывает как сам ядерный взрыв, так и его последствия, что невольно вызывает удивление: неужели уже в 1940 году все было ясно?! Но так кажется только с позиций сегодняшнего дня – ведь нам уже известно, как и когда была создана и испытана А-бомба. В далеком же 40-м все представлялось иначе, и даже академик Хлопин – сторонник и знаток дел в ядерной физике – в своем заключении отмечает: «следует относительно первой заявки сказать, что она в настоящее время не имеет под собой реального основания. Кроме того, и по существу в ней очень много фантастического».

Но В. А. Маслов не сдается – он не соглашается с мнением именитых ученых и настаивает на своем. Теперь уже он обращается к «Наркому обороны СССР Герою и маршалу Советского Союза т. Тимошенко». В своем письме он утверждает:

«Чисто научная сторона вопроса сейчас находится в такой стадии, что позволяет перейти к форсированному проведению работ в направлении практического использования энергии урана. Для этой цели мне представляется крайне необходимым как можно быстрее создание в одном из специальных институтов лаборатории специально для урановых работ, что дало бы нам возможность проводить работу в постоянном контакте с наиболее квалифицированными техниками, химиками, физиками и военными специалистами нашей страны. Особенно для нас необходимо сотрудничество с высококвалифицированными конструкторами и химиками».

И далее Виктор Алексеевич приводит номер своего партбилета – 2377049 – и адрес в Харькове.

Письмо попадает на стол наркома, но на нем сделана приписка: «Не подтверждается экспериментальными данными». Нарком не стал разбираться в сути дела – все его помыслы были связаны с сегодняшним положением дел на фронтах, а не с будущей войной. И судить его за это нельзя…

Однако уже через несколько лет и ему, и академику Хлопину, и физикам, и военным предстоит фантастику делать реальностью, и тогда вспомнят о заявке на изобретение атомной бомбы. Но единственное, что останется сделать, – это от руки написать «секретно».

До грифа «Секретно» (продолжение)

Начало 1939 года. Президиум Академии наук СССР обсуждает проблему атомного ядра. Обеспокоенность наших ученых очевидна – об этом свидетельствует письмо в СНК СССР президента АН СССР В. Комарова и секретаря президиума АН СССР В. Веселовского. В нем, в частности, говорится:

«Физика атомного ядра является одним из важнейших отделов современной физики. При изучении ядра сделан ряд замечательных открытий, заставивших пересмотреть основные физические представления. Поэтому физика ядра имеет большое значение для всей физики в целом.

Работа по ядру требует сложнейшей техники. При изучении ядра применяют такие установки, как циклотрон, электростатический генератор и др., являющиеся сложнейшими инженерно-физическими сооружениями…

Техническая база советской физики крайне недостаточна и резко отстает от соответствующей базы в заграничных лабораториях. В Союзе имеется в настоящее время лишь один циклотрон малой мощности и устарелой конструкции. Между тем циклотрон является основной из применяемых сейчас установок для получения быстрых частиц. Так, например, число действующих циклотронов в США сейчас 7 и строящихся – 9. В Японии – 1 действующий и 1 строящийся, в Англии строятся 2, во Франции – 1, в Дании – 1, в Канаде – 1 и в Швеции – 1…»

И далее вывод:

«Президиум Академии наук СССР рассмотрел вопрос об организации физики атомного ядра. Президиум АН полагает, что:

1. Сосредоточение работ по изучению атомного ядра в Академии наук СССР и академиях союзных республик (УССР, БССР), а также в университетах является неотложной задачей.

Необходимо скорейшее осуществление строительства циклотрона, спроектированного Ленинградским физико-техническим институтом.

Центральная лаборатория по изучению атомного ядра должна быть создана в Академии наук в Москве…»

Ответ на письмо поступил довольно скоро. Он был лаконичен:

«…Совнарком разрешил Академии наук сосредоточить работу по исследованию атомного ядра в Академии наук СССР и выделить необходимые лимиты капиталовложений за счет плана капитальных работ Академии на 1939 год…»

Этим же решением Ленинградский физтех из наркомата среднего машиностроения был передан в Академию наук.

Так этот прославленный институт навсегда остался в Академии, хотя позже над ним было «двойное» руководство – теперь уже Академии и министерства среднего машиностроения. Но до этого времени еще десять лет.

Странное ощущение рождается, когда знакомишься с документами тех лет. Время удивительно походит на нынешнее. В стране тяжелейшая обстановка, чувствуется приближение войны. Средств не хватает, буквально каждый рубль на строгом учете. И тем не менее правительство внимательно прислушивается к мнению ученых, большинство их просьб по мере возможностей выполняется. Успех Атомного проекта во многом рождался именно в те годы, и не замечать этого – значит быть слепым или предубежденным.

1 сентября 1939 года эта самая страшная в истории цивилизации война началась… И уже через три недели появляется в Академии наук документ с надписью «Секретно» – ведь речь идет об обороне страны. Это протокол совещания академиков-секретарей, на котором академик О. Ю. Шмидт призвал ученых расширить тематику работ для нужд обороны и особенно «на проблемы замены дефицитного сырья и увеличения топливных ресурсов страны». Он приводит такой пример: «на упаковку индивидуального пакета бойца требуется большое количество дефицитной резины, упаковка заряда артснарядов требует парафинистых материалов» и так далее. Но Академия не была бы Академией, если бы не предугадывала будущее. И соответствующие слова в докладе О. Ю. Шмидта прозвучали так:

«…надо отметить инициативу многих академиков, выдвигающих целый ряд оборонных задач и успешно их разрешающих в лабораториях Академии, подчеркиваю особенно заявление директора Физического института академика С. И. Вавилова о полной готовности института пересмотреть „свою традиционную тематику“ в интересах усиления оборонных работ».

Непосвященным могло показаться, что физики «отказываются» от исследований атомного ядра: мол, это далекое будущее, а сейчас нужно делать что-то для бойца, моряка или летчика.

Но уже буквально через несколько дней появляется еще одна «секретная бумага», на этот раз за подписью того же академика С. Вавилова и секретаря института И. Франка. Они обращаются в президиум АН СССР:

«Комиссия атомного ядра обращает внимание президиума АН СССР на необходимость разработки специальных оборонных мероприятий по охране радия.

В настоящее время значительное количество радия имеется в целом ряде научных учреждений (Гиредмете, Радиевом институте АН СССР, Физическом институте АН СССР и др.), а также в ряде медицинских учреждений. Стоимость радия, как известно, чрезвычайно велика – около 1,5 миллиона рублей за грамм.

Помимо высокой стоимости следует также принять во внимание, что радий обладает значительным биологическим действием. Это действие особенно значительно при непосредственном попадании на живой организм крупинок радия, а также при воздействии на него радиоактивного газа радона (эманация радия), непрерывно выделяемого радием. Поэтому если в результате попадания бомбы или взрыва радий окажется рассеянным на значительной площади, то это сделает всю эту площадь биологически вредной. При этом единственной мерой борьбы с таким „заражением“ является механическое удаление радия, что сопряжено со значительными трудностями.

В качестве охраны могут быть предложены либо своевременная эвакуация радия в заранее подготовленные места, безопасные в смысле бомбардировки, либо создание специально приспособленных для того подземных хранилищ…»

Любопытно, не правда ли?! Ведь это и о радиоактивном заражении местности (Чернобыль), и о последствиях не только атомной атаки (Хиросима и Нагасаки), но и даже современного ядерного терроризма (не приведи Господи!)…

Однако приближается не только Вторая мировая война, но иная, пока не совсем понятная, но оттого не менее страшная. Физики уже чувствуют ее «дыхание», и особенно Игорь Васильевич Курчатов. В плане работ его лаборатории на 1940 год значится:

«В последнее время было открыто явление развала некоторых тяжелых ядер при захвате нейтронов. Эта реакция является новым типом ядерных превращений и представляет большой научный и, возможно, практический интерес.

В 1940 г. предполагается изучить взаимодействие нейтронов с ядрами урана и тория. Будет исследовано, происходит ли испускание вторичных нейтронов при захвате ядрами урана и тория быстрых нейтронов…»

Пройдет совсем немного времени (в 40-х годах оно будет исчисляться днями, неделями, реже – месяцами и почти никогда – годами!), и всем физикам и тем, кто был с ними рядом, станет ясно, что судьба их дела полностью зависит от урана, а точнее – от изотопов урана.

Из стенограммы обсуждения доклада профессора И. В. Курчатова «О проблеме урана» (26 февраля 1940 года):

«С. И. Вавилов. Игорь Васильевич, каковы практические перспективы разделения изотопов урана?

И. В. Курчатов. Думаю, что задача чрезвычайно сложна, но тем не менее ее интересно было бы решить…

С. И. Вавилов. А можно выделить уран-235 в больших количествах?

И. В. Курчатов. Думаю, что это будет необычайно трудно. У нас никто этим не занимался.

С. И. Вавилов. А за границей?

И. В. Курчатов. У нас таких сведений нет.

Я. И. Френкель. Диффузионный метод мог бы позволить это сделать.

С. И. Вавилов. Лет двадцать назад вообще проблема разделения изотопов казалась немыслимой, а теперь она уже решена.

А. Ф. Иоффе. На предыдущей сессии Отделения, в которой вы, Сергей Иванович, по болезни не участвовали, был поставлен вопрос о том, что необходимо обеспечить как-то у нас работы по разделению изотопов. Всем хорошо известно, что в последнее время этот вопрос быстро развивается. То, что три-четыре года назад казалось совершенно немыслимым, теперь уже оказалось возможным. Так что эта область развивается, и нельзя, конечно, сказать, что здесь уже сказано последнее слово.

Академик В. И. Вернадский. К сожалению, это осуществимо главным образом лишь по отношению к легким элементам.

В. А. Амбарцумян. Почему, когда вы говорили об обогащении, вы упомянули цифру – одна тонна?

И. В. Курчатов. Потому что нейтроны, двигаясь в этой среде, имеют большую длину пробега. Нельзя допустить, чтобы они выходили из этой среды, не совершив полезной работы…»

Уже этот фрагмент дискуссии, состоявшейся в АН СССР, свидетельствует о многом. Во-первых, к проблеме урана привлечено внимание крупнейших ученых страны, имена которых уже в те годы составляли славу Отчизны. Во-вторых, основная идея об использовании атомной энергии в военных целях была уже ясна, и не случайно вскоре появится документ, где схема А-бомбы будет предложена настолько детально, что невольно возникнет вопрос: а не украли ли эту идею американцы из России?

Понятно, что Россия все-таки не «родина слонов», но тем не менее нельзя отрицать очевидное: задолго до того, как начали работать наши разведчики и поставлять в СССР уникальные материалы, основные принципы создания А-бомбы «прощупывались» физиками и теми, кто стоял с ними рядом. Жаль, что документы тех лет до сих пор еще пылятся на архивных полках, а потому история создания атомного оружия и в нашей стране, и в мире изобилует «белыми пятнами», а подчас специально искажается – ведь многим хочется быть первым, однако происходит это лишь с некоторыми…

К счастью, в нашей стране всегда были провидцы, способные проникать в далекое будущее. И среди них, конечно же, были академики В. И. Вернадский и В. Г. Хлопин. В июне 1940 года они направляют «Записку об организации работ по получению урана». В ней, в частности, говорится:

«…Нам кажется, что уже сейчас, пока еще технический вопрос о выделении изотопа урана-235 и использовании энергии ядерного деления наталкивается на ряд трудностей, не имеющих, однако, как нам кажется, принципиального характера, в СССР должны быть приняты срочные меры к формированию работ по разведке и добыче урановых руд и получения из них урана. Это необходимо для того, чтобы к моменту, когда вопрос о техническом использовании внутриатомной энергии будет решен, мы располагали необходимыми запасами этого драгоценного источника энергии. Между тем в этом отношении положение в СССР в настоящее время крайне неблагоприятно. Запасами урана мы совершенно не располагаем. Это металл в настоящее время крайне дефицитный. Производство его не налажено. Разведанные мощные месторождения этого металла на территории Союза пока не известны. Разведки известных месторождений и поиски новых производятся темпами совершенно недостаточными и не объединены общей идеей…»

Реакция на записку двух выдающихся ученых была быстрой: уже через несколько дней она была обсуждена на Отделении, где академиков попросили в течение двух недель предоставить проект конкретных мер и решений для президиума АН СССР.

И уже 17 июля 1940 года Владимир Иванович Вернадский запишет в своем дневнике: «В президиуме вчера прошел вопрос об уране. Сделал доклад – не очень удачный, – но результат достигнут. Огромное большинство не понимает исторического значения момента. Любопытно, ошибаюсь я или нет? Надо записку в правительство…».

30 июля (не правда ли, события развиваются сверхстремительно!) на заседании президиума АН СССР создается «Комиссия по проблеме урана». В нее входят 14 человек: десять академиков – Хлопин, Вернадский, Иоффе, Ферсман, Вавилов, Лазарев, Фрумкин, Мандельштам, Кржижановский, Капица, старшие научные сотрудники – Курчатов, Щербаков и Харитон, а также профессор Виноградов.

И сразу же решено создать Государственный фонд урана, а для этого некоторым членам Комиссии поручается выехать в Среднюю Азию, где находятся главнейшие урановые месторождения.

…Мне несколько раз довелось бывать на урановых комбинатах, что находятся там. Это суперсовременные предприятия, которые добывали не только уран, но и, к примеру, золото или высшего качества удобрения. Вокруг предприятий поднялись города, которые до нынешнего дня являются гордостью Узбекистана, Киргизии и Казахстана. Однако с распадом Советского Союза и эта отрасль промышленности в новых государствах постепенно умирает, а ведь именно она и обеспечила подъем индустрии в Средней Азии! К сожалению, понимания этого нет…

А в те предвоенные годы титаническими усилиями ученых и геологов выявляются многие перспективные районы для добычи урана, и именно полученные тогда результаты помогут создать новую отрасль промышленности. Вся информация стекается к академику А. Е. Ферсману, он выступает экспертом правительства, и на документах по урану всегда появляется его подпись.

На судьбе одного из месторождений хочу остановиться особо.

12 декабря 1940 года академик Ферсман пишет в Совнарком СССР и о Майли-Су:

«…В период нашего объезда ряда месторождений Ферганской котловины и северного Тянь-Шаня, лежащих на территории Киргизской республики, мы неоднократно обращали внимание на исключительные запасы ряда месторождений (особенно в связи со специальными редкими металлами), имеющие большое промышленное и оборонное значение.

Некоторые из этих месторождений, как, например, Майли-Су (уран), Акджелга (кобальт), Актюс (цинк, индий, торий), Куперли-Сай (торий), представляют совершенно исключительное значение, и поэтому в ряде протоколов, в которых мы анализировали отдельные месторождения, мы всемерно старались поддержать расширение разведочных и поисковых работ…

Месторождение Майли-Су настолько серьезно по своим запасам, что промышленное его значение является доказанным…»

Полвека спустя министр среднего машиностроения Ефим Павлович Славский долго рассказывал мне о Майли-Су – он любил Среднюю Азию и ежегодно обязательно бывал на комбинатах, что работали там. А потом вдруг попросил:

– Поезжайте туда, напишите, что мы, атомщики, уходим, так как запасы урана выработаны… Однако мы не бросаем ни город, ни людей – мы создаем там новые производства, в частности, электронику будем производить. Не об атомных бомбах надо писать, точнее – не только о них, а о новой индустрии, которая приходит на смену нашей, когда мы заканчиваем…

Болела душа у легендарного министра не только о своем «атомном деле», но и обо всей промышленности, обо всей стране.

Мне иногда кажется: хорошо, что Ефим Павлович не дожил до распада Союза, этого его сердце не выдержало бы…

А в Средней Азии я побывал. Конечно же, об электронике речь уже не идет – сейчас богатства недр распродаются разным зарубежным компаниям. Наверное, нынешнему поколению еще кое-какие доллары достанутся, а как жить следующим?!

О бомбе – впервые!

Науку власть упрекала всегда в одном: мол, нет никакого выхода в практику. Подобные обвинения приводили к многочисленным трагедиям, особенно в 30-е годы, когда ученым приходилось менять свои кабинеты и лаборатории на нары в лагерях, реже – в «шарашках».

Сгустились тучи и над А. Ф. Иоффе.

Академик Н. И. Вавилов в генетике и биологии, академик В. И. Вернадский в науках о Земле, академик А. Ф. Иоффе в физике – вот три кита, на которых держалась тогда академическая наука.

Николай Иванович Вавилов уже был арестован, и, казалось бы, наступила очередь Абрама Федоровича Иоффе.

Ленинградский Физико-технический институт и его директора начали упрекать «в отрыве от жизни». Первым на его защиту бросился начальник лаборатории А. П. Александров. Пожалуй, это был единственный человек, который тогда мог сказать: «Мы спасаем наш флот!» Кстати, возразить против такого утверждения никто не мог: научные сотрудники под руководством Александрова разработали метод размагничивания боевых кораблей, а именно с помощью магнитных мин немцы намеревались нанести главный удар по нашему военно-морскому флоту.

Через несколько месяцев грянет война. Естественно, все претензии к Ленинградскому физтеху и академику А. Ф. Иоффе сразу же будут отметены, так как ни один из кораблей, размагниченных группой Александрова, не погибнет. А он сам побывает не только на Балтике, но и на Черном море, на Волге. Чтобы проиллюстрировать, как ему приходилось работать в это время, привожу свидетельство очевидца – мичмана Василия Кабанова:

«Гитлеровцы с воздуха ставили сотни мин разных классов на Волге: гидроакустические, фотоэлементные и ударные. И вот в один из августовских дней 1942 года магнитоакустическая мина оказалась на левом берегу Волги. Мы шли на катере с Анатолием Петровичем в Красноармейск. Он увидел эту мину и приказал мне подойти к берегу. Вышел на берег, а мне приказал уйти в безопасное место. Я наблюдал за происходящим. Анатолий Петрович осторожно осмотрел мину и приступил к ее разборке. Примерно через час мина была на борту катера. Этот героический поступок я вспоминал и раньше, но он заслуживает внимания и сейчас, хотя прошло много лет. Потому что смертоносный груз в сотни килограммов был обезврежен ученым…»

Но вернемся назад. Итак, в канун войны от А. Ф. Иоффе потребовали план работ по помощи армии и флоту. Он был представлен власти. И рядом с размагничиванием кораблей, созданием новых взрывчатых веществ (этим занимался Ю. Б. Харитон) было записано: «Работы по атомной бомбе». Эти исследования вел профессор И. В. Курчатов. Однако с первыми залпами войны ему пришлось прервать их, так как надо было помогать А. П. Александрову.

Разведка начинает «дробить атом»

Этот документ, хранящийся шестьдесят лет в самых труднодоступных помещениях сверхсекретных архивов, официально называется так: «Письмо № 1 по „XY“ от 27.1.1941 г.».

«XY» – икс, игрек – кодовое обозначение научно-технической разведки.

Оперативное письмо № 1 было направлено 27 января 1941 года «Геннадию» от «Виктора», и в нем впервые упоминается уран-235. Так что эту дату можно считать началом «эпохи атомного шпионажа».

«Геннадий» – заместитель резидента в Нью-Йорке Г. Б. Овакимян.

«Виктор» – один из руководителей «XY» в Москве П. М. Фитин.

Оперативное письмо четко ставило задачи для разведчиков в Америке, оно охватывало все области науки и техники, которые не только представляли интерес для обороны, но могли открывать новые направления. Именно поэтому значилось:

«30. О уране-235.

В шанхайской газете „Норс Чайна Дейли Ньюс“ от 26.6.40 г. была помещена статья о работе, проводимой физическим отделением Колумбийского университета (Нью-Йорк), по получению нового вещества, обладающего громадной энергий, превышающей энергию угля в несколько миллионов раз, это вещество названо „U-235“. О первых результатах этой работы было напечатано в официальном органе американских физиков – в „Физикел ревью“.

В конце февраля прошлого года в университете Минезоты (имеется в виду Миннесота. – В. Г) под наблюдением проф. Альфреда О. Ниера это вещество в минимальных количествах было якобы получено в чистом виде и испытано при помощи колумбийского 150-тонного циклотрона (установка для дробления атома в Колумбийском университете)… Испытания дали положительный результат и стимулировали дальнейшие усилия в этой работе.

Данной проблемой много занимаются и советские физики, и, по-видимому, эта проблема реальна…»

Любопытно, что наши разведчики не только внимательно следят за уровнем науки и техники в Америке и других странах, но и тщательно изучают прессу всего мира. Не появись небольшая заметка в шанхайской газете об открытии нового вещества, возможно, уран-235 не привлек бы внимания тогда – а наши физики еще не думали, что разведку можно использовать для их дела весьма эффективно. Осознание этого пришло гораздо позже.

Впрочем, вновь обратимся к документам, составляющим основу Атомного проекта СССР.

Их количество резко увеличивается, как только начинается война. В срочном порядке эвакуируются из Ленинграда физические институты, уже 22 июня принимается решение о вывозе на Урал «Фонда радия», ученые включаются в работу на нужды фронта. Но тем не менее об уране они не забывают, точно так же, как и разведчики.

В конце сентября 1941 года в Москве становится известно о совещании Комитета по урану в Англии. На основании информации разведчиков готовится «Справка № 6881/1065 от 25.IХ.41 г. из Лондона». В ней, в частности, говорится:

«„Вадим“ передает сообщение „Листа“ о состоявшемся 16.IХ.41 г. совещании Комитета по урану. Председателем совещания был „Босс“…»

«Вадим» – А. Горский.

«Лист» – Д. Маклин.

«Босс» – Хенке.

«На совещании было сообщено следующее.

Урановая бомба вполне может быть разработана в течение двух лет, в особенности если фирму „Империал Кемикал Индастриес“ обяжут сделать ее в наиболее сокращенные сроки.

Представитель Вульвичского арсенала С. Фергюссон заявил, что запал бомбы может быть сконструирован в течение нескольких месяцев… В ближайшее время намечается проведение опытов по достижению наибольшей эффективности взрыва определением плотности нейтронов в промежутке между соседними массами U-235.

Три месяца тому назад фирме „Метрополитен Виккерс“ был выдан заказ на конструирование 20-ступенчатого аппарата, но разрешение на это было дано только недавно. Намечается обеспечение выполнение этого заказа в порядке 1-й очереди.

Фирма „Империал Кемикал Индастриес“ имеет договор на получение гексафторурана, но производство его фирма еще не начала. Не так давно в США был выдан патент на более простой процесс производства с использованием нитрата урана.

На совещании было сообщено, что сведения о лучшем типе диффузионных мембран можно получить в США.

Комитетом начальников штабов на своем совещании, состоявшемся 20.IХ.41 г., было вынесено решение о немедленном начале строительства в Англии завода для изготовления урановых бомб.

„Вадим“ просит оценку материалов „Листа“ по урану».

Через несколько дней поступает новое сообщение от «Вадима». Это более детальный доклад о том, что происходило на совещании Комитета по урану. Тут и величина критической массы – «от 10 до 43 кг», и информации о получении 3 кг гексафторурана, и детали проекта сепарационного завода, и некоторые особенности конструкции мембран. А заключение такое:

«…помимо огромного разрушительного эффекта урановой бомбы, воздух на месте ее взрыва будет насыщен радиоактивными частицами, способными умерщвлять все живое, что попадает под действие этих частиц».

Чиновники НКВД понимают, что в их распоряжении оказался уникальный материал. И в недрах 4-го спецотдела готовится записка наркому Л. П. Берии.

…Любопытно, это был единственный документ, где фамилия «Берия» склонялась. Как только записка попала на стол Лаврентия Павловича, тот недовольно хмыкнул… и с тех пор в НКВД самым тщательным образом следили, чтобы фамилия наркома писалась так, как он хотел…

В записке отмечается:

«Присланные из Англии совершенно секретные материалы Британского правительства, касающиеся работ английских ученых в области использования атомной энергии урана для военных целей, содержат два доклада Научно-совещательного комитета при Английском комитете обороны по вопросу атомной энергии урана и переписку по этому же вопросу между руководящими работниками комитета.

Судя по этим материалам, в Англии уделяется большое внимание проблеме использования атомной энергии урана для военных целей… В частности, из материалов видно, что английскими учеными на основе расчетов выбран оптимальный вес урановой бомбы, равный 10 кг; прорабатываются вопросы, связанные с выбором типа аппаратуры, пригодной для изготовления взрывчатого вещества, и произведены примерные расчеты стоимости постройки завода урановых бомб…

На основе изучения присланных материалов можно сделать следующие выводы:

1. Материалы представляют безусловный интерес как свидетельство большой работы, проводимой в Англии в области использования атомной энергии урана для военных целей.

2. Наличие только имеющихся материалов не позволяет сделать заключение о том, насколько практически реальны и осуществимы различные способы использования атомной энергии, о которых сообщается в материалах…»

Берия получил записку и тут же распорядился подготовить письмо И. В. Сталину. Однако так и не известно, попало ли оно к нему или Берия пока попридержал письмо у себя. Ведь ситуация в стране была катастрофическая: паника в Москве, немецкие танки совсем рядом, а тут какая-то урановая бомба. Возможно, Берия просто рассказал Сталину об информации из Лондона, но тот отмахнулся, мол, есть дела поважнее.

В марте 1942 года из Москвы в Лондон и Нью-Йорк резидентам идут оперативные письма, в которых четко обозначены направления работы в области научно-технической разведки.

В Лондон, А. В. Горскому:

«По линии техники перед нами сейчас стоит большая необходимость в получении как информации, так и конкретных материалов по проводимым в вашей стране работам в области: 1) военной химии – отравляющим веществам и защите от них; 2) бактериологии – изысканиям новых бактериологических средств нападения и защиты; 3) проблемам урана-235 и 4) новым взрывчатым веществам.

Всем этим вопросам сейчас уделяется исключительное внимание, и в вашей стране необходимо максимальное усилие для освещения этих вопросов…»

В Нью-Йорк, «Максиму»:

«Обстановка настоящего времени настоятельно требует мобилизации всех имеющихся у нас возможностей для развертывания разведывательной работы в разрезе заданий, данных в п. № 4 (1941 г.) и др. Указаний, и особенно по химии ОВ, защите от ОВ, вопросам бактериологии и проблеме урана-235…

Над проблемой получения урана-235 и использования его как взрывчатого вещества для изготовления бомб огромной разрушительной силы в настоящее время очень усиленно работают в Англии, Германии и США, и, по-видимому, проблема довольно близка к ее практическому разрешению. Этой проблемой нам необходимо заняться со всей серьезностью…»

В Академии наук еще ничего не знают о тех материалах, которые получает разведка. И архив Атомного проекта СССР хранит любопытный диалог между Академией и 2-м Управлением ГРУ Генштаба Красной армии.

В Главном разведывательном управлении уверены, что в Академии хорошо осведомлены об использовании за рубежом ядерной энергии в военных целях, и руководство ГРУ просит проинформировать их: «имеет ли в настоящее время эта проблема реальную основу для практической разработки вопросов использования внутриядерной энергии, выделяющейся при цепной реакции урана».

Руководство разведки можно понять – появилось сомнение, а не проводит ли противник (хоть мы и были союзниками, но спецслужбы США и Англии по-прежнему считались «противниками») мощную «игру», в которой А-бомба – всего лишь удачная «приманка»?!

Сомнения в достоверности информации, получаемой из-за рубежа, оставались всегда, в том числе и в тех случаях, когда Курчатов и его ближайшие соратники давали очень высокую оценку получаемой информации. Но это будет чуть позже, а сейчас руководители ГРУ запрашивают спецотдел АН СССР о том, реальна ли урановая бомба или нет.

Им отвечает академик В. Г. Хлопин:

«…сообщаем, что Академия наук не располагает никакими данными о ходе работ в заграничных лабораториях по проблеме использования внутриатомной энергии, освобождающейся при делении урана. Мало того, за последний год в научной литературе, поскольку она нам доступна, почти совершенно не публикуются работы, связанные с решением этой проблемы. Это обстоятельство единственно, как мне кажется, дает основание думать, что соответствующим работам придается значение и они проводятся в секретном порядке…

Если Разведывательное управление располагает какими-либо данными о работах по проблеме использования внутриатомной энергии урана в каких-нибудь институтах или лабораториях за границей, то мы просили бы сообщать эти данные в спецотдел АН СССР».

ГРУ вскоре направляет материалы из Лондона на имя С. В. Кафтанова, который возглавлял Комитет по делам высшей школы. Всего было несколько «партий» документов. В первой – 17 августа 1942 года – 138 листов, во второй – 24 августа – 17 листов, в третьей – 25 августа – 122 листа и в четвертой – 2 сентября 1942 года – 11 листов.

В ноябре со всеми этими материалами знакомится Игорь Васильевич Курчатов. Так устанавливается прямая связь между атомными лабораториями США и СССР. Правда, это был «мост с односторонним движением», и его роль играла советская разведка.

Сталин интересуется ураном

Надо отдать должное Сталину – интуиция у него хорошая: как только положение на фронте стабилизировалось, он познакомился с теми материалами по урановой бомбе, которые были в распоряжении НКВД. Возможно, во время одного из ночных застолий об урановой бомбе ему рассказал Берия. Теперь об этом точно узнать невозможно, но в сентябре 1942 года были приняты решения, которые, по сути дела, стали началом Атомного проекта СССР. Это было распоряжение Государственного комитета обороны «Об организации работ по урану» № 2352сс.

Историки чаще всего ссылаются на письмо Г. Н. Флерова, адресованное И. В. Сталину, в котором выдающийся физик утверждал, что на Западе идет работа над А-бомбой. Безусловно, обращение ученого, наверное, сыграло свою роль, но не следует забывать, что к этому времени в правительстве был накоплен огромный материал по урановой бомбе: это были документы из Академии наук, от разведки, письма крупных ученых.

27 сентября 1942 года заместитель председателя ГКО В. М. Молотов вносит Сталину записку по возобновлению работ в области использования атомной энергии. Это был проект распоряжения ГКО «Об организации работ по урану».

В записке отмечается:

«Академия наук, которой эта работа поручается, обязана к 1 апреля 1943 г. представить в Государственный комитет обороны доклад о возможности создания урановой бомбы или уранового топлива».

На следующий день, 28 сентября 1942 года, выходит распоряжение ГКО № 2352сс «Об организации работ по урану». В нем предусматривается создание специальной лаборатории (в 1943 году она получит название «Лаборатория № 2», и именно с нее начнется известная история Атомного проекта), разработка методов центрифугирования и термодиффузии урана-235, выделение шести тонн сталей разных марок, цветных металлов, двух токарных станков, 30 тысяч рублей на закупку за границей аппаратуры и химикатов, а также выделение в Казани «помещения площадью 500 кв. м для размещения лаборатории атомного ядра и жилой площади для 10 научных сотрудников».

Почему-то на этом документе подпись Сталина отсутствует. Впрочем, председатель ГКО иногда ставил ее на папке, где собиралось за день много документов.

Однако выполнение этого распоряжения ГКО шло вяло, особого значения ему не придавалось, хотя, бесспорно, высшее руководство страны весьма внимательно присматривалось к тому, что делается в Америке. Благо информация оттуда шла регулярно.

Сомнения в возможности создания А-бомбы оставались. Их отчасти поддерживал и Игорь Васильевич Курчатов. В своем докладе ГКО о цепной реакции он отмечает: «в определенных условиях лавинный процесс будет развиваться и может закончиться взрывом исключительной силы», но сомнения все-таки остаются. Ученый подчеркивает, что отсутствие экспериментальной базы не позволяет проверить достоверность полученной из-за рубежа разведывательной информации.

Но разведка продолжала поставлять все новые материалы. В частности, из Англии приходит не только достоверная, но и пугающая информация. Разведчики информируют:

«Изучение материалов по разработке проблемы урана для военных целей в Англии приводит к следующим выводам:

Верховное военное командование Англии считает принципиально решенным вопрос практического использования атомной энергии урана (урана-235) для военных целей.

Английский Военный кабинет занимается вопросом принципиального решения об организации производства урановых бомб.

Урановый комитет английского Военного кабинета разработал предварительную теоретическую часть для проектирования и постройки завода по изготовлению урановых бомб.

Усилия и возможности наиболее крупных ученых, научно-исследовательских организаций и крупных фирм Англии объединены и направлены на разработку проблемы урана-235, которая особо засекречена».

В. М. Молотов поручает И. В. Курчатову ознакомиться с материалами разведки и дать свое заключение. И теперь уже Игорь Васильевич четко определяет программу работ:

«1. В исследованиях проблемы урана советская наука значительно отстала от науки Англии и Америки и располагает в данное время несравненно меньшей материальной базой для производства экспериментальных работ.

2. В СССР проблема урана разрабатывается менее интенсивно, а в Англии и Америке – более интенсивно, чем в довоенное время.

3. Масштаб проведенных Англией и Америкой в 1941 году работ больше намеченного постановлением ГКО Союза ССР на 1943 год.

4. Имеющиеся в распоряжении материалы недостаточны для того, чтобы можно было считать практически осуществимой задачу производства урановых бомб, хотя почти не остается сомнений, что совершенно определенный вывод в этом направлении сделан за рубежом.

Ввиду того, однако, что получение определенных сведений об этом выводе связано с громадными, а может быть, и непреодолимыми затруднениями; и ввиду того, что возможность введения в войну такого страшного оружия, как урановая бомба, не исключена, представляется необходимым широко развернуть в СССР работы по проблеме урана и привлечь к ее решению наиболее квалифицированные научные и научно-технические силы Советского Союза. Помимо тех ученых, которые уже занимаются ураном, представлялось бы желательным участие в работе:

проф. Алиханова и его группы,

проф. Харитона Ю. Б. и Зельдовича,

проф. Кикоина И. К.,

проф. Александрова А. П. и его группы,

проф. Шальникова А. И.

Для руководства этой сложной и громадной трудности задачей представляется необходимым учредить при ГКО Союза ССР под вашим председательством специальный комитет, представителями науки в котором могли бы быть акад. Иоффе А. Ф., акад. Капица П. Л. и акад. Семенов Н. Н.».

К сожалению, мнение И. В. Курчатова было учтено лишь отчасти: Спецкомитет при ГКО был создан только после взрывов А-бомб в Хиросиме и Нагасаки. Впрочем, это уже другая страница истории. А в конце 1942 года ситуация на фронтах Великой Отечественной еще оставалась очень тяжелой, и Сталина, которому Молотов направил доклад Курчатова, в первую очередь волновало то оружие, которое могло появиться в ближайшее время, то есть через месяцы… Но тем не менее несколько распоряжений ГКО было принято, они касались как создания лабораторий и установок, так и добычи урана.

1942 год стал своеобразным рубежом в истории создания ядерного оружия. В прологе Атомного проекта была поставлена точка. Уже с января 1943-го начинает разворачиваться первый акт драмы, которая будет называться в США Манхэттенским проектом, а у нас – Атомным проектом. Ощущения того времени очень точно передал великий Вернадский, который написал в ноябре 42-го:

«Необходимо серьезно и широко поставить разработку атомной энергии актин-урана. Для этого Урановая комиссия должна быть реорганизована и превращена в гибкую организацию, которая должна иметь две основных задачи. Во-первых – быстрое нахождение богатых урановых руд в нашей стране, что вполне возможно. И во-вторых – быструю добычу из них нескольких килограммов актин-урана, над которыми могут быть проделаны новые опыты в аспекте их прикладного значения. Мы должны быстро решить вопрос, стоим ли мы, как я и некоторые другие геохимики и физики думают, перед новой эрой человечества – эрой использования новой формы атомной энергии – или нет.

Ввиду огромных разрушений народного богатства и народного труда фашистскими варварами мы должны быстро выяснить, насколько действительно удобно и реально использование этой формы атомной энергии».

Лейтенант «учит» Сталина

Есть один миф Атомного проекта, о котором написаны не только многочисленные статьи, но и даже книги. Я имею в виду письмо лейтенанта Г. Н. Флерова Сталину, в котором он якобы утверждает, что на Западе начинает создаваться атомная бомба огромной разрушительной силы и нам необходимо этим заняться.

Сталин прочитал письмо лейтенанта с фронта и отдал распоряжение немедленно продолжить работы по урану, которые были прерваны войной. И поручил это дело И. В. Курчатову.

Так гласит легенда.

На самом деле все было иначе.

В конце 1941 года призванный в армию физик учился на курсах при Военно-воздушной академии в Йошкар-Оле. Ему удалось уговорить командование отпустить его в Казань, где находился тогда Ленинградский физико-технический институт. Там Флеров выступил с докладом, в котором предложил начать работу над атомной бомбой. К сожалению, коллеги не оценили его доклад по достоинству, предложение Флерова принято не было. После семинара он направил письмо И. В. Курчатову, которого тогда в Казани уже не было. В этом письме Флеров нарисовал схему атомной бомбы. Это был железный ствол длиной 5–10 метров, в который с большой скоростью вдвигалась сферическая сборка.

Г. Н. Флеров писал:

«Для того чтобы реакция началась, необходимо, чтобы урановая бомба была бы быстро вдвинута в ствол… и при первом же шальном нейтроне (космическом или земном) начнет развиваться лавина, в результате чего бомба взорвется».

Через два года, оценивая материалы, полученные разведкой, И. В. Курчатов отметит:

«Уран должен быть разделен на две части, которые в момент взрыва должны с большой относительной скоростью быть сближены друг с другом. Этот способ приведения урановой бомбы в действие рассматривается в материале и для советских физиков также не является новым. Аналогичный прием был предложен нашим физиком Г. Н. Флеровым; им была рассчитана необходимая скорость сближения обеих половин бомбы, причем полученные результаты хорошо согласуются с приведенными материалами…»

Но эта оценка предложенной Флеровым схемы прозвучит лишь через два года, а пока идет 41-й – трагический год для нашей страны.

Лейтенант Флеров в декабре 1941 года обращается в Государственный комитет обороны, оттуда его письмо пересылают С. В. Кафтанову, председателю Комитета по высшей школе при Совете народных комиссаров, которому было поручено координировать предложения ученых по новым типам вооружения.

В конце своего обращения Флеров подчеркивает:

«История делается сейчас на полях сражений, но не нужно забывать, что наука, толкающая технику, вооружается в научно-исследовательских лабораториях, нужно все время помнить, что государство, первое осуществившее ядерную бомбу, сможет диктовать всему миру свои условия. И сейчас единственное, чем мы можем искупить свою ошибку (полугодовое безделье), – это возобновление работ и проведение их в еще большем масштабе, чем было до войны».

Кафтанов не мог не прислушаться к мнению ученого, о работах которого он знал. Да и информация от разведчиков у него уже была. Он консультируется с А. Ф. Иоффе, и тот рекомендует информировать о ситуации высшее руководство страны.

28 сентября 1942 года по распоряжению ГКО А. Ф. Иоффе назначается ответственным за возобновление работ по урану. Однако он настаивает на том, чтобы во главе был назначен И. В. Курчатов.

11 февраля 1943 года выходит новое распоряжение ГКО, в котором записано:

«Научное руководство работами по урану возложить на профессора Курчатова И. В.».

Игорь Васильевич прекрасно знал всех, кто занимался ядром до войны. Он начал привлекать к Атомному проекту наиболее талантливых физиков. Естественно, одним из первых он призвал в свои ряды Г. Н. Флерова.

Вместе с К. А. Петржаком Флеров в канун войны проводит серию уникальных экспериментов по спонтанному делению ядер. Эти работы сегодня являются хрестоматийными, но в то время оценить их могли только специалисты. Флеров и Петржак не входили в число тех ученых, которые «бронировались» от фронта, а потому они попали в действующую армию. «Защитить» ученых могла бы Сталинская премия, на которую их выдвинула Академия наук. Однако премия не была присуждена. Тогда зашла речь о повторном выдвижении… И тут активную роль играет Курчатов. Переписка с ним Флерова сохранилась.

17 февраля 1942 года Флеров пишет Игорю Васильевичу:

«Засыпал вас письмами. Их количество – показатель моей не слишком большой занятости, сумбурное же содержание показывает, что все еще серьезно отношусь к своей прежней научной „деятельности“, считая свою работу сейчас временным и не слишком целесообразным явлением…

Я недавно посылал письмо т. Кафтанову – просил разрешить нам заниматься ураном… Я буду ждать ответа тов. Кафтанова еще 10 дней, после чего буду писать еще одно письмо в Москву же. Может быть, это самогипноз, но сейчас убежден, что уран если и будет использован, то только для мгновенных цепных реакций, причем опасность этого действительно реальна, запал может быть легко осуществлен с внутренней постановкой опыта. Конечно, еще далеко не ясно, получится у нас что-нибудь или нет, но работать, во всяком случае, необходимо».

Курчатов добивается, чтобы Комиссия при СНК СССР по освобождению и отсрочкам призыва (а только она в годы войны освобождала от службы в действующей армии) отозвала Г. Н. Флерова с фронта. Это было сделано. Однако отсрочка ученому давалась только на 1942 год.

И тогда в судьбу Флерова вмешивается его учитель академик А. Ф. Иоффе.

В одном из своих писем Флеров довольно резко высказывается об академике Иоффе, считая, что именно он повинен в приостановке работ по урану. Абрам Федорович знает об этом, но по просьбе Курчатова как вице-президент АН СССР обращается к С. В. Кафтанову:

«…Г. Н. Флеров (выдвинутый в 1940 году кандидатом на премию имени Сталина) является одним из наиболее осведомленных, инициативных и талантливых работников по проблеме урана в СССР. Я считаю поэтому необходимой демобилизацию его и привлечение к разработке специальных научных вопросов и, в частности, проблемы урана в СССР».

И как приложение вице-президент посылает расчеты Флерова по урановой бомбе.

Это обращение играет решающую роль: Флеров отозван из армии, он приступает к работе по «Урановому проекту». Однако уполномоченному ГКО по науке С. В. Кафтанову вскоре приходится еще раз помогать Флерову.

Тот направлен в Ленинград, чтобы подготовить к отправке в Москву материалы и оборудование из ЛФТИ. Там ученый неожиданно заболевает. Курчатов очень встревожен, и об этом свидетельствует его письмо Кафтанову:

«Сообщаю вам, что 23 декабря 1942 г. в Казани на имя академика Иоффе А. Ф. получена из Ленинграда от 10 декабря 1942 г. телеграмма о том, что Флеров Г. Н. серьезно болен. Положение его, по полученным сведениям, весьма тяжелое. Необходимо ваше личное срочное вмешательство… Ваша телеграмма т. Жданову или т. Кузнецову в Ленинград с просьбой оказать быструю и эффективную помощь т. Флерову имела бы решающее значение…»

Будущий академик Г. Н. Флеров был спасен.

Заканчивался 1942 год. Страшный и жестокий год Великой Отечественной войны. Он стал переломным в истории Атомного проекта СССР – работы по урановой проблеме, приостановленные с нападением фашистской Германии, возобновились.

О том, что в Америке разворачивается Манхэттенский проект, еще известно не было…

«Бомбы нет: плохо работаем!»

Начало 1943 года. На фронтах чуть полегче.

Разведка продолжает поставлять материалы по созданию урановой бомбы в Америке и Англии.

В. М. Молотов изредка получает информацию о состоянии дел, но урановая бомба его не очень интересует – наверное, он не верит в возможность ее создания. Однако как заместитель председателя Государственного комитета обороны не реагировать он не может. Тем не менее аппарат Молотова работает, и сведения, которые он поставляет своему шефу, неутешительные:

«Решения ГОКО по урану выполняются очень плохо, что видно из прилагаемых справок.

По обоим решениям ГОКО работы в установленные сроки выполнены не будут. Ни Академия наук, ни Наркомцветмет серьезно этим делом не занимаются, работа в значительной степени идет самотеком.

После состоявшихся решений по урану тт. Первухин и Кафтанов самоустранились от наблюдения за выполнением этих решений. Тов. Попов (Наркомгосконтроля), на которого лично было возложено наблюдение за выполнением постановления ГОКО от 27.ХI.1942 г. „О добыче урана“, также серьезно проверкой не занимался…»

Опытный аппаратчик и «царедворец» (он таким вошел в историю) Вячеслав Михайлович Молотов прекрасно понимает, что расплата за бездействие бывает беспощадной. «Дядя Джо» (так Сталина называют американцы) непременно накажет за медлительность и пренебрежение его приказами – а именно он в 1942 году, в самое тяжелое военное время, распорядился о поддержке работ по урановой бомбе, хотя, наверное, не очень-то верил в ее создание. Но американцы, судя по данным разведки, работают, а они не будут напрасно выбрасывать деньги на ветер, уж это-то Молотов знал хорошо.

Он подписывает новое распоряжение ГКО, в котором ответственность за работы по урану возлагается на конкретных лиц, с которых при необходимости можно будет спросить в полной мере. В документе значится:

«В целях более успешного развития работ по урану:

1. Возложить на тт. Первухина М. Г. и Кафтанова С. В. обязанность повседневно руководить работами по урану и оказывать систематическую помощь спецлаборатории атомного ядра Академии наук СССР.

Научное руководство работами по урану возложить на профессора Курчатова И. В…»

Пожалуй, это первый документ, в котором ясно сказано, кто теперь возглавляет Атомный проект СССР.

А за несколько дней до принятия этого документа С. В. Кафтанов уточняет:

«В представляемом проекте распоряжения ГОКО предусматривается создание комиссии для повседневного руководства работами по урану. Создание комиссии крайне необходимо, так как до сих пор Академия наук СССР (академик Иоффе) не проявила необходимой оперативности и проведения работ по урану.

В проекте также предусматривается перевод в Москву группы работников спецлаборатории атомного ядра (20–25 человек) для выполнения наиболее ответственной части работ по урану. Перевод этой группы работников в Москву даст возможность более конкретно и систематически наблюдать за работами по урану, кроме того, в Москве будут созданы лучшие технические условия для работы спецлаборатории и условия для обеспечения секретности в работе».

Так появилась Лаборатория № 2 – будущий Институт атомной энергии.

У Курчатова появляются мощные союзники, и в первую очередь академик Владимир Иванович Вернадский. Из Борового, где живет, великий ученый обращается к президенту АН СССР:

«Я считаю необходимым немедленно восстановить деятельность Урановой комиссии, имея в виду как возможность использования урана для военных нужд, так и необходимость быстрой реконструкции последствий разрушений от гитлеровских варваров, произведенных в нашей стране. Для этого необходимо ввести в жизнь источники новой мощной энергии…»

По сути дела, Вернадский говорит о получении электроэнергии с помощью атомного ядра, то есть об атомных электростанциях!

А потом он пишет президенту Академии наук личное письмо, в котором критикует своего коллегу:

«…Я убежден, что будущее принадлежит атомной энергии, и мы должны ясно понимать, где у нас находятся руды урана. Мы топчемся в этом вопросе на месте уже несколько лет. К сожалению, Иоффе не понимает или делает вид, что не понимает, что для использования атомной энергии прежде всего надо найти урановые руды, и в достаточном количестве. Я думаю, что в одну летнюю кампанию это может быть разрешено. Насколько я знаю, Ферсман и Хлопин того же мнения».

Неужели академик Иоффе не верил в создание урановой бомбы?!

Тайна Сергея Вавилова

При назначении на должности Сталин умел удивлять своими нестандартными решениями. Министрами, директорами предприятий, дипломатическими представителями подчас назначались молодые люди, не известные широкой публике. Но очень скоро они оправдывали доверие или… исчезали столь же стремительно, как и появлялись.

Он уже сам не мог ходить – отказывали ноги. Два сотрудника практически несли его к столу президиума. Зал молча наблюдал за происходящим.

– Кто это? – спросил Сталин у Молотова, хотя он прекрасно знал, что президент Академии наук В. Л. Комаров давно уже не может самостоятельно передвигаться. И, не дождавшись ответа, Сталин заметил: – Зачем же мучаете старого человека?! Совести у вас нет…

Накануне он сам сказал Молотову, чтобы в президиуме торжественного заседания, посвященного великой победе над Германией, обязательно был и Комаров.

Ночью Сталин распорядился присвоить президенту АН СССР В. Л. Комарову звание Героя Социалистического труда и поручил подготовить характеристики на тех, кто может возглавить Академию. Народный комиссариат государственной безопасности немедленно занялся этой работой. 8 июля 1945 года Сталин, Молотов и Маленков получили список из 23 человек, каждый из которых мог возглавить Академию. Документ № 812/б «Сов. Секретно. Особая папка» был подписан начальником 2-го Управления НКГБ Федотовым.

В эти дни академик Сергей Иванович Вавилов записывает в своем дневнике:

«В Москве 24-го был на кремлевском приеме. Блистательный Георгиевский зал не красивый, но блистательный. Чинные гости – около тысячи. Громкие победные туши. Замечательные сталинские слова о русском народе. Концерт – помесь Улановой с хором Пятницкого. Гомерическая еда. Прошел по подчищенному Кремлю, мимо Успенского собора, немецко-русского тоновского кремлевского дворца».

«29 июня 1945 г. Москва.

Юбилей продолжается. Концерты в Большом в стиле московской солянки: Шостакович и Уланова вместе с ансамблем песни и пляски, украинские танцы и пр.

Ящик для деловых конвертов. Вчера вечером опять прием в Кремле, в Георгиевском зале. Речи.

А сумею ли я что-нибудь сделать для страны, для людей? Повернуть ход науки? Неуютно, смутно, тяжело…»

Сергей Иванович еще не знает, что как раз в эти дни решается его судьба. Она станет непредсказуемой, удивительной, неповторимой. И ему придется пройти новые испытания. В том числе для того, чтобы достойно ответить на те вопросы, которые его мучили, – о Родине, о науке.

Сталин еще не принял окончательного решения. Он размышлял: кого из троих выбрать?

Список кандидатов в президенты уменьшился на двадцать человек. Он вычеркнул тех, кто был слишком на виду, – политиканство к науке не должно иметь отношения, ну и, конечно же, ни Лысенко, ни Вышинский не имеют права претендовать на столь исключительную должность. Да и следует помнить, что выборы в Академию тайные – если он предложит уж слишком одиозную фигуру, то могут набросать «черные шары». А интересно: провалят ли они Молотова? Нет, рисковать нельзя – его выбор должен быть неожиданным и верным. Итак, осталось три кандидата: Христианович, Курчатов и Вавилов.

Из справки, представленной НКГБ:

«Курчатов Игорь Васильевич – директор Лаборатории № 2 Академии наук СССР, 1903 года рождения, русский, беспартийный, академик с 1943 года, профессор МГУ, лауреат Сталинской премии. Орденоносец.

По специальности – физик-ядерщик. Работает в области исследований радиоактивных явлений. Основная работа по новому виду радиоактивного распада урана и использования его энергии.

В области атомной физики Курчатов в настоящее время является ведущим ученым СССР.

Обладает большими организаторскими способностями, энергичен. По характеру человек скрытный, осторожный, хитрый и большой дипломат».

Характеристика Игоря Васильевича звучит весьма необычно. Пожалуй, это единственный случай, когда документы сохранили именно такие слова о руководителе Атомного проекта. Обычно в воспоминаниях о подобных чертах характера друзья и коллеги не упоминают. Но тогда непонятно, как удалось великому ученому выстоять между научным миром и властью, где всегда идет беспощадная борьба – уж слишком велико различие интересов и помыслов! Осторожность, дипломатичность, хитрость – пожалуй, именно они позволили Курчатову добиться успеха и завоевать уважение власти.

Жена академика П. Л. Капицы Анна Алексеевна хорошо знала Курчатова. Много раз он бывал в их доме. Она так вспоминала о нем:

«Курчатов был очень хороший ученый, потрясающий дипломат и тактик. Он умел заставить наших правителей уважать его и слушать. Он умел подойти к ним с какой-то такой стороны, когда они чувствовали, что их не презирают, наоборот – запанибрата; когда надо, тогда надо… Курчатов обладал дипломатическим тактом и умением схватывать этих людей. Нужно было уметь с ними обращаться и заставлять их делать то, что надо. И Курчатов это умел… он был очень храбрый человек…»

Но, по мнению Сталина, Курчатов не подходит. Сталин прекрасно помнит, как при выборах в академики его «прокатили». Пришлось потом добавлять еще одну ставку специально для Курчатова. Нечто подобное может случиться и теперь. Да и бомбу Курчатову нужно делать, забот у него хватает и без Академии.

Значит, остается двое – Христианович и Вавилов.

Из дневников академика С. И. Вавилова:

«26 марта 1940 г. Барвиха.

Я благодарен прожитым 49 годам за то, что я узнал настоящее, подлинное величие искусства. Я видел, понял Пестумские храмы, Св. Петра, Джорджоне, Леонардо, я слышал и понял Баха, Россини, Моцарта, Бетховена, я знаю Пушкина, Гете, Тютчева, я знаю Рим и Петербург, Микеланджело и безголовую римскую Венеру. Когда вспоминаешь об этом – тихая радость и удовлетворенность, как ни от чего другого.

Почему это так? Во мне, человеке абстрактного склада! Красота?

Меня значительно менее трогает красота в природе, горы, море, но вот следы культуры, развалины вместе с природой, итальянский „культурный пейзаж“ – это волнует всегда».

Вождь народов, конечно же, не догадывался о существовании дневника ученого. Ему и в голову не могло придти, что у Вавилова хватает времени, чтобы фиксировать почти каждый прожитый день. Да и опасны такие записи: они могут стать главными документами для следователей. Кстати, в создании обвинительного заключения для брата – великого Николая Ивановича Вавилова – именно его записи помогли «обосновать» даже самые чудовищные обвинения. Стоило ему сказать несколько добрых слов о правителях той или иной страны, и уже это становилось основанием для обвинений в шпионаже. Наспех записанные дневниковые строки удачно «вписывались» в архитектуру обвинений.

С августа по декабрь 1940 года дневники Сергея Ивановича Вавилова пронизаны трагедией:

«За эти дни столько перемен и самое страшное несчастье. У брата Николая 7-го на квартире был обыск. Сам он сейчас во Львове. Значит, грянет арест, значит, рушится большая нужная жизнь, его и близких! За что? Всю жизнь неустанная, бешеная работа для родной страны, для народа. Вся жизнь в работе, никаких других увлечений. Неужто это было не видно и не ясно всем? Да что же еще нужно и можно требовать от людей? Это жестокая ошибка и несправедливость. Тем более жестокая, что она хуже смерти. Конец научной работы, ошельмование, разрушение жизни близких. Все это грозит… Хорошо, что мать умерла до этого, и так жаль, что сам не успел умереть. Мучительно все это, невыносимо…

У науки, конечно, только практические цели, и в конце концов бессмысленен спор „об основах“.

Руки опускаются. Город с его домами, памятниками, петербургскою красотой кажется гробом повапленным, а люди – мертвецами, еще не успевшими залезть в гробы…

Смотря в стекло на письменном столе, в своем отражении узнаю Николая. Словно привидение. Так это страшно.

В эти жуткие дни я отчетливо ощутил, что старею. До сих пор почти всегда казался себе самому почти мальчишкой.

Старею, чувствую полное ослабление творческих стимулов, беспомощность, бездарность и слабость.

Люди кажутся мало отличимыми от кузнечиков и автомобилей, война не ужаснее обвала и грозы. Сам для себя превращаюсь в предмет неодушевленный. При таких условиях жить – трудная задача.

Постепенно исчезает самолюбие и эгоизм. Безо всякого удивления, безошибочно угадываю и вижу эгоизм окружающих, желание меня „исполосовать“, и к этому эгоизму отношусь совершенно снисходительно, как к биологической неизбежности.

Кончается год, который для меня был самым тяжелым до сих пор в жизни. Тяжелый по безысходности, по нелепой безжалостности и по отсутствию сопротивляемости у меня. Развивающийся с каждым месяцем „материалистический объективизм“ спасает от отчаяния. На будущее начинаю смотреть так же просто, спокойно и хладнокровно, как „смотрит“ камень на пыльной дороге или луна. Окаменение, окостенение – это результат года и самозащита».

Он был убежден, что следом за Николаем арестуют и его. В этом не сомневались и другие, с кем он сталкивался и работал. Но его не трогали. Более того, Сергей Иванович вновь был выдвинут кандидатом в депутаты Верховного Совета РСФСР, и из Москвы приехал знаменитый фотокорреспондент, чтобы снять его для газеты.

Всем стало ясно, что «Хозяин» распорядился не трогать академика Сергея Вавилова, мол, не только сын за отца не отвечает, но и брат за брата.

Кстати, из тюрем и лагерей начали возвращаться заключенные. Неужели правда начинает торжествовать?

«5 февраля 1941 г. Ленинград.

Вечер после депутатского приема. Слезы, квартиры, реабилитированные. А завтра – полгода несчастья Николая. Какая бессмыслица и безжалостность. Жизнь – сплошная сутолока около науки, о науке, только о ней одной, и вот – тюрьма».

Хлопоты за брата не прекращаются ни на день. Но голос его не слышат. Да и что он может сказать, если уже доказано, что академик Николай Иванович Вавилов – враг народа?! Как говорится, дело сделано, и приговор вынесен…

И тут все личное отошло на второй план, потому что началась война. Николай Вавилов не был военным, а «генералы от генетики» не нужны были на полях сражений. Создавалось впечатление, что власть забыла о том, что великий ученый томится в ее тюремных застенках. И каждое напоминание о нем лишь вызывало раздражение.

Может показаться, что Сергей Иванович смирился с участью брата, но это было не так. Трагедия по-прежнему разъедала душу. Личная беда умножалась бедой всего народа.

Из дневников военных лет:

«Собираемся уезжать из города с институтом, бросать установившуюся жизнь. Страшно, грустно.

Ощущение закапывания живым в могилу. Разор, разборка института, отъезд в казанские леса неизвестно на что, бросание квартиры с книгами… В молодости это показалось бы невероятной авантюрой. Сейчас это почти самопогребение.

В пути исполнилась годовщина исчезновения Николая. О войне ничего толком не знаем. Завтра собираюсь в Йошкар-Олу. До чего еще убога Россия!

На фронте, по-видимому, положение тяжелое. О Николае сведений никаких, и еще становится мрачнее и страшнее, и „одно в целом свете верно то, что сердцу сердце говорит в немом привете“. Помимо Олюшки – ничего больше не осталось. Готов рухнуть в любую бездну.

Тяжело невыносимо. Во сне видел Николая, исхудавшего, с рубцами запекшейся крови. Голова бездейственна. Чувствую страшный отрыв. Случайность, вздорность, ошибочность бытия.

Военные вести почти катастрофические. Николай, война, сын, исковерканная жизнь. Жить на редкость трудно. Чувствую старость, усталость.

У меня страшное. Все умерли. Николай хуже, чем умер, осталась Олюшка, инстинкты совсем замерли, и вот я лицом к лицу с „философией“.

Месяц в Москве, как за границу приехал. О войне здесь не думают и не говорят. Город наполнен аферистами, ловящими рыбу в мутной воде. Пользуются тем, что люди, учреждения на востоке, грабят имущество. Каждый день ходил по генералам, главным инженерам. Толкотня по улицам, метро, трамваи. Люди автоматические.

Концерт органной музыки Баха (Гедике). Словно голос Бога. Но в огромном зале консерватории мороз, люди в шубах. „Три сестры“ в Художественном театре. Улетел на „машине времени“ в свое сложное живое прошлое. Со всей его нелепостью, красотой, смыслом, человечностью, душой. А в зале люди с другой планеты. Гогочут в самые трагические минуты. Для новых людей Чехов – тарабарщина. А он на самом деле гениален.

Вернулся и погибаю в сложности мелочей.

Непостижимое „разрешение“ Академии реэвакуироваться в Москву. В итоге академические институты заняты только переездными делами. Предстоящие выборы в Академии с ограниченными специальностями.

Получил 2-ю Сталинскую премию. Митинг по этому случаю. Наговорили много хороших слов…»

Сталин еще трижды «одарит» ученого своими премиями. Что это, одна из форм «извинения» за брата?

Впрочем, поступки вождя всегда были непредсказуемы и непонятны. Ясно лишь одно: присуждение Сталинской премии вольно или невольно совпало с гибелью Николая Ивановича Вавилова. 3 июля 1943 года это становится известно…

Из дневника С. И. Вавилова:

«Страшная телеграмма от Олега о смерти Николая. Не верю. Из всех родных смертей самая жестокая. Обрываются последние нити. Реакция – самому умереть любым способом. А Николаю так хотелось жить.

Не забуду никогда вчерашнего Олюшкиного крика, плача, когда сказал ей о Николае. А у меня замерла окаменевшая душа. Работаю, живу как автомат, зажав мысль… Сейчас так хочется тихой, быстрой и незаметной смерти.

В понедельник – Физический институт. Пустующий Казанский университет, из которого выбирается ошалевшая Академия наук. В ФИАНе грустно. Явное отсутствие „оживляющего“ фактора. Чувствую, что у них одна надежда на меня. Словно малые дети. О науке мало говорить приходится. Телефоны, посетители с 8 утра до 12 ночи.

Николай. С ужасом смотрю на себя в зеркало, узнаю его жесты и черты. Хожу в его пальто.

Не писал почти месяц. Балаган академических выборов. По специальности „теоретическая физика“ особая рекомендация – выбрать Курчатова.

Получил приглашение в НКВД. Пришла бумага относительно Николая о его смерти 26 января в Саратове. Прочел и расписался. Последняя тоненькая ниточка надежды оборвалась. Надо понять полностью – Николай умер».

Неужели и теперь Сергей Иванович не понял, что Сталинская премия, присужденная ему в марте, напрямую связана с гибелью брата?

Нет, он не допускал такого!

Казалось бы, воспитанный на итальянской культуре (как известно, пронизанной коварством и изменами – не случайно же сам Шекспир так любил сюжеты из итальянской жизни!) Вавилов должен был почувствовать, что смерть Николая и премия Сталина совсем не случайные совпадения, но этого не произошло. Он был убежден, что «вождь всех времен и народов» ничего не ведает, а злодеяния совершают другие. А все, что происходило с Николаем и многими другими, – это «ошибки, которые подлежат исправлению».

Дальнейшие события лишь подтверждают это…

Кстати, многие коллеги академика С. И. Вавилова были убеждены, что он ничего не знает о смерти Николая Ивановича, иначе, мол, он никогда не дал бы согласие на то предложение, которое последовало от Сталина. Но это не так, и дневники великого ученого подтверждают: он знал все!

Но Сталин не догадывался об этом. Или делал вид, что не догадывается. А может быть, в очередной раз он проверял глубины человеческой души? По крайней мере, в те минуты, когда делал свой выбор президента Академии наук.

Перед ним лежало две характеристики. Итак, Христианович и Вавилов.

Из справки НКГБ СССР:

«Христианович Сергей Алексеевич – научный руководитель отдела механики Института математики Академии наук СССР, 1908 года рождения, русский, беспартийный, академик с 1943 года, лауреат Сталинской премии, профессор Московского авиационного института, заместитель начальника ЦАГИ, лауреат премии им. Н. Е. Жуковского. Орденоносец.

Механик-аэродинамик. Известен законченными прекрасными работами в области гидравлики (речной), аэродинамики, больших скоростей, теории пластичности и нефтяной механики. Является одним из выдающихся учеников и продолжателей русских аэродинамиков Н. Е. Жуковского и С. А. Чаплыгина. Общепризнанный в Союзе аэродинамик и гидродинамик. Ведет лично большие научно-исследовательские оборонные работы в ЦАГИ.

Христианович находится в расцвете своих творческих сил, обладает большими организаторскими способностями. Пользуется среди ученых-механиков и математиков огромным авторитетом и уважением. Общительный, скромный в быту и на работе. Сам работает очень много и требователен к своим подчиненным. Среди работников ЦАГИ пользуется уважением».

Христианович, конечно же, достоин занять кресло президента Академии – и Сталин это понимал. Нет сомнения, что он справится с этой нелегкой работой, академики одобрят этот выбор.

Но что-то Сталина настораживало. Во-первых, из 23 представленных кандидатов лишь у Христиановича работники НКГБ не приметили «изъянов». Неужели он на самом деле столь идеален? Но Сталин слишком хорошо знал пороки людей: он не сомневался, что Христианович просто их хорошо скрывает, и это было, с одной стороны, совсем неплохо, но с другой… Нет, пусть занимается он своей аэродинамикой – авиация сейчас начинает бурно развиваться, и такие ученые ей очень нужны… Впрочем, академика Христиановича надо продвигать – пусть возглавит нашу аэродинамику, на таком посту он будет весьма и весьма полезен…

Итак, остается лишь один кандидат. В нем «намешано» все, и это притягивает к нему вождя.

О нем в справке НКГБ сказано так:

«Вавилов Сергей Иванович – директор Физического института Академии наук СССР, 1891 года рождения, беспартийный, академик с 1932 года, заместитель директора Государственного оптического института, депутат Верховного совета РСФСР, лауреат Сталинской премии, член Московского общества испытателей природы.

По специальности Вавилов – физик. Автор широко известных научных работ по флюоресценции (создал теорию), по изучению природы света. Автор многих книг и переводов (труды Ньютона).

Участник международных конгрессов. Политически настроен лояльно. В период Отечественной войны – уполномоченный Государственного комитета обороны по оптической промышленности.

Вавилов обладает организационными способностями и находится в хороших взаимоотношениях с большинством ученых Академии наук СССР и пользуется у них авторитетом. В обращении прост, в быту скромен.

Вавилов сейчас находится в расцвете своих творческих сил и ведет лично научно-исследовательские работы. Имеет крупных учеников и последователей. Известен в СССР и за границей.

Брат Вавилова С. И. – Вавилов Николай Иванович – генетик, в 1940 году был арестован и осужден на 15 лет за вредительство в сельском хозяйстве. Находясь в Саратовской тюрьме, в январе 1943 года умер».

После избрания С. И. Вавилова президентом Академии наук СССР ходило множество легенд и слухов, мол, И. В. Сталин ничего не знал о судьбе его брата, не принимал никакого участия в его аресте и гибели. Документ № 812/б от 8 июля 1945 года свидетельствует об ином: Сталин не только прекрасно знал все о семье Вавиловых, но и манипулировал великими учеными, уничтожая одного и возвеличивая другого. Пожалуй, история цивилизации не знает столь изощренного коварства, по крайней мере, таких примеров совсем немного.

Из дневников С. И. Вавилова:

«18 июля 1945 г. Москва.

Вчера выбрали: 92 голоса из 94. Что на самом деле думали про себя эти академики, конечно, уже растаяло в вечности. Сегодняшний день не повторяет вчерашний. Еще до выборов погружение в сплетни, пересуды, „мушкетерство“, окружение Комарова. Накануне ездил с А. Г. Черновым на Николину гору к Комарову. Тяжелая картина старческого распада, нелепого цепляния за призрак власти, за должности, обида неизвестно на что…»

Владимир Леонтьевич Комаров – географ, ботаник. Прославился своими экспедициями в районы будущей Амурской дороги, в Манчжурию, в Китай. Изучал флору Дальнего Востока. Стал академиком в 1920 году. В 1936 году был избран президентом Академии наук. К началу войны ему уже было за семьдесят. Он очень быстро стал дряхлым, немощным стариком. Этим пользовалось его окружение, которое «разжигало» амбициозные черты характера. Вскоре после ухода с поста президента В. Л. Комаров скончался. О нем как об ученом, безусловно, забыли бы быстро, но звание «президент Академии наук СССР» подарило ему бессмертие.

Как ни странно, но никто не сравнивал С. И. Вавилова с предшественником, как это случается в нашей жизни. Слишком велика была разница, да и судьба науки начала резко изменяться. Ее роль в обществе стремительно вырастала, и на то были особые причины.

Из дневников президента АН СССР С. И. Вавилова:

«7 августа 1945 г. Москва.

Вчера ночью радио – об урановых бомбах. Начало совсем новой фазы человеческой истории. Смысл человеческого сосуществования. Возможности необъятны. Перелеты на другие миры. Гораздо дальше Ж. Верна. Но неужели горилла с урановой бомбой? Ум, совесть, добродушие – достаточно ли всего этого у людей? В данный момент я в Академии. Просто страшно. Наука получила такое значение, о котором раньше писалось только в фантастических романах… Что делать? Прежде всего – усиление ядерного наступления…»

В России в критические изломы истории всегда находились люди, которые знали, куда и как вести ее.

Приближался атомный и космический век, и наша наука устремилась вперед. Нам отчаянно повезло, что во главе Академии наук оказался человек, сумевший уверенно и прямо вести ее в будущее, человек, зажавший личную боль в тиски своей воли, чтобы отдать всего себя будущему Отчизны.

Дневник отражает все, что переживал С. И. Вавилов. Он всегда был честен не только перед людьми, но и перед собой. О своих ощущениях того времени писал так:

«Президентство свое до сих пор ощущаю как павлинье оперенье, совсем ко мне не приставшее. И тем не менее надо сделать то, что в моих небольших силах, чтобы упорядочить Академию. Прежде всего надо приучить видеть больших, по-настоящему талантливых людей. Знаю, что их очень мало, но без этого ничего не сделаешь. А далее для середняков нужна хорошая среда, институты, приборы, квартиры. Четыре главные науки сейчас: физика, химия, геология, биология.

Предвыборный митинг. Кремль. Прием у И. В. Сталина. Молотов, Берия. Я вот замечаю, что в нужный момент я очень смелый. Это всегда было. И. В. сделал самые серьезные указания о расширении науки, о срочной базе для нее. Одобрил физико-химическое направление. „Гениев не бывает, их выдумали, влияет обстановка, условия“. Очень скептический отзыв об Орбели. Разговор очень важный для Академии. Завтра три года смерти Николая».

Всегда при встрече со Сталиным академик С. И. Вавилов будет обязательно вспоминать о брате. И лучшим памятником ему и себе он посчитает возрождение и величие нашей науки. Он все сделает для этого.

Диалог с разведкой

Разведчики поставляют материалы из Англии. Документов очень много: каждый шаг английских ученых и военных, касающийся урановой проблемы, известен в Москве.

А может быть, это провокация? Может быть, английская контрразведка затеяла «урановую игру», чтобы направить наших ученых по ложному следу?

Эти вопросы поставлены перед И. В. Курчатовым, заведующим Лабораторией № 2. И от его ответа зависит очень многое. А ответить он должен «на самый верх» – заместителю председателя СНК СССР М. Г. Первухину, который курирует урановую проблему. О сути дела знают только они двое.

И. В. Курчатов внимательно изучает те 14 страниц, что присланы ему. И 7 марта 1943 года он в своей записке с грифом «Совершенно секретно» отвечает:

«Произведенное мной рассмотрение материала показало, что получение его имеет громадное, неоценимое значение для нашего государства и науки.

С одной стороны, материал показал серьезность и напряженность научно-исследовательской работы в Англии по проблеме урана, с другой, дал возможность получить весьма важные ориентиры для нашего научного исследования, миновать многие весьма трудоемкие фазы разработки проблемы и узнать о новых научных и технических путях ее разрешения».

Споры о роли разведки и значении материалов, полученных с Запада, для разработки отечественной А-бомбы идут уже добрых полвека. Мне кажется, оценка труда разведчиков Игорем Васильевичем Курчатовым весьма точная и в любой дискуссии по этому вопросу обязательно должна присутствовать, потому что единственным человеком, который в полном объеме знакомился со всеми материалами, полученными с Запада, был Курчатов. Он и только он!

В заключение своей записки, оценивающей «качество» разведданных, Курчатов пишет:

«Естественно, возникает вопрос о том, отражают ли полученные материалы действительный ход научно-исследовательской работы в Англии, а не являются вымыслом, задачей которого явилось бы дезориентация нашей науки.

Этот вопрос для нас имеет особенно большое значение потому, что по многим важным разделам работы (из-за отсутствия технической базы) мы пока не в состоянии произвести проверку данных, изложенных в материале.

На основании внимательного ознакомления с материалом у меня осталось впечатление, что он отражает истинное положение вещей. Некоторые выводы, даже по весьма важным разделам работы, мне кажутся сомнительными, некоторые из них – мало обоснованными, но ответственными за это являются английские ученые, а не доброкачественность информации».

Летом 1943 года Курчатову вручаются разведматериалы, поступившие из США. И из них он узнает о пуске первого реактора. Игорь Васильевич по достоинству оценивает это событие:

«Рассмотренный материал содержит исключительной важности сообщение о пуске в Америке первого уран-графитового котла – сообщение о событии, которое нельзя оценить иначе, как крупнейшее явление в мировой науке и технике».

Нет, медлить уже нельзя, и Игорь Васильевич это прекрасно понимает. Да и возможность действовать у него появилась: он уже официально является научным руководителем проблемы. Он понимает, что решить ее можно только с помощью великих физиков – только они способны познать то, что «нельзя пощупать руками». И Курчатов обращается в правительство:

«I. В начале развития взрыва бомбы из урана большая часть вещества, еще не успевшая принять участия в реакции, будет находиться в особом состоянии почти полной ионизации всех атомов. От этого состояния вещества будет зависеть дальнейшее развитие процесса и разрушительная способность бомбы.

На опыте, даже в ничтожных масштабах, ничего аналогичного этому состоянию вещества не наблюдалось и до осуществления бомбы не может быть наблюдено. Только в звездах предполагается существование такого состояния вещества. Представляется возможным в общих чертах теоретически рассмотреть протекание процесса взрыва в этой стадии. Эта трудная задача могла бы быть поручена профессору Л. Д. Ландау, известному физику-теоретику, специалисту и тонкому знатоку аналогичных вопросов.

II. При выборе основных путей решения задачи по разделению изотопов и конструированию соответствующих машин Лаборатория № 2 нуждается в консультации и помощи крупного ученого, имеющего глубокие познания в физике, опыт экспериментальной работы по разделению газов и обладающего талантом инженера. Ученым, сочетающим в себе все эти качества, является академик П. Л. Капица.

Прошу вас рассмотреть вопрос о привлечении академика П. Л. Капицы в качестве консультанта по вопросам разделения изотопов и поручении профессору Ландау расчета развития взрывного процесса в урановой бомбе».

Постепенно И. В. Курчатов собирает вокруг себя всех выдающихся ученых страны. Он понимает, что иначе Атомный проект осуществить не удастся. Но пока Игорь Васильевич не имеет права «брать к себе всех, кто нужен», оно появится у него лишь через два года…

Будет ли в Германии бомба?

Толчком для рождения Манхэттенского проекта стало предположение, что в Германии появится атомная бомба и Гитлер не задумываясь применит ее против Англии.

Что же на самом деле происходило в Германии, было неизвестно. Геббельс постоянно твердил о «чудо-оружии». Это только ракеты «Фау-2» или бомба тоже? Ответ на этот вопрос нужен был как американцам, так и Москве. Вот почему И. В. Курчатов особое внимание обратил на материалы, которые представило ему Главное разведывательное управление Генштаба Красной армии.

Разведчики ГРУ собирали материалы по урану не только в США, но и в Европе. Это был единственный источник информации о работах по ядерной энергии в Германии. В июле 1944 года Курчатов получил из ГРУ семь листов печатного текста. Ему надлежало проанализировать информацию и выдать задание разведчикам. Они должны добывать новые данные целенаправленно, конкретно, именно то, что необходимо «команде Курчатова».

11 июля 1944 года Игорь Васильевич пишет «Отзыв на разведматериалы о работах в Германии и США», которые поступили из ГРУ.

У нас есть возможность увидеть, как именно работал с разведкой Курчатов.

Он пишет:

«Сообщаемые в письме сведения о ходе работ по проблеме урана представляют для нас громадный интерес, так как очень ясно характеризуют как общее направление, так и размах, который получили эти работы. Особенно важны сведения, что ураном занимаются и в Германии, на французской базе в лаборатории „Ампер“.

В письме кратко указано, что работы в Германии аналогичны работам в Америке. Было бы крайне важно получить более подробную информацию о направлении работ в Германии…»

Последнюю фразу Курчатов выделяет, тем самым давая задание разведчикам ГРУ.

И далее Игорь Васильевич конкретизирует свои интересы:

«В частности, было бы очень существенно узнать, какие методы получения урана-235 нашли в Германии наибольшее развитие, ведутся ли там работы по диффузионному методу или же приняты другие способы разделения изотопов.

Важно было бы также узнать, проводятся ли в Германии работы над атомными котлами из урана и тяжелой воды, являющимися источниками получения плутония, и какова конструкция этих котлов.

Немецкие ученые и инженеры могут использовать для осуществления котла „уран – тяжелая вода“ тяжелую воду норвежского завода, производство которого, как нам известно, засекречено.

Было бы важно выяснить, какие количества тяжелой воды получают сейчас в Норвегии и какое применение находит эта вода.

Согласно указаниям в письме, в Америке особенно удачно развиваются работы по уран-графитовым котлам. Важно знать, производятся ли работы по этим котлам в Германии…»

Даже по этому фрагменту документа видно, насколько точны были указания Курчатова разведчикам. Они знали, что искать, и чаще всего находили нужное!

Сколь ни важна информация, полученная из Германии, все-таки главные интересы сосредоточены в США. Поток данных широк, но надо очень точно определить, каков наш путь к атомной бомбе. Он должен быть дешев и короток, и именно такую задачу должен решить Курчатов – за ним право выбора, а следовательно, и вся ответственность за будущее.

ГРУ направляет новую партию секретных документов: 18 материалов, содержащих 986 фотоклише и 19 листов печатного текста. Это не что иное, как научно-техническая документация двух лабораторий, которые осуществляли строительство реактора и завода по выделению плутония.

Курчатов так оценивает работу разведчиков:

«Материал представляет собой результат работы большого коллектива специалистов исключительно высокой квалификации, успешно разрабатывающих уран-графитовые котлы.

Материал для нас исключительно ценен потому, что наряду с результатами теоретических расчетов он содержит:

1) схемы и описания опытов,

2) протоколы наблюдений и испытаний,

3) точные чертежи разного рода устройств,

4) конкретные данные по аппаратуре с указанием производящих ее фирм.

Материал принесет громадную пользу работам наших научно-исследовательских институтов, занимающихся аналогичной проблемой…»

Сначала материалы разведки у нас принимались как «дезинформация»: мол, спецслужбы Америки и Англии стараются направить нас по ложному пути. Именно профессор Курчатов первым понял, сколь важны они для страны. Он четко ориентировался в том потоке информации, которая поступала в СССР, и это позволило нашим ученым избежать многих ошибок, которые были допущены их заокеанскими коллегами.

– Во сколько можно оценить ту работу, которую провели Игорь Васильевич Курчатов и разведчики в годы войны? – однажды поинтересовался я у академика Харитона.

– Она бесценна, – ответил Юлий Борисович. – Можно назвать цифру, эквивалентную сейчас миллиардам долларов, но это будет лишь часть правды, причем не самая главная… Курчатов определил путь Атомного проекта СССР и провел нас по этому таинственному, но очень интересному пути…

С Новым годом!

Новогодние праздники Игорь Васильевич любил. К нему приезжали друзья, а потому атмосфера была теплой, непринужденной. Веселились обычно до утра.

Два праздника запомнились особо.

Конечно, встреча Нового 1947 года. За несколько дней до него наконец-то был пущен Ф-1 – первый в Европе реактор. И это был принципиально важный шаг к созданию атомного оружия.

Да и другое событие тоже было приятным. Закончилось строительство «Хижины лесника» – домика на территории Лаборатории № 2, где теперь Курчатов будет жить. Это очень удобно. Во-первых, добраться до своего рабочего места можно за пару минут. И, во-вторых, охрана не нужна – вся территория по периметру держится под особым контролем сотрудников НКВД, так что теперь можно даже погулять в лесу в одиночестве.

Один из новогодних тостов звучал непривычно:

– За надежды, которые станут реальными и у нас!

Те, кто был с Курчатовым и год, и два года назад, поняли, о чем идет речь. В предыдущие новогодние ночи они обязательно размышляли о будущем. Однако они не могли и предположить, что события будут развиваться столь стремительно. Безусловно, решающую роль сыграл август, когда атом вздыбился над Хиросимой и Нагасаки. Теперь для страны ядерное оружие стало главным делом. И им – «команде Курчатова» – суждено отвечать на вызов Америки.

Впрочем, вернемся в декабрьские дни 1944-го. Они дают представление о том, как развивался Атомный проект СССР. Напоминаю: шла война, Красной армии еще предстояло освобождать не только территорию Европы, но и собственные города. Тем не менее победа была близка, и именно ей страна отдавала все свои силы.

Но «команда Курчатова» не только работала, но и пополнялась людьми, имена которых во второй половине ХХ века засияют яркими звездами над человечеством.

22 декабря 1944 года бюро отделения физико-математических наук АН СССР утверждает аспирантов Физического института им. П. И. Лебедева. В протоколе значится:

«8. А. Д. Сахарова – в кандидатскую аспирантуру без отрыва от производства».

Летом молодой Андрей Сахаров написал заявление о приеме в аспирантуру ФИАНа:

«Прошу допустить меня к приемным экзаменам в аспирантуру Физического института по специальности „теоретическая физика“, которую считаю своим призванием».

Сахаров работал на заводе в Ульяновске, оттуда отпускать в науку его не желали. Потребовалось вмешательство академика-секретаря Академии А. Ф. Иоффе и специальное распоряжение – Сахарова отпустили на три года в аспирантуру. Его научным руководителем стал И. Е. Тамм.

Связке «Тамм – Сахаров» суждено будет сыграть решающую роль в создании термоядерного оружия.

Трудно предположить, что произошло бы, не будь Академия наук настойчива! А ведь ни Иоффе, ни Тамм, ни Курчатов не предполагали, насколько гениален молодой инженер оборонного завода…

Помимо поиска талантов, сохранившихся после войны, руководители Атомного проекта знакомились с теми материалами, которые поступали им из-за океана.

Разведка, будто компенсируя часть беды, пришедшей в страну с войной, поставляла руководителям Лаборатории № 2 И. В. Курчатову и И. К. Кикоину уникальные материалы.

1-е Управление НКГБ СССР предоставило И. В. Курчатову «Обзорную работу по проблеме урана». В ней было 79 листов текста и 29 фотоклише.

Игорь Васильевич высоко оценил труд разведчиков:

«Обзорная работа по проблеме урана представляет собой прекрасную сводку последних данных по основным теоретическим и принципиальным направлениям проблемы…»

Курчатов не только анализирует поступающую информацию, но и ставит перед разведкой вполне конкретные задачи:

«…Так как возможность осуществления системы с обычной водой и металлическим ураном крайне облегчает решение задачи создания котла и получения тем самым плутония, было бы исключительно важно иметь более подробную информацию по этой системе…

Крайне любопытно замечание на стр. 9 „Обзорной работы“ об исследованиях, которые производились в лаборатории Y по определению различных физических свойств (расщепления, упругого и неупругого рассеяния) урана-235 и плутония в связи с проблемой изготовления бомбы.

Было бы очень полезно получить сведения о постановке этих исследований в лаборатории Y и полученных результатах.

В рассматриваемой работе нет указаний на магнитный способ выделения урана-235, а получение подобных сведений по этому способу является крайне желательным».

Игорь Васильевич не догадывается, что он «озадачивает» разведчиков весьма серьезно: те самые данные, которые ему нужны, получены в лаборатории Y, а это не что иное, как Лос-Аламосская лаборатория, то есть самое сердце Манхэттенского проекта. Но тем не менее на все свои вопросы через некоторое время Курчатов получает подробные ответы.

Атомный проект СССР – это триумф советской разведки, и в декабре 1944 это видно отчетливо.

24 декабря с материалами НКГБ СССР знакомится Курчатов, а на следующий день его заместитель по Лаборатории № 2 И. К. Кикоин дает заключение на разведматериалы по диффузионной установке и заводу. В его распоряжение было предоставлено чуть более сотни страниц печатного текста и около восьмисот (!) фотоклише.

Кикоин делает такой вывод:

«Вместе с ранее полученными материалами, посвященными этим же проблемам, образуется весьма полный и ценный теоретический разбор производительности и устойчивости установки».

…На мой взгляд, спор о том, кто внес больший вклад в Атомный проект – ученые или разведчики, схоластичен. Важно определить, насколько удалось воспользоваться теми данными, которые были получены из Америки и Англии. Бесспорно, оценки в данном случае должны быть высокими: большинство установок и реакторов, которые были построены по добытым разведчиками чертежам и описаниям, превосходят оригиналы! Это признают и сами американцы, которые спустя полвека смогли побывать на наших атомных комбинатах, научными руководителями которых были академики И. В. Курчатов и И. К. Кикоин.

«Нам надо летать!»

Такая фраза прозвучала в ответ на укор И. К. Кикоина, что порученные ЦАГИ работы по изготовлению экспериментальной установки не выполняются. Наверное, и сам Кикоин в тот день понял, что было ошибкой поручать столь загруженному поручениями институту новое дело. Действительно, ЦАГИ – это прежде всего авиация, а не разделение изотопов.

Хаотическое ведение дел в Атомном проекте к началу 1944 года начало проявляться отчетливо: даже рядовые распоряжения ГОКО выполнялись не всегда, а к решению сложных проблем чаще всего исполнители даже не приступали. Так случилось и с экспериментальной установкой по разделению изотопов брома. На ней предполагалось отработать основный процесс – получение урана-235.

И. К. Кикоин надеялся, что руководить работами по созданию установки будут академик С. А. Христианович и профессор Г. Н. Абрамович, которые в ЦАГИ всегда выполняли самые «экзотические» задания. Но руководство института посчитало заказ физиков второстепенным, а потому он и не был выполнен.

Кикоин внимательно знакомится с материалами из Америки, он понимает, что медлить уже нельзя: там урана-235 накоплено достаточно, чтобы в ближайшие месяцы сделать из него бомбу…

4 января 1944 он и А. А. Алиханов готовят записку «Состояние проблемы разделения изотопов урана». Это подробная программа работ на ближайший год. Ученые, в частности, отмечают:

«…стало ясно, что осуществление промышленной установки – завода с производительностью порядка одного килограмма в сутки урана-235 – представляет собой громадного масштаба инженерную задачу. Проблема в настоящий момент вступила в такую стадию, когда центр тяжести ее решения лежит ближе к инженеру, нежели к физикам и математикам».

Это были слишком поспешные выводы. Во-первых, «килограмм урана-235 в сутки» – фантазия! Уже совсем скоро тот же Кикоин будет говорить о ста граммах… И это будет достижимо лишь через пять лет. И второе: потребуются гигантские усилия многих ученых, чтобы превратить проблему в «инженерную». Даже на самой последней стадии пуска завода, когда уран-235 по-прежнему был «неуловимым». И именно научные поиски привели к успеху…

Но все это будет гораздо позже. А пока Кикоин и Алиханов предлагают:

«Необходимо, чтобы в группу, руководящую всей проблемой, кроме физиков (Кикоин, Алиханов), аэродинамика (Христианович) и математика (Соболев) вошел инженер – руководитель всего проектирования большой установки и химик – руководитель химических работ… Далее, уже сейчас необходимо организовать крупного масштаба конструкторское бюро по техническому проектированию большой установки и отдельных ее узлов. Это необходимо начать немедленно потому, что по ходу проектирования, как показал даже небольшой опыт проектирования модели, возникнет большое количество физических, химических и механических проблем, которые необходимо разрешать экспериментальным или теоретическим путем, что потребует времени».

Предложения Кикоина и Алиханова были разумными, но сразу реализовать их не удалось – все-таки год был военным.

А новые разведматериалы из Америки свидетельствовали: накопление урана-235 там идет успешно…

Что передал «Алек»?

Есть легенда о том, что образец плутония из одной секретной лаборатории США был добыт нашими разведчиками и переправлен через океан.

К сожалению, никаких документальных материалов, свидетельствующих об этом, пока не обнародовано. Я говорю об этом весьма осторожно, потому что новые рассекреченные страницы Атомного проекта СССР поразили мое воображение. Оказывается, наша разведка осуществила то, что еще вчера казалось невозможным. Я имею в виду образцы урана-235, которые были-таки переправлены в Москву!

Конечно, плутоний – не уран-235, но если один тип атомной взрывчатки можно добыть, то почему не достать и другой?!

Майор Внуковский 9 июля 1945 года подготовил справку ГРУ о работах по созданию атомной бомбы в США и Англии. Этот документ вкратце излагал суть материалов, которые были получены от «Алека».

«Алек» был весьма информированным агентом. Еще бы, ведь он непосредственно участвовал в Манхэттенском проекте и был детально осведомлен о его особенностях и главных компонентах. Сначала он работал в США. Первые материалы о разделении изотопов поступили от «Алека» в 1943 году. Затем связь с ним прервалась. Восстановилась она в 1945 году, когда разведчики обнаружили его в Канаде. Он был одним из ведущих сотрудников Монреальской лаборатории.

С мая по сентябрь 1945 года «Алек» передал доклад о ходе работ по атомной бомбе, доклад Э. Ферми об урановом котле, схему этого котла, описание завода в Хэнфорде и многие другие данные о Манхэттенском проекте. «Алек» прислал сначала образец урана-235, а затем и урана-233. В документах значилось, что образец урана-235 был в стеклянной пробирке, а уран-233 весом 162 микрограмма нанесен на платиновую фольгу в виде окиси.

В справке ГРУ майор Внуковский дописывает примечание:

«Оригинал доклада „Алека“ с приложением образца урана-235 направлен маршалу Советского Союза т. Берия. 11.7.1945 г.».

Образец урана-235 из Америки прошел тщательные исследования как в Лаборатории № 2 у Курчатова и Кикоина, так и в будущем Плутониевом институте – в НИИ-9.

Конечно, хорошо, что разведка добыла уран-235, но о нем нашим физикам и химикам было многое известно. А вот плутоний по-прежнему оставался загадкой – ведь в природе его не было, и пока о его свойствах ничего не было известно.

«Алек» – это псевдоним английского физика Алана Нанна Мэя. Он начал сотрудничать с советской разведкой во второй половине 1942 года.

В 1946 году наш шифровальщик в Оттаве был завербован американской разведкой. Он выдал многих, в том числе и «Алека». А. Н. Мэй был осужден на десять лет. За примерное поведение был освобожден через шесть лет. До последних дней жизни (он умер в 2003 году) он работал профессором физики.

Костер из урана

Это был весьма странный пожар.

Заливать огонь Курчатов запретил категорически: мол, можно натворить беду еще большую…

Проезд пожарным запретили – охрана их попросту не пустила…

Ну, а непосредственному начальству Курчатов написал так:

«Довожу до вашего сведения, что сегодня в 17 часов сгорела расположенная на территории Лаборатории № 2 АН СССР палатка, в которой производились опыты по исследованию графитированных электродов.

Пожар произошел из-за неосторожного проведения ремонтных работ по устранению короткого замыкания, возникшего 15.07.44 из-за грозового разряда в электрических проводах, соединявших палатку с основным зданием.

Убытки от пожара исчисляются приблизительно в 22 000 рублей (3000 рублей – палатка, 18 000 рублей – 1½ килограмма урана)…»

Курчатов лукавил. Впрочем, не исключено, что он еще не знал о способности соединений урана к самовоспламенению. А именно это, вероятнее всего, и случилось в тот погожий вечер 17 июля 1944 года.

Ведь нечто подобное повторилось через год с небольшим. Осенью 1945 года палатка вновь сгорела. Но теперь уже всем стало ясно, что виновник случившегося – уран. Один из участников работ, В. К. Лосев, в то время лаборант, так описывал происшедшее:

«…Получив задание для измерения вторичных нейтронов у И. С. Панасюка, я приступил к работе… Внезапно чувствую, что тянет гарью. Я наверх, вижу, что из противней идет дым… Противни настолько раскалились, что сбросить их на пол не было возможности. Наконец нам удалось их вытащить… Панасюк попросил меня позвонить Игорю Васильевичу и доложить о происходящем. Вода, которой мы пытались тушить огонь, не помогла, пламя еще больше увеличивалось. Игорь Васильевич посоветовал водой не заливать и вскоре пришел сам… Потом сотрудники охраны вынесли противни из палатки, где их забросали песком… Только начинали освобождать уран от песка, он тут же снова воспламенялся. Стали ссыпать порошок в ведро с водой маленькими дозами. Наконец справились. Впоследствии нам выдали премию за ликвидацию пожара. Вскоре стал поступать уран с завода в виде блочков, а злосчастные противни сдали на склад».

Уран, а затем и плутоний в полной мере проявляли свой «склочный» характер – так о них однажды сказал академик Бочвар. Свой капризный нрав особо они начали демонстрировать в реакторе, но это случится через четыре года.

А пока начальство требует от руководителя Лаборатории № 2 очевидное:

«Т. Курчатову. Необходимо принять меры предосторожности. Первухин».

Интересно, что имел в виду Михаил Георгиевич? Очевидно, летом 1944 года лишь то, что ремонтные работы в палатке надо вести осторожнее. О способности урана к самовоспламенению генерал-лейтенант Первухин узнал, как и Курчатов, позже…

Курчатов без бомбы

Нарушение было явным, и постовой, чеканя шаг, направился к ватаге молодых людей, которые, выстроившись в цепочку, хохоча, прыгали друг через друга. И это на центральной улице Киева!

Постовой отдал честь и потребовал «тотчас же прекратить безобразие».

Один из молодых людей обернулся:

– Простите, товарищ, мы – известные спортсмены и готовимся к соревнованиям.

Постовой смутился (это было еще то время, когда милиционеры еще умели это делать!), чувствуя себя виноватым: люди заняты важным и ответственным делом, а он мешает…

Но откуда ему, милиционеру, знать всех известных спортсменов в лицо?! Да и не дано ему было, как теперь нам, ведать, что перед ним – слава и гордость науки будущего: знаменитые физики Курчатов, Кобеко, Александров, которые по-мальчишечьи играли на улице в чехарду.

– Это было в 1934 году, – говорит Анатолий Петрович Александров. – С Игорем Васильевичем мы были знакомы уже более семи лет, и с 1930 года вместе работали в Ленинградском физико-техническом институте.

Начинается 1963 год. Я сижу в кабинете И. В. Курчатова, что находится в Институте атомной энергии. Теперь хозяин его – академик Александров, и он вспоминает о своем друге. Это первое интервью Анатолия Петровича, и получать разрешение на встречу пришлось не только в Академии наук, но и в министерстве среднего машиностроения у министра. Ефим Павлович Славский дал добро, потому что тоже был другом Курчатова. Правда, попросил обязательно показать ему готовый материал. Я это сделал, он прочитал, вздохнул, а потом заметил:

– О главном в нем не сказано.

– О чем? – удивился я.

– О бомбе и оружии, – сказал министр, – но пока он не разрешает. – Ефим Павлович махнул вверх рукой.

Я понял, что он имеет в виду Н. С. Хрущева. Тот был категорически против того, чтобы Минсредмаш «привязывали» публично к «атомной проблеме», да и создателей ракетно-ядерного оружия предпочитал оставлять безымянными…

Так что нам предстояло с Анатолием Петровичем делать интервью «без бомбы».

Александров продолжал:

– Уже в то время Курчатов был блестящим экспериментатором (живым и веселым человеком он был всегда!). Как раз к тому времени он закончил важные исследования в области электрических свойств твердого тела и открыл новый класс явлений, названный им «сегнетоэлектричеством». Это была новая область, имеющая большую научную и техническую перспективу. Во время конференции в Киеве группа ленинградских физиков, в которую входили Курчатов, Кобеко и я, не столько интересовались самой конференцией, сколько подводили итоги своей почти двухлетней дискуссии: каждый выбирал новое направление работ. Мне казалось, что самые интересные результаты можно ожидать в области полимеров, что они в будущем будут играть важную роль в жизни человечества. П. П. Кобеко тоже склонялся к этому направлению, а Игорь Васильевич придерживался иного мнения: его все больше привлекало атомное ядро.

В те годы никто даже не видел возможности практического использования ядерной энергии, – продолжает вспоминать А. П. Александров, – никто не подозревал, что спустя всего двадцать лет у ХХ века появится определение «атомный» и что применение урана, о котором Большая Советская энциклопедия того времени писала: «Уран практического применения не имеет», станет важнейшим фактором нашей эпохи. Но оказалось, что выбранное Игорем Васильевичем направление, в те годы наиболее далекое от практики, больше всего понадобится нашей стране уже в ближайшие годы. Однако тогда уже было ясно, что в области атомного ядра можно ждать наиболее принципиальных, глубоких открытий. Конечно, Игорь Васильевич мог бы спокойно заниматься сегнетоэлектричеством. Работы там хватало на добрых двадцать лет, и было бы только почетно развивать им самим открытую область. Но его тянуло к новому. И он мог «утолить свою жажду» только в атомном ядре, наиболее трудной и наиболее принципиально важной области науки.

…Анатолий Петрович задумался, видно, что-то вспомнил. Но то было сугубо личное, а потому он молчал.

Потом вдруг улыбнулся, сказал:

– Теперь пропустим десяток лет и обратимся к событиям, что развернулись на картофельном поле, где мы сейчас находимся. Именно в двух шагах от этого здания возводился «суперсекретный объект» – первый в Советском союзе и Европе реактор. Работами руководил Игорь Васильевич Курчатов.

– Нельзя ли чуть поподробнее о тех деталях, которые малоизвестны? – попросил я.

– Попробую… К пяти часом вечера были уложены последние слои графита, и Игорь Васильевич отпустил всех рабочих. Остались только его ближайшие помощники. В лаборатории – четверо. Игорь Васильевич сел за пульт управления. Регулирующие стержни начали медленно подниматься… Первый щелчок, второй, третий… десятый… скорость счета нарастает! Цепная реакция … До часу ночи находились четверо ученых у реактора. Игорь Васильевич заставил счетчики «захлебнуться»… А утром он, возбужденный и радостный, коротко сообщал: «Реакция пошла! Приезжайте смотреть…»

…Только в 1999 году, в канун 50-летия со дня испытания первой советской атомной бомбы, была рассекречена докладная записка на имя И. В. Сталина о событиях тех дней. Она написана от руки Л. П. Берией, И. В. Курчатовым, Б. Л. Ванниковым и М. Г. Первухиным. В ней значится:

«Докладываем:

25 декабря 1946 года в лаборатории т. Курчатова закончен сооружением и пущен в действие опытный физический уран-графитовый котел.

В первые же дни работы (25–26–27 декабря) уран-графитового котла мы получили впервые в СССР в полузаводском масштабе ядерную цепную реакцию.

При этом достигнута возможность регулировать работу котла в нужных пределах и управлять протекающей в нем цепной ядерной реакцией.

Построенный опытный физический уран-графитовый котел содержит 34 800 килограммов совершенно чистого металлического урана, 12 900 килограммов чистой двуокиси урана и 420 000 килограммов чистого графита.

С помощью построенного физического уран-графитового котла мы теперь в состоянии решить важнейшие вопросы промышленного получения и использования атомной энергии, которые до сего времени рассматривались только предположительно, на основании теоретических расчетов».

…1963 год. Академик А. П. Александров продолжает свой рассказ:

– Конец многолетних исследований стал началом новой, еще более напряженной работы. Здесь в полной мере проявились незаурядные организаторские способности Игоря Васильевича. Он был, как говорится, легок на подъем: много ездил по стране, бывал на стройках, в цехах – всегда находился там, где решалось самое важное. И во многом благодаря энергии Игоря Васильевича мы не только догнали Америку, но и уже к 1953 году вырвались вперед… С 1948 года я работал заместителем Игоря Васильевича. И все мы, сотрудники института, поражались его колоссальной работоспособности. Удивительно многогранна была его работа в это время. По его инициативе развивались самые разнообразные области науки и техники, так как решать «атомную проблему» нужно было комплексно. Он видел главные задачи во всех областях, «озадачивал» (это его выражение) и химиков, и металлургов, и конструкторов, и тем направлял их творчество. Днем он встречался с учеными и производственниками, ездил на заводы, проводил совещания и научные семинары. А ночью Игорь Васильевич вел исследования в лаборатории. Его сутки были насыщены до предела. И десять лет врачи не могли вырвать его из неистовства работы и отправить отдыхать.

Наша страна стала, как принято сейчас говорить, «великой атомной державой мира», – сказал Анатолий Петрович. – Обороноспособность страны, социалистического лагеря была обеспечена. И теперь на первое место вышел мирный атом. «Мирный атом – вот наша цель, бомбы – только вынужденная необходимость», – эта крылатая фраза принадлежит Игорю Васильевичу. И вскоре мечта Курчатова, всех нас начала осуществляться.

Мне показалось, что Анатолию Петровичу хочется многое рассказать о работе Курчатова по созданию ядерного оружия, но любое упоминание об этом было категорически запрещено – можно лишь несколько общих фраз.

– А ваши самые яркие воспоминания? Разве они не связаны с пуском первой атомной электростанции? – спросил я у академика.

– Безусловно, это один из прекраснейших дней жизни! – охотно поддержал он. – В комиссии по пуску первой атомной электростанции, помню, было около десяти человек. Нами руководил Игорь Васильевич. Приблизительно два месяца станцию готовили к пуску. Дел было очень много. Игорь Васильевич заставлял по несколько раз проверять надежность всех узлов. Директор института Блохинцев, Красин, Николаев, Овечкин – все чувствовали жесткую руку Игоря Васильевича. Никакой неясности и неопределенности! Все должно быть подтверждено опытом, расчетами. Все – от урановых блоков до вентиляции – интересовало его. Это ведь была первая станция, первая… И если вы побываете в Обнинске и пройдете по подземным галереям, наполненными разными трубопроводами, то поймете, насколько трудно приходилось первым строителям. И нас не столько волновал сам реактор – к тому времени опыт уже был! – сколько вопросы устойчивости работы с перегретой водой, надежность радиоактивного первого контура. Да что греха таить, сваривать тогда нержавеющую сталь толком не умели! А бесчисленное переплетение труб, которое и сейчас поражает воображение, надо было сварить так, чтобы нигде не появилась течь. Ведь вода, находящаяся в первом контуре, под давлением в 100 атмосфер смертоносна… Но тем не менее все закончено, и мы собрались на пульте управления. Так называемая «физическая» мощность реактора (то есть начало цепной реакции, практически без выделения тепла) была получена быстро – дело привычное, а затем были подключены парогенераторы… Помню, особенную неприятность доставляли нам уровнемеры. То ли перекачали воду в систему, то ли недокачали, сквозь толстое стекло не видно. И мы, как мальчишки, волновались… Наконец, включен первый контур, второй… Из контрольного краника пошел пар. Атомная электростанция заработала! Я подошел к Курчатову и поздравил его: «С легким паром, Игорь Васильевич!» А спустя несколько дней человечество узнало, что первая в мире электростанция на атомной энергии построена. Этим была заложена одна из важнейших отраслей техники будущего.

Последние годы жизни Игоря Васильевича Курчатова были посвящены развитию атомной энергетики в широком понимании этого слова, – сказал в заключение своего интервью А. П. Александров. – Он хотел поставить на службу человеку не только энергию деления атомного ядра, но энергию ядерного синтеза, которая в природе является источником энергии звезд, а искусственно воспроизводится в термоядерном взрыве. Игорь Васильевич организовывал новые лаборатории, создавал установки, вел научные исследования, в то же время рассматривал как важнейшую задачу свою общественно-политическую деятельность. В 1956 году в английском атомном центре Харуэлле И. В. Курчатов выступил с большим докладом о работах по осуществлению регулируемой термоядерной реакции. Советский Союз первым рассекретил эти работы, имеющие громадное значение для будущего человечества…

Тайна эка-осмия

В марте 1943 года произошло событие, которое определило судьбу Атомного проекта на многие годы вперед, вплоть до нынешнего дня… Игорь Васильевич так рассказывает о случившемся (из его записки М. Г. Первухину):

«В материалах, рассмотрением которых я занимался в последнее время, содержатся отрывочные замечания о возможности использовать в „урановом котле“ не только уран-235, но и уран-238. Кроме того, указано, что, может быть, продукты сгорания ядерного топлива в „урановом котле“ могут быть использованы вместо урана-235 в качестве материала для бомбы…

Перспективы этого направления необычайно увлекательны».

Последнюю фразу Курчатов подчеркивает, тем самым привлекая внимание одного из руководителей ГКО к новой проблеме, возникшей в Атомном проекте.

Речь идет о плутонии, но Курчатов пока этого не знает.

Он продолжает:

«По всем существующим сейчас теоретическим представлениям попадание нейтрона в ядро эка-осмия должно сопровождаться большим выделением энергии и испусканием вторичных нейтронов, так что в этом отношении он должен быть эквивалентен урану-235. Таким образом, в урановом котле, где выделение энергии идет сначала только за счет урана-235, будет из урана-238 образовываться эка-осмий-239, также способный к горению».

И далее Игорь Васильевич признается:

«Мы в Союзе не сможем полноценно изучить свойства этого элемента ранее середины 1944 года после восстановления и пуска наших циклотронов. (Вопрос о возможности проведения некоторых предварительных исследований еще в 1943 году будет обсужден мной с академиком Хлопиным и т. Флеровым.) Таким образом, является весьма важным узнать объем и содержание сведений в Америке об 93-м (эка-рении) и 94-м (эка-осмии) элементах.

В связи с этим обращаюсь к вам с просьбой дать указания разведывательным органам выяснить, что сделано в рассматриваемом направлении в Америке…»

Вскоре Курчатов получает довольно подробную информацию и о 93-м элементе – нептунии, и о 94-м – плутонии. Наша разведка работает четко и надежно, всемерно помогая физикам разобраться в том, что происходит за океаном.

Теперь можно поспорить и о нравственности! Но прежде чем вспоминать о ней, напомню: идет жестокая и беспощадная война, союзники не знают, работают ли в Германии над сверхбомбой или нет, но тем не менее с СССР, несущим основную тяжесть войны, своими планами о создании урановой бомбы не делятся.

Курчатов активно сотрудничает с разведкой, и полученная информация не только позволяет Атомному проекту СССР успешно продвигаться вперед, но и экономит огромные материальные ресурсы, которых так мало в стране и которые сгорают в топке войны.

В конце апреля 43-го Курчатов анализирует полученные из Америки материалы:

«…урановый котел не только даст возможность использовать внутриатомную энергию, но может также явиться средством получения ядерного взрывчатого вещества. Кстати, как указывается в материале, собственно решение этой задачи является основным в американских работах по созданию котла „уран – графит“.

Если выводы, которые изложены в материале, правильны, задача создания ядерной бомбы близка, как никогда, к своему разрешению. Решение задачи создания ядерной бомбы этим путем является особенно неприятным для СССР, потому что оно требует очень больших количеств урана для первоначального пуска котла.

По данным, изложенным в материале, котел должен состоять из 1000 тонн графита и 100 тонн урана. Америка, Англия и Германия уже сейчас имеют такие запасы урана, а в нашем распоряжении только 0,1–0,2 тонны этого металла. Все разведанные к марту 1943 года запасы урана в нашей стране составляют около 100 тонн, причем к концу 1943 года намечено выработать из руд две, а к концу 1944 года – десять тонн урана и его солей. Может оказаться, таким образом, что ядерная бомба будет создана за границей, а мы будем бессильны решить эту задачу в нашей стране».

Теперь уже ясно, насколько велико было предвидение Вернадского, который настаивал на более широких и глубоких исследованиях по поиску урановых руд. И теперь ГКО принимает новое распоряжение об организации геологоразведочных работ, добычи урана и производства урановых солей. За его исполнением следит высшее руководство страны. В частности, В. М. Молотов запрашивает подробную докладную записку о работе Лаборатории № 2. И. В. Курчатов подробно описывает состояние дел не только у нас, но и за рубежом. Его анализ (спустя годы это стало очевидным) весьма точен и объективен.

Нет сомнения, что с этой докладной запиской знакомится и Сталин. Однако никакой реакции «сверху» нет.

Может быть, он не верит, что сверхбомбу вообще можно создать?!

Вся история Атомного проекта изобилует «молчанием Сталина». Очень мало документов, которые он подписывает. Создается впечатление, что он старался быть чуть в стороне, не вмешиваться в происходящие события. Он лишь изредка переставлял фигуры на той «ядерной доске», где разыгрывалась самая страшная партия ХХ века. А возможно, он ждал финиша, чтобы щедро наградить победителей, а если они окажутся в проигрыше, то сурово наказать. Благо опыт для того и другого у Сталина был богатый.

«Важное. Доложить тов. Сталину»

Именно такая резолюция появится на докладной записке И. В. Курчатова, которую он подготовил в мае 1944 года. Она предназначалась для И. В. Сталина, но сначала попала на стол М. Г. Первухина, а от него уже В. М. Молотову и Л. П. Берии. Именно Лаврентий Павлович и начертал: «Важное. Доложить тов. Сталину. Переговорить с тов. Первухиным. Собрать все, что имеет отношение к урану».

Чутье у Берии было удивительное: он начал понимать, что проблема ядерного оружия становится принципиально важной и что именно ему, вероятно, придется возглавить ее. А просил об этом Курчатов совершенно определенно.

Уже два года И. В. Курчатов возглавляет проект. Однако ни разу он не встречается со Сталиным, тот не вызывает, не интересуется положением дел. Более того, до января 1946 года он не вызовет Игоря Васильевича Курчатова ни разу! Однако Сталин будет очень внимательно следить за всем, что происходит вокруг Атомного проекта, но это случится лишь после августа 1945 года, когда ядерное оружие заявит о себе во весь голос в Хиросиме и Нагасаки.

Записка Курчатова «О состоянии работ по урану на 20 мая 1944 года», безусловно, внимательно прочитана вождем, но реакции нет. Может быть, он не верит в атомную бомбу?!

Игорь Васильевич, понимая, что нужно популярно и просто объяснить вождю суть дела, в своей записке избегает сложных понятий и научных терминов. Одновременно это свидетельство самого Курчатова о начале Атомного проекта СССР, а потому так ценен этот документ. Вот некоторые фрагменты из записки:

«…В конце 1942 года правительству Советского Союза стал известен как масштаб проводимых за границей работ по урану, так и некоторые из полученных результатов.

В связи с этим Государственный комитет обороны 11 февраля 1943 года постановил организовать при Академии наук СССР специальную лабораторию (Лабораторию № 2) для ведения в секретном порядке работ по проблеме урана.

Организация новой лаборатории, не имеющей кадров, своего помещения и аппаратуры, протекала в трудных условиях военного времени. Лаборатория не имела поддержки и в общественном мнении среди ученых, не посвященных, по соображениям секретности, в ход дела и зараженных недоверием к его осуществлению…»

Обычно принято считать, что любое предложение Курчатова или его просьба выполнялись незамедлительно. Его собственные признания свидетельствуют об ином: ему приходилось преодолевать сопротивление не только чиновников, но и коллег, что намного труднее. Авторитет Курчатова был еще явно недостаточен, а потому его точка зрения чаще оспаривалась, чем поддерживалась.

А Курчатов продолжает в своей записке:

«Изучение секретных материалов работ иностранных ученых, теоретические расчеты и опыты, проведенные в Лаборатории № 2 Академии наук СССР, показали, что распространенное у нас мнение о невозможности технического решения проблемы урана является неверным.

В настоящий момент твердо определились пути использования внутриатомной энергии как для осуществления атомной бомбы, так и для осуществления атомных котлов.

Взрывчатым веществом в атомной бомбе может служить уран-235 – особый вид (изотоп) урана, в природных условиях всегда смешанный с обычным ураном, или созданный при помощи циклотрона новый химический элемент – плутоний-239. Плутоний-239 давно исчез на Земле, он будет образовываться в атомных котлах в результате бурно идущих процессов превращения вещества…»

Курчатов подробно описывает, как именно будет устроена атомная бомба, что нужно сделать, чтобы построить как уран-графитовый котел, так и котел «уран – тяжелая вода». Естественно, пока он не может сказать точно, какой путь создания материалов для бомбы рационален и эффективен. Однако Игорь Васильевич убежден, что:

«…хотя использование энергии урана и связано с решением труднейших задач, опасность применения атомных бомб и энергетические перспективы атомных котлов настолько существенны для государства, что всемерное развитие работ по урану является настоятельно необходимым».

По сути дела, в этой записке Курчатов показывает Сталину, что необходимо в корне изменить ситуацию в проекте. В ряде дополнительных материалов, которые ученый направлял в адрес своих непосредственных начальников – Первухина и Молотова, – он доказывает, что «сдвиг в положении работ по проблеме урана, который произошел в 1943–1944 годах в нашей стране, все еще недостаточен». Отставание от работ, ведущихся в США, продолжает нарастать, и об этом Курчатов говорит прямо.

В частности, он убеждает Первухина предложить Сталину создать «Совет по урану» из четырех человек: Л. П. Берия, В. М. Молотов, М. Г. Первухин и И. В. Курчатов. «Совет» должен не только повседневно контролировать работы по урану, но и помогать ученым. Председателем «Совета по урану» он предложил назначить Берию.

Сталин никак не реагирует на новые документы по атомному оружию. Никакие новые решения не принимаются. Пока.

Есть только одно изменение: Берия начинает углубленно знакомиться со всеми материалами, которые имеют отношение к урану. Возможно, делает он это по поручению Сталина, но документальных подтверждений этому нет.

Впрочем, сохранился проект постановления ГКО, в котором из состава «Совета» был исключен Молотов. Предусматривалось, что Лаборатория № 2 преобразуется в Государственный научно-исследовательский институт № 100, который находился бы в ведении НКВД СССР. Шефство над работами по урану поручалось Берии. Таким образом, могло случиться так, что Лаборатория № 2 во главе с И. В. Курчатовым, превратилась бы в одну из «шарашек» ГУЛАГа. Ясно, что в таком случае атомная проблема не была бы решена. Это прекрасно понимали и Сталин, и Курчатов. Да, наверное, и сам Берия – все-таки он был неглупым человеком…

Рыцари истины

Как известно, настоящий ученый – это рыцарь истины. Тем, как он оценивает достижения своих коллег, как относится к ним самим, определяется не только его этика, порядочность, но и глубина мышления. Успех Атомного проекта во многом определялся личными качествами его научного руководителя, его умением оценивать талант коллег, их личные качества. Вот почему выбор Курчатова почти всегда был точен, а его предложения по руководителям тех или иных направлений безошибочны.

Любопытен один из документов, принадлежащих Курчатову. Он был написан осенью 1944 года. Берия просит Игоря Васильевича сообщить имена тех ученых, которые следует привлечь «для работ по проблеме». Уже в это время даже руководители проекта стараются не использовать слова «атом», «уран», «бомба» – они учатся у своих зарубежных коллег, которые вводят целую систему символов и иносказаний, чтобы еще глубже скрыть свои работы. Манхэттенский проект становится у нас образцом не только по организации научных исследований, но и по их засекреченности.

24 ноября 1944 года Курчатов направляет записку Берии. В ней он дает характеристики ученым, которых следует привлечь к проекту.

Об академике П. Л. Капице Игорь Васильевич пишет:

«…замечательный физик-экспериментатор, выдающийся ученый, специалист по низким температурам и магнитным явлениям. Он, вместе с тем, – блестящий инженер, конструктор и организатор».

Курчатов считает, что академик Капица мог бы создать новые методы получения урана-235 и тяжелой воды в промышленных масштабах.

Об академике А. Ф. Иоффе он говорит так:

«…выдающийся ученый, создатель большой школы советских физиков, специалист по электрическим свойствам диэлектриков и полупроводников. В 1942 году он был привлечен как научный организатор работ над ураном, но в дальнейшем руководство было возложено на меня».

Однако далее Игорь Васильевич отмечает, что «научные интересы ак. А. Ф. Иоффе далеки от тех вопросов, которые существенны для проблемы урана, и поэтому широкое привлечение его к работе нерационально». Нет сомнений, что эту проблему Курчатов много раз обсуждал с Абрамом Федоровичем, и еще раз при подготовке своей записки для Берии. Он понимал, что его рекомендации могут сыграть решающую роль в будущей работе того или иного крупного ученого, а потому тщательно взвешивал каждое свое слово.

Мнение Курчатова о профессоре Л. Д. Ландау:

«…является одним из наиболее глубоких, талантливых и знающих физиков-теоретиков Советского Союза…

Его участие в работе над проблемой урана было бы очень полезным при решении глубоких физических задач по основным процессам, протекающем в атоме урана».

Будущий академик и Нобелевский лауреат Лев Давидович Ландау примет непосредственное участие в создании советского ядерного оружия… Так же как и будущий академик профессор Л. А. Арцимович, о котором Курчатов напишет:

«…очень способный физик, глубокий и лучший в Союзе знаток электронной оптики. В основном он занят сейчас решением вопроса видения в темноте и только часть времени уделяет работам по магнитному способу выделения урана-235. Я считаю необходимым полное переключение его на эту последнюю работу».

Так и случится. И вскоре Л. А. Арцимович вместе с самим Курчатовы и И. К. Кикоиным будет разрабатывать три главных направления получения ядерной взрывчатки. Это будет та самая «Атомная тройка», которая и приведет нашу науку и технику к успеху.

Однако до создания урановых комбинатов на Урале еще далеко, а пока Игорь Васильевич советует руководству страны, кого именно следует привлечь к реализации Атомного проекта. Высокие и справедливые эпитеты находятся у него для академиков А. Н. Несмеянова, Н. Н. Семенова, М. В. Кирпичева, профессоров М. А. Стыриковича, К. Д. Синельникова, А. К. Вальтера.

Еще одна группа исследователей вскоре присоединиться к «команде Курчатова», и их имена через десяток лет составят гордость отечественной науки.

Создается такое впечатление, что Игорь Васильевич Курчатов был пророком – он умел предвидеть будущее. А может быть, такие люди становятся «пророками» именно потому, что умеют это будущее конструировать по своему разумению и желанию?!

Почему не привлечен академик Семенов?

Николай Николаевич решил свою обиду не скрывать: он написал письмо Л. П. Берии. Академик миндальничать не стал, а сразу же в начале письма изложил свою позицию:

«Мне всегда казалось несколько удивительным, что наш институт как организация не был привлечен к работам по ядру, хотя именно в нашем институте еще в 20-х и начале 30-х годов были впервые сформулированы, а затем подробно развиты идеи цепного и теплового взрывов, правда, в области обычной химии, каковые идеи сейчас стали столь популярным в области ядерной химии. Вы ограничились привлечением проф. Харитона и частично проф. Зельдовича – двух моих ближайших учеников, сейчас крупных ученых, разделявших со мной руководство институтом.

Ни одного разговора со мной до последнего времени не было, и я не знал даже, чем именно занимаются профессора Харитон и Зельдович…»

Впрочем, в собственном Институте химической физики у академика Семенова нет такого секретного отдела, которому он может доверить такое письмо, а потому он берет с собой черновик и едет к генерал-лейтенанту П. Я. Мешику, которого просит отпечатать письмо и передать Берии. Семенов не сомневается, что письмо дойдет до адресата.

Однако вновь молчание…

На этот раз время тянется очень медленно…

Берия решает сам разобраться, почему академик Семенов не привлечен к Атомному проекту…

Впрочем, он хитрит: истинные причины этого ему хорошо известны, однако академик А. Ф. Иоффе вновь поднял вопрос о Семенове. Хорошо известно, что «папа Иоффе» настойчив. Если ему не ответить, то он может и к «Самому» обратиться, а «Хозяин» усмотрит в таком равнодушии к крупному ученому вредительство. В общем, предсказать реакцию «Самого» невозможно, а потому Берия решил перестраховаться. Он потребовал, чтобы Мешик, а также Завенягин и Курчатов объяснили ему ситуацию с Семеновым.

Идет февраль 1946 года. Уже шесть месяцев вокруг Атомного проекта разворачиваются весьма серьезные события: создаются исследовательские центры, тысячи людей получают сверхсекретные и весьма срочные задания, идут поиски и добыча урана, ученики академика Н. Н. Семенова принимают в этом самое активное участие, но сам ученый понятия не имеет о том, что происходит.

Почему?

П. Я. Мешик отвечает своему шефу в тот же день. В частности, он считает, что Иоффе подозревает о каких-то «политических мотивах», которые не позволяют Семенову принимать участие в работах. И тут же рапортует: «Наведенные мною справки показали, что на Семенова Н. Н. заслуживающих внимания компрометирующих материалов нет».

Однако академик Семенов по-прежнему никакого участия в Атомном проекте не принимает.

И тут же следует информация для Берии, который теперь уже внимательно следит за ситуацией вокруг академика Семенова. Сообщает все тот же Мешик:

«В тот же день я доложил обо всем тов. Ванникову и просил его принять Семенова. Он назначил день, но за час до приезда Семенова отменил прием.

Дело начало затягиваться, и в докладной записке от 11 января т. г. я счел необходимым доложить вам об этом.

По-видимому, в результате ваших указаний дело зашевелилось.

Было собрано совещание: тт. Ванников, Завенягин, Курчатов, Семенов. Был приглашен и я.

Договорились, что Семенов должен возглавить все работы по взрыву и что он должен у себя в институте вести работы по изучению возможности использования атомной энергии в двигателях.

Подробно все он, еще раз, должен был обсудить с акад. Курчатовым.

Это обсуждение затянулось…»

Чувствуется, что генерал весьма обеспокоен: он привык все указания шефа выполнять быстро и четко, особенно по такому деликатному делу, как привлечение ученых к проекту.

Но почему Берия так спокоен? Наконец, почему Курчатов довольно холодно относится к идеям Семенова?

Не понимает этого и сам Николай Николаевич. Он продолжает настаивать, чтобы все работы, связанные с созданием ядерного оружия, были переданы в его Институт:

«Мое предложение сводится к следующему:

1. Передать Институту химической физики всю ту часть работы, которая связана с вопросами атомных взрывов, а именно:

а) разработку атомной бомбы;

б) осуществление взрыва и организации всех необходимых замеров его действия (организация экспедиции);

в) исследовательские и расчетные работы по выяснению возможностей более мощных атомных взрывов…»

Академик Семенов, по сути дела, пишет программу работ Арзамаса-16, не подозревая, что его ученик профессор Харитон вместе с генералом Зерновым уже выбрали место, где такой ядерный центр будет создан. Более того, уже заключенные двух мордовских лагерей были переведены на «особое положение» – они начали строительство завода для производства атомных бомб…

Не ведал академик Семенов и о том, что в степях Казахстана уже выбрана площадка для будущей «экспедиции», если пользоваться его терминологией. И это будет знаменитый Семипалатинский ядерный полигон.

То, что предлагал академик Семенов, уже начало осуществляться, однако при встрече с ним никто – даже верный ученик и коллега академик Курчатов – ни слова не проронили об истинном положении дел.

А академик Семенов продолжал развивать свои идеи:

«Несколько слов о том, в чем я вижу свои обязательства и интересы:

1. Профессор Харитон, с которым я проработал 25 лет, является сейчас, по сравнению, более крупным специалистом, чем я, в области взрывчатых веществ и тем более ядерной физики (в последней области я вообще никогда экспериментально не работал).

Свою основную обязанность и роль я вижу в том, чтобы помочь проф. Харитону своим большим научно-организационным и научным опытом в разрешении основной задачи – устройства атомной бомбы и анализе ее действия.

Так, я думаю, что мне легче будет подобрать наиболее высококвалифицированный коллектив ученых и инженеров и воодушевить их научным энтузиазмом, показав им, что неотложная и первоочередная задача повторения американского опыта является лишь трамплином для начала широких новых изысканий.

2. Я приложу все усилия в превращении вопроса об атомных взрывах в одно из главных направлений Института химической физики на долгие годы… Я действительно думаю, что именно нашему институту, много сделавшему в теории цепного и теплового взрыва для обыкновенных химических процессов, надлежит развивать в нашей стране и область ядерных взрывов и кинетики ядерных цепных реакций…»

В письме несколько абзацев подчеркнуто. Это сделал Берия, что свидетельствует: письмо он читал очень внимательно.

Всемогущий министр особо обратил внимание на те строки, где Семенов убеждает, что именно ему надлежит возглавить Атомный проект:

«Проведение работ по атомным взрывам придется вести в контакте с другими ядерными работами и в особенности в контакте с работами Лаборатории № 2. Я думаю, что мне удастся успешно поддерживать этот контакт, поскольку все основные участники этого дела из числа ученых являются моими близкими друзьями, с которыми в течение многих лет я работал в тесном контакте (Иоффе, Курчатов, Фрумкин, Алиханов и др.) и т. д., – все они хорошо знают мои сильные и слабые стороны. Я надеюсь, что помощь всех этих людей и взаимопонимание будут обеспечены».

И далее Николай Николаевич предлагает создать Особый совет, в который входило бы всего несколько человек: Берия, он, Курчатов и Харитон.

Берия поручает А. П. Завенягину и И. В. Курчатову определить, как именно можно использовать академика Семенова и его институт для Атомного проекта. Естественно, ни о каком руководстве и речи быть не может…

Уже через несколько дней Берия получает докладную записку, в которой два руководителя Атомного проекта сообщают, что они вместе с академиком Семеновым договорились, что Институт химической физики будет вести исследования по использования внутриатомной энергии. Для этого будет создан специальный сектор, который станет расчетной и экспериментальной базой физических исследований, необходимых для практического применения ядерных взрывов и горения. Во главе его будет поставлен К. И. Щелкин. Но пройдет совсем немного времени, и этот сектор станет одним из основных в Арзамасе-16, и только прошлое будет его связывать с Институтом химфизики, да некоторые (не основные) работы по ядерной бомбе.

В этой же докладной записке была фраза, которая ставила последнюю точку над претензиями академика Семенова на руководство проектом:

«Что касается работ, возглавляемых проф. Харитоном, они будут проводиться раздельно от работ Института химической физики в бюро, организуемом при Первом главном управлении».

Еще дважды академик Семенов будет обращаться к Берии. После встреч и бесед с Курчатовым и Харитоном, а также при том почтении «людей Берии», с которыми он встречался, у него создалась иллюзия, что его предложения воспринимаются «на самом верху» с должным вниманием. Семенов пишет подробную программу работ института на ближайшие годы и направляет ее Берии. Несколько фраз Лаврентий Павлович подчеркивает, и уже по этому можно почувствовать его отношение к ученому.

Семенов пишет, а Берия подчеркивает:

«Субъективно я рассматриваю открытие ядерных цепных реакций как развитие этих моих представлений…

Можно ли быть уверенным, что я лично и наш институт справимся с поставленной задачей?

…объективно говоря, здесь есть известный риск…

Я лично, как и все мои сотрудники, кроме Харитона и Зельдовича, являемся совершенными профанами в области физики ядра. Мы не имеем ни малейшего представления о методах ядерной физики и являемся дилетантами в области теории ядерных процессов…

В области же обычных цепных реакций и взрывов мы являемся настоящими специалистами, и я думаю, что наши работы по теории этих явлений не только не отстают, но часто идут впереди американских и английских…»

Берия подробно докладывает Сталину о письмах Семенова и о желании того возглавить Атомный проект.

– В самом начале мы приняли верное решение, – говорит Сталин. – В новом деле нельзя доверяться знаменитым людям, молодые и не столь известные сделают его лучше… Пусть товарищ Семенов помогает Курчатову и Харитону, и это будет правильно…

В самом начале для руководства Атомным проектом И. В. Сталин выбрал Курчатова. Наверное, доверился своей интуиции – и не ошибся. Однако в списке ученых, которые претендовали на первенство (в нем было около двадцати человек), был и Николай Николаевич Семенов. И, как на всех остальных, подробное досье на него. Сталин изучал каждого кандидата, с некоторыми даже беседовал. Но Семенова он отверг сразу. «Слишком известен в вашем мире», – сказал он однажды мимоходом. Это было при встрече Сталина с К. И. Щелкиным. Как ни странно это выглядит, но Сталин позвал к себе одного из сотрудников института Семенова, не поставив в известность самого директора. Впрочем, подобные эксперименты вождь любил…

А как же Курчатов и Харитон? Почему они ничего не говорили Николаю Николаевичу? Почему не объяснили ему происходящее?

Мне кажется, оба прекрасно понимали, насколько негативной будет реакция Николая Николаевича Семенова, когда он узнает, что в создании первой атомной бомбы главную роль играет не наука, точнее – не столько наука, а та информация, которую они получают из США от разведки.

Однажды я спросил у Николая Николаевича, когда он узнал о том, что в сердце Манхэттенского проекта работали «наши люди».

Академик улыбнулся:

– Для меня это было такой же тайной, как и для всех остальных… Впрочем, это к лучшему, потому что ученый должен начинать работу с чистого листа…

Вся эта эпопея с попыткой академика Н. Н. Семенова возглавить Атомный проект сыграла важную роль в судьбе еще одного его сотрудника – Кирилла Ивановича Щелкина, который и возглавил всю экспериментальную часть Атомного проекта. Но в рамках совсем иного института…

Пушка из… нейтронов

Истоки создания самого современного оружия, способного сбивать ядерные боеголовки, нейтрализовать ракеты и выводить из строя космические системы наведения и слежения, следует, пожалуй, отнести к январю 1944 года. Такое утверждение на первый взгляд выглядит нелепым, но тем не менее один рассекреченный документ Атомного проекта СССР заставляет именно так смотреть на наше прошлое.

Итак, январь 1944 года… Еще нет атомной бомбы, даже в лабораториях Лос-Аламоса никто не может сказать точно, когда она появится. Ну а наши перспективы были еще более расплывчатыми, хотя принципиальные схемы «работы» ядерных зарядов уже были известны. Но и за океаном, и у нас предстояло преодолеть огромное количество барьеров, а потому необычно выглядит предложение академика А. И. Алиханова о том, как «обезвреживать урановые бомбы»!

Абрам Исаакович Алиханов – один из лидеров в Атомном проекте. Под его руководством создавались первые тяжеловодные реакторы в СССР. Можно сказать, что Алиханов даже конкурировал с Курчатовым и в этом соперничестве иногда был впереди. При выборах в действительные члены Академии наук в 1943 году он «обошел» Курчатова – набрал больше голосов. Игорь Васильевич стал академиком на пару дней позже: его избрали на дополнительную вакансию.

Академик Алиханов руководил Лабораторией № 3 АН СССР, которая с 1 декабря 1945 года действовала параллельно с Лабораторией № 2, возглавляемой академиком Курчатовым.

Вероятно, работа Алиханова по «обезвреживанию урановой бомбы», проведенная в 1943 году, сыграла важную роль в его научной карьере. 4 января 1944 года А. И. Алиханов подготовил свою записку и представил ее И. В. Курчатову. Тот показал ее соратникам, очевидно, с запиской познакомились и «бомбоделы», возглавляемые Ю. Б. Харитоном. После их одобрения записка была направлена Л. П. Берии.

Сначала академик Алиханов описывает, как действует атомная бомба:

«Взрыв бомбы происходит после сближения двух половинок бомбы, так что после их сближения общая масса урана оказывается выше критической, необходимой для развития цепной реакции. После этого сближения попадание одного нейтрона вызывает взрыв… Если, однако, бомба в процессе сближения ее половин облучается сильным потоком нейтронов, то цепная реакция начнет развиваться при ничтожном повышении массы над критической… т. е. еще тогда, когда одна половина находится на некотором расстоянии от другой.

В таком случае энергия взрыва будет в 10 000 раз меньше, однако будет вполне достаточной, чтобы разорвать оболочку бомбы и таким образом уничтожить ее».

Академик Алиханов отличался изобретательностью, а потому он сразу же предлагает три варианта создания «киллеров атомной бомбы», если пользоваться терминологией нынешнего дня.

Каждое предложение ученого звучит фантастично, но с точки зрения физики абсолютно реально. Итак, он предлагал:

«Наилучшим способом облучения бомбы нейтронами было бы введение в тело бомбы во время ее падения небольшой ампулки из смеси радиоактивного вещества с бериллием… Объем ампулки будет не больше обычной бронебойной пули.

Наиболее трудным моментом в этом методе является вопрос о попадании в бомбу на лету. Однако представляется вероятным, что развитие радиолокации на сантиметровых и миллиметровых волнах и автоматическое управление огнем позволит приблизиться к решению этой задачи…»

Пройдет совсем немного времени, и будет создан новый институт, в котором, в частности, будут решаться и те проблемы, о которых фантазировал академик Алиханов.

Но в своей записке ученый писал и о любимых им реакторах:

«Второй возможный метод облучения бомбы нейтронами может быть основан на том, что котел „уран – тяжелая вода“ является настолько мощным источником нейтронов, что даже на расстоянии одного километра число нейтронов достаточно для обезвреживания бомбы. Котел „уран – тяжелая вода“, по-видимому, будет системой не очень громоздкой и сможет передвигаться с большой скоростью (на самолете) к месту ожидаемого падения бомбы с точностью до 100–1000 метров…»

И вот теперь академик Алиханов предсказывает знаменитую «нейтронную бомбу», о которой немало копий будет сломано в середине 70-х годов, когда ученого уже не будет в живых.

Он пишет в 1944 году:

«Еще более мощным источником, но уже импульсным, может быть… бомба, работающая на непрерывном облучении нейтронами. Ее можно сделать работающей периодически, как мотор внутреннего сгорания, и в нужный момент форсировать режим мгновенно».

Ученый предлагал метод защиты от удара атомной бомбы, а по сути дела предложил новый вариант уничтожения всего живого на Земле! Но этого он тогда не понимал…

И наконец, одним из «атомных щитов» академик Алиханов считает космические лучи. Он рекомендует:

«…третьим методом облучения нейтронами является создание нейтронов в самой бомбе искусственными космическими лучами. От этих лучей, при достаточной их энергии, бомба не может быть защищена…»

В марте 1944 года Курчатов направляет записку Алиханова Берии и просит поручить соответствующим институтам разработку всех трех методов защиты от урановой бомбы.

Дальнейшая судьба записки неизвестна…

Можно ли купить циклотрон в Америке?

Ни Н. С. Хрущев, ни А. А. Богомолец не догадывались, к какой страшной тайне они невольно прикоснулись. Не сомневаюсь, знай они хоть чуть-чуть об Атомном проекте, таких писем не появилось бы. Единственное, что спасло их, – это гриф «секретно», который традиционно для того времени ставился на документах подобного рода.

Итак, 31 января 1944 года президент АН УССР академик А. А. Богомолец направляет председателю СНК УССР Н. С. Хрущеву письмо, в котором, в частности, говорится:

«Учитывая опасность нашей отсталости и необходимость быстрого развития ядерной физики в УССР, я прошу вас обратиться к товарищу А. И. Микояну с просьбой о заказе в США, где имеется наибольший опыт строительства и эксплуатации циклотронов, комплексной циклотронной лаборатории. Это даст возможность сократить наше отставание на несколько лет и использовать богатый опыт США… Так как ни у кого в СССР нет опыта эксплуатации крупной циклотронной установки, то совершенно необходимо командировать в США нескольких квалифицированных физиков для освоения опыта эксплуатации, для участия в проектировании циклотрона и реализации заказов…»

Общая стоимость циклотрона составляла около 500 тысяч долларов США. Он предназначался для лаборатории академика А. И. Лейпунского, которого президент АН Украины также рекомендовал командировать в США.

Н. С. Хрущеву доводы ученых показались убедительными. Он обращается к А. И. Микояну с просьбой:

«Если есть какая-либо возможность закупить циклотрон в Америке, очень прошу удовлетворить просьбу Украинской академии наук».

К чести Никиты Сергеевича следует заметить: на всех своих постах он старался поддерживать науку и ученых. И благодаря этому мы добились огромных успехов в ракетостроении, космосе и ядерном оружии.

Ради справедливости напомню: горой стоял он за Т. Д. Лысенко и тем самым нанес огромный ущерб нашей биологии, генетике и науке в целом.

Письма о циклотроне сразу же попали в ведомство Берии. Некоторое время их внимательно изучали.

А если обратиться к американцам, как они среагируют на просьбу своих союзников? А вдруг согласятся помочь разрушенной войной Украине, где нужно возрождать не только промышленность и сельское хозяйство, но и науку?

Так считали крупные ученые не только на Украине, но и в Большой Академии.

Но победила иная точка зрения.

Сотрудники ведомства Берии сочли, что в этом письме содержатся две грубых ошибки. Во-первых, следует, что ученые Украины (читай – СССР) понятия не имеют о предназначении циклотронов и тем самым раскрывают низкий уровень физических исследований в стране, а во-вторых, показывают интерес наших ученых к работам, связанным с новым оружием, так как только на циклотронах можно накапливать новые вещества.

Так письма Богомольца и Хрущева оказались в секретном архиве.

Однако история с «украинским циклотроном» не закончилась. Теперь за дело принимается сам академик А. И. Лейпунский. Он рассчитывает на успех, так как всего два дня назад над Хиросимой была взорвана первая атомная бомба.

8 августа 1945 года ученый пишет И. В. Сталину:

«„Атомная“ бомба – это не изолированное изобретение, а начало крупнейшего переворота в военной технике и народном хозяйстве. Ядерная физика находится в начале своего развития, в ней много еще неразрешенных проблем, решение которых определит развитие новых направлений. Полное развитие „ядерной“ эры в технике требует широких и разносторонних исследований по ядерной физике.

Поэтому особенно важно принять все возможные меры для ускорения развития ядерной физики и ядерной техники в СССР и для воспитания многочисленных специалистов в этой области…»

Ученый в общем плане информирован о работах Лаборатории № 2, но считает, что подобных исследовательских центров должно быть несколько. Один из них – в Киеве, где уже подготовлена площадка для строительства циклотрона и сделан соответствующий проект.

Сталин направляет обращение ученого Берии. Тот поручает рассмотреть просьбу Лейпунского на Техническом совете ПГУ. Все ученые, принимающие участие в заседании, конечно же, поддерживают своего коллегу из Киева, но средств на строительство циклотрона нет. Ну, а о закупке его за границей и речи не может быть…

Заседание сугубо секретное, а потому о его результатах ни Лейпунский, ни руководство Академии наук ничего не знают.

Так и не дождавшись ответа на свое обращение к Сталину, академик Лейпунский через год вновь обращается в ПГУ с просьбой помочь в строительстве циклотрона. На сей раз ответ последует: А. И. Лейпунский начнет работать в Москве, а затем в Обнинске.

Все тайны «Энормоза»

Где границы «Огромного»?

Разведчики уже с октября 1941 года «путешествовали» по великой атомной стране, которая создавалась физиками Европы и Америки. Они добывали уникальную информацию для советских ученых, и месяц от месяца ее становилось все больше. Максимум материалов поступил в СССР в 1944 году, и это, безусловно, стало самым великим достижением нашей разведки.

«Энормоз» – кодовое название работы разведки по атомной бомбе. Оно было присвоено 1-м Управлением НКВД СССР еще в 1941 года и существует до сих пор, потому что многие документы пока не рассекречены и нет надежды, что это случится в ближайшие годы. Но уже то, что стало известным, не может не поражать… Впрочем, судите сами: к примеру, 5 ноября 1944 года наши ученые были детально проинформированы о состоянии научных работ по проблеме «Энормоз» в разных странах.

В США:

«США являются наиболее важным центром работ по „Энормозу“, как по масштабам работ, так и по достигнутым результатам. Работы продолжают развиваться весьма успешно.

Результаты исследовательских работ, проводимых в ведущих университетах страны, быстро реализуются на практике: одновременно с работами в лабораториях ведутся проектные работы, строятся полупроизводственные установки и осуществляется заводское строительство в больших масштабов…

По имеющимся данным, 1-я экспериментальная бомба должна быть готова осенью 1944 г…»

В Англии:

«Основная часть работ англичан по „Энормозу“ ведется в Канаде, куда они были перенесены из соображений большей безопасности от вражеских налетов с воздуха и в целях сближения с американцами…»

В Канаде:

«Работы ведутся в Монреале, в системе Канадского национального совета по исследованиям. Научный коллектив, состоящий из переведенных из Англии и местных работников, значительно возрос и составляет 250 человек. Основными объектами работы является строительство 2 атомных установок системы „уран – графит“…»

Во Франции:

«Известный французский физик Жолио-Кюри, занимающийся изысканиями в области „Энормоз“, добился якобы существенных результатов.

Хотя англичане, а также, возможно, и американцы, уже сделали некоторые попытки к сближению с Жолио, последний, по-видимому, останется во Франции и вряд ли будет сотрудничать с кем-либо без официального согласия своего правительства. Таким образом, возникает еще один центр работ по „Энормозу“».

В Германии:

«Точных данных о состоянии разработки проблемы „Энормоз“ в этой стране у нас не имеется. Имеющиеся сведения противоречивы. По одним из них, немцы добились значительных результатов, по другим – Германия при ее экономическом и военном положении не может вести сколько-нибудь серьезных научных работ в области „Энормоз“».

Таким образом, благодаря разведке советское правительство и ученые довольно хорошо представляли положение дел по созданию ядерного оружия во всех странах. Достоверность информации подтверждалась разными источниками – в то время с разведкой физики сотрудничали охотно: они прекрасно понимали роль СССР в Мировой войне, и именно с нашей страной были связаны надежды на победу над фашизмом.

И совсем не случайно в документах 1-го Управления НКГБ СССР значатся такие слова:

«За период ведения агентурной разработки, т. е. с конца 1941 г. до настоящего времени, достигнуты довольно значительные результаты. За это время была создана агентура, систематически снабжавшая нас ценной информацией, позволившей следить за развертыванием научных работ по странам, а также ценными техническими материалами по существу проблемы…»

В историю ХХ века работа советской разведки по Атомному проекту войдет как одна из самых результативных.

«Доверьтесь Харитону и Соболеву!»

Именно так можно сформулировать ту просьбу, с которой обратился Курчатов к руководству НКГБ СССР.

По сложившейся традиции, с материалами, поступающими от разведчиков, Игорь Васильевич знакомился сам, а затем «распределял» необходимую информацию по тем или иным сотрудникам Лаборатории № 2. Естественно, они не знали, откуда и как Курчатов узнавал о котлах, о методах разделения изотопов урана, о конструкции атомной бомбы, о плутонии.

Информации от разведчиков приходило все больше, и теперь уже Курчатов сам не мог справиться с переводами материалов. К тому же он опасался упустить важные детали, поступавшие по конструкции бомбы или по ее расчету.

30 апреля 1945 года он обращается к начальнику 1-го Управления НКГБ СССР Г. Б. Овакимяну с просьбой допустить к переводу разведматериалов Ю. Б. Харитона и С. Л. Соболева.

Записки И. В. Курчатова очень точно передают характер работ того времени. В частности, он пишет:

«…прошу вашего разрешения допустить к работе по его переводу проф. Ю. Б. Харитона (от 2-й половины стр. 2 до конца, за исключением стр. 22).

Проф. Ю. Б. Харитон занимается в Лаборатории конструкцией урановой бомбы и является одним из крупнейших ученых нашей страны по взрывным явлениям.

До настоящего времени он не был ознакомлен с материалами, даже в русском тексте, и только я устно сообщил ему о вероятностях самопроизвольного деления урана-235 и урана-238 и об общих основаниях implosion-метода».

В своей записке Игорь Васильевич выделил ту часть, где говорится о том, что Харитон еще ни разу не читал материалы, добытые разведкой.

В другой записке он ставит акценты иначе:

«Прошу вашего разрешения допустить к работе по переводу материалов по математическим вопросам разделительной установки академика Сергея Львовича Соболева.

До настоящего времени академик С. Л. Соболев знакомился с русским текстом материалов по этим вопросам, а перевод их производился либо вашими работниками, либо проф. И. К. Кикоиным.

Моя просьба о допуске к работам по материалам по переводу акад. С. Л. Соболева вызвана большим объемом материалов и большой загрузкой проф. И. К. Кикоина».

В архивах Атомного проекта СССР не сохранилось ничего о том, как прореагировали руководители НКГБ СССР на просьбу Курчатова. А Харитон и Соболев никогда сами не рассказывали об этом эпизоде в своей жизни. Вероятнее всего, к документам разведки их так и не подпустили – они получали только русские тексты. В НКГБ опасались, что подлинники могут помочь в раскрытии источника информации. Чем меньше людей знают о его существовании, тем надежней работа разведки. Этот принцип соблюдался неукоснительно. И поэтому даже сегодня, полвека спустя, завеса секретности опущена над многими страницами Атомного проекта.

Филиал в Ленинграде

Большинство физиков, на плечи которых легли заботы Атомного проекта СССР, были выходцами из Ленинградского физико-технического института. Естественно, что Курчатов считал необходимым именно там создать «филиал Лаборатории № 2». Во время блокады это сделать было невозможно, но насколько изменилась ситуация после того, как она была снята?

Предполагалось, что в Ленинграде будет организовано производство оборудования для диффузионного метода разделения изотопов. В городе была мощная промышленность, да и физиков вполне хватало… По крайней мере, именно так было до войны и блокады.

В Ленинград выехали И. Кикоин, А. Алиханов, С. Соболев и И. Вознесенский. Им предстояло определить, насколько реально организовать там производство так нужного для проекта оборудования и приборов.

Академик И. К. Кикоин так рассказывал об этой поездке:

«Мы… выехали в Ленинград с целью выяснить, кого из оставшихся в живых после блокады можно привлечь к работам в Лаборатории № 2. И. Н. Вознесенскому повезло – ему удалось для своих работ обнаружить (через НКВД) около 10 человек. С физиками оказалось хуже – всего несколько человек, так как значительная часть их, в основном сотрудников Физико-технического института, была в эвакуации, остальные погибли в Ленинграде. Одновременно прозондировали состояние ведущих предприятий Ленинграда и возможность их привлечения к нашим работам…»

Филиал Лаборатории № 2 был создан постановлением ГКО № 5407сс 15 марта 1944 года. Его руководителем был назначен И. К. Кикоин. При филиале образовывалось Особое конструкторское бюро во главе с И. Н. Вознесенским. Сотрудники возвращались из Свердловска, где они работали в годы войны, в Ленинград.

Уже через месяц филиал Лаборатории № 2 и ОКБ начали действовать. Им предстояло создать методы разделения изотопов урана и сконструировать экспериментальное оборудование, необходимое для промышленного производства ядерной взрывчатки.

«Два медведя в одной берлоге…»

Академик А. И. Алиханов рвался в Ленинград. Он считал его своим родным городом, да и речь шла о создании там филиала Лаборатории № 2. Естественно, Алиханов считал, что именно он должен возглавить новую лабораторию.

Впрочем, тому были и другие причины…

3 марта 1944 года он направляет письмо М. Г. Первухину, в котором весьма «прозрачно» намекает на свои непростые отношения с Курчатовым. Он ни разу не упоминает его фамилии, но каждому становятся понятны и обида Алиханова, и его нежелание оставаться «в тени» Курчатова. Сам Абрам Исаакович считал, что по опыту работы, по авторитету среди физиков он не уступает Игорю Васильевичу.

Мне кажется, что письмо Алиханова одному из руководителей Атомного проекта открывает малоизвестные страницы отношений между учеными. Принято считать, что авторитет Курчатова был непререкаем, и его мнение – чуть ли не закон и для коллег, и для чиновников. Но это было не так. Внутри Атомного проекта шла борьба. Иногда она становилась очевидной. К примеру, в соперничестве между Курчатовым и Алихановым. Избрание в академики Алиханова и «провал» Курчатова – один из примеров того…

В письма на имя Первухина Алиханов не скрывает конфликтность ситуации. Он пишет:

«Вы отклонили мой проект переезда моей лаборатории в Ленинград, исходя из тех соображений, что работа по ядерным вопросам сосредоточена в Москве, а я и мои сотрудники являемся специалистами в этой области физики.

Я вначале так же понимал свою роль в Лаборатории № 2, однако очень скоро был вынужден убедиться в том, что все материалы, в которых заключались какие-либо сведения по вопросам моей специальности – атомному ядру, от меня скрывались. Более того, были случаи запрещения отдельным сотрудникам говорить и обсуждать со мной некоторые определенные вопросы в этой области…»

Не ведал Абрам Исаакович в тот момент, когда писал эти строки, что сии запрещения и ограничения исходят не от Курчатова и не от Первухина! На то была воля даже не Берии, а самого Сталина, для которого разведывательные материалы, поступавшие из Америки, значили пока намного больше, чем работа своих физиков. Ведь следует помнить, что пока атомной бомбы еще не существовало и шла война. Союзники работали над новым оружием, и не исключено было, что они поделятся им с Советским Союзом… В общем, послевоенные отношения с США и Англией были в тумане, а потому надо было быть предельно осторожными. Информация о работах по атомной бомбе имела пока больше политическое значение, чем техническое. Отсюда и те многие ограничения, которые были введены спецслужбами.

Но академик Алиханов судил о ситуации по-своему:

«…внутри Лаборатории № 2 я не имел и не имею никаких, даже мелких прав, что весьма хорошо известно обслуживающему и техническому аппарату Лаборатории. По тем или иным организационным или научным вопросам я привлекался не в силу установленного порядка, а в зависимости от желания руководства Лаборатории. По этим причинам мне представляется единственным выходом переезд в Ленинград, в особенности в связи с созданием там филиала…»

Первухин пригласил к себе академика Алиханова. Они беседовали долго и обстоятельно. Абрам Исаакович узнал, что судьба филиала в Ленинграде решена – руководителем его назначен Кикоин. Это он воспринял как еще одну пощечину себе…

Конфликт разрешился лишь в декабре 1945 года, когда академик А. И. Алиханов был назначен директором Лаборатории № 3. Однако «выйти из тени» И. В. Курчатова ему уже не было суждено…

«Источник не рассекречен…»

Поток секретной информации из Америки нарастал по мере того, как расширялись работы по Манхэттенскому проекту. Американцам не удавалось предотвратить утечку секретной информации, и это для наших разведорганов становилось все очевидней…

В марте 1944 года новая пачка документов по бомбе поступила в ГРУ Генштаба Красной армии. Это был весьма подробный отчет по созданию оружия. Любопытно, что до сегодняшнего дня источник информации не известен. Даже в архивах ГРУ след его потерян, и это позволило «источнику» спокойно дожить до глубокой старости.

«Ахилл» – такой псевдоним был у сотрудника ГРУ А. А. Адамса. Он получил от одного из ученых, занятых в Манхэттенском проекте, не только документацию по бомбе объемом около тысячи страниц, но и образцы чистого урана и бериллия. Эта «посылка» по дипломатическим каналам благополучно добралась до Москвы.

Сопроводительное письмо «Ахилла» позволяет лучше представить ту атмосферу, в которой приходилось работать нашим разведчикам. В частности, «Ахилл» пишет:

«Дорогой Директор!

…На сей раз характер посылаемого материала настолько важен, что потребует как с моей стороны, так и с вашей, особенно с вашей, специального внимания и срочных действий…

Не знаю, в какой степени вы осведомлены, что здесь усиленно работают над проблемой использования энергии урана (не уверен, так ли по-русски называется этот элемент) для военных целей. Я лично недостаточно знаю молекулярную физику, чтобы вам изложить подробно, в чем заключается задача этой работы, но могу доложить, что эта работа уже здесь находится в стадии технологии по производству нового элемента – плутониума, который должен сыграть огромную роль в настоящей войне…

Секретный фонд в один миллиард долларов, находящийся в личном распоряжении президента, ассигнован и уже почти израсходован на исследовательскую работу и работу по разработке технологии производства названных раньше элементов. Шесть ученых с мировыми именами, как Ферми, Аллисон, Комптон, Урей, Оппенгеймер и др. (большинство – получившие Нобелевскую премию), стоят во главе этого проекта.

Тысячи инженеров и техников различных национальностей участвуют в этой работе…

Три основных метода производства плутониума применялось в первоначальной стадии исследований: диффузионный метод, масс-спектрометрический метод и метод атомной трансмутации. По-видимому, последний метод дал более положительные результаты. Это важно знать нашим ученым, если у нас кто-нибудь ведет работу в этой области…

Моя связь – с источником высокой квалификации, который был бы более полезен, если бы он мог встретиться с нашими высококвалифицированными химиками и физиками… Это только начало. Я буду несколько раз получать от него материал. В первой оказии – около 1000 страниц.

Материал сов. секретный и здесь, несмотря на то, что я вертелся возле университетов около двух лет, до последнего времени ничего конкретного узнать не мог. Здесь научились хранить секрет… Персонал тщательно проверяется. Слухов вокруг этих предприятий масса. Лица, работающие на периферийных предприятиях, туда уезжают на год без права оставления территории предприятий, которые охраняются воинскими частями…

Мой источник мне сообщил, что уже проектируется снаряд, который, будучи сброшен на землю, излучением уничтожит все живущее в районе сотен миль. Он не желал бы, чтобы такой снаряд был бы сброшен на землю нашей страны. Это проектируется полное уничтожение Японии, но нет гарантии, что наши союзники не попытаются оказать влияние на нас, когда в их распоряжении будет такое оружие…

Мне трудно писать. Мое зрение весьма ограничено, но мои письма не важны, а важен материал: надеюсь, ему будет уделено нужное внимание и последует быстрая реакция, которая будет мне руководством в дальнейшей работе…

Посылаю образцы ураниума и бериллиума…»

Еще много имен скрывает история. Возможно, мы никогда не узнаем обо всех, кто стремился помочь нашей стране. Это была признательность за нашу победу, за спасение человечества от фашизма.

Безусловно, физик Клаус Фукс дал бесценные материалы нашему Атомному проекту. Они стали своеобразной путеводной нитью, которая провела команду Курчатова по лабиринтам ядерной физики. Удалось избежать многих ошибок, определить кратчайшие пути к созданию атомной бомбы.

Но будем помнить, что не только Клаус Фукс, но и другие ученые, работавшие в США, Канаде и Англии, помогали нам. Их имена, вероятнее всего, никогда не будут открыты – и не нам судить, правильно ли это или нет… Просто будем помнить, что такие люди жили и боролись за наше будущее.

Напомню, свое донесение «Ахилл» написал в июле 1944 года. Однако он уже знает, что атомные бомбы будут применены против Японии. Это прозрение или уже летом 44-го американцы планировали атомную атаку на Хиросиму и Нагасаки?

Мне кажется, «Ахилл» призывает нас по-новому взглянуть на ход Манхэттенского проекта – не исключено, что многие его страницы написаны иначе, чем это представляется общественности…

Телеграмма из Америки

Эта телеграмма привела в шок всех, кто в той или иной мере был причастен к Атомному проекту.

Группа американских ученых обратились к своим советским коллегам с предложением принять участие в создании книги, посвященной атомной бомбе. Предполагалось, что они расскажут о том, кем и когда велись работы по ядерной физике, в частности в Физико-техническом институте, которым руководил академик А. Ф. Иоффе. Фамилии и работы многих физиков – выходцев из этого института были хорошо известны на Западе. Почему бы профессорам Капице и Харитону не рассказать о том, что они делали после своей работы в Англии?

Таким способом ученые, собравшиеся в годы войны с Гитлером в США, намеревались восстановить порванные войной связи.

Телеграмму в Академию наук СССР подписали Альберт Эйнштейн, Ирвинг Ленгмюр, Гарольд Юри и Роберт Оппенгеймер. Особенно смущала подпись последнего, так как в СССР прекрасно знали, кто именно руководил Манхэттенским проектом.

Неужели за столь высокими именами ученых скрывается вездесущее ЦРУ?! Вероятно, разведчики США решили именно таким способом установить уровень работ советских ученых: ведь предположения в ЦРУ были самые разные…

В телеграмме ученых из США говорилось, что работа над книгой ведется весьма интенсивно, а потому нет возможности пересылать рукопись в СССР, но любой физик, уполномоченный Академией наук, может познакомиться с рукописью в Нью-Йорке.

Итак, «щупальца» Центрального разведывательного управления или что-то иное? А может быть, американцам удалось выйти на нашу агентурную сеть?

Или все-таки физики решили таким образом порвать нити секретности вокруг атомной бомбы, которые так искусно плелись и в США, и в Англии?

Впрочем, в последнее предположение не верилось…

Что же ответить в Америку?

Сталин попросил дать свои предложения и разведчикам, и ученым. Что он хотел от них услышать? Что задумал вождь?

Времена были суровыми, жестокими и беспощадными… Ошибка могла стоить жизни.

Первыми на запрос Берии ответили Б. Ванников и П. Судоплатов, то есть руководитель Специального комитета и заместитель начальника внешней разведки. В письме говорилось:

«Дать ответ на согласие принять участие советских ученых-физиков в книге, которую предлагают издать физики США, не представляется возможным, так как содержание указанной книги неизвестно, а просмотреть эту книгу на месте в США, как предложено в письме, некому.

Академик т. Курчатов также высказался о нецелесообразности его участия в этой книге, мотивируя тем, что он лично не сможет ознакомиться с содержанием ее».

В тот же день, 11 января 1946 года, на стол Л. П. Берии лег проект письма президента Академии наук СССР С. И. Вавилова американским ученым:

«Советские физики и другие ученые СССР горячо приветствуют выраженное в вашей телеграмме пожелание установить международное сотрудничество в разрешении проблемы использования атомной энергии на благо человечества.

Советская наука всегда неуклонно боролась за использование достижений научной мысли только для расцвета человеческой культуры и не может не одобрить каждый шаг ученых в этом направлении.

Советские ученые просят выразить вам признательность за приглашение принять участие в книге об атомной бомбе и сожаление о том, что они из-за технических затруднений лишены возможности высказать свое конкретное суждение в отношении фактов, предлагаемых к опубликованию, так как ознакомление с рукописью, как вы сообщили в вашей телеграмме, возможно лишь в Нью-Йорке.

Просмотр же книги в Нью-Йорке затруднен из-за отсутствия в данный момент в Америке кого-либо из советских физиков, сведущих в специальных вопросах, составляющих содержание издания, столь важную и ответственную цель которого нельзя недооценить».

Соображения разведки и секретности вынудили ответить отрицательно на предложение выдающихся физиков. А ведь, как выяснилось позже, у них были самые благие помыслы: они хотели объединить усилия физиков всего мира в борьбе против атомного оружия.

А обращение к советским ученым было не случайным. Незадолго до телеграммы Эйнштейна и других В. М. Молотов выступал в ООН, где заявил, что тайны атомной бомбы не существует и что советские ученые предлагают использовать гигантскую мощь этих взрывов в мирных целях: строительства каналов и портов, создания искусственных морей и так далее. По сути дела, так впервые была провозглашена программа мирного использования ядерных взрывов, программа, которая через пятнадцать лет начнет осуществляться и в США, и в СССР.

Американские ученые и предложили своим коллегам из СССР развить те идеи, о которых говорил Молотов. Теперь министру иностранных дел и предстояло что-то сообщать в США. Рекомендации Берии были лаконичны:

«Наши ученые (академик Курчатов, академик Иоффе) считают невозможным опубликовать свои конкретные суждения в отношении фактов об атомной бомбе в книге, предполагаемой к опубликованию американскими учеными…»

Берия приложил к своему письму Молотову и проект ответа президента АН СССР С. И. Вавилова.

Как всегда, итог подвел Сталин:

«Не нужно нашему противнику сообщать свое мнение, чтобы они не смогли догадаться о состоянии дел у нас по атомной бомбе… Но прошу товарищей ускорить работы, времени у нас нет…»

Шел январь 1946 года. Сталин надеялся, что бомба у него появится через год. Он понимал, что уже началась «холодная война» и что без атомной бомбы Советский Союз ее проиграет.

Атомная бомба отсрочила поражение в «холодной войне» на сорок лет…

50 минут у Сталина

Это случилось 25 января 1946 года.

Берия и Курчатов вошли в кабинет Сталина вместе в 19 часов 25 минут.

Курчатов ушел через 50 минут.

Берия оставался у Сталина почти до полуночи.

За неделю до встречи Сталин получил доклад о состоянии работ по получению и использованию атомной энергии. К нему был приложен список тех, кого желательно было пригласить в Кремль. В нем было 11 человек – все ученые, которые были привлечены к Атомному проекту.

Но Сталин принял только Курчатова.

На беседе, в которой принимали участие Молотов и Берия, деталей не касались. Сталин был прекрасно проинформирован о состоянии дел: практически каждый день ему приходилось подписывать документы, связанные с атомной проблемой, да и доклад он изучил внимательно.

Сталин подчеркнул, что «необходимо придать работам по использованию внутриатомной энергии больший размах», и тем самым дал Игорю Васильевичу полную свободу действий. В то же время он рекомендовал ему сразу после беседы подготовить новый доклад, в котором он бы высказал все, что необходимо для ускорения работ по созданию атомной бомбы.

Курчатов остался доволен встречей. Он понял, что теперь ему ни в чем отказа не будет. Однако и ответственность возрастала несоизмеримо: ведь ему оказывалось полное доверие.

12 февраля 1946 года он направит Сталину новый доклад. В нем, в частности, будет сказано:

«Практические же работы по получению атомных взрывчатых веществ должны быть сосредоточены на уран-графитовом котле и диффузионном заводе и в первую очередь – на уран-графитовом котле…

Конструирование бомбы представляет чрезвычайно сложную задачу из-за новизны принципа ее конструкции. Потребуется осуществить много опытных взрывов тротила (в количествах 5 тонн и более) и разработать методы наблюдения процессов, происходящих при мощных взрывах, для того чтобы получить необходимые для конструирования бомбы исходные данные…

Намечено и необходимо создать специальное конструкторское бюро по атомной бомбе в удаленной (по соображениям секретности) на 200–300 км от Москвы и других крупных городов местности.

В минимально возможные сроки необходимо создать при этом бюро хорошо оборудованные лаборатории, механические мастерские и опытный полигон…»

В своем докладе Курчатов указывал, что во второй половине 1947 года можно будет получать на газодиффузионном заводе по 100 граммов урана-235 в сутки. Это, конечно, в том случае, если машиностроительные заводы выполнят все заказы ученых.

Впрочем, Игорь Васильевич оговаривается, что пока неясно: целесообразно ли применять уран-235 в бомбах или лучше все-таки плутоний, который при бомбардировке японских городов оказался раз в десять эффективнее.

Даже Курчатов еще не представлял до конца, с какими невероятными трудностями придется столкнуться всем, кто принимал участие в Атомном проекте.

А Сталин примет ведущих ученых и руководителей проекта 9 января 1947 года, через две недели после пуска опытного уран-графитового котла.

Совещание будет длиться около трех часов.

Сталин очень высоко оценил работу И. В. Курчатова и Л. А. Арцимовича. Он тут же подписал постановление Совета министров СССР о премировании обоих ученых и коллективов, которые работали с ними. Под их руководством был осуществлен пуск реактора Ф-1 и установки по электромагнитному методу разделения изотопов, на которой были накоплены макроскопические количества урана-235.

Эта встреча в Кремле Сталина с участниками Атомного проекта оказалась для них единственной, а для Курчатова – второй и последней.

Как ни странно, но И. В. Сталин больше не считал нужным встречаться с учеными Атомного проекта, хотя несколько раз в неделю подписывал множество постановлений и распоряжений, касающихся создания оружия. Он наблюдал за происходящим как бы со стороны. Но, повторяю, присутствие его все участники Атомного проекта ощущали постоянно. Включая даже «бытовые» случаи.

Чем больны Курчатов и Харитон?

Враг был невидим, а потому особо опасен.

Он начал действовать исподтишка, и день ото дня его атака становилась все эффективней.

Это было грозное предупреждение. Одним махом Атомный проект мог быть обезглавлен. И не убийцами, подосланными из-за рубежа, как опасались сотрудники Берии, а радиацией.

11 июля 1946 года появляется письмо о резком ухудшении здоровья Игоря Васильевича Курчатова. Результаты медицинского обследования в поликлинике МВД показали, что ученому необходим не только отдых, но и лечение. В письме сказано:

«Отсутствие длительного отдыха и санаторного лечения на протяжении последних 4–5 лет вызвали заметные изменения в организме…»

Однако в документах, которые приложены к письму, причина заболевания Курчатова описана иначе. Там, в частности, есть такое заключение:

«Интенсивность нейтронного излучения в кабинете (в рабочем месте Курчатова И. В.) по крайней мере в два раза превосходит интенсивность нейтронного излучения у пульта управления циклотрона… Интенсивность нейтронного излучения в смежном малом кабинете значительно превосходит безопасную дозу (в 5–10 раз)».

Медики обнаружили и изменения в крови. Это был первый сигнал о приближении лучевой болезни. Впрочем, о ней еще было известно очень мало…

Плохо себя чувствовал и Юлий Борисович Харитон, который вместе с Курчатовым проходил медицинское обследование.

О своем непосредственном подчиненном теперь уже сам Курчатов сообщал Берии:

«Докладываю, что за последнее время резко ухудшилось состояние здоровья тов. Харитона Ю. Б… Имеет место функциональное расстройство нервной системы и сердечной деятельности (пульс 120 ударов в минуту) при общем сильном переутомлении и истощенности организма… Необходим перерыв в работе тов. Харитона для санаторного лечения».

Резолюция Берия была лаконична:

«Обеспечить всем необходимым».

Курчатов и Харитон получили короткую передышку. Для того чтобы после лечения и отдыха с удвоенной энергией продолжить работу. Впрочем, понятие «отдых» для обоих было чисто условным.

Задания для… сельского хозяйства

По документам Атомного проекта СССР становится понятным, почему в сельском хозяйстве у нас дела всегда шли плохо. Просто специалисты занимались не выращиванием овса или свиней, а производством… взрывателей и корпусов фугасных бомб.

Доказательства? Пожалуйста!

22-го и 23 мая 1946 года Ю. Б. Харитон разрабатывает два технических задания. Одно на высотный взрыватель для фугасных авиабомб:

«1. Взрыватель должен обеспечивать взрыв при достижении сброшенной с самолета авиабомбой заданной высоты в пределах от 300 до 600 метров.

Конструкция должна допускать установку взрывателя на любое значение высоты разрыва в указанном интервале…

4. Взрыватель должен быть зашифрован так, чтобы исключалась возможность приведения его в действие посторонним источником радиоволн.

5. Габариты взрывателя должны обеспечивать возможность размещения его в полусфере с радиусом 60 см…

7. Взрыватель должен проектироваться к бомбе с габаритами: диаметр – 1,3 м, длина корпуса – 3 м, длина оперения – 1 м…»

Второе задание уже на корпус самой авиабомбы:

«1. Корпус авиабомбы должен быть приспособлен для крепления внутри его заряда, заключенного в прочную металлическую оболочку. Вес заряда с оболочкой 2 тонны, диаметр заряда в оболочке 1,3 метра. Крепление должно быть непостоянным, т. е. на болтах или замках, а не на сварке…

3. Бомба должна быть предназначена для подъема на тяжелом бомбардировщике…

6. В боковой стенке корпуса ФАБ против центра заряда должно открываться и герметически закрываться круговое отверстие диаметром 120 мм…»

Уже на следующий день два директора секретных НИИ-504 и КБ-47 получили распоряжения на создание взрывателя и корпуса, подвески и стабилизатора фугасной авиабомбы. Текст идентичен:

«Предлагаю вам немедленно приступить к выполнению прилагаемого технического задания… Все вопросы, возникающие в процессе работ, разрешать с тов. Харитоном Ю. Б.

Устанавливаю срок для выполнения указанной работы с 25 мая по 1 октября 1946 г.

Состав людей, выделенных для этой работы, график работы и ваши мероприятия предоставить мне на утверждение в трехдневный срок».

Самое любопытное – это подпись под распоряжением: «Министр сельхозмашиностроения Б. Ванников».

Что греха таить, такое «сельское хозяйство» развивалось стремительно, все распоряжения «министра» выполнялись в первую очередь и точно в срок – исполнители прекрасно понимали, кто стоит за подобного рода приказами. Их невыполнение приравнивалось к измене Родине и вредительству.

Два варианта атомной бомбы

Летом 1946 года два руководителя КБ-11 – П. М. Зернов и Ю. Б. Харитон – уже точно знали, какими будут атомные бомбы, которые еще предстояло создавать их коллективу:

«1. Атомная бомба разрабатывается в двух вариантах.

В варианте I рабочим веществом является плутоний.

В варианте II – уран-235…

5. Бомба изготовляется в виде ФАБ с весом не более 5 т, длиной не более 5 м и диаметром не более 1,5 м…

7. В случае отказа аппаратуры, обеспечивающей срабатывание высотного взрывателя, конструкция должна самоликвидироваться при соприкосновении с грунтом…»

Первая атомная бомба была испытана через три года – 29 августа 1949-го. Любопытно, что те параметры, которые обозначили Зернов и Харитон еще в 46-м, в основном были выдержаны. А ведь не было в стране ни грамма плутония, ни грамма урана-235 – атомную взрывчатку еще предстояло наработать на реакторах, проектов которых пока не существовало. Путь к бомбе только начинался, но конечная цель была видна отчетливо. Безусловно, это помогло достичь ее столь быстро…

Ребус для шпионов

Страх так сильно властвовал над всеми участниками Атомного проекта, что сейчас, спустя полвека, происходящее кажется невероятным, наивным и даже немного смешным.

Однако при знакомстве с документами Атомного проекта уже вскоре понимаешь: в орбиту секретности были втянуты не только ученые и специалисты, но и высшие руководители страны. Им тоже, как и всем остальным, запрещалось использовать некоторые слова и понятия, будто их и в природе не существовало. Лишь одному человеку – И. В. Сталину – можно было писать все, а от остальных – даже от самого Берии – требовалось неукоснительное соблюдение инструкций по секретности. А потому историкам, готовящим к публикации документы Атомного проекта, подчас приходится нелегко: как восполнить пропуски в тексте, если, к примеру, тот же Берия не вписал от руки нужные слова?!

Председатель Специального комитета при Совете министров СССР Л. П. Берия 19 августа 1949 года под грифом «Строго секретно (Особая папка)» рассылает протокол заседания № 84. В верхнем углу документа Берия пишет: «Опросом. Членам Специального Комитета. Л. Б.». Те, кто получил эту страничку, должны написать короткое «За». Вскоре это делают Маленков, Курчатов, Первухин, Махнев. Таким образом, всего пять человек имеют представление о протоколе № 84.

Предположим самое невероятное: этот документ попадает в руки шпиона. У него радостно застучит сердце – ведь все секретные грифы стоят на бумаге. Значит, документ особой важности – истинная находка для разведчика! Что же он прочитает?

«1. О перевозке _______ из __________ и ______

(„Груз № 1“)

В дополнение к решению Специального комитета от 4 августа 1949 г. (протокол № 83) возложить на т. Завенягина руководство доставкой ________ из ___________ и _____________ из Конструкторского бюро № ___ на учебный полигон № ___.

Поручить т. Завенягину сопровождать „Груз № 1“ от КБ № ___ до Учебного полигона № ___, а также обеспечить на Учебном полигоне № 2 надежное хранение ___________ и ____________ во время подготовки к _____________.

11. О командировании т. _________ на Учебный полигон № ___.

Командировать т. __________ на Учебный полигон № ___ для _____________.

111. О мероприятиях по охране и режиму на __________ № ___ в период подготовки и проведения ___________.

Принять представленные тт. Абакумовым, Ванниковым, Первухиным, Яковлевым, Селивановским, Сазыкиным, Мешиком, Писаревым и Свердловым мероприятия по охране и режиму на ___________________ в период подготовки и проведения _________ согласно Приложению…»

В этом ребусе есть одна разгадка. Л. П. Берия пропустил в одном месте цифру «2», видно, и сам уже устал от тотальной секретности.

А теперь воспроизведем этот же документ, посвященный доставке первого ядерного заряда на Семипалатинский полигон, в том виде, как он был представлен Сталину. Все документы, выходящие из Специального комитета, тот просматривал. А те, что связаны с первыми испытаниями ядерного оружия, Сталин читал особенно внимательно.

До испытания первой атомной бомбы остается десять дней…

Сталин получает протокол № 84 заседания Специального комитета при Совете министров СССР, подписанного Берией. От руки вписаны все необходимые слова, чтобы Сталин понял, о чем идет речь.

«I. О перевозке заряда из плутония и нейтронных взрывателей

(„Груз № 1“)

В дополнение к решению Специального комитета от 4 августа 1949 г. (протокол № 83) возложить на т. Завенягина руководство доставкой заряда из плутония и нейтронных взрывателей из Конструкторского бюро № 11 на Учебный полигон № 2.

Поручить т. Завенягину сопровождать „Груз № 1“ от КБ № 11 до Учебного полигона № 2, а также обеспечить на Учебном полигоне № 2 надежное хранение заряда из плутония и нейтронных взрывателей во время подготовки к испытанию.

II. О командировании т. Курчатова на Учебный полигон № 2

Командировать т. Курчатова на Учебный полигон № 2 для научного руководства испытанием.

III. О мероприятиях по охране и режиму на Учебном полигоне № 2 в период подготовки и проведения испытания

Принять представленные тт. Абакумовым, Ванниковым, Первухиным, Яковлевым, Селивановским, Сазыкиным, Мешиком, Писаревым и Свердловым мероприятия по охране и режиму на Учебном полигоне № 2 в период подготовки и проведения испытания согласно Приложению…»

Можно по-разному относиться к секретности Атомного проекта, но, как ни странно, она помогла сохранить в тайне не только работу над первой атомной бомбой и ее испытаниями, но и над всем проектом еще долгие годы.

Столь жесткие требования по секретности, без сомнения, были вызваны… успехами наших разведчиков! Они проникли в святая святых Манхэттенского проекта, добыли там тысячи страниц секретных материалов и предоставили их в распоряжение наших ученых. Вполне естественно, что опыт проникновения в ядерные центры США позволил обеспечить более надежную защиту собственных секретов, и именно поэтому американские разведывательные службы так и не смогли внедрить к нам свои «уши» и «глаза». А потому до самой «перестройки» они оставались в неведении о реальном положении дел в нашей атомной промышленности.

С тех пор, пожалуй, все сотрудники разведывательных ведомств США, занимающиеся атомной тематикой, побывали в России, познакомились со многими атомными центрами и предприятиями. Сегодня они удивляются только одному – нашей открытости…

«Рассекретьте космические лучи!»

В последний день 1946 года академик А. И. Алиханов пишет подробный доклад о космических лучах. Точнее, это научно-популярная статья, в которой рассказывается о том, какое значение имеют исследования космических лучей для современной физики. В частности, ученый замечает:

«Огромный интерес, проявляемый физиками к проблеме космических лучей, связан с тем, что в потоке космических лучей мы встречаемся с частицами огромных энергий, измеряемых миллиардами и сотнями миллиардов вольт.

Столкновения космических частиц (мезотронов, протонов, электронов и т. д.) с ядрами атомов вещества позволяют изучить свойства элементарных частиц материи, и в частности протонов и нейтронов, из которых построены ядра.

Поэтому в современной физике исследование космических лучей занимает одно из центральных мест».

И далее академик Алиханов подробно рассказывает, как вместе с А. И. Алиханяном они проводили исследования на горе Алагез (здесь в 1945 году появилась первая в СССР станция), на Эльбрусе и Памире.

В конце своей записки ученый вспоминает о том, что до войны в метро «Кировская» также была станция, где изучалось проникновение космических лучей в глубь земли. Далее академик высказывает сомнение, что в лабораториях удастся воспроизвести такие же потоки, что идут из Вселенной, хотя работа на циклотронах и бетатронах, безусловно, необходима для физиков, занимающихся ядром.

К своей записке Алиханов прикладывает короткое приложение – текст его умещается всего на одной странице. Это перечень первоочередных дел, которые необходимо осуществить, чтобы станция на Алагезе работала эффективней. Тут и просьба об изготовлении двух новых магнитов, и выделение средств связи, и прокладка дороги, и расширение на 10–20 единиц штата станции, и повышение им зарплаты.

Именно поперек этой страницы и появляется размашистое: «Согласен». И подпись: «И. Сталин».

Академик Алиханов писал свою записку, то есть популярный обзор о космических лучах, для одного человека. И он знал, для кого именно:

«Уважаемый Иосиф Виссарионович!

Лаврентий Павлович Берия сообщил мне, что вас интересуют вопросы о том:

какую роль играет в современной физике исследование космических лучей;

что в этой области науки было сделано нами;

в каких направлениях следует развивать эти работы и, наконец, какими мероприятиями можно этой работе помочь.

На первые три вопроса ответы заключены в прилагаемой записке; что касается ответа на последний, он дан в отдельном приложении.

Ответ на последний вопрос является неполным, так как содержит в себе главным образом только те мероприятия, которые мы в состоянии освоить в этом году.

Записка Алиханова свидетельствует о том, что Сталин пытается разобраться во всех тонкостях физики, связанных с созданием атомного оружия. Казалось бы, какое отношение имеют космические лучи к этой проблеме?! И именно свидетельство академика Алиханова становится той последней каплей, которая убеждает Сталина, что и в этом направлении следует резко расширять исследования.

Впрочем, Сталин думает совсем о другом. Он пытается понять, насколько важным и нужным было принятое решение, которое он подписал весной. Он хочет решить прежде всего для себя: следует ли рассекречивать работы в этой области?

4 марта 1946 года появляется специальное постановление СНК СССР «О мерах развития исследований космических лучей». На нем, как обычно, появляются типичные для Атомного проекта буквы: «сс/оп», то есть «Совершенно секретно. Особая папка». Но именно это вскоре вызовет протест ученых…

Однако сначала несколько слов о постановлении. Пожалуй, в истории это был единственный случай, когда космическим лучам уделялось такое повышенное внимание.

«В связи с тем, что широкое развитие всесторонних исследований космических лучей имеет исключительно важное значение для дальнейших открытий в области использования внутриядерной энергии, Совет народных комиссаров Союза ССР постановляет:

1. Одобрить в качестве ближайших задач следующую программу научно-исследовательских работ в области космического излучения, предложенную Академией наук СССР (академиками Вавиловым, Алихановым и чл. – кор. Скобельцыным)…»

И далее в постановлении подробно расписывалось все, что необходимо сделать в ближайшее время. Как всегда, сроки ставились конкретно. К примеру:

«4. Обязать Академию наук СССР (т. Вавилова):

а) организовать в 1946 г. Памирскую и Эльбрусскую высокогорные постоянно действующие станции по изучению космических лучей;

б) организовать в 1946 г. постоянно действующую подземную лабораторию по изучению космических лучей на станции „Кировская“ Московского метрополитена.

Обязать НКПС (т. Ковалева) предоставить Академии наук СССР соответствующее помещение в метрополитене.

5. Обязать Академию наук СССР (тт. Вавилова и Алиханова) и Академию наук Армянской ССР (т. Амбарцумяна) организовать в 1946 г. на горе Алагез в составе Физического института Академии наук Армянской ССР постоянно действующую высокогорную станцию по изучению космических лучей…»

Конечно же, в полной мере в том же 1946 году выполнить это постановление не удалось. Однако именно оно лежит в основе бурного развития этой области физики, в которой наши ученые вскоре начинают занимать лидирующее положение. Но чтобы это случилось, требовалось снять секретность.

Об этом вскользь, но весьма убедительно говорит в своей записке академик Алиханов:

«Очень существенным для успешного развития этой области науки – науки о частицах сверхбольших энергий – является живой непосредственный контакт с учеными за границей.

Это особенно важно для нас потому, что над этими вопросами у нас работает очень небольшая группа физиков, не могущая, конечно, охватить эту область науки во всей ее глубине и ширине.

Оставаясь замкнутой в себе, она подвергается опасности, не замечая того, уйти в детали и оказаться позади других стран, в особенности Америки, где необычайно интенсивно разрабатывается эта область науки».

Безусловно, Сталин учел мнение академика Алиханова, но решающую роль сыграла все-таки записка президента АН СССР академика С. И. Вавилова, который дал анализ степени секретности работ по атомному ядру, радиоактивности и космическим лучам. В частности, президент АН СССР отметил:

«Отсутствие научных публикаций грозит лишить нас приоритета и научного авторитета в очень важном разделе науки. Кроме того, вовлечение широкого круга молодежи и популяризация сведений о ядре и космических лучах также весьма ограничивается полной секретностью.

В Америке, Англии, Франции во время войны и по сегодняшний день практикуется частичное засекречивание научных результатов. Большое число исследований по ядру и космическим лучам публиковалось в основных научных журналах и происходили открытые научные конференции. Несомненно вместе с тем, что особо важные практические результаты хранились и хранятся в тайне…

Полная секретность грозит принести большой ущерб объему и качеству науки о ядре и космическим лучам».

Сталин без особого энтузиазма отнесся к просьбе ученых, однако некоторое послабление было сделано. Правда, возникла та самая цензура, которая будет преследовать нашу науку десятки лет. Но тем не менее в открытой печати появились некоторые материалы, связанные с ядерной физикой. Профессор Л. Д. Ландау пишет популярную статью об атомной энергии, и она рассылается в средства массовой информации. Появляется и несколько переводных работ. Но тем не менее через два года – в 1948 году – появляется новое секретное постановление СМ СССР «Об утверждении перечня главнейших сведений, составляющих государственную тайну, и инструкции по обеспечению сохранения государственной тайны в учреждениях и предприятиях СССР», и в нем космические лучи вновь попадают в разряд секретных работ. Академик С. И. Вавилов вынужден обращаться к высшему руководству страны с просьбой «снять эти ограничения». С ним соглашаются, но весьма неохотно.

Еще в 1965 году мне пришлось визировать интервью с академиком В. Л. Гинзбургом не только у него самого, но и в «Главатоме» – комитете, который выполнял цензурные функции при министерстве среднего машиностроения, в недрах которого продолжало биться сердце Атомного проекта.

Отдайте Келдыша!

30 апреля 1946 года Институт химической физики АН СССР во главе с Н. Н. Семеновым включается в Атомный проект. То, чего добивался Николай Николаевич, осуществляется: он убежден, что только его институт способен решить ядерную проблему в СССР. Полной информации у него нет, академик Семенов не подозревает, что он лишь одно звено в той цепи, которую уже создали Берия и Сталин…

В постановлении СМ СССР № 973-40сс «О мерах помощи Институту химической физики Академии наук СССР» много внимания уделено капитальному строительству, новым техническим корпусам, которые предстоит построить, обеспечению приборами и оборудованием, а также выделению пяти штук карточек литера «А» с сухим пайком, 20 штук карточек литера «Б» с сухим пайком и ежеквартально промтоварных лимитов по 750 и 500 рублей. Институту разрешался также безлимитный расход бензина на одну автомашину.

Казалось бы, академику Семенову надо было только радоваться: теперь он может активно включиться а атомную проблему. Но ученый почувствовал, что в эпицентре все-таки не его институт… Дело в том, что самая принципиальная его просьба не была удовлетворена: о профессорах Келдыше и Седове в Постановлении не было сказано ни слова!

Академик Семенов сразу же обращается к Берии:

«…в постановлении Совета министров от 30 апреля нет указания о переводе в наш институт из ЦАГИ члена-корреспондента Академии наук проф. Келдыша и проф. Седова. Это обстоятельство ставит меня в крайне тяжелое положение, т. к. именно Келдыш должен был обеспечить наиболее ответственное из заданий Лаборатории № 2, связанное с решением ряда задач, необходимых для конструирования основного объекта…»

В данном письме чрезвычайно любопытна оценка, данная академиком Семеновым Мстиславу Всеволодовичу Келдышу.

Когда идет речь об этом выдающемся ученом ХХ века, то чаще всего ссылаются на вклад М. В. Келдыша в решение космических проблем – позже его назовут теоретиком космонавтики, упоминают об авиации и почти никогда – об Атомном проекте. А это неверно! Уже в 1946 году в письме Берии Н. Н. Семенов дает такую оценку Келдышу:

«Обращаю ваше внимание на следующие обстоятельства:

1. По отзывам всех руководящих математиков нашей страны, профессор Келдыш является самым талантливым математиком молодого поколения (ему 34 года), к тому же имеющим опыт технических расчетов…

Наша математика является самой сильной в мире. Эту силу мы должны использовать – это наш козырь. Проф. Келдыш – сильнейший математик, находящийся в самом творческом возрасте и активно желающий сосредоточить все свои силы на новой проблеме. Мне кажется, что этому его желанию препятствовать нельзя. Я придаю огромное значение привлечению его к новой проблеме. Как только он овладеет новой областью, создастся возможность втягивания в проблему всех основных математических сил…»

Берия отвечает за «атомную проблему»: казалось бы, он должен немедленно откликнуться на предложение Семенова и перевести Келдыша в его институт. Но Берия отвечает и за развитие авиации, а министр авиационной промышленности М. В. Хруничев не соглашается «отдать» Келдыша.

Б. Л. Ванников информирует Берия:

«Тов. Хруничев соглашается на работу тт. Келдыша и Седова в лаборатории академика Семенова лишь по совместительству, т. е. по три дня в неделю, с тем чтобы три дня они работали в ЦАГИ.

Тов. Семенов настаивает на том, чтобы профессор Келдыш и профессор Седов, как необходимые условия для возможности работы Специального сектора Института химической физики, работали в этой лаборатории пять дней и лишь один день в ЦАГИ.

Считаю возможным ограничиться тем, чтобы тт. Келдыш и Седов работали у академика Семенова четыре дня в неделю и в ЦАГИ – два дня в неделю, что и прошу утвердить».

В этой истории любопытен сам факт борьбы за математиков. И ученому, и министру ясно, что без них нельзя решать проблемы, связанные с новой техникой.

А сегодня мы только и слышим громкие слова о «высоких технологиях», но почему-то никто из оракулов не вспоминает о математиках. Впрочем, они упоминаются лишь в связи с «утечкой мозгов» на Запад, где наших математиков ценят несравненно выше, чем на родине.

Резолюция Берии тоже весьма поучительна: «Тов. Ванникову и тов. Хруничеву. Прошу дать совместные предложения». Берия требовал, чтобы его подчиненные умели находить общие решения, а не перекладывать свои заботы на начальство.

А М. В. Келдыш выбрал свой собственный путь в науке: у него хватило сил и на авиацию, и на ракетную технику, и на создание атомной бомбы. Вскоре он возглавил институт, который будет заниматься самыми сложными и актуальными проблемами науки и новой техники. Ныне Институт прикладной математики РАН носит имя М. В. Келдыша.

Обед в Доме литераторов

Из сумерек истории вдруг, подобно вспышке, появляются фамилии, а следом за ними и реальные люди, которых ты имел счастье знать. И память тотчас же восстанавливает мгновения встреч, разговоры, детали, которые по-иному представляют прошлое. Это дает прекрасную возможность вновь прочувствовать то, что составляет радость жизни.

Сейчас меня возвращает в прошлое знакомая фамилия – Василевский.

Лев Петрович всегда появлялся у нас нежданно, всегда, когда ему хотелось поговорить. Он приносил новый журнал, только что полученный из Франции, листал его, находил интересную заметку или статью и тут же предлагал ее опубликовать в «Клубе любознательных». Это страница о науке, что затеяли мы выпускать в «Комсомольской правде», пользовалась успехом не только у читателей, но прежде всего у авторов. Она притягивала к себе людей необычных, неожиданных. К ним относился и Лев Петрович Василевский.

Что мы знали о нем? Очень немногое. То, что он позволил рассказать о себе. Полковник в отставке. Воевал в Испании. О тех днях рассказывал увлекательно и интересно. По-моему, от него мы впервые узнали подробности о Хемингуэе, в частности, о романе «По ком звонит колокол». Василевский рассказывал о писателе так, будто был с ним знаком лично, хотя никогда этого не подчеркивал. Просто создавалось такое впечатление…

Много лет спустя, когда Льва Петровича уже не было в живых, я узнал, что он командовал диверсионным отрядом в Испании и что очень многое из биографии Василевского Хемингуэй использовал в своем романе. И знакомы они, конечно же, были. По слухам, Василевский даже бывал у писателя на Кубе. Впрочем, теперь я уже ничему не удивляюсь!

А вспомнить о Василевском я должен в связи с публикацией документов об Атомном проекте СССР.

Ни разу мы не слышали от Льва Петровича слов «атомная бомба» или «ядерная разведка», а оказывается – это основная работа крупного советского разведчика Льва Петровича Василевского!

Почему его так тянуло именно в отдел науки «Комсомольской правды»?

Сорок лет спустя выяснилось, что дружба с нами, своеобразная «крыша» журналиста газеты позволяли ему изредка приглашать на обед в Дом литераторов академика Бруно Понтекорво.

Впрочем, Василевский знаком не только с Понтекорво, но и имеет прямое отношение к Нильсу Бору, а также Фредерику Жолио-Кюри.

В 1943 году он был назначен резидентом в Мехико.

Вспоминает Павел Судоплатов, руководитель отдела «С», который координировал деятельность Разведупра и НКВД по сбору информации по Атомному проекту:

«Через законсервированные на некоторое время каналы Василевский наладил связь с Понтекорво в Канаде и некоторыми специалистами Чикагской лаборатории Ферми, минуя нашу резидентуру в Нью-Йорке. Понтекорво сообщил Василевскому, что Ферми положительно отнесся к идее поделиться информацией по атомной энергии с учеными стран антигитлеровской коалиции».

Скрывать свои работы от советских ученых их коллеги на Западе не хотели. Они понимали, что СССР ведет жестокую войну против фашизма, и в ней каждый считал себя вправе по мере сил помогать нам.

Еще в 1942 году Бруно Понтекорво сообщил в Москву: «Итальянский мореплаватель достиг Нового Света». Эта фраза означала, что Ферми пустил атомный реактор под трибунами Чикагского стадиона. По мнению итальянских физиков, их коллеги в СССР обязательно должны знать об этом.

Разведка получала подробную информацию о научных исследованиях по атомной проблеме, и вся она поступала Курчатову.

Кстати, независимо от Клауса Фукса Понтекорво передал подробный отчет о первой атомной бомбе. Информация английского и итальянского ученых совпала, что свидетельствовало об успехе Манхэттенского проекта.

И вновь рассказывает Павел Судоплатов:

«В 1945 году за успешную работу в разработке линии Ферми в США Василевский был назначен моим заместителем по отделу „С“. Почти два года он возглавлял отдел научно-технической разведки в НКВД, а потом в Комитете информации – нашем центральном разведывательном ведомстве, существовавшем с 1947-го по 1951 год. Василевский был уволен из органов безопасности в 1948 году – стал одной из первых жертв начавшейся антисемитской кампании. В апреле – июне 1953 года он начал вновь работать в аппарате, но его вновь уволили – теперь уже по сокращению штатов как „подозрительного“ человека».

Все-таки странные, мягко говоря, были у нас нравы и времена! Одного из лучших специалистов страны убирают из органов: не поэтому ли началась деградация нашей разведки?!

Но, прежде чем это случилось, Льву Петровичу Василевскому еще предстояло решить несколько сложнейших проблем. И их можно назвать кратко так: «Бруно Понтекорво. Нильс Бор. Фредерик Жолио-Кюри».

Бруно Понтекорво. Василевский встречается с ним в Швейцарии и Италии. Он приезжает туда вместе с Любовью Орловой как член делегации деятелей культуры.

Элегантный, прекрасно одетый, безукоризненно воспитанный и великолепно говорящий по-французски Василевский произвел на супружескую киночету Александров – Орлова наилучшее впечатление. Лев Петрович рассказывал нам, что Григорий Александров чуть ли не предложил ему сняться в главной роли в его новом фильме. Причем героиней ленты стала бы, конечно же, Любовь Орлова. «Боюсь, что их брак мог быть дать трещину, – подшучивал Василевский, – и я вынужден был отказаться, чтобы не погасла их общая звезда на кинонебосклоне!»

В 1950 году ситуация резко изменилась: был арестован Клаус Фукс. Василевский убедил начальство, что рано или поздно западные спецслужбы зафиксируют его контакты с Понтекорво. Было принято решение о его переезде в СССР.

По данным одних, он приехал через Финляндию.

Другие источники утверждают, что Понтекорво поднялся на борт советского судна в Канаде…

Так или иначе, но выдающийся физик начал работать в Дубне. Он стал академиком, очень известным ученым. Никакого отношения к созданию ядерного оружия после своего приезда в СССР не имел…

Обедать с Василевским в Доме литераторов любил. Это напоминало академику о его молодости, такой необычной и такой романтичной. Нет, он не жалел о прошлом, потому что был всегда убежден, что служит миру и благу людей.

А Василевскому предстояло решить еще одну проблему – «Нильс Бор».

В Копенгаген приехал один из офицеров разведки – физик Терлецкий. Он заручился рекомендациями в Москве, в частности письмом Капицы. Василевский под фамилией «Гребецкий» обеспечивал контакты с Нильсом Бором. На самом деле цель поездки Терлецкого была простой: надо было выяснить детали того, как создавалась атомная бомба в США. Как известно, Бор и другие физики решили поделиться секретами атомной бомбы с мировой общественностью и советскими учеными. Они считали, что только в этом случае можно будет избежать всемирной ядерной катастрофы.

Терлецкий задал множество вопросов Бору. Великий физик не скрывал того, что знает, и отвечал открыто и подробно.

Пожалел ли он об этом позже?

Сам Нильс Бор никогда об этом не говорил и не писал. Мне кажется, он считал, что разговором с Терлецким он выполнил свой долг перед советской наукой.

А Василевскому еще предстояло встретиться в Париже с Жолио-Кюри. И вновь его миссия была необычной.

В конце 1944 года французский физик обратился к советскому правительству с предложением сотрудничества по использованию атомной энергии. Было решено направить какого-нибудь физика для встречи с Жолио-Кюри в Париже.

И. В. Курчатов набросал тезисы будущей беседы с Жолио-Кюри. В частности, он советовал разведчикам:

«В беседе следует, по-моему, исходить с нашей стороны из тех точек зрения на практические возможности использования энергии урана, которые установились в Союзе в 1941 году перед началом Отечественной войны…

Итак, основная трудность в решении всей проблемы, в частности, в осуществлении бомбы, заключается в необходимости технически решить задачу выделения больших количеств изотопа урана-235. Все, что было опубликовано в журнальной литературе, ограничивалось работами американского ученого Нира, в которых описаны методы выделения этого изотопа в количествах примерно в одну миллионную долю грамма в сутки.

Поэтому в беседе естественно выразить сомнение в том, что найдены новые решения, и спросить, какие успехи достигнуты в методах выделения больших количеств урана-235 и на чем основаны эти методы.

Ответ здесь должен быть очень интересным, даже если он будет дан в самой общей форме, так как мы знаем, что выделение урана-235 успешно проводится при помощи специальных диффузионных машин и магнитным методом. Таким образом, ответ покажет, насколько собеседник в курсе дел или правдив в своих сообщениях…»

«Экзамен» Фредерик Жолио-Кюри выдержал. Не было сомнений в том, что он хорошо информирован и готов работать вместе с советскими учеными.

Летом 1945 года Ф. Жолио-Кюри обращается к президенту Академии наук СССР:

«Я хотел бы иметь беседу с В. М. Молотовым или И. В. Сталиным по вопросу об использовании внутриатомной (ядерной) энергии. Начиная с января 1939 г. по июнь 1940 г. мне удалось во Франции совместно с моими учениками добиться некоторых результатов, которые показывают, что эти исследования представляют большой интерес с промышленной и военной точек зрения.

Начиная с 1942 г. эти исследования проводились независимо, в очень большом масштабе в США и в меньшем масштабе англичанами в Канаде (при участии нескольких моих учеников). Результаты, уже полученные в этих странах, указывают на большое значение этих работ.

Практическое осуществление их в относительно короткий срок возможно лишь в большой стране (располагающей сырьем и развитой промышленностью). Во Франции мы располагаем хорошими специалистами по указанным вопросам. Мне хотелось бы, в случае если это представляется возможным, установить связь между французской группой и работниками Советского Союза».

Президент АН СССР В. Л. Комаров сразу же пересылает письмо Жолио-Кюри Сталину. При этом он замечает:

«По моему глубокому убеждению, работы по использованию внутриатомной (ядерной) энергии могут в ближайшем будущем вызвать коренной переворот в промышленной и военной технике и Советский Союз должен стать ведущим центром в этой области».

Оба крупных ученых интуитивно чувствуют, что наука стоит на грани принципиально новых открытий. Но они не догадываются, что от страшных событий ХХ века – ядерной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки – их отделяют уже не месяцы, а недели.

1 июля 1945 года к президенту Академии наук обращается член-корреспондент АН СССР Я. И. Френкель. Он сообщает, что Жолио-Кюри так и не дождался ответа на свое предложение о сотрудничестве и уехал во Францию. Но ему, Френкелю, он сказал, что готов в любое время прилететь в Москву, чтобы обсудить свое предложение.

И это письмо В. Л. Комаров отправляет Сталину.

В ответ – молчание.

Уже в сентябре 1945 года, когда ядерная бомба заявила о себе в Японии, Л. П. Берия подготовил письмо для Сталина, в котором анализируется ситуация с предложением о сотрудничестве Жолио-Кюри. В частности, Берия отмечает:

«Проф. Жолио как один из крупнейших специалистов в вопросах ядерной физики и его сотрудники, работавшие в Канаде и Франции над проблемой урана, были бы полезны нам, если бы возможен был их переезд в СССР для постоянной или длительной (лет на 3–5) безвыездной работы в СССР…

В беседе с нашими физиками Жолио сообщил лишь некоторую часть известных нам уже данных о работах над проблемой урана в Америке и Англии.

Из беседы с проф. Жолио выяснилось, что он предполагает осуществлять сотрудничество с советскими учеными в форме взаимной консультации и использования нашего сырья, денежных субсидий и материальной помощи для ведения указанных работ во Франции по общему плану с СССР.

Предлагаемая Жолио форма сотрудничества неприемлема ввиду секретности работ по урану. При этом Жолио в беседе заявил, что, как он предполагает, де Голль будет против его сотрудничества с СССР…»

Сталин решил, что привлекать Жолио-Кюри к работам по Атомному проекту не стоит, мол, его общественная деятельность во Франции будет на пользу СССР. Однако, чтобы ученый не обиделся, с ним началась переписка из Академии наук. В письмах задавалось множество вопросов, и Жолио-Кюри очень быстро понял, что в Москве просто хотят контролировать его работу.

В решении атомной проблемы Франция пошла своим путем. Но это не мешало Л. П. Василевскому несколько раз встречаться с ученым и обсуждать развитие политических событий в мире. Интересоваться сутью работ Ф. Жолио-Кюри уже не имело смысла: чем-то реально помочь нашим ученым он не мог.

Кто же был пленным?

В поверженной Германии появились специальные отряды, которые разыскивали физиков и других специалистов, которые могли работать над ядерным оружием.

Практически везде американцы старались опередить нас. Чаще всего им это удавалось… Однако кое-что удалось сделать и нашим специалистам. И. В. Курчатов в начале 1946 года сделает такое признание:

«До мая 1945 года не было надежд осуществить уран-графитовый котел, так как в нашем распоряжении было только 7 тонн окиси урана и не было надежды, что нужные 100 тонн урана будут выработаны ранее 1948 года. В середине прошлого года т. Берия направил в Германию специальную группу работников Лаборатории № 2 и НКВД во главе с тт. Завенягиным, Махневым и Кикоиным для розысков урана и уранового сырья. В результате большой работы группа нашла и вывезла в СССР 300 тонн окиси урана и его соединений, что серьезно изменило положение не только с уран-графитовым котлом, но и со всеми другими урановыми сооружениями…»

Мне кажется, что это признание Игоря Васильевича ставит достойную точку в споре, который велся историками на протяжении многих десятилетий. Одни настаивали на решающем участии немецких специалистов и материалов, добытых в Германии, в нашем Атомном проекте, другие же старались преуменьшить, а подчас и полностью затушевать их роль в создании советского атомного оружия. Истина, как бывает в этом случае, находится где-то посередине, и Курчатов именно об этом свидетельствует.

Правда, всей правды Игорь Васильевич не сказал. Он не мог этого сделать в то время, потому что по-прежнему на всех документах стоял гриф «совершенно секретно». Потребовалось полвека, чтобы его наконец-то снять…

Главные события вокруг урана в Германии начинают разворачиваться в апреле 1945-го.

Берия получает два письма – от В. Махнева, непосредственно отвечающего за Атомный проект, и от В. Меркулова, который внимательно следит за всей информацией, поступающей от разведчиков.

В первом письме, в частности, говорится:

«В Верхней Силезии, в 45 километрах к югу от г. Лигниц, где сейчас идут военные действия, находится урановое месторождение Шмидеберг… Желательно командировать на 2-й Украинский фронт несколько геологов и специалистов по переработке руд для выяснения на месте характеристики названного месторождения и внесения предложений о его использовании.

Одновременно следует послать специалистов на 3-й Украинский фронт для ознакомления с Радиевым институтом в г. Вене, который, по-видимому, был использован немцами для работ по урану.

Прошу вас разрешить срочно командировать в указанные районы следующих специалистов:

на 3-й Украинский фронт – физика Флерова Г. Н., физика Головина И. Н. (от Лаборатории № 2 АН СССР);

на 2-й Украинский фронт – геолога проф. Русакова М. П., геолога Малиновского Ф. М. (от Комитета по делам геологии при СНК СССР).

Обе группы перечисленных специалистов необходимо возглавить работниками НКВД…»

Последняя приписка характерна для того времени: ученых необходимо контролировать даже в тех случаях, когда их благонадежность и не вызывает сомнений.

Ну а самим ученым говорилось, что присутствие работников НКВД объясняется обеспечением их безопасности. Впрочем, такое утверждение не лишено оснований: союзники внимательно следили за работой наших специалистов. Конечно, в тех случаях, когда им становилось известно о таких группах.

Наши разведчики также не спускали глаз со своих «подопечных». Об этом свидетельствует, в частности, письмо Меркулова:

«По агентурным данным, полученным от не вызывающего сомнения в искренности источника, резидент НКГБ в Лондоне сообщил, что имеющиеся в наличии во Франции и Бельгии запасы урана немцы вывезли в 1942 году в Силезию и другие восточные области Германии…»

Тогда еще не было известно, что в общей сложности из Бельгии в Германию было вывезено более 3500 тонн урановых солей, из которых к концу войны было получено почти 15 тонн металлического урана.

Часть этого урана удалось найти и переправить в СССР…

В те праздничные дни, когда советские люди ликовали, Курчатов направляет ряд писем Берии. Игорь Васильевич торопится. Он понимает, что промедление может оказаться для проекта губительным: работы затянутся на месяцы, а возможно, и годы, если сейчас, в эти дни, не предпринять самые энергичные меры.

5 мая 1945 года под грифом «Сов. Секретно. Особой важности» он пишет:

«Последняя полученная нами информация о работах за границей показывает, что в настоящее время в Америке уже работает 6 уран-графитовых котлов, в каждом из которых заложено около 30 тонн металлического урана.

Два из этих котлов используются для научных исследований, а четыре, наиболее мощные, – для получения плутония.

В той же информации указано, что толчок тем грандиозным работам по урану, которые сейчас проводятся в Америке, был дан получением из Германии отчетов об успехах в области котлов „уран – тяжелая вода“.

В связи с этим я считаю совершенно необходимой срочную поездку в Берлин группы научных работников Лаборатории № 2 Академии наук Союза ССР во главе с т. Махневым В. А. для выяснения на месте результатов научной работы, вывоза урана, тяжелой воды и др. материалов, а также для опроса ученых Германии, занимавшихся ураном…»

В тот же день Берия получает любопытную информацию из действующей армии. В ней сообщается, что в Берлине обнаружен Институт теоретической физики, где шли работы по урану и радию. Там найдено 50 килограммов металлического урана и около двух тонн окиси урана.

Решено срочно направить в институт Флерова и Арцимовича, чтобы они осмотрели лаборатории и побеседовали с учеными…

Через три дня – 8 мая – Курчатов предоставляет Берии список немецких ученых, которые могут быть причастны к работам по урану в Германии. В списке 35 человек. Игорь Васильевич знал этих ученых по тем публикациям в научных журналах, которые были ему доступны. К сожалению, большинство из этих ученых оказались у американцев.

События, повторяю, развивались стремительно.

10 мая Махнев передает по ВЧ записку Берии, в которой информирует о первых результатах работы его группы в Германии.

Среди подробного перечисления той аппаратуры и материалов, которые были обнаружены в научных учреждениях Берлина и других городов, есть данные, которым суждено сыграть особую роль в Атомном проекте СССР. Махнев передал:

«…3. В этом же районе находится целиком сохранившийся частный институт ученого с мировым именем барона фон Арденне, лаборатория которого является ведущей в области электронной микроскопии во всем мире…

Фон Арденне передал мне заявление на имя Совнаркома СССР о том, что он хочет работать только с русскими физиками и предоставляет институт и самого себя в распоряжение советского правительства.

Если есть малейшая возможность, желательно срочно принять решение о вывозе оборудования из этого института и сотрудников его для работы в СССР…»

Так появилась Лаборатория «А». Она находилась в Сухуми, в здании санатория «Синоп». Лаборатория, которую возглавлял фон Арденне, входила в систему 9-го Управления НКВД СССР.

В истории Атомного проекта СССР группа Арденне заняла достойное место: она разрабатывала новые методы разделения изотопов урана. Один из них и поныне носит имя своего создателя…

18 июня 1945 года был подведен первый итог работы группы в Германии. На имя Берии ушла такая информация:

«Докладываем, что в соответствии с постановлением Государственного комитета обороны и вашим приказом в Германии демонтированы и отгружены в Советский Союз следующие предприятия и учреждения…»

Список институтов, предприятий и учреждений до сегодняшнего дня является секретным, а потому мы опускаем его…

«…Всего отгружено и отправлено в СССР 7 эшелонов – 380 вагонов…

Вместе с оборудованием физических институтов и химико-металлургических предприятий в СССР направлены 39 германских ученых, инженеров, мастеров и, кроме них, 61 человек – членов их семей, а всего 99 немцев…

В разных местах было обнаружено вывезенных из Берлина и запрятанных около 250–300 тонн урановых соединений и около 7 тонн металлического урана. Они полностью отгружены в Советский Союз…»

Предполагалось, что часть оборудования для Атомного проекта поступит из тех областей Германии, которые были заняты союзниками, но которые позже должны перейти в советскую зону. Однако ничего из этого не вышло. Оказывается, разведслужбы США были хорошо информированы о вывозе ученых, материалов и оборудования в СССР. Они делали все возможное, чтобы «оставить в Германии научную пустыню без физиков и физики». Им это удалось.

Немецкие ученые весьма плодотворно поработали в Атомном проекте. Многие из них после создания атомной бомбы были отмечены орденами и премиями. Практически все они после смерти Сталина выехали в Германию – в ГДР и ФРГ.

Академик Ж. И. Алферов в своих воспоминаниях о встречах с Анатолием Петровичем Александровым пишет:

«У меня всегда был большой интерес к истории наших исследований по физике и, в частности, работ по „атомной проблеме“. В 1966 г., будучи в ФРГ, я познакомился с известным физиком, профессором Н. В. Рилем. Профессор Н. В. Риль с группой немецких физиков работал в СССР в 1945–1955 гг., активно участвуя в работах по урану. После успешных испытаний нашей первой атомной бомбы он, единственный из немецких физиков, был отмечен званием Героя Социалистического Труда. Наше правительство подарило ему дачу и дом в Москве, а по возвращении в Германию в 1955 г. выплатило значительные суммы в компенсацию их стоимости в твердой валюте. Николай Васильевич Риль (так мы его называли) очень много рассказывал мне об этих самых интересных, как он сам считал, в его жизни годах. Я спрашивал его, на каких условиях он был привлечен к ним: в качестве пленного или добровольно. Н. В. Риль мне всегда отвечал, что он работал по контракту.

Как-то, сидя у А. П. дома, я рассказал ему о встречах с Н. В. Рилем и узнал, что дом, в котором жил Анатолий Петрович, как раз и был подарен в свое время Н. В. Рилю, и А. П. хорошо его знал. Я спросил Анатолия Петровича о том, был ли профессор Риль пленным или приехал добровольно. Анатолий Петрович медленно произнес: „Конечно, он был пленным“, подумал и негромко добавил: „Но он был свободным, а мы были пленными“».

Парадоксальность всегда была присуща Александрову. А разве без этого можно стать крупным ученым?!

Первые тропинки на Запад

Все годы войны ученые практически не контактировали со своими коллегами на Западе. А те встречи, которые удавалось организовать, всегда проходили под контролем НКВД, что в условиях военного времени было понятным и объяснимым.

Однако руководители страны и сам Сталин понимали, что изоляция науки и ученых нанесет только вред, а потому все годы войны – в том числе и самые тяжкие 42-й и 43-й – подписка на крупные научные журналы Америки и Англии проводилась, и они поступали из-за океана (издание большинства из них осуществлялось там) столь же регулярно, как танки и самолеты.

Но личных контактов между учеными было явно недостаточно.

Берия в апреле 1945 года нашел «нетрадиционный выход». В своем письме на имя Г. М. Маленкова (тот возглавлял Особый комитет ГКО) он сообщает о необходимости командировать в Германию ряд сотрудников Лаборатории № 2: мол, это необходимо для отбора лабораторного оборудования и осмотра научных учреждений.

Естественно, решение принимается моментально – ученым разрешается выезжать в Германию сроком на один месяц.

В документах Атомного проекта СССР сохранился список физиков Лаборатории № 2, которые побывали в Германии в 1945 году. Среди них А. И. Алиханов, Л. А. Арцимович, В. В. Гончаров, И. Н. Головин, И. К. Кикоин, Ю. Б. Харитон, Г. Н. Флеров, Я. Б. Зельдович и другие.

Позже многие из них вспоминали свою работу в Германии. Они считали, что для Атомного проекта такие командировки были чрезвычайно важны – они ускорили темпы работ.

Неизвестно, пытался ли Игорь Васильевич Курчатов выехать в Германию. Вероятнее всего, ему этого не разрешал сам Сталин.

Вскоре после победы в Германии побывал Лаврентий Павлович Берия. Вместе с Маленковым они посетили некоторые предприятия, оборудование которых шло в атомные лаборатории СССР. Рассказывают, что всемогущий маршал именно там однажды пошутил так: «К нам предъявляют претензии, что мы мало выпускаем ученых за границу. Это глупость! Когда требуется, то для них мы завоевываем целые страны, в которых наука и техника на очень высоком уровне. Пусть здесь работают!»

Как и было в таких случаях, окружающие угодливо смеялись – Лаврентий Павлович в кремлевских коридорах числился среди главных острословов.

Однако подобные шутки обходились ученым дорого…

Еще в апреле 45-го руководители Академии наук академик В. Л. Комаров и академик Н. Г. Бруевич обратились к Г. М. Маленкову с письмом, в котором они обосновывали необходимость командировать в США академиков А. И. Алиханяна и А. А. Лебедева, докторов наук Г. Д. Латышева, В. О. Векслера, Л. А. Арцимовича, В. Л. Левшина и О. А. Мельникова.

В письме АН СССР, в частности, говорилось:

«Нарушение связи с заграничными научными учреждениями, происшедшее еще в предвоенные годы и усилившееся в условиях войны, наносит большой ущерб развитию советской науки. В некоторых областях науки этот ущерб настолько велик и очевиден, что необходимо, не дожидаясь окончания войны, принять меры к восстановлению связи, в первую очередь, по следующим вопросам:

1. В области физики атомного ядра основным орудием исследования является циклотрон, дающий частицы с энергиями до 10 миллионов электрон-вольт. В США в последнее время закончен строительством 21-й такой циклотрон…

Многомиллионные средства и труды наших ученых были бы гораздо лучше использованы, если бы несколько наших физиков могли на месте ознакомиться с американским опытом и обсудить его особенности со специалистами.

В связи со строительством в СССР циклотронов необходимо поэтому командировать в США советских физиков для ознакомления с преимуществами и недостатками каждого из 21 циклотрона и приобретения отсутствующего у нас опыта работы на циклотроне…»

В письме АН СССР подробно обосновывалось, почему физикам нужно побывать в американских лабораториях. Не ведали президент Академии и академик-секретарь, что подробнейшая информация о циклотронах уже есть в СССР, так же как и материалы из лабораторий, с которыми американские ученые готовы ознакомить своих коллег из СССР.

Обычно бюрократическая машина работала очень четко: если уж письмо направлено в «инстанцию» (так называли всегда ЦК ВКП(б), а потом и ЦК КПСС), то ответ придет обязательно. Учет документов велся строго, каждое нарушение обязательно наказывалось. Но на этот раз ответа в Академию так и не поступило: письмо «затерялось». Спецслужбы теперь начали изымать все документы, которые в той или иной форме затрагивали Атомный проект или имели непосредственное отношение к его участникам. Почти все, кто упоминается в письме из Академии, работали «на Курчатова», а следовательно, только НКВД имел право обращаться с подобными просьбами к правительству и в ЦК партии. Впрочем, у куратора проекта – Л. П. Берии – было гораздо больше власти, чем у всего ЦК. По крайней мере, так считал он сам.

Пройдет еще немало лет, прежде чем прочные и доверительные контакты с американскими учеными будут установлены. Но это не коснется создателей ядерного оружия. И только в начале 90-х годов впервые встретятся те, кто создавал ядерные «изделия» в Лос-Аламосе и Арзамасе-16, Ливерморе и Челябинске-70. И на этих встречах ученые лишний раз убедятся, что они знают друг о друге гораздо больше, чем предполагали…

«Секретнее» не бывает…

Тотальная секретность, закрывающая весь Атомный проект СССР, становилась «еще тотальнее», когда речь заходила о ядерной взрывчатке – плутонии, уране-235 и других материалах. А именно их получал и создавал коллектив, возглавляемый академиком А. А. Бочваром.

Его сотрудники спорили, где делать ударение в его фамилии – на первом или последнем слоге. Спорили долго и безрезультатно. Обратились к самому Андрею Анатольевичу. Он сказал, что давно уже привык к двойному произношению, но правильней – второй вариант, так как его семья из южных славян. «Бочвар» по-русски «бондарь».

В судьбе очень многих ученых отец и сын Бочвары сыграли особую роль. С некоторыми они встречались в весьма необычных обстоятельствах. К примеру, в канун юбилея академика А. А. Бочвара – отмечалось столетие со дня его рождения – два сотрудника НИИ-9 А. Г. Семенов и Я. М. Стерлин рассказали:

«Смутно вспоминается 1930 год, год реорганизации Горной академии, от которой отпочковался Институт цветных металлов и золота. Это обстоятельство вызвало необходимость приема первых студентов в необычное время. Так в мае 1930 года мы стали студентами Цветметзолота.

Курс общей металлографии нам читал профессор Анатолий Михайлович Бочвар. Это был спокойный, неторопливый человек с седыми бровями, из-под которых смотрели лучистые, умные и очень добрые глаза. Второй раздел курса читал сын Анатолия Михайловича. Тогда мы и не предполагали, что наша научная деятельность будет на многие и многие годы связаны с академиком А. А. Бочваром. Этот курс читался впервые и был разработан Андреем Анатольевичем. Лекции всегда поражали нас логикой, ясностью, простотой изложения, обилием практических примеров и диаграмм состояния. В то время Андрею Анатольевичу было только 30 лет, но он был уже признанным ученым.

Прошли годы, и вот в 1946 году мы вновь встретились с Андреем Анатольевичем – сначала консультантом только что организованного института по проблемам атомной энергии, а затем его директором и главным научным руководителем проблемы. А. А. Бочвар был безукоризнен. Его огромная выдержка и спокойствие, сочетавшиеся со смелостью, позволяли принимать правильные решения, его исключительное умение сплотить и направить коллектив на выполнение намеченной цели, его большой такт в обращении с каждым участником работ вместе со строгой требовательностью, – все это ясно проявилось в трудных условиях работы института. Это позволило нам создать металлургию радиоактивных металлов».

«Ведро для званий и регалий»

Член-корреспондент АН СССР А. С. Займовский много лет писал «Бочвариаду», приурочивая появление новой главы поэмы к очередному юбилею своего шефа.

Вопрос о гениях, героях,

Талантах – прост и очень стар:

Известно, что, в земле не роясь,

Руды никто не открывал.

Так наш герой. Он был отмечен!

В науку юным посвящен,

Но ведь наука бесконечна,

А жизнь ведь коротка, как сон!

Даже в узком кругу, отмечая юбилеи и награды, они никогда не обсуждали свои дела. Подчас даже друзья не знали подробностей о работе друг друга. Таковы были условия, в которых они жили и работали.

А потому юбилеи случались у них всегда неожиданные и нестандартные. Как это было, к примеру, когда отмечали 60-летие Александра Семеновича Займовского.

В «Девятке» его любили, а потому приготовили весьма необычный подарок от всего коллектива. Это была «металлическая» книга, сброшюрованная из 33 листов. Каждая страница изготовлена из тонкого листа оригинального сплава, созданного в лаборатории, которой руководил Займовский.

Первым взял в руки необычную книгу директор института академик Бочвар, который вместе с секретарем парткома пришел поздравить юбиляра.

Андрей Анатольевич перелистал книгу и сказал секретарю:

– Колоссальная работа, и все сделано в рабочее время! Это надо пресечь!

Всем был известен строгий нрав и жесткость академика, а потому мертвая тишина опустилась на зал.

И вдруг Бочвар улыбнулся и добавил:

– В общем, молодцы, оригинально и смешно!

Все облечено вздохнули, а кто-то тут же пообещал сделать такую же книгу, только потолще, к будущему юбилею директора.

– Нет, мое замечание о рабочем времени остается в силе…

На следующий день на даче Займовского в Жуковке, которую он получил от правительства за участие в создании первой атомной бомбы, собрались гости – друзья и соратники юбиляра. Приехали академики А. П. Александров, А. А. Бочвар, И. К. Кикоин, А. Н. Вольский и другие.

У входа на дачу висели шуточные плакаты. Все тут же узнавали Александрова: на его лысой голове торчали два пучка укропа. Анатолий Петрович хохотал от души, а по окончании веселья увез портрет с собой.

Тут же у входа стояло мусорное ведро с надписью: «Для званий, чинов, регалий. Здесь все равны».

Это день запомнился всем участникам веселья. Играли в бадминтон по олимпийской системе. К удивлению всех, выиграл турнир Бочвар. Оказывается, он занимался спортом в молодости почти профессионально, а сейчас по возможности поддерживал себя в форме.

Тамадой за столом, конечно же, был Анатолий Петрович Александров – самый известный среди физиков шутник и острослов. Один из участников застолья вспоминает:

«Александров между тостами рассказал, что во время длительных командировок на Урал его всегда удивлял тот факт, что в том конце соцгорода, где жил Займовский, все дети рождались рыжими. В ответ Александр Семенович заметил, что его тоже поразил тот факт, что на том краю соцгорода, где жил Александров, все дети рождались лысыми… Тост академика Бочвара был кратким и по существу: за Александра Семеновича – ученого, внесшего очень серьезный вклад в решение всем известной задачи и развития советской науки».

Они были «в своем кругу», все занимались общим делом, но никто ни разу не упомянул, что «всем известная задача» – это создание ядерного оружия, а «соцгород» – Челябинск-40.

А веселье продолжалось…

Кто-то предложил тост «за отечественную науку», и Александров тут же вскочил на стол, затащил туда же Займовского, потому что «иначе за нашу науку пить нельзя!». Народ потребовал, чтобы к Александрову с Займовским присоединился Бочвар, так как «без него нет науки!», и Андрей Анатольевич вынужден был взобраться на стол. Они выпили на брудершафт и под всеобщее ликование трижды прокричали «Ура!».

А. Г. Иолтуховский, который с удовольствием вспоминал об этом юбилее, рассказал:

«Мне поручили в перерыве развлекать дам анекдотами. В то время я знал их очень много. Я сидел около входной двери и, рассказывая, невольно слышал сердитый разговор, происходивший в коридоре.

– Андрей, как ты мог? С твоей интеллигентностью и вдруг на столе – среди тарелок и рюмок! Не понимаю!

А в ответ знакомый голос Андрея Анатольевича:

– Народ потребовал, и я залез на стол. Ну и что? Никто ничего не разбил. А все были довольны.

Я понял, что это строгая Ольга Семеновна отчитывала мужа.

Вскоре они уехали…»

Персональный оклад

Отдел «В» появился в Институте в 1947 году, когда стало ясно, что «главным» материалом для А-бомбы станет плутоний. Его нет на планете, исчез в далеком прошлом, а потому для металловедов он был абсолютно неизвестен. Да и самого плутония было ничтожно мало. Для познания его свойств в Отделе «В» была создана Лаборатория № 13, что сразу же вызвало немало шуток – острословов среди атомщиков всегда было немало.

Теперь начались приключения плутония и тех, кто был связан с ним.

Ученым необходимо было узнать температуру плавления, твердость, аллотропические переходы и другие свойства металла. Для исследований было выделено аж 50 микрограммов плутония! И эта кроха должна была дать все необходимые сведения для промышленного производства плутония. Ясно, что сделать практически ничего нельзя, так как не было ни оборудования, ни методик исследований.

Но Атомный проект в нашей стране отличался как раз тем, что в нем были собраны специалисты, которые невозможное делали возможным.

Металлургические заводы начали рождаться на лабораторных столах и под микроскопами.

Всего за год ученые создали микроволновую печь, в которой плавились микрограммы плутония, да еще с присадками другого элемента. Кстати, эта печь до сих пор работает в Плутониевом институте. Аналогов ей в мире не существовало добрых полвека. Это неплохой комментарий к тем утверждениям, будто в Атомном проекте СССР все было заимствовано у американцев.

В те же месяцы в «Девятке» был разработан специальный твердомер. В нем определялись температуры плавления плутония. Кстати, несколько раз на заседаниях в ПГУ рассматривали разные методы, как работать с плутонием, но все они отвергались как непригодные. Казалось, что возникла очередная непреодолимая преграда.

Вспоминает В. И. Кутайцев, который тогда работал в Лаборатории № 13:

«Мы решили эту задачу очень интересным методом, который заключался в том, что спай термопары (миллиметровая головка) был расклепан в чашечку, которую затем поместили в платиновый нагреватель вакуумной трубы, а через микроскоп определяли состояние металла в чашечке. Исследуемый объект (кусочек плутония) перед опытом деформировали, он получал неправильную форму. В момент нагревания и плавления эта частица силами поверхностного натяжения образовывала шарик, и вот образование этого шарика наблюдали через микроскоп и определяли соответствующую температуру. Прибор был оригинален и прост для применения. Однажды при посещении лаборатории А. П. Завенягиным мы попросили его самого определить температуру плавления золота с помощью этого прибора. Все были восхищены, что такой простой метода дает возможность так точно определить температуру плавления. Завенягин спросил: „Какая фирма поставила этот прибор?“ В. Б. Шевченко указал на одного из наших сотрудников, рабочего Т. Д. Вавакина. Завенягин удивился, что есть такие золотые руки в нашей лаборатории, и дал указание о назначении ему персонального оклада».

Выяснилось, что температура плавления плутония – 670 градусов. Эти данные позволили начать проектирование оборудования для промышленной установки, которая создавалась в Челябинске-40. Позже свойства плутония, когда его стало больше, уточнялись. Оказалось, что ошибка оставила всего 30 градусов. Так что свой «персональный оклад» рабочий Вавакин получал не зря…

Куда исчез «королек»?

Впрочем, тот же Вавакин вместе с Кутайцевым могли вскоре отправиться «в очень отдаленные от Москвы места», как любил выражаться один из сотрудников Берии, который обеспечивал секретность работ в Институте.

Они работали вдвоем поздно вечером – исследовали плутоний. И вдруг кто-то из них обронил образец на пол. Кусочек плутония был размером с булавочную головку. Пол паркетный, щелей много. Никаких приборов – образец, конечно же, излучал – не было. Что же делать? Это ведь был единственный образец плутония, других вообще не существовало… Естественно, пропажа «королька» – это катастрофа, и виновным в случившемся не избежать самого сурового наказания…

В общем, вооружились Кутайцев и Вавакин настольной лампой и лупой, стали на колени и начали поиски. Плутоний будто сквозь землю провалился – нет его!

Три часа осматривали они щели – образца нет.

Идет уже третий час ночи…

Раз уж «золотые руки» Вавакина не помогали, потребовалась «золотая голова» Кутайцева. Он предложил использовать радиоактивность плутония.

Они взяли листы фотобумаги, расстелили ее по полу. Подождали немного, а потом начали проявлять листы. На одном из них увидели черную точку.

Положили на это место новый лист – действительно, темное пятно! Вырезали дырку, в центре ее лежит образец плутония. Грязь налипла на него, найти его даже с помощью лупы было практически невозможно.

Напряжение сразу спало, оба поняли, что спасены. Так как время позднее, оба устали, то Вавакин предложил очистить образец утром. Приложил он к полу мокрую фильтровальную бумагу, собрал грязь вместе с плутонием, все положил в шкаф.

Кутайцев пришел на работу первым. На проходной его встречал начальник режима. «Где образец? – спросил он. – Немедленно к директору!»

Бочвар уже ждал своего сотрудника. Андрей Анатольевич очень разволновался, когда узнал о пропаже образца, но Кутайцев его сразу же успокоил: «Нашел я его!»

Но у директора сомнения оставались.

«Пошли», – распорядился Бочвар.

Они вместе отправились в лабораторию. Кутайцев открыл шкаф, достал бумагу, но плутония там не было!

Сказать, что его в это мгновение «прошиб холодный пот», – значит явно преуменьшить те чувства, которые он испытал.

Где же образец?

На этот раз выручили опыт и знания Бочвара – он догадался, что произошло…

Бочвар сам отнес бумагу химикам. Те растворили ее и обнаружили пропажу. Оказывается, «королек» металла прокорродировал на мокрой бумаге и распался. Никто не знал тогда, что плутоний очень быстро окисляется.

Химики воссоздали образец. Но все-таки три микрограмма были потеряны. В новом образце было 49 мкг, а в первоначальном – 52…

Сотрудники Берии начали расследование, однако оно было тут же прекращено. Вмешался А. А. Бочвар – он всегда защищал своих сотрудников.

Слиток в… перчатке!

8 марта 1949 года был получен первый слиток плутония. А. С. Займовский должен был принять его в своем цехе № 4, где должны были изготавливаться детали для будущей А-бомбы. В сопровождении солдата охраны слиток был доставлен в цех. Вес его составлял 8,7 грамма.

Контрольные измерения показали, что слиток удовлетворяет всем требованиям конструкторов оружия.

Через несколько дней поступил второй слиток. Он был чуть «тяжелее»… А затем плутоний стал поступать регулярно. Слитки вскоре достигли массы 50–60 граммов.

А. А. Бочвар днем и ночью находился в цехе № 9, где шли плавки плутония.

Л. П. Сохина приоткрыла некоторые тайны того времени:

«Сейчас страшно вспомнить: крупнейшие ученые, цвет науки нашей страны безвыездно более года жили вблизи цеха. В то время выбрасываемый из вентиляционной системы воздух не очищался от радиоактивных веществ. Листья берез, растущих вокруг цеха, и домики ученых были радиоактивными. Профессор А. Н. Вольский часто приносил листочки на замер к дозиметристам, и они здорово „щелкали“. Можно себе представить, сколько плутониевой пыли было в воздухе рабочих комнат. Индивидуального дозиметрического контроля в то время еще не было, но замеры на загрязненность поверхностей плутонием и гамма-активностью проводились. В воздухе рабочих зон активность по альфа составляла сотни тысяч доз. Многие химики в первые годы получали по 50–100 бэр/год. Фактически же интегральная доза радиационного воздействия у них была существенно выше за счет значительного поступления плутония в организм».

К сожалению, иногда случались аварии.

В специальной камере слиток зачищался металлической щеткой от шлаков. Это была уже привычная операция.

После очередной смены иногда требовалось промывать камеру спиртом. Что и было сделано накануне. Но оператор не знал об этом. Проскочила крошечная искорка – пары спирта взорвались. Оператор получил ожог лица, его отбросило в сторону от камеры.

Слиток плутония пропал…

Паника поднялась страшная, так как воздух был загрязнен до сотен тысяч доз по плутонию!

Тут же появился Андрей Анатольевич Бочвар. Попросил всех немедленно покинуть помещение. Сам остался в комнате, все внимательно осмотрел. Слиток плутония он нашел в пальце перчатки, которую сорвало с руки оператора.

Внутренняя доза облучения плутонием у академика Бочвара была такой же, как у оператора, будто во время взрыва он сам находился здесь…

Многое было сделано за минувшие полвека, чтобы обеспечить безопасность на предприятиях, где ведутся работы с плутонием, но они по-прежнему остаются в современной промышленности, пожалуй, самыми опасными.

«Крючок» выигрывает в лотерею

Почему их называли «крючками», сказать трудно. Наверное, из-за придирчивости, положенной им по должности. Они появились на 20-м заводе вскоре после испытания первой бомбы, и теперь уже «всевозможные импровизации» (как говаривал сам академик Бочвар) закончились. «Крючки» осуществляли государственный контроль за изделиями из плутония, они же выдавали окончательное «да» или «нет».

Складывалась парадоксальная ситуация: технологические параметры устанавливали те, кто получал плутоний, то есть А. А. Бочвар со своими ближайшими помощниками А. Н. Вольским, И. И. Черняевым и А. С. Займовским. Их подписи стоят практически подо всеми инструкциями и документами, определяющими технологический процесс. И теперь они же сами должны безукоризненно выполнять каждый пункт документа – для этого на заводе № 20 и появились «крючки».

Это были специалисты высокой квалификации. Один из них – И. С. Головнин.

Он начал восхождение к плутонию в 1944 году, когда оказался в воинской части при исследовательском институте боеприпасов. Здесь он сначала отливал корпуса мин, а затем уже в качестве техника служил в артиллерийско-рентгеновской лаборатории. Занимался он импульсной рентгеновской съемкой снарядов при вылете их из ствола и в полете. Во главе лаборатории были В. В. Татарский и В. А. Цукерман. Чуть позже их фамилии станут весьма известными в Атомном проекте. И вполне естественно, что их сослуживцы будут сразу же привлечены к проекту, так как такого рода специалистов можно было в то время по пальцам перечесть.

К этому времени И. С. Головнин успел закончить Механический институт в Москве, а путь оттуда был один – в ПГУ, где уже была сформирована «группа приемки особого заказа». Слово «плутоний» тогда не употреблялось, да и в русском языке его просто не существовало.

И. С. Головнин сразу же попал на завод № 20 – единственное место в стране, где плутоний тогда все же был… Здесь он начал работать с академиком А. А. Бочваром, а точнее – оценивать то, что делала группа ученых.

Он вспоминает:

«Непосредственные контакты в цехе с Андреем Анатольевичем у меня были только при возникновении каких-либо технологических неясностей в производстве, которые сразу же им тщательно осмысливались с последующим уточнением технологических требований. Редко операции требовали повторения. Поражала исключительная наблюдательность А. А. Бочвара. В памяти его откладывалось буквально все. Как-то при измерении нейтронного фона слитка мне вздумалось пальцем (конечно, в перчатках) провести вдоль продольной трещины по слитку. На перчатке остался черный след оксида. Вполголоса произнес: „Мажется!“ Через много лет уже в институте в лаборатории кто-то из сотрудников сделал то же самое, и А. А. Бочвар сразу же заметил: „Головнин бы сказал – мажется!“».

Память обычно сохраняет самые трудные и необычные мгновения жизни. Они вспоминаются сразу же, как только речь заходит о прошлом. Почти все участники Атомного проекта помнят до деталей те дни, когда надо было выпускать «комплект 03». Инженеры и «крючки» не покидали цеха завода по три-четыре смены. Большие начальники днем и ночью появлялись в цехе и, расспрашивая мастеров и рабочих о положении дел, интересовались, что мешает им работать быстрее. Все сразу же почувствовали, что «в воздухе пахнет премиями и наградами».

Так и случилось, когда в газетах появилось сообщение об испытании водородной бомбы.

А Головнин неожиданно для себя получил необычную награду:

«Сохранилось в памяти одно из посещений знаменитого „домика академиков“ в поселке Татыш. Александр Семенович Займовский попросил зайти помочь устранить какую-то неисправность клавиатуры пианино, приобретенного им во время длительной командировки для развлечения по вечерам. Мне открыл дверь Андрей Анатольевич, попросил подождать немного Займовского и дал почитать „Правду“, в которой я обнаружил таблицу тиража. Сверив с имевшимися номерами облигаций в записной книжке, к удивлению своему увидел, что впервые в жизни выиграл аж пять тысяч рублей! Пошел в комнату Бочвара. Он подтвердил выигрыш, повел меня в столовую попить по этому поводу шампанского. Достал бутылку, а она пустая! Он смутился: „Экий безобразник Займовский, ведь только что купили, а он ее выпил!“

К счастью, появился Займовский с новой бутылкой шампанского. А. А. Бочвар на радостях выпил с нами полглотка и ушел работать, а мы, допив всю бутылку, починили пианино».

«Оспинки» на бомбе

У «крючка» на полигоне было плохое зрение. И потому при осмотре деталей он пользовался лупой, не подозревая, насколько это опасно для зрения – детали из плутония были очень радиоактивными. Впрочем, об этой опасности знали немногие…

При осмотре изделий «крючок» обнаружил несколько пятен. Он немедленно сообщил об этом Ю. Б. Харитону, который уже приехал на полигон. Тот немедленно связался с А. А. Бочваром, который в это время был в Москве.

Ситуация была критической: заряд может не сработать…

Специальным самолетом на следующий день на полигон прилетел академик Бочвар.

Г. А. Соснин, тот самый «крючок», рассказывает:

«Сразу же с самолета А. А. Бочвар вместе с Ю. Б. Харитоном пришли в цех, где я к их приходу разложил на верстаке детали для осмотра. Андрей Анатольевич внимательно посмотрел на детали и сказал, что он не видит никакой коррозии, детали такие же, как при изготовлении.

Юлий Борисович строго с удивлением посмотрел на меня и спросил, где же я увидел коррозию?

Я взял лупу 4-кратного увеличения и, рассматривая поверхности деталей, стал показывать сомнительные образования.

Андрей Анатольевич воскликнул:

„Что же вы делаете?! Так нельзя смотреть на плутоний!“

Я объяснил, что у меня плохое зрение, и я постоянно рассматриваю детали через лупу, когда возникают какие-то сомнения.

Андрей Анатольевич, несмотря на то, что делать это очень опасно, все-таки взял лупу и осмотрел поверхности деталей. Потом он сделал заключение, что, действительно, это похоже на начальные очаги коррозии.

С этого момента начались тщательные исследования условий появления коррозии на спецматериалах и разработка методов их защиты».

«Горячая лаборатория»

Мне довелось стать одним из первых журналистов (если не первым!), которые побывали в материаловедческой лаборатории НИИАРа в Мелекессе.

– Наша лаборатория работает с 16 февраля 1964 года, – рассказал ее начальник М. А. Демьянович. – Ее назначение – изучение конструкционных и расщепляющих материалов, используемых в атомных реакторах. Лаборатория разделена на две части: «холодную» и «горячую». В первой исследуются материалы и сплавы до облучения, в «горячей» – после воздействия радиации. «Горячая» часть – это 36 камер, связанных между собой. Внутри они покрыты нержавеющей статью. Толщина бетонной защиты колеблется от 400 до 800 мм. Это зависит от того, как велика активность образцов, которые обрабатываются в камерах.

…После короткой беседы с Демьяновичем отправляемся в «горячую часть материаловедческой лаборатории. В санпропускнике снимаем ботинки, надеваем тапочки, белые халаты и шапочки, опускаем, как положено, в карман индивидуальные дозиметры и отправляемся в центр «горячей» лаборатории.

Транспортный зал. Сюда с находящегося рядом реактора «СМ» приходит контейнер. Он располагается над центральной камерой. Открывается люк, и из контейнера выползает «ведро» – контейнер поменьше. Он опускается в камеру, а там уже из него достаются пакеты с облученным материалом.

От приемной камеры в разные стороны отходят другие камеры. Образцы по транспортеру попадают в них.

Демьянович комментирует:

– Это фрезерный станок. – Мы заглядываем в одну из камер. – Привода его в операторской. В камере только те части, которые необходимы для обработки образцов. Все механизмы находятся или в операторской, или в подкамерном помещении. Там своеобразное машинное отделение. Это сделано для того, чтобы обеспечить дистанционное управление и облегчить ремонт оборудования.

Сначала образец очищается с помощью ультразвука, а затем оператор устанавливает его на станке с помощью манипулятора. Теперь образец можно обрабатывать.

Здесь же рядом в камерах другие станки: для резки, шлифовки, слесарной доводки и т. д. – все, что присуще механической мастерской. В соседних камерах находятся установки, на которых образцы испытываются на растяжение, изгиб, сжатие, на ударную вязкость и т. п.

– Оборудование самое современное, – говорит Демьянович, – но и задачи лаборатории немаленькие. Очень большая исследовательская работа будет проводиться здесь, и это позволит сделать новый шаг как в ядерной физике, так и в атомной энергетике. Ведь здесь находится одна из лучших в мире материаловедческих лабораторий…

К сожалению, «экскурса в историю» тогда совершить я не мог, а потому создавалось впечатление, что «горячая лаборатория» в Мелекессе – чуть ли не самая первая в нашей стране. Кстати, именно так она и представлялась в «Комсомольской правде». Откуда я мог знать, что прародители ее живы и здоровы, и работают они в Плутониевом институте, совсем неподалеку от редакции?!

Многое прояснилось лишь спустя сорок лет… И теперь я могу хотя бы частично восстановить истину, а потому вновь обращаюсь к воспоминаниям В. И. Кутайцева:

«В 1950 году на одном из совещаний перед металловедами и металлофизиками И. В. Курчатов поставил задачу исследовать „горячие образцы“, то есть материалы, которые подвергались облучению в реакторе. Нужно было построить лабораторию для изучения всех свойств облученного образца. Была создана бригада, в которую вошли О. С. Иванов, Е. М. Савицкий, а возглавлял ее С. Т. Конобеевский. Каждый обеспечивал свою часть работы. Мы разработали первые манипуляторы. На ЛОМО был изготовлен специальный микроскоп с дистанционным управлением, разработанный по нашим техническим условиям. Эту работу возглавил С. Т. Конобеевский, а я руководил металлографической частью. В то время „горячая лаборатория“ была признана одной из уникальных лабораторий мира.

Позднее в Мелекессе (Димитровград) был создан новый исследовательский центр, где были построены несколько цепочек по исследованию плутония и урана в облученном состоянии».

Что же играла «Арфа»?

Установка создавалась по распоряжению самого министра, а потому внимание к ней было особое. Речь шла о защите изделий от коррозии. Специальная петля для испытаний была похожа на музыкальный инструмент, а потому она получила название «Арфа».

Установка была спроектирована быстро, столь же стремительно изготовлено все оборудование, да и монтаж прошел гладко «Что-то не так идет!» – подшучивали специалисты, они не привыкли к столь «гладкой» работе.

Однако «Арфа» вела себя вполне достойно: она хорошо держала вакуум и давление, пульт действовал безупречно. Контур, обмотанный электронагревателями и асбестом, нагревался прекрасно – было ясно, что жидкий натрий, который должен был циркулировать внутри установки, не застынет. В общем, все было готово к пуску.

Правда, нестерпимо воняло горелым асбестом, но химики давно уже привыкли ко всем возможным запахам, а потому особого внимания на него не обращали. Главное – пуск!

И вот тут «Арфа» показала свой норов. В бак загрузили куски натрия, расплавленный металл направили в контур «Арфы», но она категорически отказывалась работать. Две недели пытались запустить установку, но она упорно не поддавалась…

Вспоминает А. Г. Иолтуховский, который тогда был инженером на «Арфе»:

«Гроза разразилась внезапно. Мы в очередной раз передавливали натрий в „Арфу“, проверили все термопары, включили нагреватели – увы, циркуляции не было. Внезапно дверь в нашу комнату распахнулась, и вошли 5–6 незнакомых мне людей без спецодежды (мы, работавшие в комнате, были одеты в очень неудобные, жаркие брезентовые костюмы пожарных, войлочные шляпы, очки, кирзовые сапоги).

Впереди всей группы был худощавый человек небольшого роста, загорелый, лысый, со строгим лицом директора школы. „Директор“ был одет в серый костюм, белую хорошо выглаженную рубашку. Спросил, кто может дать объяснения о конструкции петли и нашей работе.

Я начал объяснять конструкцию петли, но когда перешел к проведению экспериментов, начал заикаться. А. А. Бочвар (а это был наш директор, которого я видел впервые!) задал несколько вопросов. Почему не обмотали нагревателями фланцевые соединения на контуре? Вот где могут быть пробки. Обязательно надо разогреть фланцы! Я пытался возражать, ссылаясь на низкую теплопроводность нержавейки, из которой изготовлен контур и фланцы.

– Не нужно спорить! – прервал меня Бочвар. – Посмотрите лучше, какая большая масса у фланца с болтами по сравнению с массой трубопровода. Какая марка стали использована для болтов? Сталь Я1Т, как и для всего контура? Опять ошибка. Для болтов надо использовать хромиты стали, они в два раза прочнее. Кстати, почему вы не используете для изоляции шамотную глину? Ведь тогда асбест не будет так гореть, а то у вас тут задохнуться от вони можно…

А потом он обратился к своим заместителям и распорядился быстро выполнить все, что он сказал.

– И еще, – добавил Бочвар. – Здесь из-за жары невозможно работать, тем более в таких костюмах. Надо улучшить вентиляцию, а для сотрудников заказать другие костюмы, например кожаные. И надо подумать о другом помещении. Это не подходит! Начнут работать – может случиться герметизация контура и вытекание натрия. А это пожар».

Естественно, все распоряжения директора были выполнены. «Арфа» заработала. Костюмы сотрудники получили, причем они были сделаны по индивидуальному заказу. И даже предсказание ученого оправдалось. Иолтуховскому вновь пришлось столкнуться с директором при весьма неприятных обстоятельствах.

Расплавленный натрий полился из фланца – болты были плохо затянуты. Сначала он побелел, потом потемнел и вспыхнул. Ядовитый дым заполнил комнату. Включился вентилятор, и пожар заполыхал сильнее. Сотрудники натянули противогазы и попытались засыпать песком горящий металл. К приезду пожарных им все-таки удалось справиться с пламенем.

Последствия были тяжелыми – установку пришлось восстанавливать. И вышел приказ: каждую субботу из «Арфы» натрий сливать, а если намечается длительный перерыв в работе, то натрий сжигать.

Наступали ноябрьские праздники. Сжечь натрий удалось без особых трудностей – все прошло хорошо.

Приближался Новый год. Операцию с сожжением натрия решили повторить.

Рассказывает А. Г. Иолтуховский:

«Был хороший морозный день 30 декабря, землю покрывал толстый слой снега, сияло зимнее солнце, но было ветрено. Чтобы укрыться от ветра, наша бригада (лаборант Кривоногов, пожарник Сможевский и я – руководитель операции) нашла самым удобным безветренное место около будки – входа в бомбоубежище возле «корпуса А», расположенного как раз против окон кабинета А. А. Бочвара. Мы поставили противень с подветренной стороны к стенке будки, положив на него куски натрия и фильтрованную бумагу, налили керосин и подожгли бумагу. Керосин нехотя разгорелся, и языки его пламени начали плавить натрий. Вот загорелся и натрий. Повалили клубы белого дыма. Все шло хорошо…»

Участники этой операции не ведали, что накануне в соседнем ЛИПАНе (в прошлом – Лаборатории № 2, а ныне – Курчатовском институте) случилась авария. Взорвался трансформатор. Потом выяснилось, что виновна крыса – именно она вызвала короткое замыкание. Следователи нашли позже обгорелый крысиный хвост. Но 30 декабря это было еще неизвестно, и работники секретных служб посчитали, что была совершена диверсия. О повышении бдительности и шел разговор в кабинете Бочвара, когда у него под окнами начали жечь натрий.

«…Наш костер горел хорошо, ровно, ребята зашли погреться в будку, а я пошел в „корпус В“ на свое рабочее место, чтобы проверить, весь ли натрий мы захватили с собой. Я успел дойти комнаты с „Арфой“ и раздеться, как вдруг услышал сильный взрыв и несколько более глухих. Я бросился в соседнюю комнату, выходящую окном во двор, и увидел жуткую картину – наш противень отбросило от будки метров на пять, куски натрия разбросало по снегу, и они рвались, как шрапнель. Пожарник Сможевский уползал по-пластунски (что значит фронтовик!), а какие-то мужчины в штатском, без пальто, выкрутили руки Кривоногову за спину и поволокли его в „корпус А“…»

Оказалось, что снежный сугроб, находившейся на крыше будки, подтаял и сполз на противень с натрием. Это и вызвало взрыв и канонаду.

Всех виновников случившегося вызвали к директору.

Андрей Анатольевич был суров и беспощаден. Он посмотрел на инструкцию и тут же забраковал ее.

– Записывайте, – сказал он и начал диктовать: – Первое – сократить количество сжигаемого натрия до 100 граммов…

Иолтуховский попробовал возразить:

– Тогда нам придется 30 раз сжигать натрий. Когда же работать!?

– Опять спорите?! – оказывается, академик ничего не забывал. – Хорошо, по 200 граммов одновременно. При сжигании стойте рядом с противнем и добавляйте после окончания предыдущей порции сгорания по 200 граммов… И вообще, кто это придумал сжигать натрий перед праздниками? Ведь он годен к работе! Вы храните его в «Арфе» в холодном состоянии под аргоном? Так это безопасно. Поэтому надо сжигать натрий только в экстренных случаях…

Многое изменилось с «Арфой» после этих происшествий. Конечно, инструкция по работе с натрием была ужесточена, да и установку вскоре перевели в новое помещение – туда, где с ней было работать безопаснее. Но главное, опыт использования натрия в «Арфе» очень пригодился, когда начали создаваться «быстрые реакторы».

Пробирка с белым порошком летит в космос

Тяжелые изотопы водорода и бериллий… Как соединить их? Они обладают уникальными ядерными свойствами, а потому оба элемента привлекли внимание физиков.

Впрочем, не только их.

Несколько раз ученые пытались получить гидрид бериллия. Однако их преследовали неудачи – применить в оружии новое вещество не удавалось. Тем не менее поиски продолжались…

Успех пришел лишь в 1958 году. Группа сотрудников НИИ-9 получила свидетельство на изобретение с приоритетом от 21 июля 1958 года. В Америке аналогичная работа была завершена лишь 15 лет спустя.

Один из авторов создания гидрида бериллия М. Д. Сенин рассказывает:

«Наша информация об этом веществе заинтересовала прежде всего, конечно, нашего заказчика – КБ-11, а затем и ракетчиков из ОКБ-456. При одном из посещений нашего института главный конструктор ракетных двигателей В. П. Глушко поинтересовался у нашего директора: „Сколь многочислен коллектив сотрудников у Сенина на разработках синтеза гидрида бериллия?“ Директор ответил: „Этим у него занимается небольшая группа из семи сотрудников“. На что последовало: „Всего лишь семь сотрудников!? У меня над этим работают десять институтов, а приходится просить технологию у вас“».

Вскоре НИИ-9 получил указание министра Е. П. Славского о передаче технологии получения гидрида бериллия ракетчикам. Это вещество и сегодня используется при создании ракетных двигателей, поднимающих в космос спутники и корабли.

Тайны таежных цехов

Тайга бывает разная – приветливая, хмурая, жестокая, мягкая и всегда неповторимая. Она встречает человека с открытой душой, а потом затягивает в свои тайны, постепенно открывающиеся по мере того, как ты обживаешь эти леса, болота и быстрые реки.

В тайге я чувствую себя человеком, способным на нечто великое.

На что же?

Ответ я получил на окраине Ангарска.

От шоссе, прорезающего тайгу, тянулись нитки корпусов. Они исчезали вдали, и казалось, они бесконечны.

Здания были окружены мачтами электропередач, на которых проводов уже не было.

– Украли или сняли сами? – спросил я.

– Кому же здесь воровать?! – удивился директор. – Ведь вокруг тайга… Сами все убрали – металл-то ценный…

– А эти корпуса?

– Потихоньку утилизируем оборудование. Процесс непростой, опыта нет. К сожалению, машины радиоактивные. Ждем, когда уровень упадет. Еще несколько лет потребуется, чтобы убрать оставшееся оборудование.

– А сами здания?

– Будут стоять долго. Тайга сама с ним справится…

Думаю, что еще несколько столетий простоят эти корпуса в тайге, что начинается у Ангарска. Возможно, наши потомки будут организовывать сюда экскурсии, и от любопытных отбоя не будет, так как кто же откажется поглядеть на такую диковинку!

Здесь, на территории Ангарского электролизного химического комбината, находятся корпуса последнего газодиффузионного завода СССР.

Его создание и его работа – одна из великих и драматических страниц истории не только Атомного проекта СССР, но и всей нашей страны. Это был научный и человеческий подвиг поколения, к которому принадлежу и я.

В погоне за молекулами

Что же такое «газовая диффузия», которой так много внимания уделено в Атомном проекте СССР?

Из материалов разведки сразу стало ясно, что американцы именно этому методу разделения изотопов урана уделяют главное внимание. Естественно, и наши ученые на первом этапе считали, что только с помощью газовой диффузии можно накопить нужное для урановой бомбы количество урана-235.

Уже в первых отчетах по Атомному проекту, регулярно направляемых И. В. Сталину, этому методу разделения изотопов посвящено немало страниц. В частности, подробно рассказывается о самой диффузии – так, чтобы Сталин все понял.

25 августа 1946 года отчет о состоянии работ по проблеме использования атомной энергии за 1945 год и семь месяцев 1946 года подписали Б. Л. Ванников, И. В. Курчатов, М. Г. Первухин, И. И. Малышев, И. К. Кикоин, Л. П. Берия. Любопытно, что это один из немногих документов, где фамилия Берии стоит последней. Позже все документы, направляемые Сталину, он будет подписывать первым…

В этом отчете раздел, посвященный работам по диффузионному методу разделения изотопов, написан Исааком Константиновичем Кикоиным. Пожалуй, впервые будущий знаменитый академик проявляет талант популяризатора. Через двадцать лет академик Кикоин напишет учебник по физике для школьников, но создается впечатление, что специальную главу из него он поместил в документ высшей секретности.

Итак, в отчете написано:

«До американских работ по использованию атомной энергии разделение изотопов было осуществлено только в лабораторном масштабе в весьма небольших количествах, измеряемых тысячными долями грамма, а для тяжелых веществ, как уран, – даже в миллионных долях грамма».

Все, что выделяется курсивом, вписано от руки. Специально для Сталина. Секретность соблюдалась неукоснительно, и вождь должен был убедиться в этом. В том числе и по документу, существовавшему в единственном экземпляре:

«При этом опыты по разделению изотопов относились всегда к труднейшим физическим опытам. Поэтому задача получения промышленных количеств изотопов урана явилась беспрецедентной в истории техники, и осуществлению ее должна предшествовать громадная сложная теоретическая и экспериментальная работа.

Известно, что после детального рассмотрения различных молекулярных методов разделения изотопов мы остановились, для промышленного использования, на диффузионном методе разделения».

Далее весьма подробно описывается, как именно происходит разделение изотопов. Любопытно, что делается это лишь однажды – в августе 1946-го. Позже будет множество документов, отчетов, записок и других материалов, направляемых Сталину, но больше никогда не будет столь детального описания газовой диффузии. Такое впечатление, будто авторы отчета прекрасно знали, что Сталин терпеть не может, когда ему о чем-то говорят дважды. Неужели у него была столь феноменальная память?!

Так это или иначе, но описание процесса газовой диффузии встречается в документах Атомного проекта лишь один раз. Впрочем, академик Кикоин в своем выступлении перед школьниками (я был на этой встрече) довольно подробно рассказывал об этом методе, и я получил еще одно подтверждение тому, что именно он был автором этих строк в отчете:

«Сущность этого метода состоит, вкратце, в следующем.

Если газообразная смесь двух изотопов проходит (диффундирует) через пористую перегородку (фильтр), то более легкий изотоп диффундирует быстрее более тяжелого. В результате относительная концентрация более легкого изотопа за фильтром становится большей, чем в исходной смеси изотопов, другими словами, смесь обогащается легким изотопом.

Необходимо тут же заметить, что такое обогащение действительно получится, если только часть исходной смеси проходит через фильтр, а другая пропускается мимо фильтра. Ибо если заставить данное количество смеси целиком пройти через фильтр, то, разумеется, никакого обогащения не получится.

Таким образом, для разделения изотопов урана методом газовой диффузии обязательно нужно иметь газообразное соединение урана.

Единственным пока известным соединением урана, легко получающимся в газообразном виде, является шестифтористый уран, который и является исходным сырьем для разделения изотопов урана.

Максимальная степень обогащения, которая может быть достигнута при неоднократном процессе диффузии шестифтористого урана через подходящий фильтр, очень мала и составляет величину порядка 0,4 %.

Концентрация легкого изотопа урана (U-235) в природном уране составляет лишь 0,72 %.

Поэтому ясно, что для получения почти чистого урана – U-235 (точнее, урана с 92–93 % легкого изотопа) необходимо процесс обогащения при помощи диффузии повторить несколько тысяч раз.

Наилучшим образом такое многократное обогащение можно осуществить путем последовательного соединения отдельных циклов обогащения или ступеней обогащения.

Таким образом мы приходим к необходимости в многоступенчатом диффузионном каскаде, состоящем из большого числа отдельных разделительных ступеней, включенных последовательно.

Наиболее удобная схема соединения этих ступеней такова, что половина газа, поступающего в каждую ступень, диффундирует через фильтр, обогащается и направляется в следующую ступень для дальнейшего обогащения, а другая половина (обедненная) направляется в предыдущую ступень для повторного обогащения.

Вычисления показали, что при выбранной нами схеме соединения потребуется около трех тысяч ступеней для получения урана с 92 %-ным содержанием легкого изотопа.

Такова сущность и принципиальная схема разделения изотопов урана».

Группа Кикоина совсем недавно перебралась в Москву. Теперь они работали в Лаборатории № 2. И. В. Курчатову было необходимо постоянно быть в курсе всей «атомной проблемы», и ему – да и всем другим! – было неясно, какой именно путь приведет к успеху. Бомба на плутонии или на уране-235? Ясно, что нужно создавать и ту и другую. Впрочем, кто мог тогда быть уверенным в успехе?!

Работа над диффузионным методом разделения изотопов началась в Уральском филиале Академии наук СССР. Возглавляли ее член-корреспондент АН СССР И. К. Кикоин и профессор И. Н. Вознесенский. Очень тесно с ними работал академик Соболев. Именно эта группа не только рассчитала будущие разделительные установки, но и составила план основных экспериментальных и проектных работ, необходимых для строительства разделительного завода.

Из документов Атомного проекта СССР:

«В апреле 1946 года вышло решение правительства о проектировании и строительстве разделительного завода, которым была определена производительность завода, его месторасположение и основные характеристики его.

По этому решению разделительный диффузионный завод рассчитан на производство 140 граммов урана, содержащего 92–93 % U-235.

Площадка для строительства завода выбрана на Урале в г. Верхне-Нейвинское…»

«Доставить в Москву

Обеспечить всем необходимым»

Осенью 1949 года ему будет присвоено звание Героя Социалистического Труда, но пока его судьбой занимаются комиссар внутренних дел Союза ССР Л. П. Берия и начальник УНКГБ по Свердловской области генерал-лейтенант Борщов.

Речь идет о профессоре Фрице Ланге.

Он родился в Берлине, в Германии получил образование, стал неплохим физиком. В 1935 году приехал в СССР, на родине не хотел сотрудничать с нацистами. В 1937 году Фриц Ланге принял советское гражданство. Он работал в Институте физики Академии наук УССР, занимался разделением изотопов.

Его прекрасно знали многие из тех, кто был привлечен к Атомному проекту СССР, в частности, тот же Лейпунский. Еще в 1942 году вместе с коллегами он дал такую характеристику немецкому ученому:

«Сотрудник Института физики Академии наук УССР профессор, доктор физ. – мат. наук Ланге является автором нового метода разделения изотопов, который, как показывают расчеты и предварительные эксперименты, обладает значительными преимуществами по сравнению с другими известными методами, поэтому мы считаем необходимым продолжить прерванную войной работу профессора Ланге по разработке нового метода разделения изотопов».

Профессор Ланге продолжил свои работы на Урале. Однако, когда Кикоин и его сотрудники переводились в Москву в Лабораторию № 2, в списке профессора Ланге не оказалось. Он остался в Свердловске в одиночестве – без коллег и, по сути, без работы.

Об этом и информировал начальник УНКГБ своего московского шефа:

«После опубликования в „Британском союзнике“ фамилий ученых, принимавших участие в работах по атомной бомбе, Ланге рассказал, что со многими из них он знаком по прошлой совместной работе – Бор, Симон, Майзнер.

Последнее время Ланге не занимается экспериментальной работой, так как все сотрудники лаборатории, в которой он работает, во главе с членом-корреспондентом Академии наук Кикоиным выехали в Москву.

В связи с тем, что Ланге, несомненно, представляет для нас интерес по роду проводимой им работы и связям с изобретателями атомной бомбы, прошу ваших указаний».

Поперек письма Берия размашисто написал: «Договоритесь с т. Борщовым – и профессора Ланге доставить в Москву. Обеспечить всем необходимым». Фамилия Ланге была подчеркнута дважды. Уже вскоре профессор Ланге, к удивлению и радости коллег, появился в Москве. А 17 декабря 1945 года было принято постановление СНК СССР № 3110-934сс «Об организации Лаборатории № 4». Ее возглавил профессор Ланге. Ему поручалось:

«…выполнение следующих задач:

а) разработка процесса разделения изотопов урана методом циркуляционного центрифугирования и способов его контроля;

б) разработка и опробование конструкции циркуляционной центрифуги с наибольшей производительностью для разделения изотопов урана».

Так появился конкурент газовой диффузии. В конце концов он станет победителем, но к «промежуточному финишу» все-таки первым придет не он…

Какова точка отсчета?

Спор о первородстве – яйцо или курица? – идет со времен средневековья. Конца ему не предвидится, так как философы разделились пополам: число сторонников курицы точно соответствует количеству почитателей яйца.

Тех, кто утверждает, что атомная бомба в СССР появилась в основном благодаря работе разведчиков, гораздо больше, чем их противников. К сожалению, такая точка зрения преобладает не только в зарубежной литературе, но и в нашей.

Никто не может отрицать роль разведки в Атомном проекте СССР, но все-таки ее исключительное и главенствующее значение следует оспорить. И примером тому может служить технология газовой диффузии и создание первых разделительных предприятий.

Да, информация о газовой диффузии поступила из разведывательных источников, и, бесспорно, она подтолкнула группу Кикоина к интенсивной работе. Но на этом, пожалуй, вклад разведки и завершился. А причин тому было множество.

Итак, познакомимся с некоторыми проблемами, которые решались в далеком 1946 году нашими учеными и специалистами.

Сырье для диффузионного завода – шестифтористый уран, который при обычных температурах существует в парообразном состоянии.

Из документов Атомного проекта СССР:

«Это соединение было синтезировано в 1912 году в лаборатории известного химика Руффа и с тех пор почти никем не исследовалось вследствие отсутствия практического интереса к нему (до последних лет).

У нас в СССР шестифтористым ураном до 1942 года никто не занимался и никакого опыта получения его не было».

По заданию И. В. Курчатова в НИИ-42 Министерства химической промышленности были начаты работы по получению шестифтористого урана. Менее чем через год десятки граммов этого соединения поступили в Лабораторию № 2, где были тщательно изучены его свойства. Физик дали добро, и уже вскоре была пущена опытная установка, которая давала до килограмма урана в сутки.

В августе 1946 года на заводе № 148 в г. Дзержинске шли пуско-наладочные работы цеха производительностью в 100 килограммов в сутки.

В отчете, направленном И. В. Сталину, отмечается:

«Шестифтористый уран чрезвычайно химически агрессивен, разъедая большинство веществ, находящихся с ним в соприкосновении. Эта агрессивность особенно проявляется в присутствии влаги, даже влаги атмосферного воздуха. Поэтому обращение с ним требует особого опыта и осторожности.

Благодаря полугодовому опыту работы с ним Лаборатория № 2 АН СССР смогла разработать рекомендации обращения с ним и сформулировать технические условия на его хранение и эксплуатацию…»

И затем следует общий вывод:

«Таким образом, можно считать, что проблема исходного сырья к настоящему времени в основном решена».

Однако это был, пожалуй, единственный столь оптимистический вывод. При создании разделительного завода предстояло решить множество почти неразрешимых проблем.

Сердце любой разделительной установки – фильтры. Отверстия в них должны быть очень малы – не более двух тысячных долей миллиметра. При этом их газонепроницаемость должна быть высокой, иначе установка будет занимать слишком большую площадь. «От Москвы до самых до окраин» – подшучивал над коллегами из группы Кикоина «Борода», то есть Игорь Васильевич Курчатов. По расчетам, площадь фильтров равна шести тысячам квадратных метров – хорошее футбольное поле. Да и устойчивы фильтры должны быть к агрессивному шестифтористому урана, потому что ему суждено «протекать» сквозь них… В общем, для таких технических требований ни существовало ни материалов, ни технологии их изготовления.

В Лаборатории № 2 пытались придумать самые необычные способы получения столь необычных фильтров, но хороших результатов добиться не удалось. И тогда среди научных учреждений был объявлен конкурс. В нем приняли участие семь институтов и лабораторий. Некоторые работы были отмечены весьма значительными денежными премиями.

В Лаборатории № 2 предложили прокалывать фольгу на специальном автомате. Так как других методов создания фильтров пока не было, то было принято решение изготовить несколько таких автоматов на предприятиях министерства вооружений. В срочном порядке было сделано 150 автоматов.

Однако вскоре приказ пришлось отменить, так как слово свое сказал конкурс. Две технологии создания фильтров оказались весьма оригинальными и эффективными.

При температуре около 1100 градусов порошок никеля спекается, образуется тонкий пористый лист. Размер пор зависит от порошка и температуры спекания. Лабораторные образцы были изготовлены на комбинате твердых сплавов, и они вполне удовлетворили физиков.

Второй тип фильтров был разработан в Институте неорганической химии АН СССР. Из латуни в кипящей соляной кислоте вытравливался цинк. Образовывались поры весьма малых размеров. Таким образом получался пористый медный фильтр.

В отчете, оказавшемся в августе на столе Сталина, отмечалось:

«Таким образом, проблема изготовления фильтров хотя и не может считаться полностью решенной, но близится к завершению, и, вероятно, в сентябре будет приступлено к организации массового изготовления фильтров».

Итак, сырье и фильтры практически уже есть. Но нужны еще компрессоры-разделители. Их создание было поручено артиллерийскому заводу им. Сталина в Горьком и Ленинградскому Кировскому заводу.

В документе указывается:

«Техническое задание на эти опытные разделительные агрегаты было разработано Лабораторией № 2 АН СССР.

На этих опытных агрегатах предполагалось провести испытания всего процесса разделения изотопов в целом и получить уточненные данные для проектирования уже всего разделительного завода.

Трудности, связанные с уплотнением выходящего наружу вала, оказались настолько значительными, что оба завода не справились с этой задачей.

Кроме того, машина, построенная на заводе им. Сталина в г. Горьком, оказалась малоудачной по конструкции.

Многоступенчатые машины Ленинградского Кировского завода находятся в настоящее время на стадии механических испытаний».

Для создания компрессоров потребовалось разработать не только принципиально новые их конструкции, но и синтезировать новые смазочные жидкости для подшипников и многие органические соединения, способные работать в среде шестифтористого урана. Несколько НИИ и институтов Академии наук вели исследования до тех пор, пока нужные материалы не были получены.

Вместе с Лабораторией № 2 четыре института решали проблему коррозии материалов.

Несколько предприятий и их КБ создавали систему автоматического регулирования на будущем диффузионном заводе.

Многие тысячи людей в той или иной форме принимали участие в том грандиозном проекте, который коротко назывался «газовая диффузия». Правда, чаще всего они и не подозревали о том, что участвуют в создании ядерного оружия. Не ведают о том и сегодня, потому что гриф «Совершенно секретно» действует для многих и поныне. И с этим ничего не поделаешь, потому что не мы выбираем время, в котором живем…

В ожидании новых открытий

Мне показалось, что в этом доме на улице маршала Новикова я уже бывал, но я тут же отбросил эту мысль, потому что дома мы встречались с академиком Каганом впервые, да и название улицы ни о чем мне не говорило.

Однако во время ужина жена ученого Татьяна Николаевна заметила:

– Вам, наверное, будет интересно, что как раз в квартире над нами жил Андрей Дмитриевич Сахаров. Когда мы переехали сюда, в этой квартире оставались только его дети – дочка Люба и сын Дима, тогда еще школьник младших классов. Люба продолжает жить со своей семьей и сейчас.

И в этот момент я вспомнил, что бывал в этом доме более тридцати лет назад! Здесь я встречался с академиком Андреем Дмитриевичем Сахаровым.

Нахлынули воспоминания. Теперь уже к разговору присоединился Юрий Моисеевич. Он привычно, будто вел свой семинар, подвел итог:

– Более бессмысленной и неумной истории я не знаю. Власть сделало все, чтобы превратить человека, сделавшего так много для страны, но позволившего себе высказать критические соображения, в диссидента.

Казалось бы, тема на этом была исчерпана, но тем не менее я попытался продолжить ее в нашей беседе.

На письменном столе лежала книга об академике И. К. Кикоине. Я начал расспрашивать о нем.

– В Исааке Константиновиче замечательным образом сочетались широкое знание физики, талант экспериментатора, умение многое делать своими руками. Он не случайно стал научным руководителем проблемы разделения изотопов, приведшей к созданию совершенно уникальной промышленности.

– Вы имеете в виду Свердловск-44?

– Да. Это газовая диффузия и центрифуги. Здесь проявилась еще одна черта его дарования. Он оказался блестящим инженером. Это очень редкое сочетание. Несмотря на большую занятость, он уделял большое внимание школьному и университетскому образованию. Кикоин был инициатором создания «Кванта» – замечательного журнала для юных физиков, организовывал знаменитые олимпиады для старшеклассников, писал школьные учебники. Он был руководителем большого коллектива, но это не мешало ему писать сценарии капустников, принимать в них участие, отмечать всевозможные праздники, которых у нас в институте было немало. Он был дважды Героем Социалистического Труда, у него было пять или шесть государственных премий, но каждый день он приходил на работу и обходил все лаборатории. Причем с ним можно было обсудить любую проблему, решить любую задачу. А вечером И. К. приходил в лабораторию, чтобы «самому покрутить ручки». Как научный руководитель он участвовал во всех исследованиях, но подписывал статьи только в тех случаях, когда принимал личное участие в работе. Конечно, Кикоин – уникальное явление. Когда говорят, что какой-то человек «своим примером учит лучше, чем любое назидание», то это относится именно к Кикоину.

– Мне посчастливилось: я знаком был с Исааком Константиновичем, помогал ему в работе со школьниками, в организации олимпиад и в становлении «Кванта». К сожалению, не имел тогда права расспрашивать об участии его в Атомном проекте и очень об этом сожалею. Сейчас в какой-то мере пытаюсь наверстать упущенное… И вот что я заметил. Атомный проект СССР привлек самых светлых, талантливых и прекрасных людей. Курчатов, Александров, Капица, Зельдович, Харитон, Сахаров, Тамм, Арцимович, Кикоин… И именам таким не счесть числа! Почему так случилось? И, наконец, это бесспорный пример того, насколько талантлив и щедр наш народ. Разве не так?

– Все зависит от отношения к науке и ученым. Поразительно, но с окончания Гражданской войны и до появления первых наших самолетов – это в районе 38-го года – прошло столько же времени, сколько с 91-го года до сегодняшнего дня. Отчего в разрушенной стране, нищей, оплакиваемой другими народами, наука развивалась, а к ученым относились с уважением? Дело в том, что существовали традиции, действовали научные школы. К примеру, та же механика. Были прекрасные ученые, которые передавали своим ученикам те знания, которыми владели. Инженер в России был человеком почитаемым, авторитетным. Механика, математика, физика держались на школах, и это во многом предопределило то, что в тяжелейших условиях наука сохранялась и развивалась. Да, многие после революции уехали из страны, но все-таки основная масса людей, склонных к науке и инженерии, осталась. Продолжалась естественная жизнь науки. Это и определило успех Атомного проекта. Когда после войны потребовались для его осуществления люди, у нас по каждому направлению были выдающиеся специалисты.

– Об этом свидетельствует и ваш личный опыт?

– Конечно. По сути, мальчишкой я попал в ту отрасль, где занимались разделением изотопов. И там я встретил специалистов высочайшего класса… В диффузионных вещах требовалась концентрация усилий в разных направлениях, и каждый раз появлялись выдающиеся люди, прекрасно знающие свое дело. Конечно, огромную роль сыграл Ленинградский физико-технический институт. Научные руководители Атомного проекта вышли оттуда. Для культуры страны, для развития науки Физтех стал тем самым краеугольным камнем, на котором все держалось. Вот что значит научная школа!

– И личность! Я имею в виду Абрама Федоровича Иоффе…

– На мой взгляд, это главное в науке. То, что необходимо для ее развития.

– В том числе и сегодня?

– Естественно. Но трудность заключается в том, что замечательных ученых много, а личностей очень мало. Недостатка в профессионалах нет, а вот с личностями в науке дела обстоят неважно…

– Может быть, нет крупных проектов?

– А разве до войны таких проектов было много?! Нет, суть в ином. Такие личности – это потребность общества, ее составляющие. Кроме тех, кого мы уже упомянули, были еще Капица, Семенов, браться Вавиловы. Цели они перед собой ставили большие, необычные. Сергей Иванович Вавилов, к примеру, переводил Ньютона. Это крайне трудная вещь – заниматься переводом Ньютона, но у Вавилова была внутренняя потребность сделать это. Нет, не в больших проектах заключается суть, а в масштабности мышления. К руководству своих институтов эти люди шли не через парткомы и отделы ЦК, так сказать, не из-за принадлежности к номенклатуре, а благодаря своим знаниям и культуре.

– Три портрета в вашем кабинете на виду – Кикоин, Ландау и Александров. Они относятся к личностям в науке?

– Безусловно! Их портреты здесь потому, что они определили мою жизнь и судьбу.

– Каким образом?

– Я должен рассказать немного о себе, и тогда вам будет все понятно… Моя биография началась во время войны. В 15 лет я начал работать. Родился я в гуманитарной семье. Отец был юристом, а мать – медиком. Я был младшим в семье. Сестра – писательница, брат занимался кибернетикой. Я поступаю на работу и одновременно учусь в школе рабочей молодежи. В 16 лет поступаю в МАИ. Идет война, а потому я считаю, что надо делать самолеты. Учусь на приборном факультете. Но осенью 1945 года я узнаю, что есть Московский механический институт (нынешний МИФИ), и он относится к Министерству боеприпасов. Там образуется физический факультет, и на него набирают студентов.

– Начинался Атомный проект.

– Конечно. Появилась отрывочная информация об атомных супербомбах, взорванных над городами Японии и заставивших японцев капитулировать. Но, естественно, мы тогда ничего не знали, чем именно будут заниматься на этом факультете. Я закончил уже первый курс МАИ, и потому для нас был только «конкурс зачеток» и собеседование. Учился я хорошо, а потому в феврале 1946 года я оказался в Механическом институте.

– Рассказывают, что это был необычный вуз… А чем же именно?

– Это был абсолютно уникальный институт! Создавался он по типу французской политехнической школы, где обучали физике, но и инженерному делу тоже. Нам читали лекции выдающиеся ученые – Тамм, Леонтович, Померанчук, Мигдал, Фейнберг… Математику преподавал Тихонов, ядерную физику – Арцимович и Алиханян, общую физику – Кикоин. А группы были маленькие, занятия были «камерные» – преподаватели так знали студентов, что часто обращались к ним по имени. В обучении взаимоотношения между преподавателями и студентами играют особую роль. Плюс к этому – отношения между студентами. В небольшой группе создается студийная атмосфера, и она, безусловно, способствует тому, чтобы готовились кадры высшей квалификации. Я замечал позднее, что подобная атмосфера стимулирует стремление к знаниям, выявляет талант каждого, а потому получаются блестящие выпуски.

– В Механическом институте выдающиеся ученые, которые преподавали, готовили не только специалистов, но прежде всего соратников по будущей работе. Отсюда и те «особые условия», которыми славился этот вуз. Кстати, эти традиции, как мне кажется, сохраняются и в нынешнем МИФИ.

– Мы учились день и ночь. Естественно, наши учителя внимательно наблюдали за нами. И вот однажды Алиханян спросил, не хочу ли я заняться физикой космических лучей, и если я согласен, он поговорит с Ландау о приеме меня в аспирантуру. Но для этого я должен буду сдать знаменитый теорминимум или «Ландау-минимум». Это было крайне лестное для меня предложение: во-первых, Ландау, во-вторых, интересная, особенно в то время, проблема космических лучей. Я согласился.

– О Ландау и его экзаменах ходят легенды. Далеко не каждый мог пройти это «чистилище», но если это случалось, то физик как бы допускался в «святая святых» – теоретическую физику?

– Это совершенно уникальное явление. Как мне представляется, Ландау, будучи еще сравнительно молодым человеком, поставил перед собой задачу создать в стране теоретическую школу. На это он тратил огромное количество своего времени.

– Почему он, а не кто-то другой?

– Это был гений. Он был единственным человеком, который знал всю теоретическую физику как единый предмет. И поэтому он смог создать курс теоретической физики, охватывающий все основные разделы. При этом у него одна книга «цепляется» за другую. В какой бы лаборатории мира вы сейчас ни побывали, везде вы увидите на полках тома курса Ландау. Все книги по теоретической физики устарели или стареют. Даже великие книги уходят в прошлое. А курс Ландау остается современным, хотя уже 50 лет, как он ушел из жизни. Если вам предстоит решать какую-то новую задачу, очень полезно сначала заглянуть в эти книги. Не случайно иногда говорят, что Лев Давидович Ландау создал библию теоретической физики.

– Не случайно ведь утверждают, что только гении способны предвидеть будущее и даже жить в нем!

– У него было удивительное чутье, интуиция. А также принципы, которым он никогда не изменял. Он считал, что человек сначала должен изучить всю теоретическую физику, а уже потом выбирать себе какую-то ее часть или отдельное направление. Это как в медицине. Сначала надо изучать все, а потом уже становиться узким специалистом. Если кто-то хотел быть аспирантом Ландау, он должен был сдать ему «теорминимум», восемь экзаменов по основным разделам теоретической физики. Конечно, по сути это был «теормаксимум». В общем, это было нечто невообразимое! Никаких зачеток, никуда эти экзамены не заносились, ничего официального. Но это была лучшая аттестация для физика-теоретика.

Из записей о Л. Д. Ландау: «Сами экзамены носили черты ритуального однообразия. Вы звонили Л. Д. и говорили, что хотите сдать такой-то экзамен. Он немедленно назначал вам день и час, никогда не просил перезвонить через день, два или неделю, как это бывает обычно. Все экзамены он принимал дома. Когда вы переступали порог, он неизменно бросал взгляд на часы, и тут же следовал комментарий, обычно очень едкий, если вы опоздали хотя бы на несколько минут. Надо сказать, что позднее меня всегда поражала его точность, он никогда не опаздывал ни на минуту, и это как-то даже не вязалось с его внешним обликом. Далее он предлагал вам оставить все записи и книги в прихожей и подняться в маленькую гостиную на втором этаже. Он приносил из кабинета несколько чистых листов бумаги, писал условия первой задачи и тут же уходил. Через некоторое время он стремительно входил в комнату и смотрел через плечо, что у вас получается. Далее обязательно следовал комментарий типа: „Прошлый раз вы решали быстрее“; „Вы действуете как тот теоретик, которому предложили вскипятить воду для чая, когда температура воды была уже 80 градусов. Он вылил воду, наполнил чайник заново и поставил на огонь, тем самым сведя задачу к уже известному“; „Глядя на ваши выкладки, не скажешь, что теорфизика – красивая наука“. В лучшем случае это звучало так: „Ну ладно, это правильно, давайте решим еще одну задачу“.

Что-то существенно изменилось в наших взаимоотношениях после того, как я сдал „Квантовую механику“ Л. Д., не дожидаясь сдачи всего теорминимума, написал письмо с просьбой направить меня после окончания института к нему в аспирантуру. Теперь после каждого экзамена он подолгу беседовал со мной, приглашая иногда пообедать вместе с ним. Разговоры носили главным образом общечеловеческий характер, почти всегда с наставительной интонацией, но поражали меня тогда своей откровенностью, я бы сказал, личностной обнаженностью. Он часто возвращался к тому, как, по его мнению, должен жить человек, желающий стать настоящим теоретиком, как он должен строить свои взаимоотношения, в частности, с женщинами. Здесь Л. Д. не скупился на положительные и отрицательные примеры из своей жизни и из жизни других физиков. В тот момент я даже предпочел бы не знать часть из этих примеров. Один из наставительных тезисов Л. Д. сводился к утверждению, что, если теоретик хочет достичь чего-то существенного, он должен жениться в 30 лет, не раньше. Я любил цитировать эти слова Л. Д., иронизируя над своими коллегами. Но, когда я сам женился именно в 30 лет, насмешкам, что это не случайно и произошло потому, что „так сказал Л. Д. Ландау“, не было границ».

– Можно считать, что и этот дополнительный экзамен по «теорминимуму» вы сдали Ландау успешно… Один знакомый физик гордился, что сдал Ландау целых два экзамена!

– К нему мог обратиться любой человек, даже, как говорится, «с улицы». Он сразу назначал день и время встречи. Но сдавать надо было поочередно: сначала математику, потом механику, теорию поля, квантовую механику и так далее. Что интересно, он не спрашивал теорию – он давал задачи. Трудные, но если вы усвоили курс, то их могли решить.

– Значит, вам удалось выдержать это испытание?

– Лев Давыдович пригласил меня в аспирантуру. Однако когда наступил «момент истины», судьба совершила неожиданный поворот. Я получил направление на «Объект товарища Колесниченко». Тогда предприятия и институты именовались «объектами», а фамилия руководителя давала некоторое представление о характере работы. Я попытался объяснить, что меня берет к себе Ландау, предлагал работу и И. Е. Тамм, но мне категорически заявили, что «других мест нет». Я решил не подписывать свое распределение. Позвонил своему руководителю дипломной работы А. Б. Мигдалу, тот обещал разобраться и помочь. Однако через некоторое время он мне сообщил, что ничего поделать не может. Рекомендовал мне подписать распределение. В комиссии мне сказали, что есть генерал-лейтенант Бабкин, который может рассмотреть мой протест.

– Когда это было?

– Самый «неприятный» год – 1950-й…

– Борьба с космополитизмом, преследование евреев?

– Да.

– Но ведь в Атомном проекте евреев было очень много, и они занимали руководящие роли?!

– И тем не менее… Я пришел к Бабкину и попытался объяснить, что у меня диплом по ядерной физике, а «Объект тов. Колесниченко» – это не моя специальность. Генерал-лейтенант принял меня в своем кабинете, где находилось еще двое. Они сели по бокам от меня, а потому было чрезвычайно неловко. Бабкин что-то говорил мне, а они поддакивали по очереди, и приходилось постоянно вертеть головой. Очень трудно разговаривать в таких условиях. Бабкин был категоричен: мол, «вы стараетесь остаться в Москве, но ядерная физика есть у нас только в Магадане». Я понял, что ничего не добьюсь… Позвонил Ландау, встретился с ним. Все рассказал, попросился в заочную аспирантуру. Он сразу же согласился и совершил беспрецедентную вещь: достал анкету и заполнил ее. Это были оценки за вступительные экзамены. Везде поставил «отлично». Написал, что готов быть научным руководителем. Протянул мне бумагу и сказал, что надо пойти к Евгению Михайловичу Лифшицу, который напротив оценок напишет, какие вопросы задавались, и тоже подпишет. Естественно, такая реакция Ландау была мне крайне приятна и в какой-то степени скрасила отъезд на «Объект». Забегая вперед, скажу, что учиться в заочной аспирантуре мне так и не дали…

– Из-за секретности?

– В то время при желании начальства можно было найти тысячи причин, чтобы запретить такую учебу… Конечно, шли ссылки на секретность, хотя у Ландау был допуск ко всем секретным работам. Странно, не правда ли?! Однако время было такое, и многое понять с позиций сегодняшнего дня невозможно… Прошло очень много лет. Случился у меня юбилей. На него приехал Анатолий Петрович Александров. И в своем выступлении он говорит, что давным-давно не пустил меня в аспирантуру. Александров в 50-м году был директором института, в котором работал Ландау. Прошло огромное количество лет, я никогда не упоминал об этом факте моей жизни, но Александров помнил о нем. Видно, ему было неприятно, что тогда он не добился того, чтобы я был в аспирантуре у Ландау… Впрочем, в том же выступлении на юбилее Анатолий Петрович добавил с присущим ему юмором: «Видите, как хорошо получилось, что я не взял его в аспирантуру – в противном случае у него не было бы таких успехов!» А еще раньше он попросил меня, чтобы я взял его сына к себе в аспирантуру, так что Петр Александров – один из моих учеников.

– Поездка на Урал стала для вас серьезным испытанием?

– Конечно. Я, неопытный молодой человек, практически не знающий жизни, оказываюсь один на один с «Объектом». Это ведь совсем иной мир, чем тот, в котором я привык жить.

– «С головой в омут»?

– В данном случае образ близок к реальности. Ландау написал мне рекомендацию, в которой рекомендовалось использовать меня в той области, которая имеет отношение к теоретической физике. Как потом оказалось, эта рекомендация сыграла существенную роль в моей жизни.

– А как вы добирались до «Объекта»?

– Это было довольно сложно. Сначала в Свердловске нужно было найти такую-то улицу, такой-то дом. Только там выяснилось, куда именно мне нужно ехать… В общем, добрался я до «Объекта». Пробыл я там шесть лет. И должен сказать, что чисто по-человечески я вспоминаю эти годы с особым чувством.

– Что вы имеете в виду?

– Все дружили, жили как-то вместе, помогали друг другу, встречались по вечерам, пели песни, участвовали в самодеятельности. Практически все были неженаты, молоды, энергичны. Когда я приехал, Кикоина на «Объекте» не было. Меня направили в Центральную заводскую лабораторию. В ней главную роль играла плеяда сложившихся физиков-экспериментаторов, кандидатов и докторов наук, прикомандированных в основном из Свердловска. Царила благожелательная атмосфера, по сути, это был прикладной институт.

– Вы были «белой вороной»?

– Нет, почему. Ведь теоретик – обычный персонаж даже чисто прикладного института… Вскоре приехал Кикоин. По сути, это была первая встреча с ним. Да, я слушал его лекции в институте, но одно дело – студенческая аудитория, и совсем иное – совместная работа. Мы встретились с Исааком Константиновичем. Конечно, рекомендация Ландау сыграла существенную роль. Он подробно расспрашивал меня о сдаче теорминимума, о моих беседах с Ландау. Потом спрашивает, чем я хочу заниматься. Я ответил… Диффузионный метод разделения изотопов начинал активно развиваться, сердцевиной его был так называемый «разделительный элемент». Не буду вдаваться в специфику, скажу только, что в развитии теории «разделительного элемента» я вложил много сил.

– Даже сегодня много говорят о разделении изотопов урана. Это связано с позицией Ирана, который хотел бы иметь собственную промышленность обогащения урана. Вы стояли у истоков этой проблемы. Скажите, это действительно очень сложно? Я имею в виду обогащение урана.

– Проблема разделения изотопов – очень интересная проблема сама по себе. И, конечно же, как физическая задача, и особенно – техническая ее реализация. В результате было создано поистине уникальное производство. Мне кажется, что это вообще «жемчужина» нашей промышленности. Это относится и к газовой диффузии, и к центрифугам. Сначала был один метод, а потом его заменил другой… Хотя с точки зрения физики сам процесс газодиффузионного разделения кажется простым и ясным. Представьте, что у вас есть пористая пластинка и на нее падают как-то различающиеся молекулы…

– И одни из них «проскакивают», а другие нет?

– Скорее одни двигаются быстрее, чем другие…

– В общем, если представить, что перед такой преградой стоят женщины, то могут пройти только блондинки?

– Вам нужно поставить множество перегородок, чтобы в конце концов за ними оказались только блондинки!.. Дело в том, что вы начинаете с очень малой природной концентрации урана-235, который вам нужен, а доходите до 90 процентов.

– Значит, в толпе в основном одни брюнетки, как, например, в Китае или Японии, и среди них вас интересуют только блондинки?

– Это сравнение ближе к истине… Но пока мы говорим, так сказать, о «динамическом принципе». На самом деле ситуация намного сложнее. Молекулы при движении мешают друг другу. Уменьшая разность их скоростей, поэтому хочется уменьшить давление. Но меньшее давление – это меньшая производительность. Тут надо найти точное соотношение между давлением газа и его способностью «любить только блондинок». В общем, была создана теория разделения изотопов в «промежуточной области давления», где столкновение молекул остается существенным.

– Для теоретика важно, чтобы проблема была поставлена вполне конкретно?

– Такой общий вопрос, безусловно, интересен, но однозначного ответа на него нет. Все зависит от того, над какими проблемами вы работаете. Если они прикладные, то тогда нужна конкретная задача и довольно четко определенная цель. Если же проблема сама по себе интересна, но ее решение не предполагает какого-то практического решения, то подход к ней может быть любой – от формулирования идеи до приближенного математического решения. На Урале я занимался вполне конкретными задачами, и их удалось решить вполне эффективно.

– Раньше американцев?

– Они ушли от создания теории разделительного элемента на первом этапе. Вернулись к ней позже. И вот удивительная вещь – «параллельное мышление»! Через несколько лет они сделали то же самое, что и я. Коллеги подшучивали, что теперь есть все основания обвинить меня в том, что я передал им нашу технологию. Кто знает, и такое было бы не исключено, если бы времена Сталина и Берии не кончились… До 53-го года режим был очень жесткий. Да и потом еще некоторое время старались любыми способами удерживать специалистов «за проволокой». Вы Чурина знали?

– Несколько раз мы с ним встречались, когда он был заместителем министра. Однажды я пытался убедить Александра Ивановича в том, что имеет смысл рассказать о получении урана-235 на Урале. Но он был категорически против!

– Он долго работал в системе Средмаша. В «мои» времена именно он был директором «Объекта». Жесткий был директор, но к теоретикам относился очень хорошо. Вскоре после объявления о деле врачей-вредителей он вызвал меня и моего коллегу и товарища Михаила Ханина и сказал, чтобы мы уехали в Свердловск сдавать кандидатские экзамены по языку и философии. «И не возвращайтесь, пока не сдадите», – добавил Чурин. Это было в январе 1953-го. В Свердловске мы столкнулись с большими трудностями. В Политехническом институте после длительных колебаний согласились, наконец, принять экзамены по философии, но только при условии, что в комиссии будет участвовать представитель обкома партии. Узнав, что мы сдали экзамены, Чурин сразу послал нас в длительную командировку в Москву, в частности для сдачи экзаменов по специальности. Вернулись мы в «Объект» в середине марта, после смерти Сталина и реабилитации врачей. Вспоминая те дни, я испытываю искреннее чувство признательности Александру Ивановичу. После смерти Сталина все настолько резко изменилось, будто наступила совсем иная эпоха…

– Так и было!

– Это верно, но слишком уж резко все происходило. В феврале начальник отдела кадров проходил мимо, не замечая меня, а в марте он уже издалека раскланивался и был чрезвычайно любезным. Постоянно говорил мне: «Ты – гордость нашего комбината», – и так далее… Удивительно было наблюдать за метаморфозой, происходящей с такими людьми…

– Но Чурин ведь не изменился?!

– Нет. Чурин поразительно руководил комбинатом, не имея никакого физического образования. Он выслушивал разные мнения, принимал решение и дальше шел как таран. И оказывался исключительно эффективным при решении сложных проблем. По его рекомендации я начал преподавать в Политехническом институте. По субботам ездил в Свердловск, читал спецкурс. По памяти, конечно. Никаких записей вести было нельзя. И очень много специалистов, которым я читал лекции, сегодня работают на комбинате. Преподавал я три года, а в 1956-м Игорь Васильевич Курчатов забрал меня в Москву. Я начал работать в Институте атомной энергии. У меня уже была пара десятков научных работ, но все они были закрытыми. Можно было только писать о такой работе, к примеру, как «инвентарный номер 5634» или «номер 8734».

– Позже рассекретить их удалось?

– Нет. Да и особой необходимости в этом не было: коллеги-теоретики прекрасно знали, чем я занимался…

Из официальных материалов: «Рассматривая главные результаты, полученные Ю. М. Каганом, можно выделить целый ряд направлений его научной деятельности. Первое из них охватывает работы, приведшие к созданию современной кинетической теории газов с вращательными степенями свободы. Была построена общая теория явлений переноса во внешних полях. Эта теория индуцировала широкий круг экспериментальных исследований. Ее результаты, ставшие фактически классическими, вошли в монографии и учебники. Играющий принципиальную роль в теории новый вектор, составленный из векторов скорости и вращательного момента, получил в зарубежной литературе название „вектора Кагана“, а возникновение в потоке вращательной ориентации молекул – „поляризацией Кагана“.

Ю. М. Кагану принадлежит честь создания общей теории диффузионного разделения изотопов урана на пористых средах. Введенная им оригинальная идея замены пористой среды тяжелым газом с определенными рассеивающими свойствами, позволила получить единое решение для всего диапазона давлений от кнудсеновского режима до гидродинамического. Одновременно им была развита гидродинамическая теория всего делительного элемента („делителя“) как целого. Результаты теории были эффективно использованы для нахождения параметров, обеспечивающих оптимальный режим работы газодиффузионного завода по разделению изотопов».

– Вы сказали, что вас «забрал в Москву» Курчатов. Но откуда он знал о вас?

– От Кикоина, который был заместителем Курчатова, и академика Сергея Львовича Соболева, который часто приезжал на «Объект». Я уже защитил кандидатскую диссертацию, и они предложили взять меня в докторантуру. Перевести меня с «Объекта» в Курчатовский институт, конечно же, было очень сложно, но не в тех случаях, когда об этом руководство просил сам Игорь Васильевич. В 1956-м году я приехал сюда, и с тех пор вся моя научная судьба связана с этим институтом.

– Не знаю, как определить вашу судьбу – наверное, единственным словом: «удивительная»?

– Что вы имеете в виду?

– Ваш путь в большую науку связан с Ландау, Кикоиным, Алиханяном, Курчатовым, другими выдающими учеными… Это везение или закономерность?

– Наша наука держится на научных школах, и именно они определяют судьбу молодых ученых. Так и в моем случае. Подобных примеров много.

– Атомный проект – это многогранная проблема. Это и реакторы, и уникальные разделительные производства, и предприятия по созданию «изделий». У меня создается впечатление, что везде главную роль играли физики-теоретики?

– Я должен «сыграть на понижение»…

– То есть такое утверждение ошибочно?

– В создании атомной бомбы, и особенно водородной, безусловно, главную роль играли физики-теоретики. В других направления Атомного проекта, в частности и в проблеме разделения изотопов, хотя роль теоретиков была весьма существенной, но не меньшую роль играли специалисты, работавшие в других областях.

– Насколько я представляю, и в Атомном проекте, и в Ракетном ведущую роль играли математики и теоретики. Почему же сейчас они находятся в тени?

– Конечно, когда все сконцентрировано на каком-то военном проекте, и даже участие в нем для ученого престижно, то возникает «окопное чувство».

– Что это?

– Нужно сделать, успеть, уложиться в определенное время, ни в коем случае не проиграть… Только потом начинаешь задумываться: а хорошо ли это? Я имею в виду размышления о том, что ты участвуешь в создании оружия массового поражения…

– Но это уже после того, как вылезешь из окопа?

– Вот именно! А в «окопе» – совсем иные чувства. Ощущение того, что от твоей работы зависит безопасность страны, безусловно, очень многое определяет в твоих действиях.

– Это чувство присутствовало?

– Иначе невозможно ничего вообще создавать… Это мы очень хорошо почувствовали после начала 90-х годов, когда сменилась власть. Новые люди, которые пришли, считали, что есть более важные дела, чем наука, мол, надо сначала разобраться с тем, что происходит в стране, а уж потом обратиться к науке и ученым. И это, на мой взгляд, стало ошибкой. Убежден, что потомки придут именно к такому выводу. Пятнадцать лет – это срок, когда мировая наука сделала гигантский скачок вперед и вверх. Некоторые страны после войны начали буквально с нуля, а сейчас поднялись на вершины науки. Это прекрасно видно на примере стран не только Юго-Восточной Азии, но и Европы. А мы пренебрегли наукой, понадеялись на ресурсы страны, мол, их очень много. Однако это иллюзия, стратегическая ошибка, и, думаю, даже нынешнее поколение начинает ощущать все ее последствия. Падение престижа науки в России, утечка интеллекта, смещение ценностей, – все это реальные последствия недооценки роли науки в современном мире. Россия всегда была богата на математиков, механиков, физиков, химиков, вообще на талантливых людей, и это дало ей возможность подняться после Гражданской войны, победить в Великой Отечественной, решить атомную проблему и подняться в космос. Да, была страшная разруха, да, была трагедия 30-х годов, да, множество бед и несчастий обрушилось на народ, но он выстоял. И это случилось во многом благодаря тому, что в это время работали и творили блестящие ученые. Игнорировать это, не замечать роли науки – значит не понимать сути прогресса общества.

– А вы не слишком субъективны? Не преувеличиваете роль науки?

– Это прекрасно видно на примере создания газодиффузионного производства. Там требовались специалисты практически всех отраслей науки, и они были в стране! Причем специалисты высочайшего класса! Напомню, что для реализации аналогичного проекта в Америке потребовались ученые и специалисты из очень многих стран. А мы в основном обошлись своими. В Атомном проекте принимали участие немецкие ученые и инженеры, но не они сыграли определяющую роль.

– Значит, сейчас ситуация в науке хуже, чем даже после войны?

– Сравнивать не следует – у каждого времени свои особенности. Я хочу сказать, что сегодня есть три аспекта, которые многое определяют. Во-первых, нет престижа науки. Во-вторых, нет притока молодых, а следовательно, нарушается преемственность поколений. Уезжают на Запад наиболее талантливые. Если раньше эмиграция была «политическая», «этническая», то теперь «экономическая». Она наиболее опасна, так как становится массовой, а не выборочной, как в прежние времена. Стране «экономическая» эмиграция наносит ощутимый вред, поскольку уезжают способные и наиболее активные люди – ведь им нужно там пробиться. Они уезжают с хорошими знаниями, так как образование у нас хорошее.

– Пока…

– Будем надеяться, что реформы все-таки не уничтожат преимущества нашего образования…

– Вы оптимист!

– А что же нам остается?!

– И третий аспект?

– Стремительно устаревает материальная база. Наука требует капитальных вложений, а они у нас явно недостаточные.

– Мне кажется, наша наука будет жить до тех пор, пока существуют в ней научные школы. А в их основе, как известно, семинары. У вас они проходят каждую неделю. Вы до сих пор получаете от них удовольствие?

– Самое главное в науке – это любопытство. Важно его не потерять. Пока мне все интересно, и поэтому каждую неделю я веду семинары. Причем веду их весьма агрессивно…

– Агрессивно?

– Задаю вопросы, прошу объяснить что-то, доказать… На Западе обычно на семинарах все внимательно выслушивают докладчика, не перебивают его. Это своеобразное научное шоу, во время которого ученый демонстрирует главным образом себя самого. Я же считаю, что семинар – это прежде всего школа, заниматься в которой очень интересно. У меня бывает два типа семинаров. Один – для сотрудников и аспирантов теоретического отдела. В нем участвует около двадцати сотрудников. Но если тема доклада интересна и для экспериментаторов, то я устраиваю общий семинар. На него приходит более пятидесяти человек.

– Я бывал на семинарах у Капицы и Тимофеева-Ресовского. Там случались доклады, не имеющие отношения к физике и биологии. Размышляли, к примеру, о политике, об искусстве. А у вас такое есть?

– Были и философские семинары, и политические. К нам в институт приезжали многие знаменитые люди. По искусству семинары я не вел. Однако многие знают мою любовь к современной живописи, а потому в неформальной обстановке, естественно, дискуссии возникают постоянно. Что же касается политических семинаров, то они как-то постепенно «угасли». Это произошло вскоре после перестройки. Слишком много политики стало в нашей жизни, а потому семинары уже не требовались.

Ее величество «Лучевка»

– Рано или поздно, но с этой проблемой мы будем сталкиваться постоянно, и надо быть готовым ко всему… – такую фразу произнес Игорь Васильевич Курчатов на заседании Технического совета 18 марта 1946 года.

Этот день по праву можно назвать «Днем рождения радиационной медицины», хотя этот термин и не произносился. В протоколе № 23, как и положено при таких заседаниях, записано кратко:

«1. Об организации работ по охране здоровья лиц, работающих на установках, сопряженных с вредными излучениями».

Любопытно, что решение об организации медицинского обслуживания атомщиков принимали… физики. Именно они были «главными действующими лицами» при обсуждении этой проблемы. И хотя на заседании присутствовали приглашенные академик АМН В. В. Парин и член-корреспондент АМН Г. М. Франк, все-таки не они определяли основные направления разговора. Объяснялось все просто: к весне 1946 года руководители Атомного проекта СССР уже располагали подробной информацией не только о последствиях атомной бомбардировки Японии, но и о нескольких случаях лучевых заболеваний на атомных объектах США. Один из таких эпизодов был подробно описан в романе американского писателя, и Ю. Б. Харитон и некоторые его коллеги познакомились с ним в подлиннике.

Как обычно бывало в таких случаях, решение Технического совета было масштабным, рассчитанным на перспективу. В частности, в нем предусматривалось:

«3. Поручить тт. Парину В. В., Орбели Л. А., Франку Г. М. и Борисову Н. А. в месячный срок подготовить предложения об организации Научно-исследовательского института в составе Академии медицинских наук по вопросам использования в медицине достижений современной ядерной физики, предусмотрев включение в состав указанного института радиационной лаборатории и специальной клиники».

Институту биофизики АМН и клинике № 6 суждено сыграть особую роль в истории нашей страны. Именно здесь велись все исследования, связанные со здоровьем атомщиков. В 6-й клинике медики боролись за жизнь и здоровье всех, кто получал лучевые поражения. В том числе и пострадавших во время Чернобыльской трагедии.

В ХХ веке не было на планете радиационной клиники, способной работать на столь же высоком уровне, как наша. Сразу после Чернобыля это было признано специалистами всего мира.

В начале ХХI века в результате реформирования отечественной медицины клиника № 6 превратилась в обычную городскую больницу, а выдающиеся ученые и медики, такие как академик Л. А. Ильин, много лет возглавлявший Институт биофизики, и профессор А. К. Гуськова, спасшая десятки больных, получивших смертельные дозы радиации, были обвинены в чиновниками в том, что «у них нет лицензий на лечение больных». На этом основании они отстранены от работы, а клиника № 6 вынуждена заниматься «оказанием платных медицинских услуг».

«Пузырьки» лопнут?

Поначалу Игорь Васильевич Курчатов считал, что метод газовой диффузии для разделения изотопов урана не подходит: слишком уж он сложен, а возможности техники ограничены. Именно поэтому он и писал М. Г. Первухину, который курировал атомную проблему, что «у нас была распространена точка зрения, согласно которой возможности метода центрифугирования стоят значительно выше метода диффузии, который считался практически неприемлемым для разделения изотопов тяжелых элементов…»

Информация, полученная от разведки, вынудила Курчатова резко изменить свою точку зрения. Теперь он считает, что не следует проводить первоначальные исследования, а сразу приступить к разделению изотопов «по-английски» (информация о диффузии была получена из Англии, а потом она была подтверждена и данными из США).

Но кого выбрать руководителем проблемы?

Курчатов принимал решения быстро, хотя на этот раз ему потребовалась поездка в Свердловск, где работал И. К. Кикоин, давний приятель по Физтеху.

Исаак Константинович вспоминал:

«И. В. Курчатов и я разделили „сферы влияния“. Игорь Васильевич был большим специалистом в ядерной физике, а я ей занимался мало. Поэтому-то Игорь Васильевич, который считал, что всякая наука, не входящая в исследования ядра, есть „пузырьки“, всегда называл меня „пузырькистом“. Я взялся за решение задачи о разделении изотопов урана…»

И все-таки у Курчатова сомнения оставались: а вдруг информация о диффузии – это уловка разведки, то есть попытка направить по тупиковому пути?

Как ни странно, но у Игоря Васильевича «научное чутье» было отменным. Действительно, пройдет два десятка лет, и тот же Кикоин со своей группой докажет, что центрифугирование гораздо эффективней и выгодней по сравнению с диффузионным методом разделения изотопов. Более того, газовая диффузия окажется действительно «тупиковым путем», но американцы будут идти по нему столь настойчиво, что отстанут от нас навсегда – даже сегодня они не могут создать столь совершенные производства по разделению изотопов, которые работают у нас под Екатеринбургом и в Ангарске.

Но почему же тогда, в 1943 году, диффузия была предпочтительней?

А дело в том, что возможности техники того времени не позволяли создать центрифуги, которые работали бы на огромных скоростях, да и требовалось их многие сотни тысяч штук… Ведь шла война, нужны были автоматы и снаряды, а вовсе не центрифуги…

Потому результаты исследований, проведенных группой Кикоина в 1943 году, звучали оптимистически:

«…изучение проблемы разделения изотопов урана, которой мы занимались в течение истекших 10 месяцев, по направленным материалам и самостоятельно, привело нас к заключению, что проблема технически вполне решима».

Кстати, тогда Исаак Константинович не догадывался, что он получил «материалы» из Англии, а Курчатов просто передал ему их. Кикоин еще удивился, насколько хорошо его коллега знает тонкости разделения изотопов, проблему весьма далекую от физики ядра.

Через год, уже в 1944-м, Курчатов вновь посоветовал ускорить работы по диффузии, мол, метод этот перспективен и эффективен, причем особое внимание следует уделить «разделительным решеткам», мол, главная трудность в процессе создания машин – смазка и решетки…

И вновь Кикоин не знал, что пришла новая «порция» материалов от разведчиков. В ней особое внимание уделялось диффузионному заводу, который создавался в США.

И. К. Кикоин будет допущен в святая святых Атомного проекта – «ведомство Берии» – только через два года, когда сам Лаврентий Берия возглавит программу создания ядерной бомбы. Его тоже начнут знакомить с материалами, поступающими из США. Но только в тех случаях, когда они будут касаться разделения изотопов.

Лишь один человек – И. В. Курчатов – будет знакомиться со всеми материалами, переданными разведчиками. И уже он определял, что именно показывать Кикоину, Харитону, Зельдовичу или Соболеву.

Впрочем, по пальцам можно было пересчитать тех, кто знал о существовании разведывательных материалов. Об их существовании даже не догадывались. Вот почему громкие аресты в Англии и США после успешного испытания нашей бомбы в 1949 году стали столь сенсационными как для обычных американцев, так и для наших ученых и специалистов. Оказалось, что в Атомном проекте СССР активное участие принимали не только они, но и немцы, и англичане, и американцы.

В ожидании «дезы»

Берия предупреждал постоянно: мол, ждите от агентуры «дезу». Не может быть, чтобы из Америки информация поступала абсолютно точная, обязательно «запустят что-то и направят к тупику». Берия много раз отдавал распоряжения во время войны по «радиоиграм», по дезинформации противника, а потому был убежден, что и сейчас может случиться нечто подобное и у нас.

Курчатов тоже прекрасно понимал, что «деза» возможна, а потому просил обязательно перепроверять те данные, которые он предоставлял своим коллегам.

Судя по всему, информация о диффузионных машинах, поступившая от разведки, и была той самой «дезой», которую они ждали…

Американцы обогащали уран на одноступенчатых диффузионных машинах. Они соединялись между собой, образуя блоки, а затем и каскады. Завод получался громоздким, чрезвычайно сложным.

Понятно, они запускают к нам «дезу», чтобы затормозить освоение этой технологии – ведь хорошему конструктору ясно, что, посадив на общий вал крыльчатки, за которыми располагаются плоские пористые фильтры и компрессоры, можно сразу резко повысить эффективность процесса. Многоступенчатая машина позволяет уменьшить весь завод в десятки раз!

И. К. Кикоин и И. Н. Вознесенский, которым правительство поручило создавать первый в стране газодиффузионных завод, выдали на Кировский завод задание на разработку многоступенчатого агрегата для разделения изотопов урана. Это было в январе 1946 года.

Машина была спроектирована.

Экспертиза проекта прошла на Горьковском машиностроительном заводе. Его конструкторы во главе с А. И. Савиным дали категорическое заключение, что агрегат настолько сложен, что серийное производство его невозможно. Да и стоимость чрезвычайно высока, что недопустимо для машин, число которых будет измеряться десятками тысяч.

Стало ясно, что решение правительства о пуске завода по разделению изотопов в 1946 году необходимо отменять и сроки переносить минимум на год позже.

Оказывается, никакой «дезы» из Америки не было.

За эту ошибку первым расплатился И. Н. Вознесенский. У него случился инфаркт, врачи спасти его не смогли.

Необходимо было последовать за американцами и делать одноступенчатую диффузионную машину.

Уже к концу года два варианта были представлены в Специальный комитет. Один – горьковский, другой – ленинградский.

Было изготовлено по 20 машин. Испытания шли в Лаборатории № 2. Выиграло ОКБ из Горького. Было решено комплектовать завод Д-1 диффузионными машинами ОК-7, ОК-8 и ОК-9, главным конструктором которых был Анатолий Иванович Савин.

Необычно сложится судьбы этого замечательного конструктора.

После Атомного проекта ему суждено создавать ракетные комплексы, потом разнообразные космические системы, а затем и противоракетную оборону страны.

Он станет Героем Социалистического Труда, получит Ленинскую и Государственные премии, будет избран в Академию наук.

В день своего 90-летия о работе в Атомном проекте СССР он скажет коротко и емко:

– Было очень тяжело, но необычайно интересно, потому что все делалось впервые, и еще потому, что мы были молодыми и дерзкими…

Адрес назначения: «База № 5»

Если бы на железнодорожной станции находился американский или английский шпион, то он обязательно заметил бы, что число грузовых составов, идущих через Свердловск, в последние месяцы 1947 года резко возросло. Они шли ритмично, один за другим.

Правда, западному разведчику трудно было догадаться, что в вагонах находится оборудование для первого в СССР газодиффузионного завода. В ведомстве Берии был разработан специальный план по дезинформации потенциального противника: все вагоны внешне походили на эшелоны с заключенными, да и присваивалась им специальная серия № 67000, которой пользовались обычно МВД СССР.

Впрочем, не только шпионы, но все работники железной дороги были убеждены – к северу от Свердловска создается огромный лагерь. Для убедительности иногда и вправду проходил эшелон с заключенными, но это было скорее исключение, чем правило.

К выполнению заказа № 1865 (то есть к строительству завода) было привлечено несколько десятков предприятий, находящихся в разных районах страны. По специальному решению правительства им предоставлялись вагоны по первому требованию. Причем в решении было записано, что в сутки состав с оборудованием для «Базы № 5» должен проходить не менее 400 километров. Даже по нынешним временам эта цифра весьма внушительная и требует от железнодорожников максимум внимания. А в те годы она вообще казалась фантастической…

Однако вагоны выделялись, поезда шли точно по графику.

Кстати, и во всех аэропортах грузы и пассажиры «Базы № 5» занимали места в самолетах вне очереди.

Но все это не могло обеспечить пуск завода в нужные сроки…

Это ужасное и заветное слово «Пуск!»

Подчас иллюзии и миражи властвуют над нами.

Так, к примеру, случается на Байкале. Кажется, что другой берег рядом, только руку протяни, ан нет, оказывается, до него пятьдесят километров, а иллюзию близости создает чистый воздух да тончайшая гладь воды.

Немало иллюзий было и у участников Атомного проекта СССР. Казалось, успех рядом, совсем близко, даже понятно, почему они получат его вскоре, но жар-птица каждый раз упархивала, а потому реальность превращалась в мираж.

Создатели завода Д-1 постоянно оказывались во власти иллюзий и миражей, а потому к ним было приковано особое внимание всех, в том числе и самого Сталина.

Об этом свидетельствуют постановления Совета министров, которые он регулярно подписывал, каждый раз откладывая дату пуска завода.

Конечно же, делал он это с явным неудовольствием – создание атомной бомбы задерживалось и задерживалось, но иного выхода не было.

О неудовольствии вождя рассказал легендарный директор Горьковского машиностроительного завода А. С. Елян. Он однажды приехал к атомщикам, чтобы собственными глазами увидеть, что это за таинственный уран-235, который так и не удается получить на тех машинах, которые он делает.

Ему показали баночку, в которой находился какой-то невзрачный газ. Елян искренне удивился, спросил:

– И за это мне каждое утро от руководства страны крепко достается?

Ему в ответ:

– Все зависит от количества такого газа. Чем больше оборудования будет смонтировано и запущено в работу, тем быстрее выполним задание товарища Сталина.

Но сроки завода постоянно срывались, их следовало переносить – слишком уж много неприятностей встречалось на каждом этапе освоения новой технологии. И, казалось, им не будет конца.

Впрочем, дело было даже не в качестве оборудования, которое поступало на Урал. Если такое происходило, то меры принимались моментально. Причем меры решительные, чтобы впредь неповадно было никому выполнять поручения правительства халатно и недобросовестно.

К примеру, однажды на Мышегском заводе изготовили дефектные задвижки и отравили их на завод № 813 в надежде, что особого вреда не будет – дефекты были незначительные. Обычно такого рода случаи проходили незаметно.

Но в Средней Азии, где находилось предприятие, даже не предполагали, сколь тщательно ведется контроль за оборудованием, предназначенным для обогащения урана. О заглушках было доложено самому Берии, и расправа последовала незамедлительно: начальник ОТК завода был снят с работы и отдан под суд, лишились должностей и директор завода, и начальник главка министерства, который курировал это предприятие.

О подобных случаях официально не сообщалось, но на всех заводах, так или иначе связанных с «объектом № 813», знали, что продукция нужна только высшего качества.

Однако опасности подстерегали специалистов совсем с иной стороны.

По первоначальному плану, завод должен был начать работу 1 сентября 1947 года.

Однако не было диффузионных машин, да и проект еще не появился.

Первые машины ОК-7 появились только в начале 1948 года. На них устанавливались пористые фильтры, а потом шел монтаж и сборка каскадов.

В январе Совет министров принимает решение о том, что 1500 машин ОК-7 должны начать работать 1 апреля. Это в общей сложности 12 каскадов.

Но это была лишь первая очередь комплекса. По проекту требовалось 7216 машин. Они выстраивались в единую технологическую цепочку. Всего надо было запустить семь «очередей», в каждой из них было от 256 до 2128 машин. По расчетам, для получения урана-235, пригодного для изготовления взрывчатки, требовалось 56 каскадов.

От таких цифр у любого закружилась бы голова – ведь каждая машина, все «очереди» и каскады должны работать безупречно.

В апреле 1948 года было пущено 256 машин.

На них шло обучение специалистов.

В июне завершен монтаж первых четырех каскадов. В каждом из них 126 машин, соединенных в блоки по 16–18 штук.

Шел монтаж и одновременно испытания комплекса.

Опыта работы с гексафторидом урана не было. А он проявлял свой норовистый характер в полной мере. Шли большие потери газа, так как он активно взаимодействовал со стенками оборудования. Гексафторид быстро разлагался, и оттого внутри машин образовывались твердые вещества.

Оказывается, нужно детали машин делать из никеля и сплавов, в этом случае коррозии не будет.

Очень много газа терялось в моторе.

Вскоре машины ОК-7, а затем и ОК-8 и ОК-9 одна из другой начали выходить из строя. Заклинивали подшипники, так как не было нужно смазки.

Н. М. Синев, один из руководителей завода, вспоминал:

«Это трудоемкая изнурительная работа полностью дезорганизовала пуск завода Д-1 и была настоящим бедствием, вызывавшим у некоторых руководителей неверие вообще в успех промышленного освоения диффузионного метода».

Но у американцев такой завод работал!

Вскоре проблема смазки подшипников была решена, да и конструкция их изменена.

Подшипники были заменены у всех 5500 машин, которые уже работали к тому времени.

Однако оказалось, что потери газа слишком велики, они в 15 раз превышают расчетные!

Постоянно выявлялись все новые погрешности: то всю электрическую часть завода пришлось переделывать, то никак не удавалось «держать» вакуум, то надо было искать способы фторирования действующих машин, то никак не получалось избавиться от коррозии.

А новые машины продолжали поступать, хотя всем уже стало ясно, что технологическое оборудование «сырое», из-за спешки не удается добиться его совершенства.

Из Москвы торопили. «Холодная война» разгоралась. Было известно, что в Америке уже налажено серийное производство атомных бомб.

Формально завод Д-1 уже работал. К началу 1949 года был осуществлен пуск пяти очередей…

Но летом случилось непоправимое…

Пачка мороженого

Так случилось по жизни, но мне часто доводится бывать в Екатеринбурге (а чуть раньше – в Свердловске). В аэропорту или на железнодорожном вокзале (зависит от того, как приезжаю в город) я сразу же покупаю пачку мороженого.

Друзья удивляются: мол, отчего такая страсть?

Улыбаюсь. Отвечаю:

– Должен убедиться, что урановый комбинат работает нормально…

Естественно, мои попутчики в недоумении…

А потом я им рассказываю о том, как однажды город лишился мороженого.

Весной 1948 года завод Д-1 начал работать. Первая четверка каскадов диффузионных машин действовала. Было понятно, что обогащение газовой смеси идет, но очень и очень медленно.

А установки ОК-7 продолжали прибывать. Их производство нарастало, и вот уже следующие 256 машин монтировались в гигантском цехе завода.

Сколько же всего их должно быть?

Ответить никто не мог, так как и число диффузионных машин, и их конструкция шли под грифом «сов. секретно». Было лишь известно, что через каждые 500 машин нужно монтировать специальные установки для очистки рабочего газа от примесей. Они именовались довольно сложно: «конденсационно-испарительные установки». Для удобства монтажники стали называть их «КИУ».

(Кстати, вскоре у ракетчиков тоже появится КИУ – это уже будет командно-измерительная установка.)

КИУ требовали охлаждения. Поначалу предполагалось использовать жидкий воздух, но его решили заменить сухим льдом, что давало большую экономию электроэнергии, которой катастрофически не хватало.

Ну а где брать сухой лед?

Конечно же, на хладокомбинате города, который выпускал мороженое.

Тут же было принято решение правительства, и весь запас сухого льда отправился на завод Д-1.

В Свердловске надолго забыли о том, что на свете есть такое лакомство, как мороженое…

Заветные граммы и проценты

Получение ядерной взрывчатки – это непрерывная борьба за граммы и проценты. Борьба, идущая с переменным успехом.

Граммы – количество вещества.

Проценты – степень его обогащения.

И в том и в другом случае завод Д-1 пока не мог удовлетворить руководителей Атомного проекта.

В конце 1948 года появились сомнения, что те диффузионные машины, которые изготовлялись в Горьком и которые непрерывно шли на «Объект», смогут выполнить свою задачу, то есть получить уран-235 необходимой концентрации.

Потери газа в машинах ОК-7 и ОК-8 были слишком большими, а потому обогатить уран по изотопу-235 до 90 процентов не удастся.

Эта информация прозвучала как гром среди ясного неба.

Проектировщики вскоре подтвердили, что в процессе обогащения теряется половина проектной мощности!

Нужны новые диффузионные машины, сконструировать и изготовить их должен тот же Горьковский завод № 92.

Как обычно, А. И. Савин и его конструкторы работу выполнили быстро. Теперь уже в новых машинах были учтены недостатки предыдущих.

Пришлось демонтировать те самые ОК-7, которые были установлены в самом начале эпопеи. Так получилось, что работать они уже не могли. По сути дела, первая очередь завода стала своеобразным испытательным полигоном, на котором приобретался опыт работы и изучались недостатки оборудования.

Информация о случившемся вызвала бурю на самом «верху». Спасало только то, что у Курчатова на заводе № 817 дела шли получше – там уже накапливалась ядерная взрывчатка, и в конце лета 1949 года предполагалось провести первые испытания.

Но у американцев был плутоний и уран-235, почему же у нас не получается?!

В середине сентября на завод в специальном поезде прибыл Л. П. Берия. Его сопровождали руководители Атомного проекта СССР.

Н. М. Синев, в то время заместитель главного инженера, вспоминал:

«Три классных вагона этого поезда были отцеплены и установлены на железнодорожных путях напротив здания дирекции завода. Началось рассмотрение. Оно проходило как на шумных совещаниях, так и методом персонального опроса-допроса. В вагон поочередно вызывались руководители стройки, представители служб эксплуатации завода, ведущие сотрудники научных и технических подразделений».

Берия в основном молчал. Но один вопрос задавал обязательно каждому: «Почему плохо работает комбинат и не выдает нужную продукцию?»

В зависимости от ответов принималось то или иное решение.

Справедливости ради следует отметить, что распоряжения всегда были четкими и ясными.

Легенда гласит, что после посещения Берии три вагона, в которых звучали «вопросы-ответы», были заполнены арестованными, которые прямым ходом отправились в лагеря.

Это не так. Арестованных не было. Однако директор завода А. Л. Кизим был снят с работы и отправлен в Ленинград. Бывшему главному инженеру Уралмаша, потом директору Кировского завода и, наконец, директору газодиффузионного завода – крупнейшего в отрасли – достойного места не нашлось. Он вскоре трагически погиб.

Как ни странно, но приезд Берии оказал хорошее влияние на коллектив. В особенности это почувствовали ученые, которым шеф Атомного проекта дал все возможности, чтобы наладить дела на заводе.

Это был своеобразный «мозговой штурм» проблемы, и именно на нем определились главные направления борьбы за получение ядерной взрывчатки.

Прежде всего – избавление от коррозии.

Была создана специальная комиссия во главе с академиком А. Н. Фрумкиным. В нее вошли крупнейшие ученые Академии наук, многие из них вскоре станут академиками. Их задача – найти методы снижения потерь урана-235.

Были тщательно изучены все источники потерь газа по технологической цепочке. Когда разобрали двигатели, то на статорах и роторах обнаружили порошок зеленого цвета. Оказывается, гексафторид вступал с реакцию с железом.

Немало пришлось повозиться и с фильтрами, метод их восстановления нашел академик Фрумкин.

Вновь отличился и А. П. Александров, который всегда предлагал простые и оригинальные идеи. В машинах «тек» вакуум, плохо работали уплотнители из смолы. Александров предложил покрывать их олифой, и дефект исчез.

Будучи уже президентом Академии наук СССР, Анатолий Петрович частенько вспоминал этот случай, показывая, что подчас простые решения самые эффективные.

10 декабря 1949 года директор комбината № 813 А. И. Чурин направил докладную записку в ПГУ при Совете министров СССР. В ней он информировал руководство о том, что сделано. В частности, Александр Иванович, как и положено, на «условном языке» сообщал:

«В результате производственной деятельности предприятия было получено:

1. Конечного продукта с увлажнением 72,2 % в количестве 2382 единиц, что вместе с полученным конечным продуктом в октябре месяце (с 28 по 31 октября с. г.) составляет 3135 единиц…

Кроме конечного продукта в ноябре получено продукта с увлажнением 10 % – 19 201 малых единиц;

20 % – 20 767;

30 % – 4402;

37 % – 4705.

Таким образом, одновременно с выполнением основного задания был получен задел полупродукта в количествах, обеспечивающих работу на последующем режиме (в декабре с. г. и январе 1950 г.)…»

Вот уж воистину каждый грамм вещества давался с невероятными трудностями…

«Единицы» и «малые единицы» – это граммы.

«Увлажнение» – это обогащение.

Сама докладная записка, естественно, несла гриф «Сов. секретно. Особая папка». И тем не менее обязательно нужно было шифровать истинное название продукции и ее количество. Получалась своеобразная «секретность вдвойне».

Впрочем, она оправдала себя. До начала перестройки за океаном точно не знали, что именно выпускает комбинат, находящийся неподалеку от Свердловска. Кстати, ни один разведчик из Америки не проник в закрытый город, да и агентов там не удалось завербовать!

В конце 1950 года завод начал работать ритмично. Каждые сутки он выдавал 178 граммов урана 75-процентного обогащения. Дообогащение до 90 процентов происходило на электромагнитном сепараторе в Свердловске-45, что находился севернее Свердловска-44 на двести километров.

В первой «своей» атомной бомбе использовался и уран-235, и плутоний. Ее испытания прошли 18 октября 1951 года. Это был заряд собственной конструкции, и именно с этого времени наши и американцев пути разошлись. Только спустя полвека пройдет первый обмен информацией о развитии атомной промышленности. Окажется, что наши ученые многие проблемы в ней решили более эффективно, и главное – с меньшими затратами средств.

Когда Д-1 все-таки достиг желаемой мощности, то оказалось, что в стране появилось предприятие, которое потребляет энергии больше, чем сотни других, вместе взятых.

Дорого? Конечно. Но пока других путей получения атомной взрывчатки не было.

Строились новые газодиффузионные заводы – создателям оружия нужен был уран-235, и одновременно шел интенсивный поиск принципиально новых способов обогащения урана.

Через пару десятилетий газодиффузионные заводы пришлось демонтировать. Те же самые ученые и специалисты, что создавали их, нашли более эффективные и дешевые методы получения атомной взрывчатки и обогащенного урана для исследовательских реакторов. Пришла эпоха газовых центрифуг.

Сегодня в нашей стране на Урале находится одно из лучших предприятий по обогащению урана. Равных ему в мире нет. Те же американцы пока не могут построить аналогичный завод, на котором днем и ночью, месяц за месяцем, год за годом вращаются с огромной скоростью сотни тысяч центрифуг. Зрелище завораживающее, и в душе рождается гордость за тех людей, которые способны создавать такое!

И еще. Сейчас много спорят о науке, об ученых, об их роли в современном мире. На мой взгляд, дискуссии об этом бессмысленны: достаточно оглянуться вокруг, чтобы увидеть – весь мир, в котором мы живем, создан учеными и наукой. Причем совсем недавно, за каких-нибудь полвека…

«Физические заводы»

В августе 1948 года подготовлены подробные «Материалы о состоянии работ по проблеме использования атомной энергии за 1 полугодие 1948 года».

На этом документе множество подчеркиваний – вероятнее всего, они сделаны Сталиным, когда он просматривал этот отчет. Однако абсолютно точно это не известно.

«Материалы» подготовлены в единственном экземпляре.

Из этого документа отчетливо видно, сколь громадный размах приобрели работы, связанные с Атомным проектом СССР. Не было ни единого района страны, ни одного крупного исследовательского центры, которые не были бы задействованы в проекте. В его реализации принимали участия все министерства и ведомства страны – исключений не существовало.

Приведу всего несколько фрагментов из этого «самого секретного» документа. Гриф сохранялся более полувека, да и сегодня некоторые страницы составляют государственную тайну, а потому не раскрываются…

Цитируемые фрагменты касается всех направлений развития Атомного проекта СССР, что, на мой взгляд, позволяет представить масштабы происходящего:

«СССР в настоящее время располагает пятью ураноносными районами, имеющими промышленные руды: Ферганская долина, Кривой Рог, Киргизская ССР, Дальстрой и Забайкалье (Шерловая гора).

Кроме этого, СССР располагает большими запасами ураноносных сланцев в Прибалтике (Эстонская ССР и Ленинградская область) и в Казахстане (горы Каратау и Джебаглы)…»

В отчете подробно описывается положение дел на каждом месторождении. А затем анализируется ситуация на заграничных месторождениях урана, в том числе добыча его в Германии, Чехословакии, Польше и Болгарии.

Следующий раздел отчета посвящен урановым предприятиям:

«1. Комбинат № 6 – построен на базе месторождений Ферганской долины и имеет в своем составе 4 рудника и 6 заводов…

2. Завод № 906 в Днепродзержинске Днепропетровской области строится на 100 тонн металла концентрата в год…

3. Комбинат № 7 начат строительством для добычи урана из прибалтийских сланцев…

4. Для добычи урана из иссык-кульских углей строится рудоуправление № 8 на южном берегу озера Иссык-Куль…

5. На месторождении урана Дальстроя в текущем году будет производиться дальнейшая разведка и попутная добыча урана в руде…

Для производства металла строятся два металлургических завода – завод № 12 под Москвой и завод № 544 в городе Глазове (Удмуртская АССР), а также проектируется постройка третьего завода около Красноярска…»

В отчете перечисляется еще несколько заводов, которые предполагалось построить. Замечу лишь одно: все эти комбинаты, которые тогда только планировались, в наше время являются лучшими предприятиями не только в нашей стране, но и в мире.

Особый раздел в материалах, направленных Сталину, занимают заводы, которые весьма образно для подобных документов названы «физическими»:

«Заводы по получению делящихся (взрывчатых) веществ строятся по четырем методам:

а) получение плутония в уран-графитовых (дейтонных) реакторах – комбинат № 817;

б) получение плутония в реакторах с тяжелой водой – комбинат № 817;

в) получение урана-235 методом газовой диффузии – завод № 813;

г) получение урана-235 электромагнитным методом – завод № 814…»

По нескольку страниц посвящено каждому предприятию. Описываются как достижения, так и трудности, связанные с созданием этих уникальных производств. На примере завода № 813 это хорошо видно:

«Завод № 813 по получению урана-235 методом газовой диффузии (Верх-Нейвинское, Средний Урал) строится на производительность 140 г урана-235 в сутки.

Завод оборудуется 7 216 диффузионными компрессорами и будет иметь 84 000 кв. метров производственных площадей.

Диффузионные компрессоры запроектированы и выпускаются трех типов: 3544 шт. малых компрессоров типа ОК-7, 2328 средних компрессоров типа ОК-8 и 1344 больших компрессоров типа ОК-9…

Строительство завода № 813 в текущем году в основном будет закончено…

Научной разработкой диффузионного метода разделения изотопов руководит профессор Кикоин…»

В этом же отчете появляются реальные сроки изготовления первых экземпляров атомных бомб. Указывается, что бомба из плутония может быть изготовлена во втором квартале 1949 года, а из урана-235 – во втором квартале 1950 года. Срок уже был вполне реальный.

Кстати, в этом документе впервые упоминается и будущий Ангарский комбинат. Правда, пока предполагается построить здесь три уран-графитовых реактора и три дейтонных реактора, а также два химических завода.

Однако планы вскоре пришлось изменить…

Атомные – из плутония, а водородные – из урана…

Судьба Ангарского комбината решилась в канун 1954 года, когда во главе страны стоял Г. М. Маленков, а руководитель Атомного проекта СССР Л. П. Берия был уже расстрелян.

В. А. Малышев, Б. Л. Ванников и Е. П. Славский писали Маленкову:

«С учетом результатов испытаний атомных малогабаритных, малозарядных и водородных бомб, проведенных в 1953 году, нами произведен примерный подсчет потребности на ближайшие 5–6 лет в атомных и водородных бомбах различных конструкций, мощностей и назначения…

Для обеспечения выпуска намеченного количества атомных и водородных бомб, а также для обеспечения минимально необходимых работ по мирному использованию атомной энергии наиболее узким местом является производство урана-235.

Намеченный в плане производства на 1954 год выпуск 145 кг урана-235 90 %-ной концентрации, 350 кг урана-235 45 %-ной концентрации и 107 тонн урана-235 2 %-ной концентрации обеспечивает изготовление только одних водородных бомб, а атомные бомбы будут изготовляться целиком из плутония…

Развитие работ по использованию атомной энергии в мирных целях (строительство электростанций на атомной энергии, ледоколов и коммерческих судов с атомными двигателями), а также намечаемое строительство подводных лодок и крылатых ракет с атомными двигателями потребует также существенного расхода урана-235…»

И далее авторы письма предлагают расширить мощности уже действующих комбинатов, а также:

«2. Построить в районе г. Иркутска диффузионный завод мощностью 13 кг урана-235 в пересчете на 75 %-ную концентрацию в две очереди – по 6,5 кг в сутки каждая очередь.

Для обеспечения ввода первой очереди в 1957 году необходимо выделить 300 тыс. кВт за счет строящейся Иркутской гидроэлектростанции.

Для обеспечения электроэнергией второй очереди диффузионного завода, с вводом в действие его в 1958 году, по мере окончания работ на Иркутской гидростанции, необходимо будет приступить к строительству Суховской гидростанции мощностью 260 тыс. кВт, в 35 км ниже Иркутска…

Считаем в дальнейшем наиболее целесообразным строительство диффузионных заводов вести с использованием гидроэлектроэнергии, так как диффузионные заводы являются производством, потребляющим чрезвычайно большое количество электроэнергии».

Это письмо сохранилось в архивах в единственном экземпляре. Все копии были сразу же уничтожены по распоряжению Маленкова. Следуя традициям недавнего прошлого, он хотел, чтобы все, что связано с атомной проблемой, концентрировалось только у него. Он прекрасно помнил, что ни Сталин, ни Берия не делились со своими товарищами атомными секретами.

Однако наступали новые времена, и теперь уже все руководители партии и правительства хотели знать, что происходит в недрах Атомного проекта СССР, а потому вскоре Игорь Васильевич Курчатов стал публичным человеком. И на том постановлении, где сказано о создании нового атомного комбината под Иркутском, стоит и его подпись.

«На чем стоят байкальские скалы?»

Он сразу же начнет возражать: мол, и скалы, и Байкал не имеют к его родному Ангарскому электролизному химическому комбинату никакого отношения, и, как всегда, приезжие писатели слишком уж все преувеличивают, а на самом деле у них обычная и привычная работа, которой они занимаются денно и нощно, не зная ни праздников, ни выходных.

– Бомбу, значит, создаете? – не выдерживаю я и сразу получаю в ответ:

– Если бы мы ее делали сейчас, то, вероятнее всего, вас к нам не допустили бы!

Ну и что же возразить Генеральному, если он прав…

Однако бомбу все-таки делали в прошлом, для того и создавались полвека назад, а сейчас, конечно же, обогащают уран для сугубо мирных целей – для атомной энергетики, и этим гордятся, но все же о прошлом жалеют. Впрочем, на то разговор особый…

Ну и Байкал имеет к комбинату и самому директору самое прямое отношение. Он сразу же соглашается со мной, когда разговор заходит о любви к Байкалу, которая выражается здесь во всем – и в стремлении попасть туда как можно скорее, и в рассказах о его красотах. Сам же Виктор Пантелеймонович не был на Байкале уже семь лет – все недосуг из-за множества дел и забот, а потому приезд нашей небольшой группы, состоящей из директоров АЭС и специалистов-атомщиков, дал ему возможность не только показать свое уникальное предприятие, но и показать им Байкал.

Ну а мне, попавшему в эту великолепную компанию почти случайно, представилась возможность побеседовать с генеральным директором комбината на фоне неповторимых байкальских скал и просторов. Насколько мне известно, Виктор Пантейлемонович столь откровенных и обстоятельных интервью не давал. На то было много причин, но главная из них, безусловно, та, что Ангарский электролизный химический комбинат был среди самых секретных предприятий страны с того самого момента, когда было принято решение о его создании.

– Внуки есть? – спросил я.

– Три внучки, – ответил директор.

– И сколько им?

– Одна в этом году поступила в институт, второй – десять лет, третьей – восемь. Сын работает на комбинате, а потому внучки выросли рядом. Это великое счастье, когда с близкими можешь общаться каждый день…

– А что главное рассказали бы вы своим внучкам, а следовательно, и миллионам их сверстников о своем комбинате? О нем и, конечно же, о себе – ведь, насколько я знаю, вы здесь без малого полвека?

– Судьба у меня своеобразная. Когда была хрущевская «оттепель», я поступил в МИФИ.

– А откуда родом?

– Из «родины застоя» – я родился в Днепродзержинске, откуда и Леонид Ильич Брежнев… Так вот, во время «оттепели» наступило небольшое послабление, и мне удалось поступить в МИФИ. Он тогда именовался «Механическим институтом», и попасть туда было нелегко. Особенно для тех, у кого была «подмочена» биография. А я относился именно к таким людям, так как находился во время войны в оккупации.

– Но ведь от роду было три года?!

– Для соответствующих органов это не имело значения! Если графа в бумагах заполнена словом «да», то это становилось клеймом на всю жизнь.

– Действительно так – раз до нынешнего дня помнится…

– Много нелепого в нашей жизни было… А Механический институт был очень секретным, сито при отборе было серьезным, но я все-таки проскочил сквозь него…

– А почему именно физиком решили стать?

– Модно тогда это было. В институте готовили инженеров-физиков для разных областей науки и промышленности – от оружия до энергетики. Учиться было очень интересно, так что в выборе будущей профессии я не прогадал. До сегодняшнего дня считаю, что правильно поступил, когда выбрал МИФИ.

– А как в Ангарск попали?

– По распределению. Михаил Дмитриевич Миллионщиков подсказал мне, что надо выбирать именно Ангарск. Три места мне предложили, в том числе и родной Днепродзержинск – там было одной из предприятий Средмаша. Но академик Миллионщиков считал, что лучше любое дело начинать с «нуля».

– Почему он посоветовал именно вам?

– Он принимал участие в судьбе всех своих выпускников. Кстати, у него была одна особенность: он признавал только две оценки – ставил студентам «пять» или «два».

– Признавал только отличников?

– В МИФИ учились хорошие ребята. Но выдерживали немногие. Нас было в самом начале тридцать человек, а институт закончило одиннадцать. Так что «двоечников», используя вашу терминологию, все-таки было больше. Я имею в виду «Кафедру разделения и обогащения изотопов» академика Миллионщиков. Мне кажется, на других кафедрах учиться было полегче.

– А работать?

– Миллионщиков любил подчеркивать, что работать несравненно тяжелее, чем учиться, но интереснее, если занимаешься любимым и новым делом. И, как всегда, он оказался прав. В то время Иркутская область, весь этот регион был сплошной комсомольской стройкой. Строилась Братская ГЭС, строился Братский алюминиевый завод, строились предприятия Большой химии, строился и наш комбинат. Как пелось в знаменитой тогда песне – поехал «за туманом и за запахом тайги».

– Уже здесь я услышал продолжение песни, мол, «поехали за туманом, а вернулись с запахом тайги».

– Это поют те, кто уехал, а я остался. И жена тоже, хотя она москвичка, которые, как известно, не любят покидать столицу… Кстати, и у меня в паспорте было написано, что родился я в Москве, и живу там же. В те годы у многих, кто был связан с атомной промышленностью, адрес один и тот же…

– По-моему, «Москва-300»?

– Его ставили даже тем, кто никогда в Москве и не бывал! Такие были времена…

– В таком случае перенесемся в день сегодняшний. Какое место занимает ваш комбинат в атомной промышленности?

– Изначально наши шансы были маленькие. Мы имели самый мощный сублиматный завод и самый плохой газодиффузионный завод.

– Плохой?

– Самый старый… С 1982 года мы начали заниматься переходом на центробежную технологию. Наш комбинат существует полвека. За эти годы он превратился в комплекс современных производств, ориентированных на оказание наукоемких услуг по производству и обогащению гексафторида урана.

– Основа основ атомной промышленности?

– Конечно. Завод по обогащению урана выдал первую продукцию в октябре 1957 года. В то время он был оснащен новейшим газодиффузионным оборудованием большой производительности.

– Оружие?

– Шла «холодная война». Мы отставали от американцев, и продукция комбината помогала ликвидировать этот разрыв… В 1990 году завод перешел на центробежную технологию, что позволило в десятки раз уменьшить потребление электроэнергии. Сегодня завод оснащен газовыми центрифугами высочайшего уровня, равных которым в мире, пожалуй, нет.

– У меня было представление, что газодиффузионный метод обогащения урана прекратил свое существование в нашей стране еще в 60-е годы!

– Представление ошибочное… На самом деле наши цеха работали еще в 80-х.

– Но ведь эта технология очень дорогая, так как требует огромного количества электроэнергии!

– Ради обороны страны с затратами не считались. Да и энергия у нас была дешевая, рядом работают мощные гидростанции, который и строились во многом ради того, чтобы оборонные предприятия не испытывали дефицит энергии. Это была продуманная и дальновидная политика. Даже сегодня мы пожинаем ее плоды – в Иркутском крае самая дешевая электроэнергия. Думаю, такая ситуация сохранится и в будущем.

– Итак, в 82-м году вы начали осваивать новые технологии?

– Центрифужный метод обогащения урана уже был опробован на Урале, он зарекомендовал себя весьма неплохо, и стало ясно, что от газовой диффузии надо отказываться. К нам приезжал создатель всех методов разделения изотопов и обогащения урана академик Кикоин, и под его научным руководством мы начали осваивать центрифуги.

– Исаак Константинович приезжал в такую даль?

– Регулярно. Бывал не только он, но и Юлий Борисович Харитон, и его ближайшие соратники, и академик Легасов, и многие именитые ученые, связанные с атомной проблемой. Как известно, самое новое и прогрессивное притягивает таланты, а потому у нас они всегда были желанными. Мне кажется, это во многом определило судьбу комбината, его роль и значение в нашей индустрии. Академик Кикоин благословил на работу у нас разделительных машин в сейсмозоне. На Байкале землетрясения случаются часто, а потому условия работы центрифуг особые. Раньше расчет был на семь баллов, а сейчас уже на восемь.

– На других комбинатах принцип расположения машин горизонтальный, а у вас аж семь этажей! Неужели места не хватало, и вы резко увеличили «этажность» центрифуг?

– Нет, дело не в пространстве, а в производительности и эффективности комплекса. Единственная опасность – сейсмичность. Но нам удалось с ней справиться. Проводили специальные испытания на полигоне. Вывозили туда фрагмент комплекса, трясли, причем колебания были довольно сильные – верхние «этажи» перемещались значительно, но выдерживали. Это дало уверенность в возведении здесь столь мощной «этажерки» (термин, кстати, не мой, а ваш).

– Мне кажется, что этот образ дает более точное представление о тысячах и тысячах центрифуг, которые образуют единое целое… Ведь это фантастика!

– Так и есть! Еще ни один человек, побывавший на заводе, не остался равнодушным, не удивленным увиденному.

– А меня больше всего поразили четыре корпуса бывшего газодиффузионного завода… Они как памятник прошлого…

– Когда-то это было самое современное производство. Им комбинат гордился. А потом пришел кризис… Помню, сразу после Чернобыльской катастрофы объем производства комбината сразу упал до 20 процентов. Это был кризис. Мы тогда обеспечивали ураном только АЭС России и некоторых соседних стран, но производство неуклонно сокращалось.

– Хочу спросить об одной особенности атомной промышленности, которая у вас видна наглядно. Сколько времени вы вводили газодиффузионные цеха?

– Начали в 54-м, а пустили первый в 60-м.

– А выводите из эксплуатации?

– До сих пор.

– То есть уже в три раза дольше!

– Вывод намного сложнее. Он связан с обеспечением безопасности, с экологией. Надо сделать так, чтобы не воздействовать на природную среду, не нарушить ее.

– Думали ли вы об этом, когда начинали строительство?

– Нет. Честно говоря, слезы наворачиваются, когда видишь эти цеха. Создавая их, преодолевали гигантские трудности, и вот теперь все надо ликвидировать. Больно на такое смотреть, поверьте! В каждом цехе осталась частичка жизни, годы надежд и поиска, и вот теперь это постепенно исчезает…

– Как долго еще будете выводить эти цеха?

– Лет пять…

– Но у меня такое ощущение, что вы гордитесь не только этим заводом?

– Ощущение верное! У нас есть еще завод по производству гексафторида урана. Первую продукцию он выдал в 1960 году. Это уникальное автоматизированное предприятие, не имеющее аналогов по производительности в мире. Это признали американцы, канадцы, французы, немцы и коллеги из других стран, которые побывали у нас. Причем в атомной индустрии, как ни странно это звучит, завод – один из самых экологических чистых. На нем действует уникальная система нейтрализации отходов… Естественно, что на комбинате есть и ряд других производств, где ведется поиск новых технических направлений.

– То есть существует своеобразный исследовательский центр?

– Можно и так сказать! Дело в том, что на атомных производствах страны всегда велись широкие научно-исследовательские работы. Это традиция, И мы ее, естественно, свято храним. В частности, у нас разработаны и выпускаются детекторы ионизирующих излучений на основе монокристаллов особой чистоты. Создаются на комбинате и новые вещества, которые могут применяться в самых разных отраслях – от повышения октанового числа горючего до производства лекарств и витаминов. Так что не следует думать, что наши интересы ограничиваются только ураном, хотя именно работа с ним требует использования широкого комплекса уникальных материалов. Но это уже большая химия, и не будем углубляться в ее дебри.

– Вы приехали в 60-м году и впервые познакомились с комбинатом. И сегодняшний день… Технология сильно разнится?

– Ответ очевиден – безусловно! Да и характер производства изменился. В то время мы работали на оружие. Естественно, денег не жалели, и это во многом определяло успех. Сейчас же ситуация совсем иная.

– Может быть, такова была реальность?

– Не уверен. На мой взгляд, не оправданы были такие огромные вложения. Конечно, сейчас многое стало известно, кое-что рассекречено, а потому мы имеем право так говорить. Но ведь и тогда были люди, которые прекрасно знали ситуацию, и именно они должны были контролировать и ограничивать столь грандиозные затраты.

– Пожалуй, я соглашусь с вами. Даже судя по примеру того же газодиффузионного завода. Большая наука, огромное количество новейших технологий, гигантские усилия конструкторов, инженеров, рабочих, – и все пускается под нож, причем использовать старое оборудование уже нельзя.

– Если бы мы работали на этом газодиффузионном заводе в нынешних условиях, то не выжили бы. Энергоемкость его огромная. И даже невзирая на то, что нашем районе самая дешевая электроэнергия, все равно не справились бы. Но не следует думать, что новое производство слишком легко нам дается: его пуск начался в 90-м году и продолжается до сегодняшнего дня.

– На чем вы зарабатываете деньги?

– Последний министр Минатома академик Румянцев сказал очень образно про наше производство: «это жемчужина в короне Минатома». Я с удовольствием цитирую его слова.

– Вы занимаетесь обогащением урана и зарабатываете на этом деньги. Берете природный уран и…

– …обогащаем его до концентраций, пригодных для атомной энергетики. Изначально, конечно, мы работали только на оборону. Но символично, что наш год рождения – 1954-й – совпадает с пуском Первой АЭС. Теперь наша судьба полностью зависит от атомной энергетики. Мы занимаемся двумя проблемами. Во-первых, мы производим гексафторид урана. Во-вторых, занимаемся его обогащением. Все это – сырье для изготовления тепловыделяющих элементов ядерных энергетических установок.

– Вы физик, а потому можете оценить технологический уровень того, что делаете; конечно, по самым высоким, то есть мировым, критериям?

– Вопрос непростой. Мы считаем, что по уровню технологии разделения урана мы в самых первых рядах. И доказательством тому, на мой взгляд, служит то, что китайцы по нашей технологии построили два завода.

– Неужели сегодня Китай является тем самым «оселком», на котором проверятся современное «лезвие прогресса»?

– Как ни странно, но это именно так! Китайцы изучают весь мировой опыт, прежде чем что-то строить у себя. Это касается и модной одежды, и самой совершенной техники. С их мнением и оценками следует считаться. Так вот, они выбрали именно наш комбинат как образец для подражания.

– Поэтому вы их и пускали на предприятие, а американцев нет?

– Одни стремились к плодотворному сотрудничеству, а у других были иные цели… Впрочем, не наше слово было последним – все решалось в Москве. Могу только подтвердить, что такие решения разумны: к сожалению, в начале 90-х годов мы «раскрылись», надеялись на контакты, на совместную работу, но наши партнеры преследовали совсем иные цели – они попытались взять у нас лучшее, предпочитая не расплачиваться…

– И у них это получилось?

– Где-то да, но не у нас. Было понятно, что именно интересует наших заокеанских коллег, а потому их на комбинат и не допустили. Тех же зарубежных коллег, которые искренне стараются работать с нами вместе, мы приветствуем на комбинате, показываем им наши достижения, а также знакомим с красотами Байкала. В общем, с удовольствием выполняем заказы коллег, помогаем им осваивать новейшие технологии. Но, как и принято в мире, только в тех случаях, когда они достойно оплачивают нашу работу.

– Подобных предприятий сколько на планете?

– Немного. На двух руках пальцев гораздо больше…

– Значит, предприятие уникальное. А откуда же берете кадры?

– К сожалению, нынешние институты «готовых специалистов», если можно так выразиться, нам не поставляют. После окончания вуза нужно, чтобы инженер «понюхал производство». Только в этом случае можно говорить о рождении нужного нам специалиста. И что греха таить, даже диплом таких престижных и знаменитых вузов, как МФТИ и МИФИ, не гарантирует качество подготовки специалиста для нас. Особое производство остается «особым»…

– Молодежь идет к вам?

– Конечно. По основным нашим направлениям – физике и химии – мы ведем отбор еще в школе. Приезжают преподаватели Уральского политехнического института и Томского университета, они отбирают талантливых ребят. Мы оплачиваем их учебу, а затем они возвращаются к нам. Так мы готовим технологов высшей квалификации. Нам это выгодно, так как мы решаем и злополучную «жилищную проблему». У ребят здесь живут родители, и они возвращаются в семью. Сейчас же квартиры купить, то есть обеспечить молодых специалистов жильем, очень сложно. Это ведь не прошлые времена. Вот и приходится искать разные варианты.

– Я знаю, что сразу после Чернобыля вы получили специальное задание: создать и выпустить надежные дозиметры. Почему выбор пал на вас?

– Это ядерное приборостроение. Казалось бы, напрямую к нашей основной деятельности это не имеет отношения. Однако это не так. Министерство специально следит за тем, чтобы мы «не застаивались», то есть постоянно подталкивает к созданию новых направлений. Мне кажется, что это – основа Минатома. С самого начала в нашем министерстве прививалась не только любовь к новому, но и потребность его создавать. Вот поэтому лучшие руководители отрасли всегда поощряли тесную связь с наукой, поиск, увлеченность, стремление к совершенствованию уже достигнутого. Это впитывалась в плоть и кровь средмашевцев, а потому каждое новое задание для них – это праздник. Не правда ли, странно это слышать от директора предприятия?! Но надо понимать, что, безусловно, план для нас всегда был главным делом, однако жизнь без новаций, без поисков и дерзаний была бы пресной. Создание новейших приборов – это ведь не просто определенное задание, а прорыв в новую область. За дозиметрами, которые мы создали, стоит и кристаллография, и материаловедение, и химия, и физика, и механика, и металлургия. С самого начала нам было ясно, что надо выбирать принципиально новый путь поиска, искать решения вместе с учеными. Это и было сделано. Теперь считается, что у нас лучшие в мире дозиметры – надежные, точные, простые в обращении. Мы обеспечиваем ими как атомные электростанции, так и другие ядерные объекты. Ну а первым предприятием, где они начали использоваться, стал наш комбинат. Так что и в этой области пришлось перейти в лидеры… Но в общем объеме производства комбината это составляет всего два-три процента, так что не следует преувеличивать именно это достижение – просто один лишь штрих из жизни нашей…

– Столько лет на одном месте – не скучно? Одни и те же березки, одно и то же обогащение урана…

– Сразу вспомнил анекдот: «Хочу быть ураном, чтобы меня обогащали!» Но если серьезно, то, конечно же, нет. Я оставляю в сторону «внешние» стороны жизни, то есть Байкал (где я, кстати, семь лет не был до вашего приезда – некогда!), неповторимую природу и красоту Сибири и все остальное. Я хочу сказать о деле, к которому прикипел всей жизнью. Немного обидно за комбинат, потому что мы стали «бедными среди богатых».

– Что вы имеете в виду?

– Идет дележ по мощностям. То есть крупным комбинатам достается больше, чем нам, а потому средств, чтобы развиваться, не хватает. Другие комбинаты на виду, ближе к Москве, а следовательно, им внимания больше. Безусловно, мы моложе остальных, но ведь, как известно, растущий организм требует особого внимания, заботы и понимания. Вот этого нам и не хватает.

– А как становятся генеральными директорами? Что для этого потребовалось?

– В нашем деле нельзя перескакивать через ступеньки, да и быть этого не может! Я прошел весь путь – от рядового технолога до директора, шаг за шагом.

– Нынче это не модно, мол, молодым нужно предоставлять все руководящие должности?!

– Начальник смены, потом начальник производства, начальник цеха, заместитель главного инженера, главный инженер, а затем уже директор. Другого пути на настоящем предприятии, на мой взгляд, быть не может.

– Значит, у вас не было случаев, чтобы выпускника вуза сразу назначать на высшие должности? К примеру, приехал талантливый выпускник МИФИ…

– Он уже доказал, что «талантливый»?

– Но так о нем говорят…

– Путь пороху нашего понюхает и покажет, что талантливый. Если на самом деле так, то дорога вверх открыта – держать его взаперти никому не интересно. К сожалению, сейчас много шустрых менеджеров – их так называют. Кстати, им все равно, чем командовать – комбинатом или пивным ларьком, лишь бы денег было побольше. Но на настоящем производстве их нет, потому что у нас вкалывать надо с утра и до вечера, днем и ночью, зимой и летом. Я знаю одно: если человек ничего не сделал, но занял высокий пост, то и там он ничего не сделает. Это аксиома жизни.

– Абсолютно согласен! Примеров тому множество, последние десятилетия это доказывают убедительно… Однако я не могу не задать еще один вопрос: откуда фамилия «Шопен»? Думаю, об этом спрашивают все, кто с вами знакомится, не так ли?

– Ясного ответа нет. Мой отец был сыном моего деда, который был доменщиком. Он направил сына учиться в Военно-морское техническое училище. А там случился Кронштадтский мятеж. Похоже, что у отца была другая фамилия, близкая к «Шопену», то ли «Шубин», то ли «Шапин». Он поменял свою фамилию, уезжая служить на Черноморский флот. Время было революционное, мятежное, а потому отцу нужно было затеряться во времени. Так и случилось. Он мне ничего не рассказывал, упорно молчал о прошлом, а потому выводы я делаю сам. Не знаю, верны они или ошибочны. Одно достоверно: к знаменитому однофамильцу, а заодно к полякам и французам, никакого отношения не имею.

– Будущее комбината. Каким вы его видите?

– Смотрю в будущее с оптимизмом. Атомная энергетика берет бурный старт, и она не сможет обходиться без нашего комбината. Это во-первых. И, во-вторых, наши мощности позволят решить проблему дефицита урана.

– Что вы имеете в виду?

– Запасы урана в стране истощаются. Мы весьма активно работаем с отвалами. Мы научились из них извлекать уран. Раньше этого делать не могли.

– Есть такая иллюзия, мол, урана в мире очень много, да и у нас, в частности, его с избытком…

– Это ошибочная точка зрения. Урана не хватает, и только работа таких предприятий, как наш комбинат, позволяет надеяться, что атомные станции все-таки будут обеспечены топливом.

– Понимаю, что последнее десятилетие ХХ века было для вас сложным…

– Честно говоря, не очень хочется вспоминать те годы. Главное, пережили их. Хотя и сегодня не ясно, куда идем и зачем. Но это уже чистая политика, а заниматься ею не хочется, хотя полностью отрешиться от нее нельзя. Но тут я вспомнил недавний случай, свидетелями которого мы были. Помните собаку с раной на ноге?..

– Конечно. Егерь рассказал, что ее медведь задрал…

– Точно. Медведь придушил эту лайку, содрал кожу с ноги, а потом утащил ее в лес. Там, как и положено, вырыл ямку, положил туда собаку и присыпал землей. Медведь ест мясо, которое слегка протухло, обычно для этого ему требуется пять-шесть дней. Он и рассчитывал вернуться сюда вскоре. Однако лайка ожила, выбралась из ямки, зализала рану на ноге и прибежала к своему хозяину. Она потащила его в лес, показала, где медведь закапывал ее. Егерь ждал медведя, но тот не вернулся, видно, почуял человеческий дух.

– История необычная, почти нереальная.

– Вот и мы в те 90-е годы были той самой собакой, которую закопал медведь. Но выбраться из ямы все-таки удалось. Так что опыт приобрели, как преодолевать самые фантастические препятствия.

– Образ убедителен, а потому расспрашивать о том времени не буду: прошло! Сегодняшний день важен, а потому проведем небольшой эксперимент. Есть хороший тест, он звучит так: вы хотели бы, чтобы ваш сын работал на комбинате?

– Он заканчивал МЭИ по специальности «атомные энергетические установки». Профессию выбирал сам. После института два года отслужил в армии. Имел возможность устроиться на работу на самых престижных предприятиях, но он попросился на комбинат.

– Думаю, это высшая оценка как самого предприятия, так и работы отца. Разве не так?

– Согласен. И делаю это с удовольствием…

Content

Владимир Степанович Губарев
Ядерная заря. Курчатов против Оппенгеймера

До грифа «Секретно»

Авторское свидетельство № 6353с

До грифа «Секретно» (продолжение)

О бомбе – впервые!

Разведка начинает «дробить атом»

Сталин интересуется ураном

Лейтенант «учит» Сталина

«Бомбы нет: плохо работаем!»

Тайна Сергея Вавилова

Диалог с разведкой

Будет ли в Германии бомба?

С Новым годом!

«Нам надо летать!»

Что передал «Алек»?

Костер из урана

Курчатов без бомбы

Тайна эка-осмия

«Важное. Доложить тов. Сталину»

Рыцари истины

Почему не привлечен академик Семенов?

Пушка из… нейтронов

Можно ли купить циклотрон в Америке?

Все тайны «Энормоза»

«Доверьтесь Харитону и Соболеву!»

Филиал в Ленинграде

«Два медведя в одной берлоге…»

«Источник не рассекречен…»

Телеграмма из Америки

50 минут у Сталина

Чем больны Курчатов и Харитон?

Задания для… сельского хозяйства

Два варианта атомной бомбы

Ребус для шпионов

«Рассекретьте космические лучи!»

Отдайте Келдыша!

Обед в Доме литераторов

Кто же был пленным?

Первые тропинки на Запад

«Секретнее» не бывает…

«Ведро для званий и регалий»

Персональный оклад

Куда исчез «королек»?

Слиток в… перчатке!

«Крючок» выигрывает в лотерею

«Оспинки» на бомбе

«Горячая лаборатория»

Что же играла «Арфа»?

Пробирка с белым порошком летит в космос

Тайны таежных цехов

В погоне за молекулами

«Доставить в Москву Обеспечить всем необходимым»

Какова точка отсчета?

В ожидании новых открытий

Ее величество «Лучевка»

«Пузырьки» лопнут?

В ожидании «дезы»

Адрес назначения: «База № 5»

Это ужасное и заветное слово «Пуск!»

Пачка мороженого

Заветные граммы и проценты

«Физические заводы»

Атомные – из плутония, а водородные – из урана…

«На чем стоят байкальские скалы?»