Юрий Корчевский

Нашествие. Попаданец во времена Отечественной войны 1812 года

© Корчевский Юрий, текст, 2021

© OOO «Феникс», оформление, 2022

* * *

Глава 1. Опять попал

Все-таки хорошо дома, в своем времени. Устоявшийся порядок, все известно, понятно, не надо ежедневно бороться за выживание. Но пресно. Дом, работа, периодические вылазки с женой в заведения культуры – театр, выставка, музей. Либо в места злачные – ресторан, кафе. Только вот вернулся Алексей как раз к началу пандемии. И рестораны закрылись, и культурные заведения, и спортивные. Среди знакомых то один заболел, то другой, а то и вовсе помер в реанимации. Судя по тому, что вирус поразил почти все части света – Европу, Азию, Америку, – это всерьез и надолго. Как всегда, нашлись недоверчивые товарищи: «В вирус не верю, маску носить не буду, это заговор мирового правительства». Таких прозвали ковид-диссидентами.

Обычно так говорят люди с завышенным самомнением о себе любимом, небольшого ума и отсутствия знаний по теме. Почему-то никто не дает советов ученому-ядерщику или авиаконструктору – нет специальных познаний. А в медицине или футболе «разбираются» все. И все же дома сидеть – тоска зеленая. Служба – магазин – дом. Жене в чем-то проще. Ей по клавиатуре стучать – что в редакции, что дома – все едино. Вот только командировок нет, как раньше. Известное дело – журналиста, как и волка, ноги кормят. Первому узнать новость, помчаться, взять интервью у объекта интереса, тему поднять, если достойная.

Вынужденная изоляция, когда семья день и ночь вместе неделями и месяцами, создает психологические неудобства, и многие семьи не выдержали, развелись. Но не Алексей и Наталья. Один другому никак не мешал. В магазины ходили, в парк по соседству, где количество гуляющих резко уменьшилось. Алексей к маске в общественных местах приноровился быстро. Удивлялся только, как медики в них сутками работают. Наверное, привыкают. А еще осознание, что работают со смертельно опасной инфекцией. Если враг не виден, то это не значит, что его нет. Это Алексей точно знал, пусть и не о вирусе речь.

На работе объем прибавился. Валюта подорожала, народ стал активнее наличку снимать. Работа в банке ответственная, приходится сопровождать многомиллионные суммы. И все время начеку находиться. Желающие поживиться, ограбить всегда находились. Причем нападения всегда со стрельбой, кровью. Да и по своей жизни в других временах Алексей знал: где деньги, там всегда кровь, жертвы.

В один из дней Наталью в редакцию вызвали. У Алексея выходной. Уходя, жена чмокнула в щеку:

– Ты смотри, не путешествуй по миру. Знаю я тебя.

Наверное, если бы не сказала, Алексей об артефакте и не вспомнил бы. В последний раз в войске Александра Македонского сражался, только когда это было? Много веков назад, а помнилось – как вчера. Все же слова Натальи разбередили душу. Открыл тайничок, взял артефакт в руку. Потертый, с едва видимыми рунами. Интересно, как он попал в руки к беглым зекам? Наверное, о многом камень мог бы поведать, если бы мог говорить. Уж сколько раз, осознанно или случайно, совершал ошибку, но снова наступил на те же грабли. Взял в руку перстень Остриса. И сразу – знакомые ощущения: вспышка, головокружение. Удивления уже не было. Как-никак не первый перенос во времени и пространстве. И досада на себя. Давал же себе зарок: не брать артефакт и перстень в руки, не приготовившись. И сейчас он в легких домашних трикотажных штанишках на резинке и футболке. Ни денег при себе, ни оружия. Оружие – главное. Хотя бы боевой нож. Осмотрелся по сторонам: местность средней полосы России. Но не видно столбов с проводами, самолетов в небе. Снова седая древность! Но уже нет растерянности, как в первый раз, наоборот – азарт. Предстоящая борьба за выживание будоражила кровь. Настоящее мужское занятие – это не в баре пить пиво с приятелями. Измельчали ныне мужики. Да и не в боевых навыках дело. Летнюю резину на машине поменять на зимнюю уже едут в шиномонтаж, где из таких же желающих очередь на полдня. А всего-то и нужно – поддомкратить и шестнадцать-двадцать болтов открутить и закрутить. Ну, это если резина на других дисках. Для кого-то сложность. Или прокладку в кране заменить – сантехника вызывают. И что самое занятное: только жители больших городов навыки потеряли.

Рядом грунтовая дорога. Пошел по ней: к людям, к селению точно выведет. Небольшой пригорок, из-за него лошадка показалась. На телеге селянин восседает. Что интересно, по наблюдению Алексея, за последние 300–400 лет до Октябрьской революции одежда деревенская почти не изменилась. У горожан менялась согласно моде, медленно. Деревенские же мужики все так же в холщовых широких штанах, сатиновой рубахе, на ногах лапти, на голове картуз.

Рядом с ним одеяние Алексея выглядело нелепо. Потому селянин окинул его неприязненным взглядом.

– День добрый, – первым поздоровался Алексей.

– И вам не хворать, – отозвался селянин.

Ага, стало быть, уже восемнадцатый или девятнадцатый век. До Петра обращение ко всем, даже к князю, было на ты. И слово «женщина» появилось, а «баба» осталось применительно к крестьянкам. К девушкам обращались «барышня». Все же поприятнее, чем «баба».

– Далеко ли до города? – спросил Алексей.

– Смотря до какого! Туда идти – верст пятнадцать с гаком.

Селянин махнул рукой перед собой. И продолжил:

– А ежели туда, то и все тридцать будет, – показал он за спину.

Тьфу ты! А города не назвал. И лучше сейчас у селянина выяснить, даже пусть он удивится бестолковости незнакомца.

– Где какой город?

– Там – Волок Ламский, а там – Руза.

Уже понятно, что он в Московскую губернию попал, западную ее часть.

– Кто царь-император ныне?

Мужик глаза вытаращил. Вроде незнакомец по-русски бает, но одет странно и речи чудные. Не иноземец ли? После царя Петра много их появилось в исконно русских землях. Осели, обрусели, в чинах и должностях выросли изрядно.

– Так Александр Павлович!

Мужик перекрестился, надел картуз и тронул вожжи. Уже понятно, в какое время Алексей угодил – эпоха Александра I, начало девятнадцатого века. И памятен этот император был подозрением в заговоре супротив отца, императора Павла I, войной с французами. А еще таинственной смертью в Таганроге, после которой видели старца, очень на императора похожего. Не такой солдафон, как его отец, но и не славен, как предок Петр.

Вот интересно Алексею, почему попадает он в эпохи столь разные. Выбора никакого, как в рулетке. Что выпало, то выпало, скажи спасибо. Одно обнадеживало – возможность вернуться. Потому был полон оптимизма. А еще было осознание своей исключительности. Кто еще из историков мог со знанием дела рассказать о Византии или Александре Македонском? Они изучали все по скудным сохранившимся записям, зачастую написанным уже позже. Алексей же жил той жизнью, изнутри видел. Но попробуй поспорить с академиками от исторической науки! Ты кто такой? Ах, бывший военный, а ныне инкассатор? Тогда отойдите в сторонку. Либо объявят ненормальным – и пожалуйте на консилиум психиатров в Кащенко. Так ведь известно: сколько психиатров, столько и диагнозов. В общем, лучше помалкивать в тряпочку. Расшевелить улей легко – только сунь туда палку. Но вот обратно загнать пчел не получится.

Алексей шел в сторону Рузы. Все ближе к Москве, чем Волоколамск. Москва со времен Петра не стольный град, но на вторых ролях. Город большой, можно и работу найти или службу. И желательно побыстрей, потому как денег и жилья нет, а кушать уже хочется. Конечно, лучше в Санкт-Петербург: в нем жителей вдвое больше, чем в Москве, и все учреждения здесь, как и большая часть денег. Москва больше патриархальная, постройки старые. А Петербург посовременнее, создан Петром, и планировка улиц уже не радиальная, как в Москве. Свои возможности и способности Алексей знал. Он воин, не делец, не торгаш, не лекарь. На первых порах может и грузчиком поработать, и молотобойцем, чтобы с голоду не помереть. А потом видно будет. В этих временах, начале девятнадцатого века, он не был. А у каждой эпохи свои особенности. Поначалу трудности будут, это понятно. Но ему не привыкать, не неженка. Да и азарт проснулся: сможет ли одолеть? Или обстоятельства окажутся сильнее его?

Шел быстро, поглядывал по сторонам. Земли ухоженные. Участки небольшие, но сорняков нет, за наделами следили. Встречались прохожие. На Алексея поглядывали с удивлением. Потому как одеждой отличался. Момент важный. Если человек в одеждах непривычных, стало быть, чужак и веры ему нет. На достойную работу претендовать не сможет. Да и вопросов много возникнет: откуда приехал, чем на пропитание зарабатывал?

Алексей по опыту знал: первое время очень трудно. Ни жилья, ни денег, даже одежды, какую местные носят, и той нет. Как и знания языка, привычек. Хорошо, хоть язык знаком, хотя не все слова понятны.

Низину миновал, на взгорок взошел, а здесь телега. Вокруг нее мужчина озабоченно ходит в темно-синем мундире. Алексею сразу причина остановки понятна – колесо отвалилось. Дело плевое – чека выскочила, которая колесо на оси держит. Два человека надобны. Один телегу за край приподнимет, другой колесо на ось насадит. И чека новая нужна. У хорошего хозяина в запасе всегда две-три штуки есть.

Увидев Алексея, мужчина обрадовался:

– Помоги, мил-человек!

– Чего же не помочь? Я телегу приподниму, а вы колесо на ось. А чека есть ли?

Поставили колесо на место быстро.

– Благодарю, – поблагодарил мужчина.

– До Рузы не довезете?

– С удовольствием.

Оба на передок уселись. Застоявшаяся лошадка бодро тронулась.

– Вроде говорите по-русски чисто, а одежда не нашенская, – сказал мужчина.

– Из дальних странствий воротился. А на родине одни неприятности. Изба сгорела вместе с родней. И податься некуда.

– Это когда же случилось? Не слыхал!

– Еще три года назад, в Рязанской губернии.

– А, тогда понятно, почему не знаю. А багаж-то где?

– И лошадь, и вещички поганые люди отобрали.

– Ай-яй-яй! Случается, бывает. Не все хотят честно на хлеб зарабатывать.

Некоторое время ехали молча. Потом мужчина спросил:

– Надо полагать, в армии вы служили?

– Еще бы! Только не в армии, а на флоте, шесть лет. Да корабль наш потерпел крушение у берегов Испании. Вот оттуда добираюсь.

Алексей наглым образом врал, но так, чтобы проверить его было невозможно или ответов пришлось бы очень долго ждать.

– И под судом, надо полагать, не были?

– Помилуй Бог!

– Православный?

Алексей нательный крестик из-под футболки вытянул, показал.

– Грамотный ли?

– Обязательно, три класса церковно-приходской школы. А позвольте полюбопытствовать, почему такой интерес?

– Хочу предложить в полиции служить.

Алексей аж подпрыгнул от неожиданности. А с другой стороны, какой-то выход на первое время. Униформа, жалование, документами разживается. Хотя паспортов у селян не было, только у городских жителей, да и то не у всех. При Александре I до 1819 года полицией руководило Министерство полиции, после его переименовали в Министерство внутренних дел, да еще в его ведение вошла жандармерия. А все из-за декабристов. В селах функцию полицейского выполняли сотские, обычные законопослушные крестьяне, избиравшиеся для несения полицейской повинности. Выше их – полицейский урядник, уже штатный полицейский, при форме и жаловании. Сотский подчинялся становому приставу. В городах полиция подчинялась градоначальнику, а заведовал ею полицмейстер. Под ним – помощник его, околоточные надзиратели, городские приставы и их помощники, а ниже – полицейские надзиратели.

Алексей этой иерархии не знал. Да и не собирался он задерживаться надолго ни в полиции, ни в Рузе.

– Согласен, – после раздумий ответил Алексей.

– Вот и славненько. Сначала в участок заедем в городе, бумаги оформим.

Вскоре показался город. Население скромное – три тысячи душ, и на них три церкви: Покровская, Дмитриевская, Борисоглебская и один собор – Воскресенский. А также три мануфактуры – кирпичная, льнопрядильная и кожевенная.

В полицейской управе бумаги заполнили на Алексея. А как же без них, если жалование платить надо, униформу выдать? Вот форму еле подобрали, больно рост у Алексея велик – 180 см, когда средний рост мужчин в то время был 160 см.

Мужчина, которому Алексей помог, оказался помощником полицмейстера Волковым. Он принял деятельное участие в судьбе Алексея. Авансом, под расписку, выдал двадцать копеек.

– Избу покажу, где комнатку снимать будешь. Если с завтраком и ужином, то десять копеек в месяц. А еще десять копеек – пообедать в харчевне. Выходишь на службу с утра завтра, сразу после заутрени, приходишь в управу. Первое время будешь служить с полицейским надзирателем Яковенко. Он старый служака, поможет и расскажет.

После бумаг провел к бабке Меланье, познакомил. Уже хорошо. Крыша над головой есть, форма, кое-какая мелочь на первое время. Все лучше, чем в стогу сена спать и милостыню просить. Для молодого и здорового мужчины унизительно. Но ему освоиться немного надо. Другие времена, одежды, деньги, привычки. Иначе впросак попасть недолго. Бабку попросил разбудить после вторых петухов. Обычно старые люди ложились рано и вставали тоже рано. Так и получилось. Вторые петухи пропели, бабушка в комнату зашла.

– Вставай, милок! Я уж на стол накрыла.

Умылся, нечто вроде физзарядки на крыльце сделал, потом за стол. Узвар из сушеных яблок и шанежки с творогом. Все вкусное, из печи русской – это не СВЧ, где быстро, но вкуса не добавляется. В русской печи что щи, что другое – готовится медленно, томится, слегка дымком припахивает. И хлеб, поскольку из муки да без всяких разрыхлителей и прочих добавок, очень вкусен и не черствеет долго. Хозяйки хлеб пекут на неделю, накрывают их рушником. И всю неделю он свежий. Еще в печи молоко томят – получается томленое, сейчас называют топленым. Вкуснятина, особенно со свежеиспеченным хлебушком, с горбушкой.

Надел Алексей униформу. Хозяйка руками всплеснула:

– Батюшки святы! Прямо начальник!

А зеркала посмотреться нет. И первый прокол: побриться надо – он ныне на службе, – а нечем! Бабка Меланья выручила, вручила бритву опасную, оставшуюся от деда.

– Вернешь, когда свою купишь. Подарила бы, да не могу, память осталась.

Верно, самому надо обзаводиться имуществом, да денег нет.

На службу явился в числе первых. В больших городах, губернского толка, где полицейских много, там развод караула. А здесь вышел вчерашний знакомец, осмотрел собравшихся.

– А где Пафнутий?

– Занемог он, животом мается. К лекарю пойдет.

– Ну, тогда по местам. Яковенко, тебе в ученики новичка даю. Покажи, как и что, да чтобы согласно уголовному уложению.

– Слушаюсь!

Яковенко оказался отставным фельдфебелем, демобилизованным по выслуге лет. Поскольку пансион невелик, а здоровье позволяет, устроился в полицию. Там отставных военных любили – понятие о дисциплине и субординации есть, с оружием обращаться умеют, приказы исполняют в точности. И здоровье вполне позволяет: в отставку выходили в сорок пять или пятьдесят лет, в зависимости – нижний чин или офицер. Генералы вовсе до преклонных лет служили, особенно на штабных должностях.

Яковенко, когда все разошлись, обошел вокруг Алексея, как вокруг диковинки. Был он роста среднего, коренаст. Кожа на лице почти коричневая. Так бывает у людей, которые много времени проводят на свежем воздухе, под солнцем, ветром. Кожа дубленая становится. Видимо, осмотром новичка остался доволен.

– Во всем слушаться меня. Уяснил?

– Точно так.

– Вот!

Довольно усы огладил. Борода на службе запрещалась, дозволялось только казакам да инородцам. А усы допускались.

Не спеша по улицам пошли.

– Вот в этом кабаке кабатчик – жук еще тот! То пиво водой разбавит, то водки не дольет, особливо ежели клиент уже навеселе.

– Оштрафовать его!

– А видаками кто будет? Свидетельства выпившего законной силы не имеют. Ту избенку видишь? Скупщица краденого живет, Марфа именем. Украденные вещи к ней несут. Она немного перешьет – и барыгам на базар. Да не здесь, а в Москву. Велик город, поди сыщи, все как в омут попадает. Погоди-ка!

У столба фонарного мужчина пьяный. Когда же он успел, когда утро? Вид непотребный, однако матом не ругается, к прохожим не пристает и забирать его в участок не за что.

Но Яковенко подошел, потер пьяному уши.

– Савелий, шел бы ты домой! Не позорь семью, у тебя же отец солидный человек, лавку свою на базаре держит.

Полицейский надзиратель махнул рукой, к нему подъехал извозчик.

– Отвези Савелия домой. Неча семью позорить!

– А платить кто будет?

– Родитель, кто же еще. Подойдешь, скажешь – Яковенко повелел, ибо Савелий в непотребном виде был.

– Все исполню.

– То-то же.

Алексей удивлялся. Надзиратель шел по городу, наводил порядок. Практически всех знал – по фамилии, роду занятий, месту жительства. И никакой силы не демонстрировал. Потому уважаем был. Мужики шапки ломали, здоровались.

Дойдя до конца улицы, через переулок вышли на другую, зашли в чайную. Яковенко за стол сел, снял шапку. Тут же половой подбежал.

– Как всегда, только на обоих.

Половой принес две большие кружки с чаем – горячие, пар шел. А еще блюдце с колотым сахаром и блюдо с баранками.

– Угощайся.

Яковенко чай в блюдце плеснул, с шумом опростал. Потом бросил в рот кусок сахара, отхлебнул уже из кружки, принялся за баранку.

– Ты ешь! Таких вкусных баранок в Рузе больше нет. Молодец, Савва Игнатьевич!

Видимо, неведомый Савва Игнатьевич был владельцем чайной. Не менее получаса чай пили. Яковенко рукавом утирался, потел снова. Потом встал и вышел. Алексей спросил:

– А платить?

– Для полицейских задарма. Хозяин угощает. Я когда-то его от грабителей спас. С тех пор денег не берет.

Прошли немного. Завидев мужичка, Яковенко подозвал его к себе:

– Ты что же, шельма, делаешь? Я тебе говорил масло не воровать! А ты? Или градоначальнику сказать?

– Ей-богу, ни капли не брал.

– Ну да! Отчего фонари ночью погасли? Чтобы больше не было!

Мужик отошел.

– Фонарщик это. Его дело масло залить вовремя, а утром погасить. Масло льняное подворовывает, в кашу себе добавляет.

Для Алексея удивительно – масло фонарное в кашу добавлять. Немного позднее узнал: льняное и конопляное наиболее употребимы были в пищу людьми небогатыми. Кто позажиточней, ели сливочное. Особенно ценилось масло костромское да пошехонское. То ли травы, на которых коровы паслись, какие-то особенные, то ли мастера обладали секретом особой выделки.

И потянулась день за днем полицейская служба. Алексей за месяц городишко не раз обошел вдоль и поперек, изучил все злачные места и знал в лицо наиболее беспокойных жителей – пьяниц и бузотеров. Однако задаваться вопросом стал: что ему в Рузе делать? Год на дворе 1810-й, и понятно, что впереди французское нашествие и бороться с Наполеоном эффективнее, будучи в армии, а не в полиции. У полиции на оснащении дубинки и палаши, огнестрельного оружия нет. А с дубиной на француза идти несерьезно. Французская армия уже половину Европы оккупировала. И до исконных своих врагов англичан добралась бы, кабы Ла-Манш не мешал.

В Рузе армейских частей нет. Полки в основном в губернских городах и вокруг них. А еще в Петербурге и Москве. Проще снабжать, оборонять город, и в случае покушения на государя гвардия или жандармерия может спасти. После войны 1812 года так и получилось. Почти на всех императоров совершались покушения, да не одно. И началось все после декабристов.

Помощник полицмейстера Волков Алексеем был доволен. Новичок не пьет, службу несет ревностно, матом не ругается и попусту никого не обижает. Первое жалование получил, с которого бритву себе купил, портянки, исподнее на смену. А после второго месяца службы увидел странную процессию. На телеге едет рядом с извозчиком унтер-офицер, судя по мундиру. За телегой бодро вышагивают пять молодых парней. На площади телега остановилась у трактира, унтер внутрь вошел и вскоре вернулся с половым, который нес на подносе пирожки. Парни пирожки расхватали, стали есть. Алексей к унтеру подошел, поздоровался.

– Позвольте полюбопытствовать – куда следуем?

– В Москву, пополнение веду.

– Если не секрет, в какие же полки?

– Вновь формируются егерские, – понизил голос унтер.

– Да? И где же?

– На Воронцовом поле.

– Не слыхивал.

– Послужить хочешь?

– Не против.

– Пиши прошение об отставке из полиции и приходи. Найдешь меня, унтера Углова.

– Благодарю, подумаю.

А чего думать? Действовать надо! В этот же день написал прошение об отставке. Помощник полицмейстера как увидел, за сердце схватился.

– Я же тебя принял как родного, не обижал.

– Это правда, благодарен сердечно.

– А ты меня подвел, уходить собрался.

– Не по мне служба в полиции.

– Да какая разница, где копейку зарабатывать?

– Для меня есть.

Обиделся Волков.

– Снимай амуницию, она казенная.

К такому повороту событий Алексей был готов, заранее свою одежду в узелке прихватил, переоделся. У бабки Меланьи еще рубаха да портки новые лежали, купленные на базаре. В них он на местного похож, чего и хотел. На квартире у бабки поел, расплатился и был таков. Шагалось легко, потому как освоился и цель понятна. За три дня и дошел. Обедал в трактирах – суп или щи, кашу с мясом, узвар из фруктов. Сытно и недорого получалось. Москва – город большой и многолюдный. А Воронцово поле – вовсе не пустырь, как думал Алексей, а улица. Причем на небольшом пригорке, откуда видны башни Кремля. На свободном пространстве шатер стоит, снуют мужчины в зеленой униформе. Как позже узнал Алексей, в егерской. Каждый вид войск в армии имел свою форму – по покрою, цвету. Например, кавалергарды – гвардейская тяжелая кавалерия. Отбирали туда на службу блондинов ростом не менее ста девяноста сантиметров, со светлыми глазами. Они фактически были на голову выше других, занимались охраной царской семьи, Госсовета, Сената.

Егеря – легкая пехота, снаряжение облегченное и действуют рассыпным строем. Фактически спецназ. Вместо шпаги в портупеях – штыки. Каждый боец имел шнобзак (мешок) для запаса продовольствия на три дня, ибо зачастую действовали егеря в отрыве от своих баз. Как писали в Уставе, «в егеря брать солдат самого лучшего, проворного и здорового состояния». Стрелки отбирались меткие, их главная задача – уничтожение офицеров вражеской армии в бою. Форма – темно-зеленый доломан, такого же цвета брюки в обтяжку, маленькая егерская шапочка и сапоги. При императоре Александре егерские полки были усилены двумя гренадерскими ротами, по одной на батальон. С 1801 года именовались по номерам, от первого до пятидесятого. Командирами егерских полков в свое время были Кутузов, Гудович, Михельсон, Барклай-де-Толли, Багратион и граф Каменский.

С трудом, после расспросов, нашел унтер-офицера Углова, поздоровался.

– Решился все-таки?

– Едва отпустили.

– Верю.

Осмотр медикуса – зубы проверили, телосложение оценили. Нет ли изъянов? Записался Алексей выходцем из Рузы. Писари писали со слов – фамилия, имя, отчество, вероисповедание, семейное положение. Унтер-офицеры интересовались: занимался ли ранее охотой, есть ли практика обращения с огнестрельным оружием. В этот день Алексей был единственным, у кого был опыт стрельбы.

– О! – поднял палец унтер Углов. – Весьма похвально.

После получения и подгонки обмундирования и сапог всех распределили по ротам и батальонам. Началось обучение: построение, перестроение в маршевую роту или развертывание в боевой порядок. Изучение оружия, приемы штыкового боя. В отличие от армейских пехотинцев на вооружении егерей находились винтовальные ружья калибром 16,5 мм с 6 нарезами, образца 1805 года, к ним полагался штык. Двенадцать лучших стрелков роты имели штуцеры – 16,5 мм калибр и 8 нарезов. Дальность стрельбы из штуцера – 1000 шагов, вдвое дальше пехотного ружья. Мушкетеры и гренадеры имели ружья гладкоствольные – калибром 19 мм образца 1805 года и 17,7 мм образца 1808 года. Пистолеты имелись на вооружении офицеров, артиллеристов конной артиллерии, кавалеристов, казаков – образца 1809 года. У рядовых егерей и унтер-офицеров был тесак с однолезвийным клинком образца 1807 года. Офицеры имели шпагу. Большая проблема для снабжения была в разнокалиберности. Винтовочные ружья имели 13 калибров, гладкоствольные – 28. В 1809 году было решено оставить один калибр в 7 линий (17,7 мм). Но до войны с французами осуществить переход не успели. Стрелковое оружие производили три завода – Тульский, Ижевский и Сестрорецкий. Всего в арсеналах империи хранилось 162,7 тысячи ружей; 3,9 тысячи пистолетов; 6,9 тысячи винтовальных ружей и 172 тысячи единиц холодного оружия. А еще военное министерство успело закупить в Англии у фирмы «Энфилд» 50 тысяч ружей. Пороха тоже выпускались в достаточном количестве – в Охте, Шостке и Казани – до 116,1 тысячи пудов в год. А еще были частные пороховые заводы Беренса и Губина в Москве.

Алексей опробовал в военном лагере за городом разное оружие. Интерес был большой. У ружья дальность стрельбы 300 шагов, но на такой дистанции в силуэт человека уже не попасть. Пистолет стрелял на 30 шагов и дай бог попасть в противника на 15 шагах.

Штуцер винтовальный – другое дело. Но и здесь многое зависело от качества выделки. Благодаря унтеру Углову удалось испытанием стрельбой выбрать штуцер с лучшим боем. Гладкоствольные ружья заряжать проще, и скорострельность у подготовленного стрелка – один выстрел в минуту, у штуцера – один выстрел в две-три минуты. Пулю надо было силой прогнать через нарезы шомполом с помощью деревянного молоточка-киянки, ведь все оружие было дульнозарядным, с кремневыми замками.

Богатая практика стрельбы в армии, затем в инкассаторской службе или спецсвязи вывели его в разряд самых метких стрелков батальона даже среди старослужащих. Стрельбы новобранцы боялись. Вспышка, грохот, запах серы. По уверениям священнослужителей, именно серой пахло от дьявола. Выстрел, сильная отдача в плечо, густой черный дым на некоторое время закрывали мишень или противника. А еще, боясь искр от замка, новички закрывали глаза, и прицел сбивался. Алексей же учитывал все факторы: боковой ветер, его направление и силу, делал поправку. То же касалось и дальности. Еще в армии его учили: если различимы движения ног, то дистанция до цели двести метров. Видны кисти рук – сто метров. Отсюда понятно, насколько возвысить мушку относительно целика. Пули свинцовые, не гладкие, как у современного оружия, с глубокими следами от нарезов, что тоже точности мешало.

На стрельбе перед офицерами, когда проверяли выучку, он единственный выбил дно у глиняного кувшина, лежащего на боку, причем попасть надо было через горлышко. Выстрел – точное попадание. На лицах офицеров сомнение: случайность. Выставили еще кувшин, и снова Алексей дно выбил. Командир батальона, майор Швецов, лично поздравил и вручил серебряный рубль – как премию.

– Служи так же ревностно!

– Рад стараться, ваше благородие! – рявкнул Алексей.

Научился уже показное почтение проявлять. Майор даже приосанился. Удальцы у него новобранцы да и унтеры, ведь это их стараниями новички успехи делают. Вечером в казарме егеря насели.

– Отметить надо успех!

Алексей – противник выпивки в армии. Да и наказать могут – на гауптвахту, либо еще хуже – через строй шпицрутенов прогнать. И позорно, и больно. Потому заказал в корчме пирогов с разной начинкой и на следующий день «проставился», чем сразу снискал уважение унтеров и рядовых. Унтеры опасались попойки, а новобранцам хотелось чего-то вкусного. Солдатская пища сытная, но однообразная – щи, каша, хлеб. Каша может быть разной: гречка, пшенка, иногда рис. В общем, от награды остались приятные воспоминания. Зато уважения сослуживцев прибавилось. Не жаден, это факт!

То ли майор рассказал командиру полка Алексееву, то ли другие нашлись, но через несколько дней, обходя егерей на утреннем построении, подполковник остановился напротив Алексея. Ошибиться нельзя – он правофланговый первой роты первого батальона, поскольку самый высокий. Мундир, хотя и подбирали долго, казался коротковатым, особенно рукава.

– Назовись!

– Егерь Алексей Терехин!

– Говорят, ты горазд в стрельбе?

– Со стороны виднее.

– Скромность человека украшает, но богаче не делает. Всем разойтись, офицерам начать занятия. А ты, Терехин, со своим унтер-офицером – на стрельбище.

Алексей мысленно чертыхнулся. Вот зачем надо было демонстрировать свое умение? На стрельбище дистанции отсчитаны и обозначены – 100, 300 и 500 шагов.

– Заряжай! – скомандовал Углов.

Гладкоствольное ружье заряжается быстро. Надкусил бумажный заряд, высыпал в ствол, туда же загнал шомполом бумажный пыж, потом опустил круглую пулю и снова пыж, иначе пуля может выкатиться из ствола. На полку кремневого замка подсыпал мелкого пороха, и ружье к выстрелу готово.

В винтовальные ружья засыпается порох, потом молоточком через шомпол загоняется пуля. Идет туго, потому как свинец врезается в нарезы. Сильно бить нельзя – удары частые, не в полную силу, иначе пуля деформируется и после выстрела полетит неизвестно куда. Потом уже подсыпается порох на полку замка. По времени получается в три раза медленнее, чем зарядить гладкоствольное.

Штуцер – для стрельбы по одиночным и удаленным целям, а гладкоствольное ружье вполне сгодится по приближающейся вражеской шеренге или наступающей коннице. Не во всадника, так в коня попадешь. Всадник силен скоростью, массой коня, который подобен тарану. Сначала всадник действует пикой, потом берется за саблю или шашку. А лиши его коня – и получается слабый пехотинец. Пикой действовать неудобно, саблей – так еще добежать до врага надо, а у него ружье.

Унтер Углов сам сходил на первую отметку, кувшин поставил. Алексей усмехнулся. Ежели все егеря будут по кувшинам стрелять, так их в городе и не останется.

Подошел командир полка с несколькими штабными офицерами. К нему с докладом подбежал Углов, доложил, что егерь Терехин к стрельбе готов.

– Ну-ка, удиви, братец! – сказал Алексеев.

Алексей вскинул штуцер, прицелился, задержал дыхание, нажал спуск. Офицеры благоразумно стояли немного в стороне. Так после выстрела лучше видно попадание. Если стоять рядом, несколько секунд надо ждать, пока рассеется черное облако дыма. Да и частички пороха могут на мундир попасть. Офицеры сразу шумно выразили одобрение результатом:

– Попал, шельмец!

Кто-то из офицеров дал Углову пустой зеленый штоф из-под вина.

– Поставь на двести шагов.

Двести шагов – это сто метров. Сам штоф едва виден. И Углов, явно уверенный в Алексее, встал рядом. Пока Углов шел на дистанцию, Алексей зарядил штуцер.

– Готов? Пали!

Выстрелил Алексей. Попал, ибо стеклянный штоф разлетелся зелеными осколками. Офицеры не сдержали восторженных возгласов. Подполковник одобрительно кивнул, почмокал губами, пригладил усы. Егерский полк был образован на остатках Подольского мушкетерского полка, привычки остались. Мушкетеры образовались во многих армиях мира с появлением мушкетов. Мушкеты преобразовались из фитильных в кремневые фузеи, а мушкетеры – в пехотных стрелков или егерей.

– Вот что, молодец. Назначу тебя учителем по стрельбе для метких стрелков. Надо, чтобы ты сделал из них мастеров, подобных тебе.

Подполковник повернулся к офицерам.

– Подберите ему смышленых егерей, понимающих в стрельбе, да пороху и пуль не жалеть. Кто к обучению не годен окажется – в роты вернуть. А через две недели сам проверю лично.

– Понятно, Павел Яковлевич!

– Тогда по местам.

Алексеев не дворянского рода. У них, как родился, уже в полк записывают на военную службу. Как повзрослел – уже капитан. А только пороху не нюхал и боевого опыта нет. И командир из него лишь на бумаге. Павел Яковлевич был сыном священника, на службу пошел с желанием, быстро дослужился до унтер-офицера, отличился в боях с турками, за что получил первый офицерский чин. В полку был порядок, попусту к подчиненным не придирался, но службу спрашивал строго. Его уважали и побаивались.

Утром, после молитвы и завтрака, к Алексею стали подходить егеря. Каждый со своим оружием. Из десяти егерей семь человек старослужащие: кто по году, а кто и по пять лет солдатскую лямку тянул. Одних забрали рекрутами, другие добровольцами записались, как Алексей, потому как в армии и харчи, и обмундирование за казенный счет, крыша над головой и жалование. И командиры все за тебя решают. На селе батрачить – как погода. Благоприятной окажется – и при хлебе будешь, и при скромных деньгах. Урожай в хорошие годы сам-три, сам-четыре. Это когда в три-четыре раза больше собрал, чем посеял. В неблагоприятный год, когда то град урожай побьет, то дожди зальют и урожай на корню гниет, а то кабаны перероют и сожрут, да больше потопчут, тогда уже к Рождеству кушать нечего, хоть на паперть иди милостыню просить. Были и те, кто в армию из офеней подался. Это бродячие торговцы. За спиной короб, в котором товары, наиболее востребованные в деревнях. Иной раз повезет, и все быстро раскупят. Но бывает, что грабители отберут либо другие обстоятельства случатся. И все, прогорел. Если специальности в руках нет – плотника, каменщика, кожевенника, – то либо в амбалы идти таскать мешки, либо в бурлаки, ибо востребованы летом. Так что армия не самое плохое место.

Для начала Алексей устроил нечто вроде экзамена. Каждый егерь стрелял на разные дистанции, начиная с сотни шагов и кончая пятьюстами. Двое стреляли великолепно. Алексей спросил их фамилии, записал огрызком карандаша на клочке бумаги.

– Можете возвращаться к себе в роты. Мастера учить – только портить.

Были и те, кто имел попадания в половине случаев. Алексей смотрел тогда, как егерь заряжает, не делает ли ошибок? И сам стрелял из штуцера промахнувшегося. Вдруг причина промахов в оружии? Нашел такой экземпляр. Сначала заподозрил. Сам опробовал – один промах и одно попадание. Дал егерю свой штуцер – три выстрела, и все точно в цель.

– Ступай в арсенал, подбери себе другое ружье. С этого толку не будет.

А других стал учить: как определить скорость ветра да его направление, какое взять упреждение по движущейся цели, чем отличается наводка в дальнюю или ближнюю цель. Оставшегося полудня после обеда не хватило.

Утром следующего дня – короткое объяснение и практические занятия стрельбой. На стрельбище всего десяток егерей, а стрельба, как в ближнем бою. К вечеру подошел унтер Углов.

– Вижу, усердно упражняетесь.

– Как говаривал Суворов, «тяжело в учении – легко в бою».

О Суворове слышали многие. Углов кивнул с умным видом. Потом почти каждый день из отведенных двух недель кто-то из младших командиров приходил. То подпрапорщик (по-современному – старшина роты), то фурьер (заместитель командира взвода), а то и поручик из роты Алексея. К концу срока Алексею эти визиты порядком поднадоели, приходилось объяснять, тратить время. Не хотелось ударить в грязь лицом. В последний день учились попадать в движущуюся цель. Небольшой рассохшийся бочонок обвязали веревкой, и один егерь тянул, а другие стреляли. Сначала промахи шли, потом приловчились. В конце дня выстроил егерей в шеренгу.

– Завтра господин подполковник проверку наверняка устроит. Ответьте честно: чему-нибудь научились?

– Так точно!

– Завтра, коли стрелять доведется, все делать спокойно, не волноваться. Не подведите товарищей и меня.

– Сделаем.

И в самом деле, подполковник со старшими офицерами собрал егерей группы. Учинил стрельбы на разные дистанции. Алексей доволен был, поскольку ни одного промаха не было. Правда, условия случились благоприятные: не было ветра, ярко светило осеннее солнце.

– Радением твоим, Терехин, доволен, – сказал подполковник. – Присвоил бы тебе капрала, да уж больно воинский стаж у тебя невелик. Послужи так же, глядишь – в чинах поднимешься.

Чины – не только жалование более высокое, но и возможность применять знания. Впереди тяжелая война с французами, и при грамотном командовании потерь у неприятеля будет больше. Как-то так мыслилось. Каждый на своем месте должен о пользе для Отечества думать. Вон Павел I. Правил недолго и зачастую выставлялся историками самодуром, а для армии пользы много принес. Уволил многих генералов и старших офицеров, от которых армии один урон. Неспособных управлять, малограмотных, больных, престарелых. А еще отменил дворянам возможность записывать малолетних детей на военную службу. Пусть с рядовых начинают или в военные училища идут. Правда, не все успел внедрить. Так, при сыне его, Александре I, для унтер-офицеров дворянского сословия было введено звание «юнкер». Позже оно стало применяться для обучающихся в офицерских училищах. С приходом большевиков «юнкеров» сменили «курсанты». И прусский шаг – сто двадцать шагов в минуту – тоже Павел ввел.

Эх, знал бы подполковник, до каких высот поднимался Алексей! Десятки тысяч воинов были в его подчинении. Да и в Российской армии до старлея дослужился.

Ну ничего, время проявить себя, показать еще есть. Российская империя с начала века почти непрерывно воевала. С 1806 года по 1807-й совместно с Пруссией против Франции. С 1806 по 1812 год – с Турцией. Султан Селим III обнаглел, перекрыв проход через проливы из Черного моря в Средиземное для русских кораблей. Со Швецией с 1808 по 1809 год за установку контроля над Финским и Ботническим заливами. Нелепо иметь столицей Петербург на берегу Финского залива и не иметь возможности выйти в Балтику, морским путем возить грузы в Европу. Еще Петр Великий воевал со Швецией за это. Поэтому многие воинские подразделения имели боевой опыт.

Алексей себе послаблений не делал. Каждое утро вставал до побудки, пробегал около версты, потом физическая зарядка – приседания с камнем на плече, прыжки, бой с тенью. Сослуживцы вначале посмеивались, потом привыкли: у каждого свои странности. После молитвы и завтрака – занятия. Развертывание с марша в шеренгу по двое для отражения атаки неприятеля, рассыпной строй, действия в рукопашной. И здесь Алексей не знал себе равных. С одной стороны, физические данные – он на голову выше других, а это дает преимущество, руки длиннее, к себе противника близко не подпускает. С другой стороны, применяет приемы из самбо. Раз – и противник уже на земле, потирает ушибленные места. Удивляются: как так получилось? Еще сцепиться не успели, как соперник повержен. Очевидцы списывали на превосходство в росте и силе. Да пусть их! Алексей неоднократно ловил на себе в моменты учебных схваток заинтересованные взгляды офицеров. А один случай вообще шокировал. Егерей учили прятаться за естественными укрытиями – кустами, деревьями, заборами. Алексей подобрал себе ложбинку, нарвал уже повядшей по осени травы. Улегся во впадину, травой себя забросал. Недалеко подполковник со штабными офицерами встал. Начали высматривать тех, кто неудачно спрятался. Почти всех обнаружили. Да и мудрено затаиться. Дерево укрытия не дает, почти все листья облетели. Кустов нет, как и изб поблизости.

– Унтер-офицер Углов! А где же твой Терехин?

– Не могу знать! Где-то здесь заховался, господин подполковник.

Унтер и сам прошелся, да найти не может, хотя рядом стоял, едва на плечо не наступил. Один из офицеров предположил, что Терехин, шельма эдакая, небось отсиживается в казарме. Обидно слышать такое в свой адрес! Встал Алексей в полный рост, напугав и офицера, и Углова.

– Тьфу ты! Как черт из табакерки! – выразился один из офицеров.

Но кроме удивления было еще и восхищение. Надо же, рядом стояли и обнаружить не могли. Для егерей качество ценное. Егерские подразделения созданы не только для действия на фронте, но и в тылу противника. Впрочем, казачьи части тоже. Их задача – нанести урон живой силе, посеять панику, громить штабы и уничтожать обозы с припасами. Любой противник будет чувствовать себя неуютно, когда в его тылу действуют воины чужой армии. Это не ополченцы, взявшиеся за вилы. И все же умение спрятаться на местности оценили, ставили в пример.

В один из дней проснулись егеря – за окнами светло. И не потому что проспали – снег выпал. Белизна такая, что глаза режет до слез. Егерям выдали полушубки и меховые шапки. Что такое русская зима, в армии хорошо знали. Занятно, что все захватчики, пришедшие на нашу землю, к зиме готовы не были. И французы в 1812 году, и немцы в 1941-м. Вынуждены были отбирать у гражданского населения теплые вещи – шали, тулупы, валенки. Причем выглядели сбродом мародеров, а не армией. А еще морозы приводили к потере боеспособности – обмороженных было больше, чем раненых.

Русскому человеку зима в радость. Воздух чистый, можно покататься на санках и лыжах. А еще замерзали реки. Для купцов и путешествующих ехать по льду на санях лучше, чем на телеге по кочкам. Зачастую по льду и путь короче, потому что все населенные пункты – деревни, села, города – строились обязательно на берегах рек. Одна только опасность была – угодить в промоину от подводных родников. Тогда и сани с грузом на дно уйдут, и лошадь. Хорошо, если ездоки успеют на лед соскочить.

Зимой в полках обучение и маневры затихали. Если кавалергарды и гвардия несли службу во дворцах и присутственных местах, то строевые части такой возможности погреться не имели. Караулы несли, меняясь каждые четыре часа. Цейхгаузы и артиллерийские парки охранять надо, как и штабы. В штабах знамена, которые вручались императором шефу полка. Либо знамя вручал военный министр. В 1810 году Александр I военным министром назначил М. Б. Барклая-де-Толли. Годом ранее Александр обидел Наполеона, отказав ему в браке с сестрой, Анной Павловной. Впоследствии она стала королевой Нидерландов. Бонапарт обиду не простил, стал готовиться к войне.

Знамя полка для военных – святыня, символ. Если знамя утрачено – захвачено противником, сгорело в пожаре, украдено горьким пьяницей, – то полк покрывается позором, расформировывается и его номер или название больше не присваиваются другому подразделению.

Стоять в карауле у знамени почетно. Обычно такой чести удостаивались лучшие егеря. На мундире надраены все пуговицы, форма вычищена, сапоги блестят, ружье или штуцер обихожены, ложе маслицем протерто. Однако стоять неподвижно четыре часа караула тяжело. Шевелиться нельзя, руки затекают от тяжелого ружья, которое поднято «на караул» – перед собой вертикально обеими руками. У ружья вес в полпуда. Уже через пару часов ждешь смены, как изнывающий от жажды в пустыне глотка воды. Но военная служба во все времена сопровождалась тяготами, испытаниями. И уж всяко лучше стоять в карауле в штабе у знамени, чем лежать под пушечным огнем противника либо идти строем в штыковую атаку. Учитывая уровень медицины, многие раненые умирали в мучениях. Потому как приключался «антонов огонь, огневица», современным языком – гангрена. А стрельба в шеренге по противнику? Ружье тяжелое, калибр велик, и отдача ощутимая. Учитывая малый рост и вес, очень серьезно ружье «дерется». Оно и для крепкого Алексея чувствительно.

После ужина обычно офицеры собирались в офицерском собрании: обменяться новостями, выпить вина, переброситься в картишки, иной раз в выходной потанцевать под духовой оркестр. На танцы с удовольствием приходили девушки с разного рода курсов. Для них и развлечение, и возможность приглядеть мужа. А как иначе? На улицах знакомиться не принято. Либо на посиделках у знакомых, либо на танцах в офицерском собрании, либо на студенческих вечеринках в университетах.

Солдаты с завистью смотрели на окна, из которых доносились музыка и смех. У воинов только и развлечений, что в воскресенье, если не в карауле задействован, сходить в трактир, выпить стопочку, поесть вкусно. Так не все могут – только у кого деньжата водятся. И никаких танцев. Из развлечений – разнять драку в трактире либо самому поучаствовать, что чревато гауптвахтой.

А кто-то в казарме оставался, разбивались на кружки по интересам. Кто в карты играл, другие в кости, но все равно на деньги.

Алексей почитать бы хотел, но небольшая библиотека была только у полкового священника, да и то книги о житиях святых или на библейские сюжеты. Особо разговаривать не с кем, положа руку на сердце, – не было друзей. И причин несколько. С одной стороны, опасался проговориться. Скажет «метро» или «самолет», «компьютер» или «фастфуд», сразу вопросы возникнут: что это такое и где узнал? А еще и разговаривать не о чем. У большинства темы для разговора – выдастся ли в этом году урожай? Да как бы помочь с деньгами сродственникам, чтобы те корову купили. О политике, ситуации в мире разговоров не было. Да и откуда новости черпать, если ни радио, ни телевизора, ни интернета? Показалось – скучная, унылая жизнь ждет его.

Глава 2. Вторжение

Весной в городе только центральные улицы, мощенные булыжником, остались проезжими. Да еще по тротуарам можно пройти, где они дощатые или из дубовых плашек. На остальных улицах грязь непролазная. Передвижение только по острой необходимости. Кремль и вокруг него, до стен Белого города, вполне проходим. Да почти во всех городах империи так: где губернатор или городской голова, там в штиблетах пройти можно, а через два квартала сапоги вязнут до середины голенища. Но солнце пригревало, земля стала подсыхать, уже и дороги для подвод проезжими стали. Через две-три недели трава полезла.

В полку полевые занятия возобновились. В полдень на одноколке подполковник приехал, да не один, с дочерью. Одноколка – эдакий экипаж на двух человек об одной оси. Алексеев сам экипажем управлял, для извозчика места нет. Легок такой экипаж, маневрен, лошадка тащит его без устали. Дочке лет четырнадцать-пятнадцать. Видимо, напросилась у отца полк посмотреть. Егеря рады стараться: грудь вперед, приемы с ружьями лихо исполняют, любо-дорого посмотреть. Подполковник сошел, дочка медленно дальше поехала. На полигоне постоянно отирались две собачонки, повара зачастую их подкармливали – то косточек бросят, то остатки щей из котла. Что им в голову пришло? А только кинулись к лошади, стали за ноги кусать. Лошадь и понесла. Девчонка в испуге в ручку вцепилась, чтобы не вывалиться из экипажа, собаки лают остервенело, лошадь всхрапывает. Егеря замерли. От места остановки экипажа до Алексея шагов двести, и лошадь в его сторону несется. Кинулся он наперерез. И лошадь остановить надо, и под копыта не попасть, иначе калекой быть. У лошади триста пятьдесят – четыреста килограмм веса плюс скорость, копыта железом кованы. Мало не покажется. Ухитрился подбежать к левому боку, левой рукой за оглоблю ухватился, подпрыгнул, вскочив на круп лошади. Уздцы натянул с такой силой, что лошадь голову вверх задрала.

– Тпру, милая!

И по шее оглаживает. Кобыла молодая, резвая, но пугливая. Ход сбавлять стала да и остановилась. Алексей с лошади спрыгнул, собачонку гавкучую пнул, что она завизжала, поджала хвост и убежала.

– Барышня, вы как? – обратился к дочке подполковника Алексей.

А та бледна, в глазах страх. К коляске уже подполковник бежит, за ним несколько офицеров. Прапорщик Северянов пистолет из кобуры вытащил, в собаку стрельнул, да мимо. Пуля выбила фонтанчик земли рядом, собака от звука выстрела бросилась убегать. Алексеев к дочке кинулся:

– Цела? Все хорошо? Немедля распоряжусь псов пострелять!

Заскочил подполковник в коляску, обнял дочь. Та от шока отходить стала, заплакала, ее всю трясло. Северянов повернулся к офицерам:

– Господа, все обошлось прекрасным образом, расходитесь.

Собственно, и Алексею торчать здесь не след. Лошадь уже смирно стоит, но ногами нервно перебирает. Тоже испугалась. Лошади вообще пугливы по природе. Слышат хорошо, поэтому от громкого звука занервничать могут. И обоняние отличное, как у собаки. Ежели дом в нескольких верстах – лошадь учует, дорогу найдет. И если по лесу идет, то близкое присутствие волков почувствует, всхрапывать начнет, коситься на лесную чащу. Тут уж путникам не зевать: оружие готовить, факелы зажигать. Любой зверь огня боится пуще всего.

Алексей к себе во взвод пошел, продолжать занятия. Углов покосился, но ничего не сказал. Все видели, что он бросился лошадь остановить, а не от дела отлынивать.

Ближе к вечеру, уже после ужина, вестовой вызвал его в штаб к Алексееву. Вошел Алексей, доложился по форме.

– Садись. Благодарность хочу тебе высказать за дочь. Народа вокруг полно было, а бросился ты один.

– Наверное, ближе других был.

– А то я не видел! Кто-то не сообразил сразу, бывает. А некоторые и струсили. Случись травма и инвалидность, пансиона не будет, ибо не на войне или учениях травма получена. Понимаю: своя рубашка ближе к телу. Но и твое геройство отметить хочу. В воскресенье приглашаю на обед в три часа пополудни. От караулов освобожу.

– Благодарю.

Подполковник протянул листок бумаги с адресом.

– Лизавета лично хочет яблочный пирог испечь.

– Обязательно буду, господин подполковник!

– Не на службе можете называть меня Павел Яковлевич.

О! Такое редко бывает. Между Алексеем и подполковником дистанция огромного размера. Рядовой егерь, не дворянин, без ратных подвигов и наград – и командир полка. У него и боевой опыт, и награды, по словам офицеров. Это честь. Алексей поклонился и вышел. Спина не переломится, а командиру уважение.

Через два дня воскресенье. С утра в церковь на молитву, потом завтрак – каша гречневая с маслом и стаканом молока. Основная еда – в обед. А на него не попадает Алексей. Приглашен к трем, а обед в два часа. Так до адреса еще добраться надо. У егерей из местных узнал, где Басманная да как туда сподручнее добраться. Наручные часы у него были, но он или носил их в кармане, или оставлял в мешке с имуществом. У офицеров часы были, уже не диковинка. Но карманные – большие, с крышечкой, прикрывающей стекло, с боем. И не отечественного производства, а швейцарские или германские. Надень Алексей свои часы на руку, будут вопросы: что за диковина? Не хотелось ему привлекать к себе внимание. Сегодня часы лежали в кармане. Пока добрался, сорок минут ушло, хотя шел быстро. Вот и нужный дом – в два этажа, каменный, за высоким забором. Подполковник – звание высокое и жалование соответствующее. Немного подождал. Когда на часах было без одной минуты три, постучал в ворота. Открыл привратник.

– Приглашен к Павлу Яковлевичу.

Привратник поклонился:

– Проходите.

В просторных сенях встретила прислуга, проводила в гостиную. А там стол накрыт, и сам хозяин в углу в кресле сидит. Встал, гостя поприветствовал, прислуге наказал пригласить домочадцев. Вскоре со второго этажа спустились супруга, дочь и малолетний, лет пяти, сын. Поздоровались степенно. Было занятно, что приняли с уважением.

Уселись за стол. Для гостя – место по правую руку от хозяина, по левую – супруга. Левая считается ближе к сердцу, законное место второй половины. Подполковник сам плеснул в лафитники водки, супруге – вина.

– Спасибо, что дочь спас.

Коротко и четко. Чокнулись, выпили, принялись за закуски. Алексей сомневался, что у Павла Яковлевича каждый день такая трапеза. Тройная уха, да еще на блюде копченая белорыбица. Небольшой поросенок, изжаренный в печи целиком. Да соленые огурцы, капустка, немного дальше – нарезанный ломтями хлеб. После ухи еще по лафитнику выпили, теперь уже за здравие и долгие лета Елизаветы. Затем Павел Яковлевич нарезал поросенка, лучший кусок положил в тарелку Алексею. А к поросенку – и хрен, и горчица, да ядреные, слезу вышибают. Вкусно! Даже в московской квартире с Натальей такого поросенка не пробовали. Печь русская нужна да опыт. Ну и молочный поросенок. После третьей рюмки разговорились. Павел Яковлевич стал про военные походы рассказывать, да, видимо, не в первый раз. Супруга с сыном извинились и ушли. Еще после одного лафитника Алексей стал смешные случаи рассказывать. Понято – сообразно случаю, без скабрезностей и без деталей двадцать первого века. Мало того что не поймут, так еще вопросы задавать будут. И хозяин, и его дочь смеялись от души. Немного передохнув, принялись пить чай. Слуги внесли большой самовар, следом несколько блюд – с пирожками с разнообразной начинкой и яблочным пирогом. О! Вкуснятина! Давно так сытно и вкусно Алексей не ел. Но гость хорош, когда быстро уходит. Поблагодарил Алексей хозяина и откланялся.

А через пару дней приказ по полку: присвоить Терехину чин капрала и назначить в первую роту командиром первого отделения. Конечно, завистники пошептались: дескать, командир полка за спасение дочери отплатил – да и замолчали.

Первая рота – самая почетная, а в шестой фактически новобранцы, без боевого опыта. Новые погоны Алексей нацепил. Капрал – самый первый чин, вроде сержанта в современной армии. Ему не привыкать подниматься по военной карьерной лестнице, при каждом переносе в другое время начинал с низов. За Алексеем в полку ревностно следили. Недоброжелатели и завистники всегда найдутся. Как же, они не один год солдатскую лямку тянут, а этот отслужил полгода, а уже капрал. Алексей лишь усмехался. Кто не давал завистникам проявить себя в ратном деле или кинуться к лошади? Лень да нежелание рисковать своим здоровьем и жизнью ради другого человека. Алексей таких в душе презирал, считал: без труда не вытащишь и рыбку из пруда.

После завтрака вел отделение на плац. Немного отрабатывали строевой шаг: поскольку первая рота зачастую участвовала в разных парадах, не хотелось, чтобы отделение выглядело плохо. А после обеда – упражнения с оружием, стрельба, штыковой бой, скрытное передвижение на местности. Все навыки пригодятся в реальном бою.

Между тем каждый год Бонапарт усиливал позиции. Начав с 1805 года, когда он встал во главе Итальянского королевства, захватил почти все государства Европы. Российская империя образовала против Наполеона союзы. Чаще всего в них участвовали Англия, Швеция и Австрия. И всегда терпели поражение. Как в декабре 1805 года под Аустерлицем или в июне 1806 года в союзе с Пруссией. Армия Наполеона усиливалась за счет покоренных стран, в первую очередь германских. В марте 1810 года Наполеон женился на Марии-Луизе, дочери австрийского императора Франца, выключив Австрию из числа противников. Армия Наполеона становилась многоязычной – французы, итальянцы, немцы и множество из наций немногочисленных. Но во главе дивизий и корпусов стояли военачальники французские, которым Бонапарт доверял, которые имели боевой опыт, которые до сих пор одерживали победы.

В русской армии говорили о предстоящей войне с Наполеоном как о событии нежелательном, но неизбежном. По возможности готовились. Во-первых, разбили угрозу с юга. Под Рущуком русские войска под командованием М. И. Кутузова разгромили турецкую армию, и 23 ноября турецкий командующий Ахмет-паша подписал акт о капитуляции. На два фронта воевать было бы тяжело. Во-вторых, пушечные заводы увеличили производство пушек и боеприпасов – ядер, бомб, пороха. К войне готовили пушки в 3, 6 и 12 фунтов и четверть- и полупудовые «единороги».

Александровский завод передал артиллерийскому ведомству 5701 пушку, в основном крепостные и для флота, различались они разными станками. Брянский литейный выпускал пушки для конной артиллерии, от 120 до 180 в год. На Урале Каменский завод дал 1415 пушек. Екатеринбургский только в 1811 году выпустил 30 тысяч пудов пушек и бомб. Кронштадтский литейный давал в год 60–61 тыс. пудов бомб и ядер. А всего к началу войны в армии и на флоте было 296 тысяч пушек, 40 млн штук бомб и ядер. Пушки – это единственное средство, способное уничтожить конницу и пехоту врага. И у России оружия и боеприпасов к началу войны с Наполеоном оказалось в достаточном количестве, войска в них недостатка не испытывали.

Через три месяца во втором взводе егерь со службы сбежал. Как был в карауле – при форме и ружье, – так и ушел. Казалось бы, не война, когда опасность для жизни, не тяжелый и долгий переход в другую местность, и капрал в отделении волне нормальный, не деспот. В полку сразу разные разговоры пошли.

Все же через неделю нашли, привезли на телеге в полк. Дезертирство, да при оружии – тяжелое воинское преступление. Хуже может быть только измена, переход на сторону врага.

В Древнем Египте за дезертирство отрезали нос. В Спарте отнимали все имущество и изгоняли из страны. В Риме ставили раскаленным железным тавром клеймо на лицо, и все видели: перед ними трус. Так это в мирное время. В случае войны во всех армиях мира наказание суровое – смертная казнь через расстрел либо повешение.

Сбежавшего судил трибунал, приговор: прогнать через строй с битьем шпицрутенами и последующая тюрьма. Жестоко, но для других – наука и предостережение. Забегая вперед, можно сказать, что, когда русская армия уже гнала остатки армии Наполеона по заграничным землям, из армии сбежали сорок тысяч человек. Немцы и австрийцы документально подтвердили пять тысяч. Среди причин – лучшие воинские части оставили в центральных губерниях России, а в тех, что ушли в заграничный поход, было много проштрафившихся, а также польских бунтарей, забритых рекрутами. Если за боевой подготовкой следили командиры всех уровней, то за моральным состоянием – полковые священники. Дьякон в полку имел жалование на уровне капитана. Военные священники подчинялись обер-священнику армии. С 1807 по 1826 год таковым был И. С. Державин.

Дезертирство имело последствиями кадровые перестановки. Капрала отделения, где служил дезертир, и фурьера понизили в звании и должности. Алексей неожиданно для себя получил звание фурьера (на ступень выше капрала) и соответствующую должность – заместитель командира взвода. Подумал еще: не обошлось без покровительства командира полка. Завистники опять нашлись, поговорили, но потом забылось за другими обстоятельствами. Вроде невелики должность и звание – по современным меркам старший сержант, – а все же не рядовой, есть привилегии.

Алексей, имея богатый опыт службы в армиях разных стран, в роль вошел быстро. С офицерами вел себя уважительно, с егерями – без начальственных замашек. Вот что не нравилось в офицерах, что по моде тех лет изучали французский. Конечно, к будущей войне с французами это даже неплохо, можно пленного допросить. Но перебарщивали. Иной раз на службе друг с другом говорили на французском. Преклонение перед Европой? Россию пренебрежительно называли лапотной. А в итоге кто победу одержал? И в офицерских собраниях на танцах не русскую отплясывали. Алексея это немного коробило. А когда он впервые увидел французских солдат и офицеров, и вовсе удивился. И покрой, и цвет формы очень похожи, разница в мелочах и головных уборах. Даже в легких сумерках либо на дистанции попутать вполне можно, а это чревато неприятными неожиданностями. И ружья похожи, и пушки, и тактика. Но после войны, как он мог убедиться позже, пиетета перед Францией сильно поубавилось. Язык изучать почти перестали, как и пить французское вино, читать французских писателей. К захватчикам, пусть и не состоявшимся, на Руси всегда относились одинаково плохо. Другое дело – дворяне «голубых кровей». Императорские дворы роднились, но Россия с вступлением Романовых на престол тяготела к немцам. Женились на немках, язык зачастую учили немецкий. И вот какую странность заметил Алексей. Среди просвещенных людей начинают учить французский – через несколько лет или десятилетий воюем с Францией. Учим немецкий – вот вам Первая, за ней Вторая мировая войны, где противниками выступают немцы.

По осени начались военные учения. Время года специально выбрано, когда с полей убран урожай. Обычно задействовали с каждой стороны по нескольку полков – пехотный, кавалерийский, артиллерийский. Обязательно присутствовали штабисты, зачастую дипломаты, военные атташе. Среди них почти все разведчики. Пытались воспроизвести подсмотренные в иноземных армиях уловки. Да только особой разницы не было. Кони одинаковы, как и пушки, приемы схожи. С появлением механизмов и техники на вооружении армий изменилась и тактика.

Англичане в Первую мировую войну применили танки, а немцы – химическое оружие. И все вместе – пулеметы. Два-три пулемета против атакующего батальона способны сорвать атаку. И тактика сразу изменилась, война стала позиционной.

Но это знал только он. Однако офицеры на учениях выдвигали прожекты – тянуть к противнику подземные галереи и закладывать бомбы либо еще чуднее.

На учениях егеря тоже были задействованы. Посредники сразу «вывели» из игры несколько офицеров.

– Вы, вы и вы, прапорщик, – «убиты». Отойдите в сторону. Смотреть можно, но не пытайтесь давать советы.

Так неожиданно Алексей стал командиром взвода. Его штатный командир, прапорщик Шевелев, оказался в числе «убитых». Алексею не привыкать, но только надумал он действовать решительно, вопреки военным установкам того времени. Его задачей было захватить штаб неприятеля. Для начала выслал лазутчиков, как называли тогда разведчиков. Расположение штаба обнаружили, причем с серьезной охраной. А неподалеку – батарея трехфунтовых пушек. Калибр небольшой, пушки легкие. Калибр определялся по весу ядра. В фунте 409 грамм, в трех фунтах – одна тысяча двести двадцать семь граммов. В шестифунтовых орудиях ядра в два раза тяжелее и калибр больше, как и заряд пороха, и вес самой пушки. Если в современных мерках, то калибр трехфунтовой пушки – 61 мм, шестифунтовой – 95 мм, двенадцатифунтовой – 110 мм. И у нее вес ядра 5,88 кг. В конце девятнадцатого века артиллерия всех стран, кроме Британии, перешла на калибр в миллиметрах.

Алексей, определившись на местности, сразу принял решение: разгромить вражескую батарею, а потом с ее помощью уже захватить штаб. Егеря подкрались к батарее. Артиллеристы заряжали пушки холостыми зарядами, чтобы палить по команде, но ненароком кого-либо не убить и не покалечить. Егеря бросились разом, пушкарей повалили, связали. Кто попытался сопротивляться, слегка помутузили. Штаб недалеко, с полверсты. Каждое отделение катило по пушке – это хорошо, что пушка трехфунтовая, относительно легкая, однако приспособлена для конной тяги, с передком. Обливаясь потом, торопясь, установили пушки в сотне аршин от штаба да и пальнули разом. В настоящих боевых действиях трех ядер хватило бы развалить половину избы, а то и всю, если бы бомбами стреляли. Бомба, в отличие от ядра, набита порохом и взрывается. По деревянным преградам самое эффективное средство.

Сразу после залпа егеря бросились к штабной избе. Посредник только головой качал. Но его миссия – наблюдать, оценивать действия, фиксировать ошибки.

Егеря со штабными не церемонились, действовали лихо, даже нагло. Связали всех, кто был в штабе: офицеров, писарей, посыльных и даже командира полка. Подполковник отчаянно ругался, обещал всех отправить на гауптвахту. Обидно! Учения только начались, а штаб уже в плену.

Большего успеха в учениях не добился никто. Действия Алексея и его взвода были отмечены. Генерал, прибывший из самой столицы, остался доволен. Обнял Алексея, вытащил из кармана мундира часы, вручил.

– Молодец! Находчив и смел! Так же действовать в настоящем бою.

– Служу царю и Отечеству! – гаркнул Алексей.

Дальнейший разбор проходил уже без него. Да и кто он такой? Всего лишь фурьер! Но уже к вечеру о призе знал весь полк. Солдаты подходили, просили показать награду. Кто-то восхищался, были и завистники.

– Повезло! Я бы тоже так смог!

– А чего же не сделал? Захватил бы штаб, на худой конец, провиантский склад. Глядишь, и тебе приз достался бы.

Егерь отошел, недоволен. Инициативу надо проявлять, Бог помогает активным. Часы, тем более хорошие, с боем, швейцарские, стоят дорого – тридцать-пятьдесят рублей. Фактически годовое жалование Алексея, как не больше. Они помогли весной следующего года, когда Алексей получил подпрапорщика (переводя на современные звания – старшина роты). Следующая ступень – фельдфебель, а за ним уже офицерские – прапорщик, подпоручик, штабс-капитан.

Повышение Алексея в звании и должности приняли в полку уже как должное. За два года службы в полку Алексей проявил себя с лучшей стороны. Были служивые в ротах, которые уже и по пять, и по семь лет служили, так и оставаясь рядовыми. Потому как просто тянули лямку, фактически исполняя обязанности нелюбимой службы так, чтобы только не наказали за леность.

Такие обычно завидовали, считали, что их обходят в званиях и должностях незаслуженно. А что ты сделал, чтобы тебя заметили?

Алексей стал захаживать в соседний полк, к артиллеристам. Знания за плечами не носить, а выручить могут. Смотрел, как обращаются с пушкой. Каждая мелочь имела значение. После выстрела, прежде чем зарядить, надо ствол протереть банником с уксусом, чтобы погасить весьма вероятные тлеющие частицы пороха или шелкового мешочка, в котором порох развешивался. Мешочки из шелка обычно сгорали, при этом сильно облегчали заряжание. Проще сунуть в ствол мешочек, протолкнуть его к казеннику прибойником, чем отмерять шуфлой – эдаким мерным совочком. На порох забивался пыж, затем ядро или бомба и снова пыж. Через запальное отверстие в казенной части шилом прокалывался пороховой мешочек, подсыпался порох для затравки. От того, зерненого, отличался мелким, как порошок, помолом. Когда требовался выстрел, к затравочному пороху подносился запальник – раскаленный железный прут. Порох воспламенялся, через секунду следовал выстрел. Незамысловато. Но стоит сделать, казалось бы, незначительную ошибку, и последствия могли быть для расчета пушки трагические: от смерти заряжающего до разрыва ствола при его неверной навеске и гибели всего расчета. В артиллеристы брали солдат грамотных, хотя бы с парой классов церковно-приходской школы, аккуратных, сообразительных. Артиллеристы были самой грамотной частью армии и флота.

С офицерами познакомился, даже уговорил пару раз разрешить ему зарядить пушку и пальнуть. Заряжал по подсказкам и под бдительным надзором командира пушки, как правило, капрала. Раньше-то, в прежние переносы, все больше саблей помахивал.

Все же Наполеон решился на войну с Российской империей. Самолюбив и честолюбив был император, а Россия, с его точки зрения, унижала его не раз. То император Александр отказал в браке с сестрой, то Россия не присоединилась к блокаде Британии. А с другой стороны, почти вся Европа под Наполеоном спину согнула, один Александр стоит горделиво. Земли у России обширные и богатые: лесом, пенькой, пушниной, урожаями пшеницы и ржи, обильны людьми, вероятными рабами. Тем более у Бонапарта армия огромная, 685 тысяч солдат при 1390 пушках. И вассалы участвуют – Италия, Неаполитанское королевство, Испанское королевство, Рейнский союз, Варшавское герцогство, Швейцария. А еще и союзники – Австрия, Пруссия.

Перед началом войны Бонапарт воззвал к своему войску: «Россия несет гибельное влияние на дела Европы. Судьба ее должна свершиться! Или мы более не солдаты Аустерлица?»

Наполеон через своего посла в Санкт-Петербурге маркиза де Лористона официально объявил войну России, произошло это 10 июня 1812 года. А 12 июня его войска перешли Неман, реку пограничную.

В два предвоенных года Россия испытывала финансовые трудности. Но, предвидя возможную войну с сильным противником, отдавала на вооружение и снабжение армии больше половины государственного бюджета.

А еще российским дипломатам удалось в апреле 1812 года, в преддверии войны, подписать союзный договор со Швецией, несмотря на то, что королем Швеции с 1810 года стал французский маршал Жан-Батист Бернадот. Наши дипломаты искусно сыграли на разногласии Бернадота с Наполеоном. И с Британией восстановили отношения уже в июле 1812 года, с началом войны.

Невольным союзником России оказалась Испания. Ее народ развязал активное партизанское движение, в подавлении которого было задействовано немногим менее двухсот тысяч солдат.

Против шестисот тысяч войска Наполеона в первые дни войны Россия могла выставить не более 250 тысяч. Поэтому первые четверо суток Наполеон шел, не встречая никакого сопротивления. Единожды вдалеке мелькнул казачий дозор. Русская армия быстро мобилизоваться не могла – большие расстояния, плохие дороги. Наполеон без боя занял Вильно (ныне Вильнюс). Бонапарт успехом вдохновился: убоялись русские непобедимой армии, отступают.

В полосе наступления французов – по фронту в 300 км – стояли две русские армии. Первая – под командованием военного министра М. Б. Барклая-де-Толли, 128 тыс. солдат, и вторая – под командованием П. И. Багратиона, 52 тыс. солдат и 758 пушек на обе армии. На Волыни стояла 3-я армия Тормасова, прикрывавшего от возможного наступления из Австрии. Первая армия заслоняла столицу, Санкт-Петербург, вторая – Москву. Между армиями – солидный промежуток в сотни километров.

Император Александр со своей главквартирой при первой армии расположился между Лидой и Расейняем. Наполеон привык действовать на европейском театре, где расстояния невелики. Выбирая удобный момент и диспозицию, давал одно-два крупных сражения, решающие исход кампании. А тут получилось – на огромном фронте в 600 км стоят русские полки.

Кавалерия Наполеона провела разведку, нащупала разрыв между первой и второй армией в 200 км. Туда Бонапарт распорядился вводить войска. Получался клин, который не даст русским объединить силы. От предвкушения вероятной и близкой победы Наполеон уже потирал руки. Если еще дать бой, то впереди Москва, древняя столица. Оттуда он будет диктовать ненавистному русскому императору свои условия для перемирия. Он не варвар и не хочет уничтожить Россию. Но одержать победу, взять богатые трофеи – очень важно, потому что все силы потом можно направить на Британию, давнего врага Франции.

Получив 10 июня ноту от французского посла об объявлении войны, император срочно собрал Генштаб. Благо от Зимнего дворца до Генштаба – только площадь перейти. Постановили: выдвинуть из тыловых районов воинские части, а пока первой и второй армиям сдерживать врага, в большие сражения не втягиваться, изматывать, под его давлением отходить. Коммуникации французов будут растягиваться, подвоз боеприпасов, прибытие подкрепления запаздывать. Возникнут трудности с провизией, ночлегом, лечением раненых.

Быстрой связи не существовало. Пока гонцы на перекладных лошадях мчались в штабы армий и корпусов, Наполеон уже далеко продвинулся вглубь России.

По тому, как забегали штабные да был объявлен сбор начальствующего состава, Алексей понял: война началась. Из истории были скудные воспоминания: Бородинская битва, сдача Москвы и ее пожары, позорное отступление французов, а потом заграничный поход русских войск. В основном вспоминалось то, что еще в школе проходили. Мозг не в состоянии запомнить все имена, даты, детали.

Вскоре объявили тревогу и построение. Когда полк замер в единой шеренге, командир объявил о нападении Франции. О том, что Наполеон уже подмял многие европейские страны, наслышаны были все офицеры и часть солдат из тех, кто пограмотнее. Подполковник был краток, призвал к исполнению воинского долга, верности царю и отечеству.

До вечера должны были собрать все имущество, уложить на подводы и завтра утром выступить. О, какая началась суета! Солдаты сновали как муравьи: перетаскивали боеприпасы, шинели, провизию. Это еще хорошо, что не было тяжелого вооружения. Для пушек потребовались бы упряжки лошадей в шесть-восемь голов, да и скорость их передвижения невелика.

Все же егеря – легкая пехота. Однако утром колонна выглядела внушительно: лошади, повозки, люди вытянулись едва не на версту. Из города на запад, на смоленскую дорогу, выбирались не только егеря, но и другие полки. Пыль, ржание лошадей, топот множества ног – шум сильный. Алексей обернулся, посмотрел. Почему-то вспомнился ролик группы Status Quo «In the army now». Там новобранцы бегут до изнеможения, преодолевая препятствия. Но им даже легче, нет тяжелых ружей, ранцев за спиной.

Периодически устраивали привалы. В первую очередь накормить-напоить лошадей. Солдаты ели сухой паек – хрустели ржаными сухарями, грызли вяленую рыбу, ели соленое сало. Лето – продукты портятся быстро. В походе горячую пищу принимали утром и вечером, на биваках. В обед – всухомятку, вода из фляжек. Кое-кто из новобранцев натер ноги. Если неправильно намотал на ногу портянку, в казарме можно перемотать. А в походе выйти из колонны не могли, даже если оправиться невтерпеж. Все по команде, на привалах. Солдаты завидовали ездовым. Те на облучке подводы или фуры. Фурами называли крытые подводы. В них перевозили провизию, порох, перевязочные материалы – все то, что могло испортиться под дождем или палящим солнцем.

Трудно всегда в первый день. В марш надо втянуться, Алексей по себе знал. За день прошли верст тридцать. Устали и с наслаждением легли на траву на берегу речки, когда объявили отдых. Но воинский бивак – не пионерский лагерь. Выставили караулы. Повара стали разводить костры, устанавливать котлы. Алексей выбил пропылившуюся одежду. Утром, как правило, случается роса. Сядет на пыльный мундир, и он станет грязным, только стирать. Проще выбить о дерево. В походе все равны. Старшие офицеры ехали верхом, только командир полка на таратайке – одноколке на два места, но без складной крыши, как на кабриолете. Ротные и взводные шли пешком, каждый во главе своей колонны. Единственное облегчение – без ранцев, их имущество было на повозках. Постепенно втянулись. Если первый и второй день шли молча, чтобы не сбивать дыхание, то уже с третьего дня шутками перебрасывались, некоторые напевали.

Через три недели пришли в Смоленск и остановились лагерем. У всех одно желание – помыться. Привык русский человек по субботам в баню ходить. А тут три недели без помывки и в пылище. Командир объявил привал на несколько дней. Выставили караулы, солдаты бросились к реке – постирать исподнее, с себя смыть пот и пыль.

На следующий день с утра командир полка через вестового вызвал к себе Алексея.

– Бери несколько егерей по своему усмотрению и проведи разведку на запад верст на десять. Не видно ли неприятеля? К вечеру чтобы доложил.

– Так точно!

Командиры полков и дивизий в полном неведении: где неприятель? Какие силы имеет и где? А уж пленного бы взять да допросить о планах – вообще удачей бы было.

Алексей мечтал после марша передохнуть, но на воинской службе выбирать не приходится. Алексей выбрал четырех наиболее толковых егерей, с ними зашагал по дороге на запад. Все дороги в России грунтовые и указателей нет, не Запад. Поэтому здраво рассудил: не пойдут французы по полям, тем более лесом. Наибольшие шансы их встретить – на дороге.

Судя по деревням близ дорог, французов здесь еще не было. Трудились крестьяне, избы не разорены, живность во дворах хрюкает, мычит и кудахчет. Неприятель, пройдя здесь, все бы сожрал, как саранча. На большое многотысячное войско с собой припасов не взять. Наверняка фуражиры наполеоновского войска шастают по деревням вдоль дорог, где идет армия. А по мере продвижения будут удаляться все дальше. Для России это направление многострадальное: и ляхи с Лжедмитрием здесь шли, ныне Наполеон, а позже и гитлеровцы. Правда, все потом здесь же уходили в сильно потрепанном виде.

Алексей с селянами разговаривал. Как деревня или село называется? Да не видели ли здесь французов? Советовал забрать детей, наиболее ценные вещи да живность и уходить. Детей и рухлядь на подводу, к ней же корову за рога привязать – все детишкам молочко будет. Селяне слушали, разинув рты. Некоторые до сей поры не знали, что Наполеон войну начал. Да и кто бы их известил? Читать не умеют, да и газеты сюда не доходят. И радио еще нет.

По прикидкам, уже десяток верст прошли. Плохо, что карты нет, узнать свое местоположение. Уже в обратный путь поворачивать пора. Пока дойдут, вечер будет. Алексей хотел напоследок пройти по лесной дороге до конца. Со слов селян, недалеко, за лесом, – поле. Взглянуть – и назад, чтобы совесть чиста была.

Вышли на опушку, по дороге через поле несколько конных скачут, причем в их сторону. Форма на них синего цвета, как у наших пехотинцев. Но что-то не понравилось Алексею. Приказал подсыпать затравочного пороха на полки, занять позиции за деревьями, изготовиться к стрельбе. Стрелять по команде и первого всадника не трогать. Была мысль – взять пленного. Только не ошибиться бы! Вдруг свои? А всадники все ближе. На казаков не похожи – те в мохнатых шапках, на форме газыри. Газыри – такие узкие карманчики по обеим сторонам черкески, где хранили порох и пули, как раз на одно снаряжение ружья. И не из наших кавалерийских частей – цвет униформы отличается, головной убор. Алексей предположил: польские уланы.

Скомандовал:

– Целься! Слева направо – каждый свою цель!

Такую команду в его взводе отрабатывали давно. Первый слева егерь целится в первого слева неприятеля, второй егерь – во второго и так далее. Иначе может получиться, что в одного врага попадут три пули, что избыточно, а в другого – ни одной. Перезарядиться можно не успеть, и этот уцелевший всадник через секунды будет здесь и начнет рубить саблей. Вот уже до всадников сто шагов.

– Пли!

Залп штуцеров, на опушке дым. Когда рассеялся, вверх поднялся, стали видны результаты. Убиты все, кроме одного. Его ногу придавило убитой лошадью. Именно ей в голову целился Алексей. Двое недвижных лежат на земле, еще одного волочит по земле лошадь. Он убит, свалился с седла, но нога зацепилась за стремя.

Теперь надо действовать быстро. Если французы недалеко и слышали выстрелы, примчатся узнать причину.

Двоих егерей Алексей отправил ловить лошадей и забрать у убитых оружие. Тяжелое вооружение, вроде пушек, если удастся захватить, сдается в цейхгауз. А ружья, пистолеты, сабли – трофеи того, кто взял. Их можно продать или оставить себе: если состояние трофейного ружья хорошее, купит казна. В общем, трофеи – это деньги для того, кто захватил, и в них заинтересованы. С лошадьми так: если бы полк был кавалерийский, можно оставить, а можно продать казне после осмотра ветеринаром. Вдруг хромая или старая? Верховая лошадь стоила дорого. В егерском полку лошадь себе оставить нельзя, полк пехотный. Потому как для лошади конюшня нужна, сено или овес, сбруя. А казна купит и передаст в кавалерийские полки на замену раненых или убитых скакунов. Лошади, как и люди, тоже несли потери в боях. А также потребны были для вновь формируемых полков.

Еще с одним егерем подбежали к убитой лошади, помогли выбраться из-под нее улану. Сразу отобрали пистолет и саблю, а руки связали сзади. Двое егерей уселись на лошадей, за седлами – трофеи, сабли скручены, как хворост в вязанку. Кобуры с пистолетами – у второго. На третьей лошади – улан. И не потому на лошадь его посадили, что жалко. Видимо, при падении лошадью ногу повредил, хромал и морщился. Идти пешком – обузой будет.

К своим шли быстро. Алексей впереди, за ним конные, замыкающим еще один егерь. То ли путь уже знаком, то ли лошади помогли, а к своим добрались быстрее, чем до встречи с уланами. Пленного сразу в штаб сдали. Похвастались, что лошадей трофеями привели и троих из неприятельских кавалеристов убили. Получилось – первыми открыли счет убитым, пленным и трофеям. Писарь записал исправно. Да и как соврать, если лошади – вот они, как и сабли, и пистолеты. Лошадей осмотрели, признали справными, к службе годными. И оружие приняли. Алексей получил в полковой кассе деньги, разделил на всех поровну. Вылазка получилась полезной и приятной для кошелька. А еще – егеря сразу уверились, что Алексей везучий.

– Господь благоволит, – перешептывались они.

В везение или сглаз, порчу – верили. Потому добровольцев в последующие вылазки находилось больше требуемого.

Между тем первая Западная армия Барклая-де-Толли отступала от Дриссы на Полоцк и Витебск, а вторая из Слонима отходила на Несвиж, Бобруйск и Мстиславль. Наполеон задержался в Вильно на 18 дней. Он полагал, что русские собирают силы, чтобы дать решающее сражение. И вот тогда, используя преимущество в силах, он их разобьет.

Император Александр должен в таком случае подписать мирный договор на условиях Наполеона. Бонапарт уже размышлял, сколько золота истребовать и какие товары. А его разведчики докладывали, что русские ожесточенно сражаются арьергардами и отходят.

По манифесту царя с 6 июля стал проводиться набор в народное ополчение. Для его комплектования, снабжения, финансирования образовали особый комитет. Дворянство и купечество, помещики на собственные средства вооружали и одевали воинство из крепостных мужиков, добровольцев из разночинцев. Церковь собрала и передала на нужды армии два с половиной миллиона рублей, сумму огромную по тем временам.

Наполеон вышел из Вильно 4 июля, а уже 8 июля маршал Даву занял Мценск.

Багратион со своей армией обошел Минск с юга и двинулся на Бобруйск, которого достиг 27 июля.

А на занятых французами землях уже стихийно начали образовываться отряды самообороны. В стороны от наступающей армии разъезжались фуражиры. Большая французская армия требовала ежедневно много провизии, причем не только для людей, но и корма для лошадей. Кормить одной травой нельзя, обязательно нужен овес, и много. Иначе брюхо у лошади будет пучить и падает выносливость. В день каждой лошади нужно ведро овса и трава. Учитывая, что лошадей десятки тысяч – кавалерия, артиллерия на конной тяге, обозы, – то и овса столько набрать проблематично. А отнимут у селянина, чем свою живность ему кормить и семью? Кто смог из крестьян, попрятал запасы в лесах или схронах за околицей. Так ведь все не упрячешь. Куда денешь кур, гусей, поросенка? Их кормить надо. Выпускать в лес? Разбегутся или дикие звери сожрут. А для фуражиров – самая пожива. И хочешь не хочешь, а взялись селяне за вилы, за косы, за цепы. Стали бить, убивать непрошеных визитеров. Маршалы сразу фуражирам дали охрану. Ранее в Европе не было такого: у крестьян отбирали съестное, но защищаться они не решались. А Россия – страна варварская. Где это видано, чтобы вилами в грудь или цепом по голове?

На охрану фуражиров большое число солдат пришлось отвлечь, которые в сражениях нужны. На занятых землях приходится оставлять в городах гарнизоны, а еще патрулировать дороги, иначе всех гонцов и посыльных перебьют. И получалось: крупных сражений еще не было, а армия Наполеона таяла. Пространства в России огромные, и, если до Урала идти, армии не останется. Первоочередная задача французов – взять Москву, а перед тем навязать бой, разгромить русскую армию. Тогда полная свобода действий. Бонапарт злился. Уходило время, а русские ускользали. Огромную армию поить-кормить надо, платить жалование, а трофеев нет. Наполеон и его маршалы надеялись разжиться трофеями в Москве. Кто там бывал, говорили, что купола церквей позолочены, а во дворцах кремлевских богатства невиданные. Наполеону нужна слава победителя, власть над миром, его маршалам – слава великих полководцев и трофеи, да побольше, а простому солдату – добыча, которую можно в ранец уложить и с собой унести.

Отступавшие русские первая и вторая армии соединились 3 августа под Смоленском. Наполеон в Витебске сделал остановку: все же пройдено по чужой территории почти четыреста верст, солдатам нужна передышка. И лишь десять дней спустя, 13 августа, он выступил на Смоленск. Армия его отдохнула, зато конные лазутчики совершали рейды вглубь территории, проводили разведку – где и какие силы русских расположены. Однако русские тоже вели разведку.

Выбор командира полка вновь пал на Алексея. Впрочем, подполковник отправлял сразу три группы лазутчиков в разных направлениях. Единой линии фронта ни у русских войск, ни у французов не было. Потому как не было позиционной войны, когда противники копают траншеи, оборудуют редуты. Почти ежедневно позиции менялись. Особенно это касалось кавалерии (на тот момент самого мобильного рода войск). У русских кавалеристов было меньше – гусары, уланы и казаки. Они тоже проводили свою разведку, причем вылазки совершали дальние. Порой обходили противника с фланга, шастали по его тылам.

Алексей выбрал четверых добровольцев, хотя желающих было намного больше – добытые в прошлый раз трофеи вдохновляли егерей. Только на войне бывают и неудачи, без них невозможно.

Алексей не обольщался, брал самых ловких да еще метких. От прошлой вылазки он оставил себе пистолет в набедренной кобуре. Конечно, лишний вес, но как оружие последнего шанса очень хорош. Опробовал его заранее, боем остался доволен. По крайней мере, на двадцать шагов без промаха уложил три пули в деревянный чурбак.

Шли южнее Смоленска. Сначала изредка попадались русские подразделения. То ли из отставших, то ли лазутчики из пехоты. Подозрительно посматривали друг на друга – не враги ли?

Потом вышли к обезлюдевшей деревне. Боев здесь точно не было, как и фуражиров. Избы и дворы пустые. Ни людей, ни живности, ни трупов. Обычно бегут, когда противник поблизости. Алексей зашел в одну избу, благо двери нараспашку. У сундука крышка поднята, и он пуст. Нет беспорядка, который бывает, когда хозяева покидают избу в спешке, спасая свою жизнь.

Стало быть, собирались и уходили не второпях, спокойно. Алексей подошел к печи, потрогал. Печь слегка теплая, значит, еще утром топилась. Селяне – народ обстоятельный, впопыхах ничего не делают. Раз ушли крестьяне из деревни, стало быть, враг рядом. В избу вбежал егерь.

– Господин подпрапорщик! Французы, человек десять, пеши. И, похоже, пьяны.

– Всем к крайним домам и занять позиции.

– Есть!

Алексей и сам пустился бегом к околице, прижимаясь к заборам, чтобы незаметнее быть. Крайняя изба в деревне. Забежал за тын. Справный хозяин жил, потому как забор не из горбыля, для дешевизны, а из распиленных вдоль тонких бревен. Такой тын только медведю сломать по силам. Щели есть, наблюдать удобно.

К деревне и в самом деле по дороге идет отделение французов. Судя по активной жестикуляции, громкому разговору, нетвердой походке, солдаты явно навеселе. Наверняка где-то бражки нашли, потому как хлебное вино, как именовалась водка, в полосе боевых действий не продавалось. Вино селяне не делали, ибо виноградники не сажали. Да и не созрел бы виноград, смоленские земли – не Крым. Иной раз делали яблочный сидр, у кого сады были. Французы, как и итальянцы, выпить были любители, но потребляли у себя на родине красное вино.

Французов вдвое больше, чем егерей. Если сделать залп, перезарядиться не успеть. Правда, французы на дороге как на ладони, а егеря под защитой забора. Все же решился.

– Как только французы поравняются с крайней избой, по моей команде – залп. И сразу в штыки. Потом штыки примкнуть. Помните: пленный нужен.

В обычной пехоте штыки постоянно примкнуты к ружьям. У егерей штыки на привязи на поясе. И они короче обычных пехотных, как тесаки.

Французы все ближе. Вот же беспечные: входят в деревню – и без дозорного. Ну, будет вам наука, кто уцелеет!

– Целься! – вполголоса сказал Алексей.

И тут же в голос:

– Пли!

Грохнул залп. Несколько неприятельских солдат рухнули в дорожную пыль. Остальные стали срывать с плеч ружья.

– Вперед! – закричал Алексей. – Бей! Коли!

У него как у командира штыка не было. Зато очень выручил пистолет. Алексей выбежал на улицу первым. Один из французов вскинул ружье, и Алексей выстрелил. На такой короткой дистанции не промахнешься. Пуля угодила в грудь, и враг упал. А слева и справа от Алексея уже егеря. Ударили в штыки, ибо французы не успели изготовиться к отражению атаки, все же алкоголь тормозит реакцию. Троих сразу закололи, еще одного егерь Синцов оглушил прикладом штуцера. Двое уцелевших не стали искушать судьбу, бросили ружья, подняли руки. Вот повезло егерям, такое редко бывает! Двое сдались и целы, еще один сидит на дороге, раскачиваясь. А семеро убиты. Коли не были бы пьяны, возможно, расклад был бы иным.

– Убитых стащить во двор.

Это чтобы сразу в глаза не бросились, все равно ведь искать будут.

– Оружие трофейное собрать! И эти двое пусть товарища своего ведут!

Ба! Французики залопотали, да на итальянском. Не лягушатниками оказались, а союзниками, из Италии или Неаполитанского королевства. Для Алексея язык знаком. Сразу объяснил пленным, что требовалось. Поняли, подчинились. Для егерей удивление: оказывается, Алексей по-чужому толмачить способен!

Обратно в полк шли не налегке: у каждого егеря кроме своего штуцера еще по два-три ружья, да с припасом пороха и пуль в подсумках. И каждое ружье по двадцать фунтов почти. Итого – полтора пуда весу. Но ничего, дотопали. Из трех групп лазутчиков первыми вернулись, да с пленными и трофеями. В штабе решили допросить. Французский язык многие офицеры знают, пусть и не в совершенстве. А итальянский – никто. Алексей вызвался толмачить, чем удивил подполковника.

– Ужель знаешь?

– Самое необходимое, – поскромничал Алексей.

Командир полка задавал вопросы, Алексей переводил. Служа в Византии, освоил латынь и греческий. Латынь позже стала базисом для итальянского. Многие слова понятны, но не все – это как русскому общаться с белорусом или украинцем. Часа два переводил, пока командир полка все выяснил. Оказывается, итальянцы заблудились. Вместо своего тыла пошли на восток, а все потому, что нашли в захваченном селе вишневую наливку, целый бочонок. Ну и опорожнили, не пропадать же добру. Кое-что про свой полк сумели рассказать, но о дислокации других частей ничего не знали. Впрочем, солдаты всех армий о планах командования знают мало, как и младший командный состав.

А через день, после проверки трофейных ружей, снова деньги в полковой кассе получили. Егеря радовались. Оказывается, война – прибыльное дело. Алексей ухмыляется. На войне везет не всем и не всегда. Будь итальянцы трезвыми, исход мог быть другим. Но все же в кармане бренчали монеты, что не могло не радовать.

Алексей в группу для разведки отбирал одних и тех же. Во-первых, проверены в деле, на них можно положиться. Совместно пережитые опасности сплачивают. Вот и егеря стали приятелями. Обедали за одним столом, вместе проводили свободное время, хотя это редко случалось. Война – не прогулка на пикнике.

В прифронтовой зоне с обеих сторон активизировались мародеры и грабители. Полиции нет, как и градоначальников с чиновниками, по крайней мере, на оккупированных землях. В одном селе ограбили лавочника, в другое перебрались. Всегда во время природных катастроф – наводнений, ураганов, в случае военных действий – находятся лихие людишки, для которых такое время самое желанное. Кто-то в ополчение шел, чтобы с оружием в руках страну от супостата защищать. А другие бесчинствовали, надеясь набить мошну, попить, погулять, покуражиться да остаться неузнанным, ненаказанным. Многим сошло с рук, не до них было. Некоторых опознали после войны и судили. Кое-кого убили либо солдаты противостоящих армий, либо те, кто смог дать отпор. С одним таким случаем столкнулся и Алексей. Снова с группой егерей отправился лазутчиком. На этот раз зашли далеко, верст за пятнадцать от своих. А все потому, что противника не видно.

Вошли в село. Кое-кто в селе остался, видны любопытствующие. Завидев егерей, тут же прятались. Кое-где кудахтали куры, роясь в пыли. Уйти могли те, у кого лошадь и подвода да родня в пределах досягаемости, чтобы было, где пересидеть, пока лихолетье не закончится. Семьи большие, с детишками в голом поле или в лесу жить не будешь. Кто не мог село или деревню покинуть, прятались в погребах, на задних дворах – банях, сараях. Французы в первую очередь занимали избы на постой.

Село большое, храм каменный, видимо, зажиточное. Обычно село богатое, если промыслы в нем есть – солеварня, изготовление шкатулок расписных либо выпечка печатных пряников, ткачество. Русский народ на выдумку хитер да и не ленив.

Вдруг услышали женский крик – истошный, надрывный. Так кричат, когда надежды на помощь нет, когда смертный час подходит.

– За мной! – скомандовал Алексей.

Кричали от третьей избы. Ворвались во двор через распахнутую калитку. В избу дверь тоже распахнута. Алексей на ходу пистолет из кобуры достал, курок взвел. Первым делом он влетел в сени, за ними комната. На полу, рядом с входом, убитая женщина. Лужа крови, голова почти отсечена от тела, вероятно, топором – от сабли след иной. Дальше, у дверей в светелку, на полу борьба идет. Жилистый мужик лет сорока навалился на девушку, разорвал на ней сарафан. Одной рукой пытался стянуть с себя штаны. Да так увлекся, что не услышал стука сапог егерей.

– Ах ты ж скотина! Заместо французов с бабами воевать вздумал?

Недалеко от насильника на полу окровавленный топор валялся. Не удержался Алексей, выстрелил негодяю в тощий зад. Заорал тот благим матом. Алексей приказал:

– Вывести его во двор и повесить. Смерть от пули слишком для него почетна!

Егеря схватили мужика, поволокли к выходу. За насильником кровавый след от ранения тянется. Алексей подошел к девушке, протянул руку, помог подняться. Та руками пытается порванный сарафан свести, прикрыть груди.

– Она тебе кто? – показал на убитую женщину Алексей.

– Матушка.

И заплакала в голос.

– Мужики остались в селе?

– Не знаю.

– Тогда ищи плотника, пусть делает матушке домовину. А сама могилу рой. Как схоронишь, уходи из села. Либо мародеры и насильники придут, либо французы.

Чтобы не смущать, вышел во двор. Егеря уже сыскали в сарае веревку, перекинули через перекладину ворот и живо вязали скользящий узел. Насильник понял, что последний его час наступает, взмолился:

– Пощади! Незаконно жизни лишать без суда!

– О суде вспомнил? А что же ты хозяйку без суда зарубил? Ничего, если крещеный, сейчас с апостолом Петром встретишься.

На мужика накинули петлю, вдвоем натянули веревку. Ногами засучил, засипел. Дергался недолго.

– Свершилось правосудие!

Глава 3. Бородино

Увидев экзекуцию, прибежал тщедушный мужичонка – левая рука согнута и высохшая, инвалид.

– Никак солдаты русские? На том конце грабители совсем распоясались. Последние запасы съестные забирают.

– Веди!

Подождет разведка еще немного. Армия должна своих граждан защищать, хотя бороться с преступниками всех мастей должна полиция. Да где она?

Мужичок впереди побежал трусцой, за ним егеря. От одной избы крик, звуки ударов. Вбежали во двор. Двое здоровенных бугаев лупили хозяина. Причем пока один держал, заведя руки за спину несчастного мужика, второй молотил пудовыми кулачищами по лицу. Тот уже не сопротивлялся, голова безвольно моталась. Били, наслаждаясь своей силой, не встречая и не ожидая отпора. Один из егерей вырвал из подвески штык и с ходу всадил бугаю в спину. Оставшийся мужик понял: сейчас их будут убивать. Бросил хозяина, который рухнул на землю, и кинулся на задний двор. Убежал на несколько шагов. Егерь Синцов сорвал с плеча штуцер и выпалил амбалу в спину. Черт! Только в село вошли, уже три трупа. Да не французов, а своих. Впрочем, какие они свои, когда хуже врага? Плохо, что стрельба была. Те же французы могли услышать и заявиться узнать, кто и по какому поводу пальбу устроил. Надо убраться, да поскорее. Но все же потеряли несколько минут на заряжание. Синцов штуцер зарядил, Алексей пистолет – и бегом из села, до близкого леса. Понаблюдали немного, но французы не появились. Выстрелы слышны на дистанции в половину версты. Стало быть, французов на таком расстоянии не было. Особенно опасна конница Мюрата. Мобильные, хорошо обучены. Имеют боевой опыт. И это не вассалы или союзники, солдаты которых вовсе не одержимы идеями Наполеона покорения России. Им-то зачем рисковать своими жизнями? Отсидеться в тылу, набрать трофеев, вернуться домой без ранений и увечий – вот их стремление. Да и правда – что им дал Наполеон?

Задачу, поставленную Павлом Яковлевичем, выполнять надо, и так задержались. Версты за две видна колокольня деревенской церкви, туда и направились.

Французы редко останавливались в голом поле, обычно выбирали села или города для постоя. Армии в первую очередь нужна вода. Если есть река, можно и в поле бивак разбить. А в селах колодцы в каждом дворе и крыша есть над головой как укрытие от непогоды. А еще печи в избах, и можно съесть хозяйскую похлебку или заставить хозяйку сварить кашу из личных запасов. Вот что европейцы не любили, так это гречку. А еще нехотя ели ржаной хлеб, привыкли к пшеничному. И ели бы в своих парижах или булонях, чего сюда приперлись?

По опушке леса почти дошли до села, укрылись за деревьями, стали наблюдать. Есть незваные постояльцы! То и дело мелькают люди в форме. Издали не понять род войск. По-любому надо захватить пленного, желательно офицера. Только они в одиночку из села не выходят. Сидеть можно долго и без толку. Алексей решил обойти село и устроить засаду на дороге с западной стороны, откуда пойдет подкрепление или поскачет гонец с приказом. Чтобы обойти, ушел час. Уже полдень, солнце стало припекать. В лесу комары изводить начали, тучами вьются – видимо, рядом озеро или болото есть.

На дороге всадник показался. Момент удобный, стоит попробовать захватить.

– Говорков, быстро ищи сухостоину или жердь. Как подъедет, бросай под копыта. Остальным сразу навалиться.

Алексей исходил из того, что лошадь – животное пугливое. От брошенной под копыта жерди шарахнется в сторону. Всадник, не ожидая такого движения лошади, должен свалиться. Получилось даже лучше.

Говорков нашел большую сломанную ветку. Егеря залегли с обеих сторон дороги. Лошадь уже рядом. Говоров швырнул ей под копыта ветку. Листья на ней уже подсохли, но сама ветка по объему большая. Лошадь шарахнулась в сторону, не удержалась и упала, придавив ногу всадника. На него коршунами налетели егеря, вытащили из-под лошади. Тут же связали, затолкали кляп в рот – все же село близко. Лошадь вскочила, избавившись от ездока, помчалась в другую сторону от села. Плохо. Лошадь строевая, под седлом и без всадника. Тревога поднимется, начнут искать: чья лошадь и где ее хозяин?

– Уходим, быстро!

У пленного через плечо черная кожаная сумка на ремне. Алексей ее снял, открыл. Бумага на французском, он прочитать не смог. Вернул в сумку, ремень через свое плечо перебросил. Шли по лесу быстро, за руки пленного тянули. Во рту у него кляп, дышать тяжело. Обошли стороной село и деревню. Дальше пошли земли, на которых ни французских войск, ни русских, да и многие жители ушли. Странно было видеть целые избы, деревни пустыми, даже без живности.

Столкновения в прямом бою русская армия не выдержала бы, потому медленно отступала, завязывая бои местного значения с авангардами врага. Зато чем дальше заходили французы на российские просторы, тем хуже было их снабжение продовольствием. Жители уходили, уводя за собой скот и птицу. Голода французы еще не испытывали, но трудности уже были.

Верст пять уже отшагали, немного расслабились, на дорогу вышли – не все по лесу ноги бить. Из-за поворота с гиканьем и посвистом вынеслись казаки: все в лохматых папахах, бешметах с газырями, бородатые, в ухе серьга медная. Егеря собой пленного заслонили. Сдуру еще зарубят – с казаков станется, с дисциплиной у них плохо. В сабельном бою лихие, но при случае сами пограбить могут, как есть разбойники. Из ста тысяч приписных казаков в войне с Наполеоном принимало участие двадцать тысяч.

Окружили казаки егерей.

– Кто такие?

– Егеря, по форме же видно.

– Куда французика ведете?

– В плен взяли, в штаб доставить надо.

– Отдайте нам.

– Сами возьмите пленного.

Не понравилось казакам, переглядываться стали, демонстративно за рукояти шашек взялись. А только не на тех напали!

– Оружие наизготовку! – скомандовал Алексей.

Не ожидали такого казаки, лыбиться перестали. Хорунжий процедил:

– Встретимся еще.

– Дай бог!

Казаки ускакали. Егеря перевели дух. Дойди дело до стычки, пятерых бы они убили. Но казаков много, зарубят. Однако все же, получив отпор, наглости поубавится. Нечего жар загребать чужими руками.

Хамов и наглецов Алексей не любил, и это еще мягко сказано. Да что взять с вольных хлопцев, которые только станичного атамана признают?

Все же добрались до штаба полка. Алексей доложил, в каком селе неприятеля видел, и сумку пленного подполковнику протянул. Павел Яковлевич сургучную печать сорвал, прочитал, хмыкнул, счел еще раз.

– Наполеон приказ передает генералу Понятовскому: выслать полк к Палецкому монастырю, расположиться там и ждать указаний.

Подполковник развернул карту. Алексей впился взглядом. В первый раз он видел ее у командира полка. Присмотрелся – неточности есть. Но все же сориентироваться можно. Подполковник ткнул пальцем.

– Вот он, монастырь. Там дивизия генерала Коновницына расположилась. Видимо, французы о том не знают. До монастыря восемь верст. Вот что, Терехин. Понимаю – устал. Пообедайте – и тем же составом в монастырь. Я напишу пока записку генералу, передашь.

– Слушаюсь.

Всей группой на кухню отправились. Время обеденное прошло, но поскольку многие егеря в разведке неприятеля, съестное осталось. Поели, сразу истома навалилась. Сейчас бы соснуть минуточек шестьсот. Но пришлось идти к подполковнику за донесением. Бумага в конверт запечатана и сургучной печатью скреплена. Конверт определил в трофейную сумку. Удобнее, чем в кармане, и не мнется. А в случае дождя и не промокнет.

Вышли из расположения полка. Восемь верст – это два часа быстрого хода. А после исполнения придется при штабе заночевать. Дело ведь уже к вечеру идет. Если сразу возвращаться, придется в сумерках, так и заблудиться недолго.

Пару раз узнавали в деревнях, как к монастырю выйти. Дороги – вечная проблема России: нет мощеных дорог, нет указателей направлений, обозначения населенных пунктов. Отсюда и поговорка появилась: «Язык до Киева доведет». А в той же Римской империи еще до наступления новой эры все дороги были вымощены камнем. Строили рабы, но под приглядом свободных мастеров, качественно. По дорогам в любую погоду можно было беспрепятственно перебрасывать войска в требуемую область. Многие дороги до сих пор сохранились и действуют. В России проехать можно зимой и летом в сухую погоду. А весной и осенью сообщение между городами замирает…

Все же добрались, Алексей письмо генералу вручил.

– Отдыхайте, подпрапорщик, – распорядился генерал.

Однако утром вернуться не удалось, поскольку к расположению русских подошли французы. И пехота была, и кавалерия, однако не было пушек. А у русских была небольшая батарея, она и выручила. Сначала подход французов засекли дозорные, подняли тревогу. Наша пехота успела выстроиться в линию, место в центре заняла батарея. Она первой открыла огонь. Пушки могли метать ядра и бомбы на триста-четыреста метров. Французы наступали шеренгой, причем за первой – вторая. Алексей тоже вывел своих егерей. У них штуцеры вдвое дальнобойнее, чем гладкоствольные ружья у пехоты. Выждал, пока пехота подойдет на дистанцию действенного огня.

– Целься! Пли!

Егерей немного, вместе с Алексеем пятеро. Но почти каждый выстрел – и попадание. А когда сблизились, обе стороны почти одновременно сделали залп. С обеих сторон сразу появилось множество раненых и даже убитые. Пули гладкоствольных ружей наносили не такие глубокие раны, как винтовальные. Наступающая пехота остановилась, по команде стала перезаряжать ружья. Русские занялись тем же. Теперь важна скорость – кто быстрее зарядит и сделает залп. Очень выручили в этот момент пушки. Бабахнули разом да в самый центр шеренги угодили. Взрывы, огонь, дым. Каждая бомба урон нанесла.

Алексей егерям командует:

– Братцы! Офицеров выцеливайте. У них треуголки на головах.

Офицеры – что наши, что французские – в пехоте носили треугольные шляпы, а солдаты – кивера. Издали отличить солдата от офицера можно.

– Стрельба с колена по готовности.

Стрельба с колена более устойчива, чем стоя. Еще бы лучше лечь, но тогда из-за высоты травы видимости нет. А еще чем хороша такая позиция – врагу попасть сложнее, силуэт егеря меньше. Война – это не только убить врага, но и самому уцелеть. Сильная сторона французов – все солдаты и офицеры имеют боевой опыт. А в русской армии новобранцев половина: наскоро обученные, в боях не обстрелянные. Момент важный. Кто хоть в одном бою участвовал, имеет понятие, потому что в первом бою – растерянность, страх. Рядом падают от пуль твои товарищи, а ты не можешь ни убежать, ни укрыться. Здесь солдаты с опытом показывали пример.

Егеря выцеливали офицеров, вели прицельную стрельбу. Чужие шеренги приближались. Уже пятьдесят шагов, сейчас французы перейдут на бег.

– Встать, примкнуть штыки! – скомандовал Алексей. – Встретим француза как подобает.

А все равно в груди холодок и страх. Не боятся только дураки. В рукопашной гладкоствольное ружье имеет преимущество над штуцером, потому что длиннее, штыком противника раньше ударишь.

Сшиблись. Звон железа, вопли на обоих языках, стоны раненых, хрипы умирающих. Офицеры команды кричат, а их все равно не слышно за звуками боя. И здесь уже каждый сам за себя. В набегавшего француза Алексей выстрелил из штуцера. Противник упал, за ним еще один. Алексей сделал выпад, ударил врага штыком. Француз попытался своим ружьем отбить, но штык вместо груди, куда целил Алексей, попал в живот. Закричал от боли враг, ружье из рук выпустил, упал, прижимая руки к ране. Алексей к врагам жалости не испытывал. Они сами пришли на его землю, их никто не звал, должны быть изгнаны или уничтожены.

Уже следующий набегает. Алексей успел выхватить из кобуры пистолет и выстрелить французу в грудь. И этот упал. А рядом егеря дерутся. Матерок крепкий, мундиры уже в крови, и не понять – чужой или своей. Алексей поудобнее штуцер за ствол перехватил и ударил прикладом по голове француза, который на Говоркова наседал. Француз на секунду замер в шоке, егерь его тут же штыком пронзил.

Труба за спинами французов запела, давая сигнал к отступлению. Потери велики, и командир французов решил сменить тактику. Чужие пехотинцы стали отходить, потом побежали. Их никто не преследовал. Надо было своих раненых в тыл перенести, где им полковые лекари помощь окажут.

Обе стороны потери понесли. Но это была первая стычка у Бородино. Коновницын, во избежание потерь от превосходящего силами врага, распорядился отвести войско за реку Колочу, на соединение с корпусом у деревни Шевардино. У этой деревни саперы спешно возводили бревенчато-земляные редуты. Видимо, новый военный министр, Кутузов-Голенищев, решил все же дать бой французам, потрепать их армию, маленько сбить их победный настрой. Да и государь требовал от главнокомандующего остановить продвижение французов к Москве.

Наполеон полагал, что со взятием старой русской столицы русские запросят мира, а французам будет удобно квартировать в огромном городе. Русских под Бородино было 115 тыс. человек при 640 орудиях, а французы имели 133 815 строевых чинов при 587 пушках. Армия Наполеона подходила к Бородино по Новой Смоленской дороге тремя колоннами: три кавалерийских корпуса маршала Мюрата, пехота маршалов Даву, Нея и генерала Жюно и гвардия. По Старой Смоленской дороге двигался корпус генерала Понятовского. А в пространстве между обеими дорогами продвигались корпус пехоты Богарне и кавалерийский корпус генерала Груши.

Наполеон выбрал себе ставкой место на возвышенности, за расположением корпуса Даву.

У русских на левом фланге – Шевардинский редут, в центре, на Красном холме, – батарея Раевского, на правом фланге – вторая армия Барклая-де-Толли. На его правом фланге – казаки Платова. Ставка Кутузова располагалась за батареей Раевского, на возвышенности. Обоим командующим – Наполеону и Кутузову – надо было видеть предстоящее поле боя, чтобы руководить войсками. У русских было превосходство в пушках, у французов – в живой силе, прежде всего в кавалерии.

25 августа происходили стычки, прощупывание сил противника. Но уже всем, от рядового солдата до генералов, было понятно: сражению быть. Сразу напряжение появилось. Каждый старался скрыть волнение. Одни курили трубку или жевали табак, другие точили штык или тесак, третьи в который раз смазывали и осматривали ружье, кавалеристы проверяли подпругу, чтобы не подвела в ответственный момент.

Жители деревень в округе смекнули: лучше уйти. Из Горок, Утицы, Бородино, Татариново, Валуево потянулись люди. Французы не препятствовали, им безразлично было.

Сражение началось 26 августа в пять тридцать утра, едва рассвело. Русские увидели неприятеля, построившегося в каре. Первоначально французы ударили по левому флангу, по Багратионовым флешам. Сорок пять тысяч пехоты при поддержке четырех сотен пушек. Сила огромная, которой мало какая из армий мира может противостоять, пожалуй, только русская. Алексей видел бой издали, но и на таком расстоянии было жутковато. Над французскими батареями стоял густой черный дым, залп следовал за залпом. Потом в наступление пошла пехота. Мерным шагом, не стреляя, держа в руках ружья с примкнутыми штыками. Впереди своих подразделений – офицеры со шпагами в руках. Потом остановка, последовал залп. В русских шеренгах потери. Когда французы подошли ближе, последовал залп уже со стороны русских. Непрерывно с обеих сторон били пушки, в рядах пехоты – разрывы бомб. От взрывов, ружейной стрельбы, криков шум стоял неимоверный. Потом стрельба стихла, завязалась рукопашная. Кололи штыками, били прикладами, резали тесаками. У кого выбили оружие из рук, дрались голыми руками. Не выдержали французы, после продолжительного боя откатились назад, оставляя на поле боя убитых и раненых. Снова начали бить пушки. Атаки повторялись несколько раз, после каждой Наполеон восполнял потери из резервов. Кутузов это сделать был не в состоянии – берег немногочисленные резервы. Багратионовы флеши французам удалось взять только после восьмой атаки, понеся огромные потери. На поле боя было полно трупов французских солдат и офицеров.

Сразу после первой неудачной для Наполеона атаки наступление началось и на других участках. Наиболее ожесточенные бои развернулись перед батареей Раевского. Мощным огнем пушек она сдерживала атаки. Поскольку французы стояли и шли в атаку плотным строем, почти каждое ядро или бомба находили свою жертву.

Обе роты егерей из батальона, где служил Алексей, располагались здесь же, перед батареей Раевского.

Русский полк имел трехбатальонный состав. В батальоне по четыре роты, каждая из двух взводов. Два полка составляли бригаду, четыре бригады образовывали дивизию. А две дивизии составляли корпус. Погоны солдат имели разные цвета, в зависимости от места полка. Первый полк в дивизии имел красные погоны, второй – синие, третий – белые, четвертый – зеленые. И на погонах желтой тесьмой вышит номер дивизии.

Каждый род войск также имел свой цвет униформы: у пехоты – темно-синий, у егерей – зеленый, у гусаров – голубой, у гвардии каждый полк имел свой цвет.

У французов сюртук похож на русский, но фалды сзади остроконечные, на них вышивалась буква «N» (Наполеон). Мундир темно-синий, а штаны, как и у русской пехоты, белые, холщовые. И кивер похож, только латунная бляха на нем французская. А вот обувь отличалась. У русских солдат и офицеров были сапоги. А у французских солдат штаны были заправлены в короткие гетры, а обувь – туфли. Сапоги только у офицеров.

Алексей отдал распоряжение егерям: высматривать офицеров и артиллерийские расчеты и отстреливать. Достаточно не убить, а ранить, чтобы офицер или пушкарь выбыли из строя. Важно не дать им воевать здесь и сейчас. Егеря огонь вели не по команде, а по готовности. Увидел офицера – по треугольной шляпе, по белому кушаку на поясе – убей! Европейцы приучены выполнять приказы. Если вывести из строя офицера, у солдат сразу растерянность: что делать? В русской армии вместо убитого или раненого офицера вставал унтер-офицер, а если и его убивали, то зачастую командовал старослужащий солдат, правильно понимавший службу. Если офицера надо учить долго, то солдат обращению с оружием, приемам штыкового боя обучался за месяц. Однако научить солдата, зачастую малограмотного, анализировать ситуацию на поле боя, видеть угрожающие участки, адекватно реагировать можно не всегда. Стратегами или тактиками не рождаются. Учеба, опыт, годы.

Конечно, целенаправленный огонь по офицерам сыграл свою роль, сбил темп. Но напор велик. Со стороны французов – непрерывный пушечный огонь. Потери несут как егеря, так и пехотинцы. И сильно достается артиллеристам. Настоящая контрбатарейная борьба. Пушкари с обеих сторон осыпают ядрами и бомбами друг друга.

Конница в атаку пошла. Пехота и егеря открыли ожесточенный огонь. Все же часть кавалеристов смогла добраться до пехоты. Начали рубить. Алексей приказал стрелять в лошадей: пеший кавалерист – уже не боец. Сам стрелял, а когда совсем рядом раненый конь упал, то выстрелом из пистолета убил всадника. Первая атака захлебнулась. Но французы с маниакальным упорством повторяли атаку за атакой, и все же им удалось занять батарею Н. Н. Раевского. Французы притащили свои пушки (место на холме все же удачное) и начали обстрел курганной батареи.

Кутузов, видя сложное положение своих войск, приказал коннице Платова и Уварова обойти левый фланг французов и ударить в тыл. Французы ослабили напор, пытаясь отбить атаку русской конницы. Михаил Илларионович, воспользовавшись передышкой, подтянул резервы.

Алексей, потеряв при атаке почти половину егерей, вынужден был отойти на свой правый фланг, к полкам второй армии Барклая-де-Толли. Уже и подразделения поперемешались. Синие, зеленые, голубые и красные мундиры… Что самое скверное – подходили к концу запасы пороха и пуль. Порох в мешочках есть в передках артиллерийских батарей, но он не подходит – зерна крупные, неизвестно, как поведет он себя в ружьях. Да и подошел бы, где взять пуль? Склады далеко в тылах. Свинцовую пулю можно отлить самому, на костре, но нужен свинец и форма для отливки… и время, которого нет. У французов ситуация аналогичная. Кто мог предсказать, что ожесточенное сражение продлится половину суток, двенадцать часов кряду? Ратники физически измотаны. Фузея весит полпуда, да свинцовые пули в сумке, тесак. У пушкарей ситуация не лучше. Мало того, что ядра и бомбы тяжеленные, так еще и пушку приходится то разворачивать на новую цель, а то и вовсе перетаскивать. Колеса узкие, орудие вязнет в сыроватой земле в низинах или на лугах. И кроме того, все голодны. Пили из фляжек, экономно, по два-три глотка. Многие не завтракали: при ранении в живот у голодного шансов выжить больше, чем у сытого. Сил же за день потратилось много, и солдаты буквально валились с ног от усталости. У французов резервы. Бонапарт батальоны и полки периодически заменял. Но после полудня перестал из-за больших потерь. Не ожидал Наполеон такого кровопролития.

В четвертом часу пополудни французы смогли овладеть редутом на холме в центре русских позиций. Вроде и укрепление незамысловатое – из бревен и земли небольшой острог, – а поди его возьми, если обороняющиеся огонь ведут, не дают подобраться. Только пушечными ядрами удалось бревна в щепки превратить и ворваться. По всем воинским писаным и неписаным правилам на одного обороняющегося надо три-четыре атакующих, чтобы ворваться в окоп, редут, флешь.

К вечеру русские стали отходить на новую линию обороны. Французы не преследовали, поскольку были физически утомлены и морально подавлены. Не город или крепость брали, лишь редуты и флеши, а потери ужасающие. У многих французов в голове мысль: «А как же Москву брать?» Полагали – русские предпримут все и сверх того для ее защиты.

Русские отошли за Семеновский овраг: он не давал вражеской коннице простора для действий.

После сражения Наполеон заявил: «Французы показали себя достойными побед, а русские заслужили быть непобедимыми».

Французы остались у Бородино на несколько дней зализывать раны. Русская армия начала отход. Настроение у солдат вовсе не победное. Да, французов положили много, но и сами потеряли многих, позиции не удержали, к Москве отступаем. Французы в самом сердце России. Весь мир следил за ситуацией. Если Наполеон одолеет русских, многие страны, им оккупированные, на долгие годы останутся под его властью.

1 сентября в деревне Фили, что в трех верстах от Москвы, в избе крестьянина Михаила Фролова состоялся совет военачальников. Вопрос серьезный: дать Наполеону бой, фактически погубив армию, или сдать Москву, отступить, пополнить войска новобранцами? Генерал Беннигсен предложил сражаться. Но позиции невыгодные. После долгого обсуждения Кутузов подвел итог: «Речь идет не о спасении Москвы, а о спасении армии. Победить единственно можно, если сохранить боеспособную армию».

И добавил, что войдя в огромную Москву, французская армия растворится в городе. Станет неуправляемой. Тут же были извещены гонцом городские власти. Жители, имеющие такую возможность, стали покидать город, забрав самое ценное. Мало того, уходя, поджигали свои дома и усадьбы, чтобы французам негде было квартировать. Пожары охватили город. А 2 сентября Наполеон вошел в город. Дым пожарищ, горожан не видно, никто не преподносит ему ключи от города в знак покорности побежденного. И главное, разведка в лице конных разъездов потеряла русское войско. Наполеон был в неведении: где Кутузов?

Однако первоочередная цель исполнена, и Бонапарт посылает письмо императору Александру с предложением о переговорах и условиях перемирия. Царь их отвергает, Наполеон в недоумении: как же так? Не по правилам!

Алексей был направлен в свой полк с несколькими егерями, потому как в неразберихе боев отбился от полка. Шли пешком, с группой из пяти человек. Дело шло к вечеру, и было бы неплохо где-то устроиться на ночлег, хорошо бы на сеновале, под крышей. В этом году холода пришли рано, а под крышей ни утренняя роса не страшна, ни дождь. А уж если бы поужинать удалось, так вообще счастье.

Надо признаться, что организация снабжения полков провизией и многим прочим, без чего нормальное функционирование армии затруднительно, было поставлено плохо. Выручали сухари, а то и захваченные трофеи. Не княжеское это дело, заботиться о пропитании. И о погибших под Бородино тоже не думали. Хоронили их крестьяне из окрестных деревень.

Под Бородино полегло сорок пять тысяч русских. В том числе князь Багратион, командующий второй армией, генералы Кутайсов и оба брата Тучковы. Впрочем, у французов потери были более 50 тысяч, одних генералов было убито 49 и 37 полковников.

Один из егерей воскликнул:

– Хутор! Ей-богу, хутор!

Хутор – это укрытие от непогоды и возможность поесть. Уж краюха хлеба и каша должны найтись у хозяина. Кажется, ноги сами к хутору понесли, сил прибавилось. А у коновязи четыре лошади. Эх, опоздали, кто-то уже брюхо набил! Но Алексей был осторожен:

– Ружья проверить, подсыпать свежего пороха.

Исполнили. Алексей в руку пистолет взял, резко дверь в сени распахнул, потом в горницу. Предосторожность оказалась нелишней. За столом четверо французов. Один, судя по форме, офицер, при нем трое солдат. Французы русских не ждали. Небось, после Бородино разбежались. Хозяева непрошеным гостям прислуживают. На столе котелок с похлебкой, хлеб, жареные караси. Пахнет восхитительно аппетитно. Французский офицер стал вытягивать из кобуры пистолет, но Алексей опередил его, выстрелив ему в грудь. Сидел бы спокойно – остался бы жив. Егеря за Алексеем на французов штуцеры наставили. Те сопротивляться и не думали. У них только тесаки в ножнах, а ружья в угол составлены.

– Вяжи их, парни! Хозяин, давай веревки!

Солдат связали, определили в сарай, под замок. Алексей обыскал убитого офицера. Из-за пазухи выудил пакет, немного испачкан кровью.

– Выбросить его куда-нибудь подальше.

Хозяин запричитал:

– Никак нельзя! Вы уйдете, нагрянут чужаки. Меня за убитого на суку вздернут.

– Тогда грузи и вези подальше, сбрось в реку. За ночь далеко уплывет, если сомы не сожрут. Откуда кто узнает, что труп офицера?

– Дозвольте их лошадь взять, – попросил хозяин. – Мою на нужды армии три недели как забрали.

– Бери.

Переночевали в избе, на полу. Утром хозяин каши гречневой сварил, не пожалел конопляного масла, по куску хлеба выделил.

Во дворе решали, что делать с пленными. Вести их с собой? Их охранять, кормить надо. Самим еды не хватает. Допросить невозможно, языка никто не знает. А было бы полезно узнать, с каким заданием их послали и где сейчас находится французская армия.

– Пристрелить их, да и все.

– Ага. Только отвести подальше от хутора, чтобы на хозяина беды не навлечь.

Это мнение егерей. С одной стороны, правильно. Врага уничтожать надо. А с другой – убивать безоружных пленных рука не поднимается. Не по-христиански кровь проливать. В бою – другое дело. Он вооружен, и ты. Кто врага убил – тот более ловкий, умелый, удачливый. А еще надо решать с лошадьми. Если оставить хозяину, придут французы, спросят: где взял? Лошади строевые, не тягловые. Понимающий человек сразу поймет: верховая лошадь посуше ста́тью, а тягловая пошире в кости. У тягловой на шее потертости от хомута, а у верховой – на спине от седла. Подковы русские и французские разные, тоже улика. И оставить коней на хуторе – все равно что подписать хозяину смертный приговор. Можно самим поехать, но лошадей четыре, а егерей, если с Алексеем считать, пять.

Самое скверное – неизвестно, где находится полк. После раздумий Алексей принял решение:

– Пленных раздеть до исподнего и отпустить.

Егеря переглянулись. В своем ли уме подпрапорщик? Алексей продолжил:

– А после садитесь на лошадей и ищите полк. Полагаю, вам следует идти на Рязанскую дорогу либо Владимирскую.

Об этом Алексей помнил из истории, как и то, что, въехав в Москву, Наполеон устроился в личных покоях императора Александра в Кремле.

В начале 1812 года в Москве проживало 270 184 жителя. С объявлением сдачи Москвы осталось 6200 человек и более десяти тысяч раненых и больных русских солдат.

Город подожгли 2 сентября по приказу губернатора Москвы, графа Ростопчина. Кутузов после Бородино просил императора и Ростопчина помочь армии резервами, оружием и боеприпасами, продовольствием. Ростопчин не открыл арсеналы, чтобы вооружить ополченцев и новобранцев. В результате французам достались 156 пушек, 74 974 ружья и 7000 штуцеров, порох, ядра, свинец для пуль. Из храмов Москвы на трех сотнях подвод вывезли драгоценную утварь и иконы в Троице-Сергиеву Лавру, в Ярославль.

Огонь, раздуваемый поднявшимся сильным ветром, охватил центр города, Замоскворечье, Солянку. Пожар бушевал до 6 сентября, уничтожив центр города. Наполеон 4 сентября покинул Кремль (из-за густого дыма нечем было дышать), перебрался в Петровский путевой дворец. Он отдал приказ расстреливать поджигателей. Четыре сотни жителей – прислуга, горожане – были расстреляны. На улицах стало пустынно, валяется одежда, предметы мебели, убитые. По домам шастают грабители и мародеры, французские солдаты в поисках ценных трофеев. Трофеев набиралось не на солдатский ранец, а на телеги.

…Егеря раздели пленных. Те принялись молиться и взывать к русским. Видимо, решили, что сейчас их расстреляют. Русские же варвары. Но егеря их выгнали.

– Пошли прочь!

Пленные сначала оглядывались: не пальнут ли в спину? Отойдя на полсотни шагов, бросились бежать.

– Забирайте трофейные ружья и по коням, – приказал Алексей.

– Ты что удумал, господин подпрапорщик? Не сдаться ли неприятелю? – подозрительно процедил Селюков.

– Типун тебе на язык! Посмотрю, где неприятель.

– Лазутчиком, значит? Так и обскажем.

Егеря оседлали лошадей, выехали, долго оглядывались. Алексей стал примерять снятую с французов форму. От одного комплекта сюртук подошел, от другого – штаны. И кивер по размеру нашелся. Оружие оставил свое. Штуцер швейцарского производства, пистолет трофейный, тоже подозрений не вызовет. Вот по-французски не понимает ничего, так можно на итальянском лопотать, в армии Наполеона итальянцев было достаточно. Теперь больше следовало опасаться русских. Если ополченцы встретятся или недовольные крестьяне, забьют цепами или вилами заколют. А ежели казаки, так срубят голову на скаку.

Хутор покинул, зарядив оружие. Шел осторожно, головой по сторонам вертел. Благо до Москвы недалеко, к вечеру до окраин добрался. По улицам бродят полупьяные солдаты, украдкой перебегают гражданские. И непонятно – местные или грабители из окрестных сел. В тяжелые для Родины дни всегда всплывает всякая дрянь – разбойники, насильники, мародеры. Французы и сами грабят, власти и законов нет. Гуляй, рванина!

Была у Алексея мыслишка – высмотреть штабы да отстрелять офицеров. А повезет – так и маршалов Бонапарта. К самому императору не подобраться – охрана сильная, не дадут. Только определиться бы, где эти штабы?

Уже темнеть стало, надо о ночлеге позаботиться. Нашел разграбленную усадьбу. Окна выбиты, двери нараспашку, все, что можно унести, – вынесли. Но крыша над головой есть. Это неплохо, учитывая, что собираются низкие черные тучи, грозящие дождем.

Все же дождь пошел, застучал по крыше, ветер ворвался в комнаты, стал поднимать пыль, бумаги, мусор. Спал Алексей чутко, вполуха, вполглаза, хотя спать хотелось сильно, как и есть, очень устал за сегодняшний день. Для него сейчас Москва – вражеский город. И эта осторожность его спасла. Сначала услышал на первом этаже, у лестницы, тихий разговор. Двое мужчин переговаривались.

– Тут уже ничего не осталось.

– Как это ничего? Мебель кое-какая осталась – кровати хозяйские, шкафы.

– Так перин нет, подушек.

– Мебель дорогая, хозяин ее в Италии или Испании заказывал, я уже запамятовал.

– А как вернется он да прознает, что ты разграбил?

– Неизвестно, вернется или нет, в ополчение пошел, на свои деньги набрал и вооружил два десятка мужиков. И где они? Французы уже Москву взяли, народ ушел.

– Ладно, пошли посмотрим. Думаю, телегу бы надо сразу подогнать.

Судя по разговору, один из мужчин явно был в прислуге в усадьбе. Хозяин наверняка оставил его стеречь добро, а он сам растаскивает. А как пройдет лихолетье, продаст с выгодой. Многие усадьбы и дома будут разграблены, и спрос на мебель будет высоким. Все просчитал изворотливым умишком лакей. У Алексея и сон прошел, в душе злость поднялась. Низок человек! Хозяин – на войну, а лакей – наживаться. Не зря сословие назвали подлым. Правда, потому, что подле дворянина, рядом. А получилось в точку. Алексей вытащил из кобуры пистолет, тихонько взвел курок, чтобы не щелкнул сильно, не насторожил. По лестнице шаги слышны. Оба поднялись. Только один налево свернул, к Алексею, другой – направо. Света никакого в усадьбе нет, но глаза в сумраке адаптировались. Уж фигуру Алексей увидел. Лакей подошел к шкафу, распахнул дверцы.

– Все вещи стырили! – посетовал он.

Потом повернулся и направился в сторону Алексея. В правой руке его что-то блеснуло. Не топор ли? Алексей скомандовал:

– Замри!

Лакей на мгновение замер. Голос Алексея для него прозвучал как гром среди ясного неба. Но лакей быстро пришел в себя и кинул в Алексея какой-то предмет. Алексей выстрелил. Мужчина рухнул. Сразу раздался испуганный вскрик, затем топот ног, и второй мужчина помчался по лестнице вниз. Что там кидал лакей? Алексей пошарил рукой по стене справа от себя. Именно туда угодил предмет. Ого! Из стены торчал небольшой топорик. Видимо, не было навыка у лакея. Туда и дорога мерзавцу! Алексей подошел. Лакей не дышал и ныне угрозы не представлял.

Алексей снова улегся на голые доски, но сон уже не шел. Дрема накатывала, но не спал. Едва начало светать, зарядил пистолет. Сейчас у кого оружие, тот и хозяин положения. Теперь бы поесть. Никакие трактиры и харчевни не работают. Одна надежда – пошарить по подвалам в усадьбах. Там всегда хранились припасы – вяленая или соленая рыба, свиные окорока, овощи.

Алексей с усилием вытащил топорик из бревенчатой стены. Многие усадьбы были устроены таким образом: первый этаж каменный, а второй деревянный. Для проживания деревянный сруб комфортнее: зимой теплее, в жаркое лето прохладнее. Да и в строительстве дешевле, лесами Русь всегда богата была.

Вход в подвал оказался за домом, рядом со зданием кухни. Для усадеб это характерно. Вспомогательные службы – кухня, портомойка, жилье для прислуги, каретный сарай, конюшня – за усадьбой, поодаль от дома. Кухню разграбили. Кастрюли и сковородки в богатых домах медные, стоят дорого. Обычно они висят на стене перед плитой. Гвозди есть, а сковородок и кастрюль нет. Зато в комнате ключаря нашелся ящик с ключами. Алексей прихватил его с собой. В самой усадьбе двери нараспашку, и ключи там не нужны. А в пристройке и кухне обнаружил дверцу, запертую на внутренний замок. Причем дверь добротная, дубовая, на века сделана. Вот где ящичек пригодился. Брал ключи один за другим, подбирал. На девятом-десятом ключе попытка удалась, ключ повернулся, замок щелкнул. Алексей дверь открыл. Лестница вниз ведет. У входа на стене факел. Алексей кресалом по кремню высек искру, факел подпалил. С ним и спустился. О! Не зря старался. К балкам подвешены куски копченой белорыбицы, а главное – два свиных окорока. Один только начатый. Алексей пока отрезал себе кусок, едва слюной не захлебнулся – и вид, и запах уж больно аппетитные. Выйдя, затушил факел, вернул его на стену. Ключ от подвала в карман сунул, а ящик с кучей других ключей вернул на место. В поварской уселся на табурет, не спеша весь кусок ветчины – в фунт весом, не меньше, – съел. Плохо, что ни хлеба, ни каши нет, как привычно с мясом. Ветчина свежая, нежирная, сделана мастером – вкусна необычайно. Или с голодухи почудилось? Вытер руки полотенцем. И жизнь не показалась уже такой печальной. Есть оружие, есть враг, пришедший на его землю, что еще воину надо? Достал из ножен трофейный тесак. Плохой хозяин у него был. Ржавчины нет, но тупой и на лезвии зарубки. Сабельные удары отражал? Нашел на кухне оселок – без него поварам как? Навел остроту, попробовал волосы на руке тесаком снять. Сталь не совсем хорошая, он видел намного лучше. Но тут как в поговорке: на безрыбье и рак рыба. Холодное оружие чем хорошо – без звука убить можно. Пистолет хорош на дистанции, но грохочет сильно. А привлекать внимание французов не хотелось. Впрочем, стрельба слышалась в разных районах Москвы. То ли французы стреляли, то ли в них.

После еды хотелось пить. Из колодца достал ведро воды, напился, а из-за угла дома трое французов выходят. Офицер и двое солдат. Увидели Алексея с ведром воды в руках, крикнули что-то.

Алексей ведро на колодезный сруб поставил, приглашающий жест сделал. Напились все трое. Офицер что-то сказал, причем повелительно.

– Не понимаю, – на итальянском сказал Алексей.

– Так ты итальянец? – удивился один из солдат.

– Си, итальяно веро, Рома. (Да, настоящий итальянец, Рим).

– Тогда какого черта на тебе форма неаполитанского полка?

– Пришлось.

Офицер что-то сказал, солдат перевел.

– Почему здесь и один?

– Направлены были с пакетом в штаб. Моего лейтенанта убили, а где штаб полка в этом варварском городе – не знаю.

В подтверждение Алексей из-за пазухи достал пакет, изъятый у убитого офицера, протянул. Начальник патруля осмотрел сургучную печать, потом на лицевой стороне адресата.

– Мы проводим.

Вот этого бы не хотелось, но выбора не было. Впереди пошел офицер, за ним Алексей, сзади двое солдат. Получалось – как под конвоем. Ситуация скверная. Надо знать, кому вручить, от кого.

Оказалось, опасался зря. Штаб полка располагался в купеческом особняке, в двухэтажном здании. У входа двое часовых, пропустивших без остановки. Все же свои, в форме. В коридоре суета, снуют офицеры и штабной люд. Офицер, который привел Алексея, попытался спросить одного, другого, но те пожимали плечами. Все же он нашел приемную командира, буквально за рукав втащил Алексея, что-то говорил. Плохо, когда язык не знаешь. Но не предполагал Алексей, что его забросит в эти времена. Он достал пакет из-за пазухи, протянул его штабному. Судя по погонам – унтер-офицер. Тот прочел адресата, потом на обратной стороне сургучную печать посмотрел, костяным ножом вскрыл пакет, пробежал глазами текст на листке.

– О!

И ушел в комнату, вероятно, командира полка. Быстро вышел, что-то сказал. Офицер патруля потянул Алексея за руку. Уже на улице солдат из патруля сказал:

– Твой полк здесь, парень! Прощай.

Алексею в полку появляться нельзя. Он ряженый, для французов чужой, сразу к стенке поставят. Зато узнал, где штаб полка, можно и охоту устроить. Осмотрелся. Метрах в ста – небольшой храм, колоколенка. С нее отличный обзор должен быть и позиция для стрелка. Туда и направился. Двери храма открыты, а когда вошел – ни икон, ни лампад. Непривычно. Нашел вход в колоколенку, поднялся по крутой винтовой лестнице. Ежели спускаться торопясь, обязательно упадешь. Наверху ветер сильный. С площадки отлично виден вход в купеческий дом. Перешел на правую часть площадки. И здесь видно какое-то подразделение, похоже – кавалеристы. Нет, ошибка, конная артиллерия, потому как передки видны и пушки. Стал с колокольни высматривать пути бегства. Надо найти значимую цель – офицера, желательно рангом повыше. Выстрелить – и быстро уносить ноги. Где бы взять веревку и рукавицы? Веревку привязать к перекладине, на которой колокол висит, и после выстрела – по веревке вниз. Вот здесь рукавицы пригодятся, чтобы кожу на ладонях до кости не ободрать. Рукавицы кожаные нашлись внизу, у выхода с колокольни. Видно, звонаря. После небольшого обыска в подсобном помещении и веревка сыскалась. Про запас звонарь держал, к языку колокола привязывать, ежели порвется. Немудрено: веревка на ветру, непогоде подвержена, сгнить может. Запаслив звонарь, молодец.

Прихватив веревку и рукавицы, снова поднялся к площадке колокола. С трудом удалось перекинуть веревку через железную перекладину, завязать узел. Потом сбросил веревку вниз, во двор церкви. До земли хватило, даже с избытком. Тогда зачем откладывать? На площадке не мельтешил – могут заметить. Присел за каменной кладкой, только голова над ней. Удивился толщине кладки – метр, как бы не больше. Добротно строили предки, на века. А нынешние блоки из газобетона сколько простоят? Прошел час, другой, а подходящей цели все не было. Уже подмерзать стал – на площадке ветер, пасмурно. А французский мундир тонкий, не рассчитан на такую погоду. В таком летом хорошо в Ницце или Марселе.

Погода год на год не приходится. Иной раз осень сухая, теплая. А бывает с дождями, солнца за тучами не видно и прохладно. К зданию штаба полка подъехала одноколка, с сидения выбрался офицер. Алексей встал на колено, уложил штуцер на кирпичную кладку, прицелился, а офицер быстро проскочил в здание. Подосадовал на себя Алексей. Прозевал, промедлил! Но и смотреть все время через прицел невозможно, глаза устанут, замылятся. Ждать пришлось не менее получаса. Офицер вышел в сопровождении другого офицера. Кто кого важнее, выше званием? Все равно, лишь бы попасть! Алексей прицелился, выстрелил. С крыш сразу поднялась стая ворон, загалдели. Зато упал офицер, уже стоявший у кабриолета. Солдаты у входа начали осматриваться: кто и откуда стрелял? В городе не всегда просто определить, звук отражается от строений причудливо.

Алексей сразу ремень штуцера через плечо кинул, рукавицы натянул – и по веревке вниз. Веревка пеньковая, грубая, даже через кожу рукавиц ладони чувствуют жжение. Едва ногами на утрамбованную землю вступил, быстро задами, не выходя на улицу, уходить стал. Это хорошо, что вокруг церкви нет забора. Квартала два отошел, тут уже сожженные дома пошли, никого нет – ни французов, ни жителей. Пахнет горелым и мертвечиной. Для Алексея самое то.

Зашел за обгоревший остов дома, зарядил штуцер. Когда оружие к бою готово, чувствуешь себя увереннее. Все же он солдат, а не охотник на пернатую дичь. Уже день прошел не зря. Из армии Наполеона минус один офицер. Судя по тому, как упал француз, было ясно – наповал. Алексей много раз видел, как падает пораженный пулей или осколком человек. И уже мог отличить – ранен, даже тяжело, либо убит.

Присел на бревно. Карты города нет, а старинная Москва отличалась от современной. Кроме того, он не знал, где расположились воинские части французов. Если судить по записям историков, в южной и юго-западной части города. Алексей в любом месте всегда старался определить свое местоположение на местности. Каждый раз получалось, а сейчас он хоть и в русском городе, а затруднительно: после пожаров не все старожилы смогли бы понять, ибо сгорели кварталы. На месте пожарищ только печные трубы.

Сзади раздался шорох. Алексей с положения сидя рванулся вперед, упал, перекатился на спину. Очень вовремя! Потому что сзади подкрался мужик и ударил топором по месту, где только что сидел Алексей. Вид у мужика звероватый, бородой на лице зарос по самые глаза. Топор за топорище дергает, а лезвие глубоко в бревно вонзилось. Алексея даже передернуло: не опереди он мужика, располовинил бы его.

– Эй, ты чего? С глузда съехал?

Мужик в удивлении глаза выпучил:

– Не пойму я – ты русак или француз? Форма-то на тебе чужая.

– Русский. Переоделся вынужденно.

– Тогда звиняй.

Мужик все же выдернул топор, сунул топорищем за пояс. Одет как горожанин на тяжелых работах – амбал, плотник, кожемяка. Ладони широкие, мозолистые и в плечах широк.

Алексей поднялся. Сейчас, во французской униформе, он для своих чужой, как и для французских солдат. Знал бы язык, можно было какое-то время обманывать те же патрули.

– Ты кто такой? – спросил он мужика.

– Матвей Завенягин, лесогон я.

Ага, плоты по рекам сплавляет. Но тогда он не москвич, а с северов русских – архангелогородец, пермяк, а то и из Сибири.

– Меня Алексеем звать. Ты как в Москву попал?

– Как прослышал о наборе в ополчение, так на лодку – и поплыл. А из Москвы уже бегут все. Я не для того плыл, чтобы назад возвертаться.

– Ага, партизанить решил.

– Можно и так сказать.

– И где же обосновался?

– Тебе зачем знать?

Стережется, не хочет перед незнакомцем убежище свое открывать, да и то правильно.

– Есть хочешь?

– Неуж угостишь?

– По-царски, ветчиной. Только хлеба нет.

– Не обижусь!

И захохотал, показывая крепкие зубы.

Дошли до усадьбы. Как только Алексей подошел к дому, из него выбежали два мужика и кинулись убегать. Очередные мародеры. Застрелить бы для острастки, да не хочется выстрелом внимание привлекать и жалко пороха и пули. Склада боепитания поблизости нет, и правильнее пулю на француза использовать, чем на своего. Хотя мародер ничем не лучше чужака, тоже грабить и наживаться на чужом горе норовит.

Отпер ключом дверь подвала, спустился, тесаком хороший кусок толщиной в ладонь отхватил. А подумавши – еще кусок, потоньше. Во двор вышел, кусок побольше новому знакомому отдал, себе поменьше оставил, все же поел ветчины утром. Очень хороша, но пить после нее хочется сильно. Несколько минут молчали, занимаясь едой. Поев, лесогон ладони о бороду вытер, как было принято в деревнях.

– Хороша свинина. Хлебушка бы только.

– Сам бы не отказался. Партизанишь-то давно?

– Седмицу. Троих уже к праотцам отправил, прости меня Господи!

И перекрестился.

– Топором? – удивился Алексей.

– Другого оружия не имею.

В деревнях топор – и плотницкий инструмент, и оружие. Работать им приучались с малых лет.

– Предлагаю действовать вместе. Сподручнее вдвоем.

– Годится.

И Матвей протянул руку для пожатия.

Глава 4. Москва

Издавна на Руси пожать руку – как договор заключить. А нарушил – так молва сразу разнесет и никто с тобой дела иметь не будет.

– Матвей, ты бы прошел в усадьбу. Я на втором этаже обосновался, по левую руку. А я пройдусь по улицам, посмотрю ситуацию.

– Чего посмотришь? Мудрено говоришь.

– Где французы, какая охрана.

– Понял.

Матвей в усадьбу прошел. Еще чудо, что она сохранилась, не сожжена и не занята оккупантами. А восстановить окна и двери, мебель уже не таких денег стоит, как строиться заново.

Времени, судя по положению солнца, – полдень. В ту сторону, где стояла церковь и где он стрелял, Алексей не пошел, а двинулся на север, к центру города. Только делать здесь оказалось нечего. Целые кварталы сгоревших домов. И никого на улицах, даже животных нет – кошек, собак. Либо сгинули в огне, либо ушли с хозяевами. Но трупный запах есть, стало быть, погибшие твари божии наличествуют. Повернул на запад и осознал ошибку. Впереди Москва-река, а с обеих сторон моста стоят заставы. Алексей не знал, есть ли у французов какие-либо документы, удостоверяющие личность. Да и солдаты на заставах могут оказаться из того полка, в форме которого он был, и обман с переодеванием сразу вскроется.

Свернул на юг, там должны быть другие мосты, да и река делала изгиб, потому есть вероятность вообще без моста обойтись. Однако с каждым пройденным шагом французов становилось все больше. На Алексея внимания не обращали – все же чужая форма маскировала его хорошо, вводила в обман, – принимали за своего. Он по сторонам поглядывал, но не останавливался. Его обогнала кавалькада всадников, впереди в темно-синем мундире и с пышной прической офицер. По описанию похоже… да неужели сам Мюрат? Маршал, командующий кавалерией в армии Наполеона. Небольшой отряд свернул к усадьбе. О, туда соваться не стоит, у ворот несколько солдат охраны, и дальше видны, между деревьями мелькают, почти до барского дома. Очень заманчиво устроить покушение – все же маршал, не рядовой. Но это сродни самоубийству. На ноги поднимут всех, оцепят. Алексей здраво оценивал свои возможности, соотнес с силами противника. Все же одно удобное место обнаружил. Артиллеристы, большая батарея, судя по численности пушек, не менее полусотни. Дворянская усадьба почти на берегу Яузы. Пушки находятся за забором из железных кованых прутьев, похожих на копья. Возле них охрана ходит. Пушкари в доме для прислуги, а офицеры в усадьбе. Алексей даже удобное место для стрельбы наметил: по другую сторону от усадьбы дом в два этажа, полуразрушен, для постоя французов по этой причине непривлекателен оказался. Пока наблюдал, на территорию усадьбы въехал обоз из десяти фур. Обоз остановился у каретного сарая, превращенного в склад. Из повозок стали выгружать и закатывать в сарай бочки с порохом. Ошибиться никак нельзя – вид характерный. Да и не будут на склад батареи завозить вино. Сразу соблазн появился: взорвать склад. Лишит батарею пороха, а еще разнесет дом для прислуги – он рядом со складом, – погибнут пушкари. Днем это осуществить невозможно, а ночью вполне. Решив так, отправился в усадьбу, которую выбрал базой и где сейчас располагался Матвей.

– Спишь? – еще на лестнице крикнул Алексей. Это чтобы Матвей не кинулся из-за притолоки с топором.

– Никак не можно, вздремнул с часок, да наведались двое голодранцев. Я им тумаков навешал, чтобы впредь не появлялись.

– Думаешь, послушают?

– Когда уходили, обещали вернуться с подмогой.

– Босяки грозные, когда в подавляющем большинстве. Гадость устроить могут. Но я не за этим.

И Алексей рассказал о плане взрыва склада.

– Вот это дело! Когда?

– Как стемнеет.

Когда смеркаться начало, снова перекусили ветчиной. С таким аппетитом свиной ляжки хватит дня на три. Был бы хлеб, каша, похлебка, тогда расход мяса был бы меньше. Все же Алексей надеялся, что они у противника еду захватят при удобном случае.

Отправились к батарее. На случай непредвиденной встречи с патрулем Алексей изображал конвоира. Топор Матвея прикрыли полами длинной рубахи. Лесогон шел впереди, Алексей сзади, держа штуцер в руках. Со стороны посмотреть – конвоирует арестованного. Но улицы были пустынны.

На территории усадьбы горели факелы, слышались звуки голосов. А потом песня раздалась в несколько глоток. Видимо, после службы приняли на грудь винца. Как же, в старинной столице России победу одержали, русские попрятались, даже лазутчики не могут найти их армию. И у многих солдат ранцы полны трофеями, будет что рассказать и подарить семье. Задержались, поход затянулся, не то что в Европе.

– Смотри: в самой усадьбе офицеры. В доме сзади – солдаты, пушкари. А рядом каретный сарай, там порох хранится. Подождем, пока спать улягутся. Потом подкрадемся, придется караульных убрать.

– Я на себя беру! – заявил Матвей.

– Их наверняка двое будет.

– Придушу как котят! А порох взрывать – это за тобой. Я в этом деле ни в зуб ногой.

– Уговорились. Сейчас ищем дыру в заборе.

Лазейка нашлась позади усадьбы. Красивого забора там не было, но росли заросли шиповника, колючие. Когда подобрались поближе к складу, Алексей прошептал:

– Наблюдаем. Лучше напасть в середине службы. Караульные немного притомятся. В любом случае встречаемся в усадьбе, где ветчину ели. Дорогу найдешь?

– Обижаешь. Я и в лесу не заплутаю, в городе тем более.

– Только сильно прошу, Матвей, очень тихо, очень! Иначе все сорвется.

– Нешто я не понимаю, дите малое, неразумное?

Судя по тому, как он подкрался к Алексею, похоже, тихо умеет. Так подбираются к дикому зверю опытные охотники. Почти неслышно. Только опыт Алексея да интуиция уберегли его от гибели. Улеглись на землю. Когда сменился караул, Алексей посмотрел на часы.

Скоро полночь, а французы никак не угомонятся. Песни горланят, группками бродят по двору. Конечно, могут себе позволить, завтра в поход не идти.

Наконец все же улеглись. У склада с порохом маячили двое часовых, ходили навстречу друг другу. Скверно. Напади на одного, второй поднимет тревогу. Одному Матвею двоих убрать не получится. Надо выждать момент, когда они разойдутся, каждый дойдет до угла склада, и тогда нанести удар. Алексей объяснил свой план Матвею.

– Согласен?

– Да. Одному убрать двоих не получится.

А еще Алексей опасался смены караула. Придется ждать. На территории усадьбы темно, несколько факелов горят у барского здания, отсветы доставали до склада. Но факелы уже коптили и вскорости должны были погаснуть.

– Давай пока поближе подойдем, – распорядился Алексей.

До здания склада метров двадцать, даже шаги караульных слышны. Караульные, пользуясь тем, что все спят и никто не видит, выпили бутылку вина, прихлебывая из бутылки и передавая друг другу. Когда один из них допивал, показался разводящий и двое солдат. Ага, смена караула. Причем разводящий видел, как солдат пил из бутылки, и ни слова не сказал, не пожурил. М-да, хромает у французов дисциплина! Впрочем, Алексею это на руку. Отстоявшие смену и разводящий ушли, а вновь пришедшие закурили трубочки. Епрст! Трубки на посту, да у порохового склада! Совсем сбрендили. Все же в русском войске дисциплина жестче.

Шли минуты, солдаты переговорили, докурили. Один за угол зашел, решил облегчиться.

– Давай, Матвей!

Лесогон бросился к сараю, но стороной. Странно было Алексею. Здоровый мужик, а ни шагов, ни шелеста, как будто приведение. Слабый звук удара. Потом Матвей призывно рукой махнул. Видно плохо, удача, что разглядеть удалось, Алексей подобрался к сараю.

– Я сейчас с другой стороны зайду, попробую убрать второго. А ты наготове будь, вдруг другой караульный решит посмотреть, почему солдата долго нет?

Алексей обогнул сарай. Слышно, как караульный что-то напевает. Алексей тесак из ножен достал, подкрался к углу сарая. А из-за него караульный вышел. Алексей вонзил ему тесак в грудь на манер удара шпагой. Караульный упал, захрипел. Пришлось его за ноги хватать и за угол волочить.

А потом бросился к двери сарая. А там уже Матвей. Накинул на навесной замок тряпку и обухом топора как молотком ударил. Тряпка нужна была, чтобы приглушить металлический стук. Видимо, не впервой так замки открывал лесогон. Дужка отвалилась. Алексей зашел на склад, позвал Матвея.

– Следи за входом. И дай топор.

Алексей взял первый же бочонок, ударил топором по днищу, выбил большую дыру. Наклонив бочонок, стал посыпать порох у сложенных штабелем бочонков, затем к выходу, на землю порох полосой – да за сарай. Пришлось еще за Матвеем вернуться.

– Поджигаю – и убегаем. Скоро здесь светло как днем станет.

Алексей выбил искру кресалом о кремень. Один удар, второй. На этот раз удачнее. Искра попала на порох. Огонь зашипел, побежал по пороховой дорожке.

– Бежим!

И помчались к прорехе в заборе, уже не скрываясь. До взрыва счет на секунды. Даже если их заметят, предпринять ничего не успеют.

Сначала – сильная вспышка, потом грохот взрыва и, наконец, догнала воздушная ударная волна. В спину довольно сильно толкнуло. Оба упали. Алексей сразу повернул голову. Настоящий апокалипсис местного масштаба! На месте сарая пожар, соседнее здание, где квартировали солдаты, разрушено, из-под обломков выбираются немногие уцелевшие. Здание самой усадьбы частично обрушилось, ближний к сараю угол рухнул, ни одного окна не осталось. От пожара, от его мощного света хорошо видно место происшествия. Несколько секунд полежал. Что скрывать – любовался на творение своих рук. Не один десяток солдат погиб, а батарея лишилась пороха и – не исключено – бомб.

За руку Матвей дергает:

– Ты не ранен?

– Жив! Смотрю, чего мы натворили.

– Знатно жахнуло. Я бы так не смог.

– Уходить надо. Взрыв, наверное, вся Москва слышала. Сейчас прибегут или прискачут посмотреть.

Поднялись и через дыру в заборе выбрались на улицу. На душе у Алексея удовлетворение, как от хорошо выполненной работы. Да так оно и есть. Он воин, и его задача – уничтожать непрошеных гостей. И сегодня он нанес французам ощутимый урон. Фактически устроил диверсию. Вот только французы насторожатся, начнут склады охранять, усилят караулы. И удастся ли еще раз подобраться – большой вопрос.

Вернулись в «свою» усадьбу.

– Вздремнуть надо, утро скоро.

Улеглись рядом, оба настороже: двери, как и окна, выбиты, ночью могут зайти незваные гости. Матвей рядом с собой на пол топор уложил. Но остаток ночи прошел спокойно.

Утром, едва рассвело, сытно позавтракали ветчиной. Но душа все же хлебца просила, плохо русскому человеку без хлеба, как китайцу без риса.

– Матвей, ты побудь пока здесь. А я пройдусь по окрестностям. Все ж таки я в форме французской, патрули внимания не обратят.

– Ты поберегись. С тобой-то мы много чего понатворим, – напутствовал Матвей.

Сегодня Алексей направился на восток. Вроде там и французов поменьше. А почему туда направился – объяснить не смог бы. Изредка видел людей. Завидев Алексея в форме француза, они прятались. На углу, на первом этаже здания, аптека. Уровень лекарств примитивный, как и медицины. Во время сражения под Бородино у французов был один врач – Ларрей и два подмастерья. В русском войске – Вилье с помощниками. Вытаскивали пули, перевязывали, проводили ампутации раздробленных ядрами конечностей. Из анестезии – стакан вина и палка в зубы. Инструменты мыли в ближнем ручье, из-за чего гангрена после операции случалась часто.

Дверь аптеки сорвана с петель, валяется рядом. Зашел Алексей. Многие склянки с мудреными названиями на полках стоят, мародеры ничего не утащили, а вот со спиртом – нет. Наверняка по запаху нашли и выпили. Уже уходить собрался. На ступеньки вышел и остановился. Что-то глаз зацепило, вернулся. Фармацевт явно учился своему ремеслу, потому как названия на склянках на латыни написаны, этом международном языке медиков – неважно, врач ты или аптекарь. Трактат на латыни легко могут прочитать медикусы любой страны. (Кстати, латынь хорошо знают и изъясняются на ней католические священники.)

Алексей стал читать названия на склянках. Почти все незнакомы. И вдруг – «Arsenicum», мышьяк то есть. Сильнейший яд, известен с древности, со времен Древнего Рима и Греции. Во времена Наполеона во многих странах применялся в виде мазей для лечения сифилиса. В шестнадцатом-семнадцатом веках это заболевание было большим наказанием для Европы. Завез его из Америки Христофор Колумб, его люди. Даже в составе мази для наружного применения вещество было очень токсичным. Алексей снял банку с полки. Как он применит яд, пока не решил. Рядом с мышьяком была еще одна банка. Надпись – «Cyanide». Да это же цианистый калий! Яд посильнее мышьяка. Если при отравлении мышьяком первоначальные признаки напоминают симптомы холеры – рвота, понос, слабость, – то при отравлении цианидами клетки утрачивают способность усваивать кислород из крови, и любой живой организм погибает от удушья, кислородного голодания. Выделил его в чистом виде шведский аптекарь Карл Вильгельм Шееле в 1762 году.

Интересно, что сильнейший яд обезвреживается в организме сахаром. Только об этом мало кто знает. Потому, когда Гришку Распутина отравить пытались, тот уцелел, так как ел пирожные.

Мышьяк Алексей отставил в сторону, а банку с цианидом прихватил, сунув за пазуху. Плохо, что нет заплечного ранца или сумки с ремнем через плечо. Дальше по улице находился торговый дом Самсонова, почти полностью разгромленный. Но здание не сгорело и не разрушено. Если у купца имеется денежка на черный день, то товары купит и торговля снова процветать будет. Хотя, когда французы покинут Москву, в цене будут строительные материалы, в первую очередь пиленый камень, кирпич, доски, гвозди, а еще строители всех специальностей. Каменщики, печники, столяры и плотники, а также краснодеревщики, занимающиеся изготовлением мебели из благородных сортов дерева – ливанского кедра, карельской березы, африканского черного эбенового дерева. Многие усадьбы полностью уничтожены: здания, подсобные помещения – кухни, конюшни, каретные сараи. Но земля так за владельцем и осталась, поскольку куплена. И землица в местах хороших – в парке либо рощице, обязательно с берегом реки, коих в Москве много.

Но жалко Алексею. Не денег дворянских, а уничтоженной красоты. Усадьбы строились по проектам известных архитекторов, их вид ласкал глаз и душу. Многие из зодчих уже ушли в мир иной, а чертежи уничтожены пожаром. Восстановят, но выглядеть они будут уже иначе.

Зато в полусгоревшей продуктовой лавке Алексей обнаружил сахарную голову. С виду – как пирамида. По размеру они разные, потому и вес отличается, от двух фунтов до десяти. Эту голову не унесли, потому как от огня оплавился сахар, корка жженая образовалась, темно-коричневая. Но если ее сколоть, вполне в пищу употреблять можно. Конечно, Алексей бы предпочел сахарной голове мешок сухарей, да только выбора не было. Так и нес ее, завернув в тряпицу. Ежели на костре воду в котелке вскипятить, да с сахаром вприкуску, вполне съедобно получится. А еще говорят, что сладкое способствует ночному зрению. Утверждать не стал бы, но где-то читал.

Вернулся Алексей в усадьбу, ставшую их временной базой.

– Ой, с трофеями тебя! – обрадовался Матвей. – Харчи?

– Сахарная голова. Обгорела немного, так корку соскребем. С кипяточком вкусно будет.

На костре в котелке согрели воду. Пока вода грелась, поели ветчины. Алексей вздохнул. Для двух здоровых мужиков мясного деликатеса на два дня осталось. Надо думать о пропитании. На голодное брюхо не повоюешь, ослабнешь. Матвей, как вода закипела, аккуратно обухом топора «сахарную голову» расколол. Внутри сахар белый, огнем не испорченый. На мелкие куски раздробили – и в кипяток. Вечер прохладный – все же осень, – и кипяток подслащенный хорошо пошел, изнутри согревал. Так и прихлебывали, пока котелок не опростали.

– Спать давай.

Улеглись рядом, так теплее. Уже за полночь шаги услышали, проснулись. Алексей пистолет приготовил. Две тени с лестницы через выбитые двери в комнату вошли. Один мешок с плеча на пол сбросил.

– Пущай пока полежит. Усадьба-то пустая. А мы еще за одним сходим.

Снова мародеры! Не любил эту братию Алексей. Нормальные мужики в ополчение идут, партизанят, в деревнях с вилами на фуражиров нападают. Какую-никакую, а пользу приносят. А эти как гиены шастают.

– А ну стоять! – взревел Алексей.

Мародеры бросились бежать. Торопились, перепрыгивали через ступеньки. Пара секунд – и уж след их простыл.

– Стрелять надо было, – посетовал Матвей.

– Это в крайнем случае, шум нам не нужен.

– Тогда посмотрю, что в мешке.

Темно, но Матвей сумел горловину развязать, запустил руку.

– Ну что там? – не выдержал Алексей.

– Вроде как сухари.

Раздался хруст, потом чавкание.

– Ржаные сухари! Целый мешок!

– Отлично! Где-то со склада утащили, причем русского.

– Почему так решил?

– Французы рожь не выращивают, сухари у них только пшеничные.

– Хорошо живут.

– Я не об этом. Где-то недалеко есть брошенный склад. Отыскать бы. Займись завтра.

– Утречком мешок в подвал спрятать надо, наш запас. А ты куда?

– Посмотрю, где французы воду берут.

– Знамо где – в реке!

– Это понятно. Но не ведрами же носят. У них кухни есть, готовят еду, стало быть, как-то доставляют ее.

– Сдалась тебе вода для кухни! Или водовозом к ним напроситься хочешь?

– Я бы не против.

– Поделись, что задумал.

– Сначала задумку проверю.

Оно только кажется, что в Москве две реки – Москва-река и Яуза. На самом деле есть десять главных и полторы сотни небольших. Какие-то реки под землю упрятали, как Неглинку или Пресню; какие-то грязные (Лихоборка или ручей Черторый), вода из них для приготовления пищи непригодна. Есть и чистые, воду из которых можно пить, как Химка или Москва-река до города Москвы, там дно видно на два метра глубины.

Для людей и лошадей французского войска и провизия нужна, и вода. Для управления городом в доме канцлера Н. П. Румянцева на Маросейке, 17 был образован муниципалитет, состоящий из двадцати пяти членов. В первую очередь он занимался поиском продовольствия для французской армии в окрестностях города, во вторую – тушением горящих храмов. И снова к выгоде французов, ибо церковную утварь – золотые и серебряные оклады икон, подсвечники и прочее – переплавляли в слитки.

В помощь муниципалитету 12 октября французы создали муниципальную полицию по образцу парижской.

Для подвоза воды к кухням были мобилизованы городские водовозы. Они существовали давно, еще до оккупации Москвы французами. На телегах у них стояли бочки. Ведрами черпали в чистых реках и ручьях воду, везли по городу, продавали всем желающим. Одно ведро в двенадцать современных литров стоило одну копейку.

Алексей хотел найти место, где водовозы брали воду, и подсыпать цианистого калия. Плохо, что раньше с ядами дела не имел, не знал дозировки. Сколько подбросить в бочку с водой? Щепотку или половину склянки? Да и опасался брать цианид в руки, хотел найти в каком-нибудь разграбленном доме ложку.

Заморозки в 1812 году пришли ранней осенью. У берегов, где течение тихое, вода покрылась тонким слоем льда. Французам в их легком обмундировании тяжело пришлось: мерзнуть стали, болеть. Солдаты в караулах кашляли, обнаруживая себя.

Количество оставшихся жителей Москвы значительно уменьшилось, составляло едва ли не десятую часть от довоенного. Однако число водовозов осталось прежним – около шести с половиной тысяч. Еще три тысячи составляли водоносы. Это те, у кого не было лошади, и они несли на коромысле две бадейки.

Как удалось выяснить Алексею, воду брали мытищинскую, отличавшуюся чистотой и приятным вкусом. Большую часть доставляли французам. Причем Бонапарт, перебравшийся после пожаров в Кремль, воду получал либо из Собакиной башни Кремля, позже переименованной в Арсенальную, где был подземный родник, тщательно оберегаемый «осадного ради сидения», либо из Свибловой (ныне Водовзводной) башни Кремля. Она имела колодец девяти метров в глубину и пяти в диаметре. Около башни была «водоподъемная машина», которая поднимала силой двух лошадей воду в свинцовый резервуар на вершине башни, откуда она поступала по свинцовым трубам в Сытный, Хлебенный, Кормовой и Конюшенный дворцы Кремля. Такое снабжение было с 1633 года.

Так что отравить Наполеона и его свиту не получилось бы.

В июле 1779 года во избежание эпидемий холеры и чумы императорским указом военному инженеру Фридриху Бауэру было выделено из казны один миллион сто тысяч рублей и четыреста солдат для строительства водовода из Мытищ в Москву. Строили двадцать пять лет и открыли 28 октября 1804 года. Вода поставлялась в водоразборные фонтаны, откуда горожане или водовозы брали воду. Но за время долгого строительства город разросся, и воды снова стало не хватать.

Алексей у водовозов ненавязчиво выяснял, кому возят воду – горожанам или оккупантам. Кто-то отвечал: «Мне все едино, лишь бы платили». Другие плевались: «Французам? Да ни за что!»

Полдня протолкался, знакомства завел среди водовозов, постарался запомнить лица тех, кто поставлял воду французам. На обратном пути заходил в брошенные дома. В одном удалось найти оловянную ложку. Брошенных домов и усадеб много, которые не сгорели. Но все разграблены, в значительной степени крестьянами близлежащих к городу волостей. Под принуждением фуражирных отрядов они доставляли в Москву провизию, потом мародерствовали, выносили мебель, перины, посуду. Грузили на пустые подводы и везли в свои деревни. В первую очередь разграблению подвергались винные магазины и питейные лавки. В любую лихую годину для русского человека вино или водка являлись жидкой валютой.

А еще Алексей подобрал куски ситца. Взглянул и сразу понял: в них удобно будет распределять цианид.

По прибытии в усадьбу перекусил сухарями с ветчиной. Матвей воды в котелке вскипятил, бросил туда сахару. В кипятке удобно сухари размачивать, иначе зубы сломать можно – сухари каменной твердости.

Потом ножом нарезал из ситца маленькие квадратики, со спичечную коробку. После этого Матвей держал, а Алексей насыпал по оловянной ложке белого порошка. Потом Матвей ловко завязывал узелок. Таких ядовитых узелков с содержимым из склянки удалось наделать полсотни.

– Матвей, завтра вместе идем. Кого из водовозов укажу, отвлеки. Спроси что-нибудь либо обиду давнюю якобы вспомни, по морде дай. Я же тем временем узелок с ядом в бочку брошу.

– Зачем отвлекать? Бросай всем!

– Выяснил я, не все водовозы воду французам поставляют. Многие по улицам развозят, москвичам продают. Не хотелось бы своих потравить.

– Это да.

Следующим днем пришлось в Мытищи идти. Без коня небыстро и далеко, но к полудню добрались. Кое-кто из водовозов уже успел ходку сделать. Алексей сразу на одного пальцем показал. Водовоз из ручья ведром воду черпал, сливал в бочку. Подвода с емкостью стояла на берегу, в шаге от уреза воды. Матвей, ну прямо актер, на мужика уставился:

– Это ты меня по весне в корчме обозвал непотребно?

– Окстись, я тебя в первый раз лицезрею! – растерялся водовоз.

– Очень твоя харя похожая.

Матвей на самом краю берега встал и фактически заслонил бочку. Алексей подошел, ловко закинул ситцевый узелок внутрь бочки через открытый люк. Кашлянул, подавая Матвею знак. Устраивать скандал или мордобой не стоило. Водовозы – парни дружные, могли вступиться за товарища, побоище устроить.

Потолкались с час, Алексей половину узелков успел забросить в бочки. Чтобы не примелькаться, перебрались в саму Москву. Здесь водовозы воду набирали из фонтана. Фактически круглая открытая емкость, где били вверх струи. И здесь удалось с десяток узелков в бочки бросить. Алексей решил больше не рисковать. Он точно должен знать, кому везут воду водовозы. Да и непонятно было: достаточно ли узелка на бочку? Не мала ли доза? Если избыточна, то не страшно, гарантированно подействует. Мысль была – отравить Бонапарта с приближенными в Кремле. Но отбросил, поскольку не знает водоснабжения в Кремле. Вернулись в усадьбу, вымыли руки, потом ужинать сели. Надо набраться терпения, ждать результатов.

Шантрапа, мародеры усадьбу уже стороной обходили, потому выспались спокойно.

Утром Алексей отправился на разведку. Интересно было, подействовал ли яд? О! Заметна суета, кавалеристы туда-сюда галопом проезжают, похоже, гонцы с посланиями или поручениями. В расположении первой же воинской части суета. Обычно по утрам солдаты толпились вокруг маркитантов. Чаще это были женщины, зачастую жены солдат, лекарей. Торговали продуктами, вином, мелкими предметами вроде иголок, расчесок, бритв. По численности они немногим уступали армии, шли за ней в арьергарде, с обозами. В период боевых действий маркитанты выполняли обязанности санитаров – перевязывали раненых, выносили их с поля боя к лекарям. Служба эта существовала до XX века. Одежда их почти всегда соответствовала униформе полка, потому как шилась из тканей, поставляемых для униформы или перешивалась из старой солдатской. Маркитантки выходили за солдат замуж, иной раз за военную кампанию по два-три раза, потому как мужья-солдаты гибли. Не брезговали по дешевке скупать трофеи, чтобы потом перепродать.

А сейчас возле маркитантов офицеры стоят, досматривают товары. Особенный интерес – к вину. Полагают, что произошло случайное отравление некачественным вином. Бывает, но при нем симптомы другие. Истинную причину знал Алексей. И еще имел в запасе с десяток неиспользованных узелков с ядом, но сейчас при нем их не было, осторожничал. Обошел полк. Через квартал, в бывшей дворянской усадьбе, – кавалерийская часть. Здесь еще занятнее. Из конюшен вытаскивают лошадиные трупы. Видимо, напоили лошадок водой с ядом. Лошадей жаль, не их хотел отравить Алексей.

Увиденного вполне достаточно, чтобы уяснить: яд эффективно подействовал. Во времена его молодости в целях санитарной пропаганды писали: «Капля никотина убивает лошадь». А сейчас цианид убил не одну лошадь и не одного француза. Впрочем, французы – оккупанты, пришли на его землю захватчиками, и их ему не жаль. Наказать бы Наполеона и его маршалов, они развязали войну. Солдаты – лишь пушечное мясо. Бонапарт играет их жизнями, как пешками в игре. Не зря пословица существует: «Паны дерутся, а у холопов чубы трещат».

Видимо, в ставку Наполеона уже сообщили о необъяснимых смертях солдат и лошадей. Бонапарт отнюдь не был человеком глупым, сразу разослал по полкам своих генералов – разбираться. Либо походные кухни использовали некачественные продукты, либо маркитанты продали некачественное вино. Но тогда необъясним падеж лошадей.

Алексей увидел, как в один полк приехал генерал. Униформа с золочеными погонами и аксельбантами, шляпа с перьями. Самая подходящая цель для выстрела снайпера. В более поздних войнах генералы и офицеры старались не выделяться, полевая униформа – как у всех.

У Алексея руки чесались выстрелить. Однако у него из оружия только пистолет. Круглая пуля из гладкого ствола летит на двести шагов, сохраняя убойную силу. Но на двадцать-тридцать шагов прицельно попасть – уже проблема. Риск велик. После выстрела, даже если не попадет, за ним кинутся солдаты. Сможет ли, сумеет ли уйти? Был бы при нем штуцер, обязательно использовал шанс. Не жалко произвести равноценный обмен: за жизнь генерала – свою.

Видимо, докопались до причины, потому что водовозов стали сопровождать солдаты. На каждую подводу с бочкой – один солдат. В банке еще осталось немного яда, а применить уже невозможно. Двоякие чувства обуревали Алексея. С одной стороны, гордость – уничтожил не один десяток солдат, а то и сотню. Столько же лошадей. Поскольку верховая лошадь стоит дорого, да еще взять ее негде, урон существенный. Изъять у селян невозможно, у них лошади тягловые, широкие в кости, приучены телеги возить. А с другой стороны, было немного стыдно, неловко – не в честном поединке врага одолел, силой оружия, мастерством, а ядом, как печально известное семейство Борджиа. Впрочем, эпоха рыцарских поединков, уважительного отношения к противнику, верности данному слову уже прошла. Изменились времена, изменились люди.

Вернувшись в усадьбу, рассказал Матвею об увиденном.

– Это мы славно поработали, – потер руки лесогон. – Что еще придумаешь?

Матвей признавал верховенство Алексея.

– Место присмотреть надо, пороховой склад. Да взорвать его.

– Похоже, знаю я. Только не уверен, что порох. Ящики какие-то выгружали. И охрана – двое караульных все время стоят.

– Это где?

– В церкви.

– А улица? В Москве, знаешь, сколько церквей?

– Не знаю, я же не местный. Показать могу.

– Веди.

Опять Матвей впереди, за ним Алексей, как будто бы конвоирует. Со стороны французов, которые встречались, никаких подозрений. Подошли к небольшой церкви. Обычно склады взрывчатых веществ не устраивают рядом с казармами в целях безопасности. Церковь старая, крыша еще шатровая, не луковкой. Надо где-то устроиться, понаблюдать, когда смена караула? Такую церковь взрывать жалко. А французы, как будто специально, чтобы потоптаться по самолюбию горожан, устраивали в церквях конюшни, склады, казармы, предварительно собрав все ценные вещи – паникадило, оклады с икон, подсвечники – да переплавив.

В городе самый пострадавший район – Тверской, фактически в границах старого Белого города. И, как ни странно, большая часть французского гарнизона расквартирована здесь. Выгорели деревянные дома и строения, каменные зачастую уцелели. Да и строили дома поодаль друг от друга. Здесь стояли дома Долгоруковых, Демидовых, Трубецких, Чернышевых. А вот аристократическому Английскому клубу на углу Петровки и Страстного бульвара не повезло. Мародеры вынесли оттуда все, что возможно, и здание сожгли.

Если Алексей еще как-то ориентировался в Москве, то Матвей города не знал. Да и Алексею сложно. Город почти за два века сильно изменился. Улицы стали уже не узкие и кривые, а широкие, прямые. Сориентироваться помогали характерные повороты Москвы-реки и Яузы, а еще храмы. Как они стояли, так и остались. Если их пытались поджечь, то горело немногое. Стены оставались целыми, а бывало, и везло: огонь не добирался до крыши и церковь удавалось быстро восстановить.

Церковь, в которой французы устроили склад, располагалась в Копьевском переулке, что рядом с Большой Дмитровкой. Наблюдать за хранилищем сложно. Время смены караулов Алексей определил без труда. Но что на складе? Стоит ли овчинка выделки? Часа через три-четыре французы подогнали небольшой обоз из четырех подвод, возничие русские. Начали грузить. Оба – Алексей и Матвей – так и впились глазами. Рассмотреть сложно, ибо носили что-то тяжелое в деревянных ведрах. Но разглядели все же – черные круглые шары. Ядра! Для диверсии вещь бесполезная, ибо не содержит пороха. Просто чугунный шар, довольно тяжелый.

Закончив грузить две подводы, принялись за другие две. Снова непонятка. Деревянные ящики, и тоже довольно тяжелые, судя по тому, что несли их по двое. Отгадать содержимое не удалось. Затем погрузили два деревянных бочонка, каждый литров на сто. В таких может быть все что угодно: масло, воск, вино и даже порох. Следуя логике, на складе, где хранились ядра, в бочках должен быть порох. Тогда было бы славно. Но есть ли на складе еще запасы пороха?

Алексей решил уйти, чтобы вернуться ночью. Все же какая-то ясность есть: в цейхгаузе не продовольствие и не амуниция.

Обратно возвращались кружным путем. Не от слежки избавлялись, ее не было. Уходили от неприятных встреч. То по улице группа французских солдат идет, явно разгоряченных вином, – приходилось сворачивать в переулок. А раз так несколько муниципальных полицейских из числа жителей-коллаборационистов встретились.

Когда проходили мимо Георгиевского женского монастыря, услышали истошные женские крики. Уже позже выяснилось, что с приходом оккупантов и началом грабежей игуменья монастыря, Митрополия Венедиктовна, с монахинями зарыли в землю богатейшую ризницу монастыря.

Ризница многих восхищала благолепием, о ней знали. В монастырь заявились грабители из местных. Грабить церковную утварь – святотатство. Но в лихую годину всегда находились выродки, про которых говорили: «Креста на вас нет!»

Разбойники стали требовать выдать ризницу. Монахини молчали, и тогда святотатцы стали мучить и избивать монахинь. Их крики и услышали Алексей с Матвеем.

– Посмотрим? – предложил Алексей.

– А чего же?

Железная калитка в обитель нараспашку. За зданием храма пяток монахинь, их окружили человек семь дюжих мужиков. У всех либо ножи, либо трофейные сабли. Один в руке факел держит и им прижигает монахиням руки, спины. Монахини в годах, им такое испытание через силу. Кричат, но о схроне ризницы молчат. Разбойники так увлеклись, что приближения Алексея и Матвея не заметили. Алексей вытащил пистолет и выстрелил в спину тому, кто факелом монахинь жег. Тот рухнул замертво. Все застыли от неожиданности. Матвей схватил булыжник и швырнул в голову ближайшему грабителю. Глухой стук – и второй рухнул. Однако грабителей осталось пятеро против двоих, да еще и при холодном оружии. У Алексея только нож, а Матвей снова подобрал булыжник. Видимо, груду булыжников привезли в монастырь мостить двор, да не успели, не до того. Учитывая силу Матвея, булыжник в его руках превратился в подобие ядра. Рассыпавшись цепью, разбойники двинулись на Алексея и Матвея. Рожи зверские. В лихие времена наверх всегда всякая пена всплывает. Алексей выбрал момент, когда один разбойник немного выдвинулся вперед, и бросил в него нож. Когда-то он искусно владел этим приемом, но давно не практиковался. Переживал, но получилось удачно. Нож вошел в сердце, разбойник рухнул. Рядом хекнул Матвей, булыжник разбил голову еще одному грабителю. А Матвей мгновенно наклонился, еще схватил камень. Но бросить не довелось. Перед таким веским в прямом смысле слова «аргументом» разбойники не устояли, бросились бежать. Матвей все же швырнул камень, попал грабителю в ногу, тот упал, закричав от боли. Другие сотоварищу не помогли, только поддали ходу. Матвей кинулся к упавшему и просто свернул ему шею, как куренку. Жалости к грабителям ни Алексей, ни Матвей не испытывали. Чем они лучше французов?

Алексей вернулся к монахиням. Одна из них скончалась, видимо, от болевого шока от ожогов. А может быть, не выдержало сердце, все же пожилой человек. Помогли подняться игуменье. Шепелявя разбитым ртом, она перекрестила парней:

– Да хранит вас Господь! Ты же вроде чужеземец?

Ткнула пальцем в Алексея.

– Славянин, православный. Чужую форму для обмана надел.

Задерживаться они не стали. Выстрел мог привлечь внимание, а во дворе монастыря – трупы. Надо уносить ноги.

– Вот же ироды! – сказал Матвей, когда уже немного отошли. – На своих руку подняли!

– Какие они свои? Чужие духом! Убивать их надо без жалости!

Вот только воевать особо нечем. Нож свой из тела убитого Алексей, конечно, вытащил, об одежду разбойника вытер, в ножны вложил. Пистолет хорош, но заряд один, а перезарядить можно только в имении. Надо бы обзавестись вторым.

Пока возвращались, Алексей поглядывал на Матвея. Молодец мужик, в ситуации, когда противник имеет значительный численный перевес, не сдрейфил, не побежал. Булыжники метал как ядра, только черепа трещали. Да и в рукопашной боец сильный, кулачищи с детскую голову размером. Оружие ему надобно, но не саблю. Ей учиться владеть надо, дело не одного дня. К тому же это больше оружие всадника. Уже подходили к имению, которое выбрали своей базой, как Алексей спросил:

– У тебя крепкая веревка есть?

– Зачем? Много ли надо?

– Удавку сделать.

– Найду.

Как подкрепились сухарями и ветчиной, направились в восточную часть города. Там квартировали польские кавалеристы Юзефа Антония Понятовского. У всадников из оружия имеется короткая пика, пара пистолетов и сабля. Убив кавалериста, можно завладеть его оружием. Какие бы сильные караулы ни стояли у штаба или склада, а в отхожее место солдат ходит один и без пики.

Получилось удачно, подловили поляка у развалин дома, который кавалеристы избрали туалетом. Увидев Алексея в форме, поляк не обеспокоился, а зря, ибо получил нож в спину. Подбежавший из укрытия Матвей затащил труп за развалины. Алексей живо снял с тела поясной ремень с кобурами и лядунку с порохом, пыжами и пулями – и сразу ходу, пока кавалериста не хватились. Уже в имении Алексей проверил трофеи. Один пистолет оказался разряжен. Хотел зарядить, но передумал. Кремневый замок пистолета хорош как источник искр, огня, поджечь что-нибудь. (Алексея не оставляла мысль о взрыве склада в церкви.)

Подвоз пороха, ядер и бомб французам затруднен: дальняя дорога, действия партизан. Поэтому, уничтожив припасы, удастся сберечь многие русские жизни. Единственная трудность – бесшумно «снять» караульных. И лучшее время для этого – ближе к утру, когда клонит в сон, когда все помыслы солдат – о скорой смене караула. Насколько приметил Алексей, караул размещался в здании поодаль, метрах в ста. То есть в случае тревоги караул сможет добежать за пару минут.

Матвей, кое-как привыкший к мундиру чужой армии, никак не мог принять туфли и гетры. Сапоги удобнее и теплее, особенно с фланелевыми портянками либо носками. И по лужам в сапогах можно шлепать, не боясь промочить ноги.

Матвей сам вызвался ликвидировать часовых:

– Как дело сделаю, сигнал подам – филином ухну.

Филины вроде как лесные жители, в городе не водятся. Петуху ночью кричать – тоже подозрительно будет. Другие птицы вовсе дневные. Пришлось согласиться.

Матвей исчез в темноте. У входа в церковь, превращенную в склад, горел факел, скудно освещая небольшое пространство.

Матвей сигналов не подавал. Впрочем, шума борьбы, криков, громыхания оружия о булыжник двора тоже не было слышно. Потом ухнул филин – раз и другой. Алексей, стараясь не стучать туфлями, побежал к церкви, открыл дверь. Слева появился Матвей. В руке французское ружье с примкнутым штыком.

– Как из него палить?

– Взводи курок, целься и нажимай спуск.

– Я постерегу, только ты поторопись.

Кто бы кого подгонял. В церкви темно. Алексей вытащил из держака факел и вошел с ним в церковь. Иконостас разорен, с потолка смотрит Иисус. Подсвечивая факелом, подошел к ящикам. Открыл крышку. Внутри бомба, переложенная соломой. Ядро – отливка из чугуна, им хорошо бить укрепления – стены, деревянные бастионы, еще по плотно сомкнутому строю пехоты в несколько рядов. Тогда убитых наберется пяток, а то и больше. А бомба с виду как круглое ядро, но полое, внутрь порох засыпан через отверстие. В это же отверстие вставлен огнепроводный шнур из плотного зернового пороха. При выстреле шнур воспламеняется, определенное время горит в течение полета. А как огонь доберется до пороха внутри, следует взрыв, разлет чугунных осколков. Применяется только по живой силе – пехоте, кавалерии. Обрезая огнепроводный шнур, можно регулировать время до взрыва. Просто и эффективно. Алексей пробежал к бочкам, ногой выбил дно у одной. Как и предполагал – ружейный порох. Алексей сначала брал пригоршни пороха и рассыпал между ящиками и бочонками. Потом сообразил: положил бочонок с выбитым дном на бок, стал катить руками. Порох высыпался, оставляя дорожку. Вдруг снаружи церкви ружейный выстрел раздался. Черт! Поджечь можно, но уйти без преследования не получится. Алексей выбежал на паперть, глянул – там Матвей стоит в полный рост.

– Ты стрелял?

– Я! Караульные на смену вышли, ну я и стрельнул. Залегли!

И почти сразу залп из трех ружей. Пули ударились в стену. Французы стреляли в темноте и промахнулись; так ведь перезарядят, и второй залп может получиться удачным.

– За мной!

Забежали в церковь. Бомбы в ящиках среднего и крупного калибра – в двенадцать и двадцать четыре фунта. Алексей вытащил бомбу, вручил Матвею. Тот принял с опаской. Алексей и себе взял.

– Сейчас я подожгу, выбегаем из церкви и с силой катим в сторону караульных. Понял?

– Не рванет?

– Не должно.

Алексей факелом поджег шнур у бомбы, которую держал Матвей, потом у второй, лежащей на полу, и побежал к двери. На какое время рассчитано время горения запала? Пять секунд, десять, двадцать? Весь расчет Алексея был на то, что в сторону караульного помещения идет уклон. Небольшой, но все же поможет. С силой швырнул бомбу, как шар для игры в боулинг. Бомба, разбрасывая огненные искры от шнура и погромыхивая, покатилась в сторону французов. А Матвей застыл, наблюдал.

– Швыряй, как я сделал!

Матвей мощно кинул. И вторая бомба, подпрыгивая на булыжнике, покатилась к караулу. Алексей схватил Матвея за рукав, потянул в церковь – каменные стены дадут укрытие от осколков. Только забежали – взрыв. Довольно мощный, одну половину двери сорвало с петель взрывной волной, по стене железным дождем ударили осколки. Сразу крики. Видимо, ранило кого-то. И следом еще один взрыв. И снова осколки бьют по стене.

После двух мощных взрывов караул на открытой площадке уцелеть не мог. Но из близрасположенных воинских подразделений вполне могли выслать команду во главе с офицером проверить – что за взрывы? Кому-то же склад принадлежит? Потому следовало пошевеливаться.

Внутри церкви уже насыпан порох из бочки, следовало только поджечь. Алексей сорвал факел со стены, швырнул его туда, где рассыпал порох. Секунду ничего не происходило, потом вспышка, сразу занялся мощный огонь, шипение горящего пороха, характерный запах, и черный дым стал заполнять здание.

– Бежим!

Выскочили из церкви – и направо, в темноту. Уже слышны свистки караулов неподалеку. Поднимают тревогу. Сейчас к церкви побегут, начнут оцеплять район. Надо поскорее убираться подальше. Уже промчались квартал, как навстречу двое солдат. Один руку вскинул, приказав стоять. Алексей выхватил пистолет, выстрелил в грудь. Хоть и темно, прицелиться нельзя, но и промахнуться с пяти метров невозможно. Солдат упал, ко второму подскочил Матвей, ударил кулаком в лицо, сбил с ног. Добавил ногой в грудь. Если солдат и поднимется, то не скоро. Помчались дальше. Вот что Алексея радовало у французов, так это отсутствие собак. Хотя они могут и охрану нести, и по следу идти. Петляя, кое-где пробираясь через развалины, рискуя вывихнуть голеностоп на камнях, добрались до имения. Почти без сил повалились на пол – дух перевести. Через пару минут Матвей приподнялся.

– А церковь-то сгорела или взорвалась? Я что-то не слышал.

И в самом деле! При бегстве присматривались: нет ли дозоров и караулов впереди. Если не взорваться, так сгореть церковь должна была, все же бочка пороха – не фунт изюма. Алексей решил днем пройтись мимо, посмотреть.

Сейчас бы поспать, оба устали, а сон не идет – впечатления переполняют, не каждый день в такие передряги попадают. Уже под утро уснули. Проснувшись в полдень, Алексей посмотрел на Матвея и расхохотался. Вот они, улики преступления, – на лице. Кожа в черной пороховой копоти. Провел ладонью по своему лицу – черная ладошка. Проснувшийся от смеха Алексея Матвей тоже стал хохотать. Потом встал, принес осколок зеркала, сунул его Алексею:

– Любуйся!

М-да… Физиономия – как у кочегара парохода, который у угольного котла. Оба, подшучивая друг над другом, пошли умываться, потом долго выбивали одежду. А все равно порохом от одежды пахнет, запах характерный и выветрится не скоро.

По времени – обед. Доели остатки ветчины. Зато сухарей осталось еще на несколько дней. Но все же следовало позаботиться о провианте. Алексей подумал, что надо бы пройтись по покинутым купеческим лавкам и магазинам. Конечно, их уже обыскали мародеры. Но в большинстве своем это были селяне из подмосковных деревень. Их в первую очередь интересовали вещи, имеющие ценность, которые можно унести с собой, – шуба, зеркало, статуэтка.

Нашли мешок для добычи, вышли. Алексей предварительно пистолеты зарядил, нож – обязательно. Но, видимо, припоздали. Москвичи, кто остался в городе, уже обыскали все продовольственные лавки. Куда ни зайдут Алексей с Матвеем – шаром покати. Вдруг навстречу мужик с мешком за спиной. Увидел Алексея, на котором французская униформа, испугался, мешок бросил:

– Я лишь мешок подобрал. А чего не брать, ежели он валяется?

И боком в сторону, потом бежать бросился. Матвей подошел, развязал горловину. Видимо, кто-то готовил припас на случай осады города. В мешке оказались узелок с пшенкой, другой – с гречкой, связка сушеной рыбы и добрый шмат соленого сала. Причем сало свежего убоя. Прошлогоднее уже пожелтеть должно. Алексей ножом отхватил тонкий ломтик. Матвею протянул. Еще один отрезал, себе в рот положил. Ух! Во рту тает! Хорошее сало, а главное – очень вовремя! Вернулись в усадьбу, сварили кулеш на костре. Как пшенка уже готова была, туда сало бросили накрошенное. Запах пошел ну просто восхитительный. И сил дождаться, пока остынет, не хватает. По очереди запускали ложки, дули на кулеш, ели. Давненько так вкусно, да еще горяченького, не ели. Наевшись, Матвей сказал:

– Зачем в город идти? Нам харчей на неделю хватит.

Алексей возразил:

– В город выходить придется. Мы с тобой не отъедаться здесь схоронились, а супостата уничтожать. Сегодня одного, завтра другого. Нашим облегчение. Французам пополнение взять негде. Армия у них понемногу тает. Ручаюсь, что мы с тобой не одни врагу вредим, еще люди есть. Французы же не зря полицию образовали. Одни русские люди других русских ловить должны, чтобы французам не рисковать.

– Да разве я против? Это я на счет харчей говорил.

Но сегодня не пошли никуда, отдых себе устроили. Зато на следующий день началось необычное. Отошли от имения на квартал, а по улице польская кавалерия скачет. Много. За всадниками обоз тянется из многих подвод, почти на квартал длиной. Алексей подумал, не к Калуге или Рязани Наполеон войско выдвигает? Да и что сказать – уже месяц как Бонапарт в Москве, а от русского царя гонцов с предложениями о мире нет, и дворяне с поклоном не идут, и крестьянских делегаций нет с просьбой отменить крепостное право.

Глава 5. Бегство оккупантов

Алексей предположил передислокацию. Кавалеристы и обоз прошли. Еще пыль не осела, показался отряд пехотинцев, не меньше двух рот численностью. И он прошел. Алексей с Матвеем наблюдали за улицей, находясь в брошенном доме.

Когда пехота скрылась из виду, вышли на улицу. Навстречу мужик. Увидев Алексея в чужой форме, закричал:

– А! Уходите? Не дождались ключей от города! Чтоб вам всем сдохнуть!

И исчез в переулке. Потом попался селянин на подводе. При виде Алексея вытащил топор из-под облучка. Но Алексей достал пистолет из кобуры:

– Тебе башку дурную прострелить?

– Так уходят из города ваши.

И зверем смотрит.

– Топор брось и езжай, пока цел.

Мужик топор на подводу бросил и уехал. Неужели армия в самом деле покидает Москву? Не верилось, ибо французы, казалось, обосновались обстоятельно. Кого из поджигателей ловили – расстреляли. Часть оставшихся сотрудничать начала, еще часть выжидала, чем кончится. Немногие в одиночку или небольшими группами пытались вредить: убивали патрули, жгли воинские склады.

А причиной ухода было столкновение 6 октября части русского войска генерала Беннигсена с корпусом Мюрата, случившееся на реке Чернишне под Тарутиным. Мюрат был отброшен с потерями за село Спас-Купля. Наполеон осознал, что армия Кутузова не разбита, не разбежалась, находится в боеспособном состоянии и наверняка собирает силы для удара. И если Кутузов войдет в Москву, пространства для маневра конницей и применения пушек не будет. Город придется покинуть с большими потерями. Дворянство русское с поклоном и символическими ключами от города не пришло, император попытки просить мира не предпринимал. И Наполеон отдал приказ покинуть ненавистный ему город. Французы заняли Москву 2 сентября и пробыли в городе 36 дней. Проявили себя отнюдь не благородно – загадили церкви, пытались взорвать Кремль, ограбили храмы и богатые усадьбы. Наполеон осознал, что мира на его условиях, как в других завоеванных им странах, не будет. А если остаться дольше, проблемы с продовольствием станут еще серьезнее. Население относится к французам враждебно, в отличие от других покоренных городов. Уходили по Старой Калужской дороге. Бонапарт отдал приказ маршалу Мортье, назначенному генерал-губернатором города, поджечь магазины, казармы, все публичные здания в городе, в том числе Кремлевские дворцы. А стены и башни Кремля, храмы – взорвать. Не все, что повелел уничтожить Наполеон, удалось осуществить Мортье. Во-первых, древние строители работали на совесть. Динамита не было, а пороховые заряды не смогли развалить каменную кладку. Кое-где стены дали трещины, но устояли. И во-вторых, французы боялись попасть в плен: до ухода оккупантов из города к его окраинам уже подступал кавалерийский авангард под командованием А. Х. Бенкендорфа. И если бы французы попали в плен к всадникам или казакам, смерть через расстрел показалась бы легкой, столь велика была ненависть к оккупантам, осквернившим святыни и намоленные места. Но авангард был мал, и в город хлынули крестьяне из ближних сел. Увозили из городских домов все имеющее ценность: банкетки, шкафы, бюро, столы. Обычным разбойникам, которые промышляли в период оккупации, мебель была не нужна. Деньги, драгоценные украшения, оклады с икон, а еще провизия, вино – вот круг их интересов. По Москве прокатилась волна убийств. Где-то господское имущество защищали слуги, в других местах – сами владельцы. Но пьяные грабители, врывавшиеся в дома и имения в численном преимуществе, не имели жалости и убивали даже тех, кто не оказал сопротивления. Кавалеристы Бенкендорфа принялись наводить порядок. Каждого грабителя, кого удалось поймать с оружием, будь то топор или дубина, в чужом доме, немедленно казнили без суда. Грабители в испуге кинулись из города. Уже после ухода из города последнего французского солдата с улиц Москвы было вывезено в братские могилы 11 959 трупов людских и 12 546 – конских.

Алексею тоже довелось схлестнуться с шайкой. Он вместе с Матвеем шел в Китай-город, как вдруг из трехэтажного кирпичного дома вывалился пьяный мужик в армяке. За волосы он тащил молодую женщину, судя по одежде – служанку. В другой руке мужик держал здоровенный тесак с окровавленным лезвием. Видимо, только что пустил в ход в доме. Алексей закричал:

– Отпусти женщину!

Разбойник отпустил волосы, но пьян был настолько, что опасности для себя не почувствовал, бросился на Алексея. Выстрелил Алексей ему в грудь, чтобы наверняка. Ранения в сердце смертельные и в двадцать первом веке, а в девятнадцатом и подавно. На звук выстрела из дома выбежали еще двое, да при трофейных саблях, судя по темлякам. Одного сразил Матвей топором, второго застрелил Алексей. Минута прошла, а у дверей три трупа.

Алексей к женщине обратился:

– Сколько разбойников было?

– Не знаю.

Женщина в шоке пребывала. Алексей и Матвей вошли в здание. Картина жуткая. На лестнице старый слуга в зеленой ливрее с перерезанным горлом. Через распахнутые в зал двери видна убитая женщина – вся одежда в крови. Поднялись на второй этаж. Здесь ни живых, ни мертвых, но все перевернуто, вещи разбросаны.

За ними и женщина вошла – от увиденного в полуобморочном состоянии, за стену держится.

Алексей и Матвей вытащили трупы во двор – оставшейся в живых женщине в одиночку не справиться, тяжело физически, да и морально. Убирать надо, кровь замывать, иначе трупный запах пропитает весь дом миазмами, невозможно будет жить.

Когда перетаскивали мертвых, Алексей вымазался в крови.

– Тебе бы мундир сменить. В крови, за убивца посчитают. Да если бы и чистый был, все равно снять надобно. За супостата примут да стрельнут.

Это верно. Алексей по дому прошелся, открывал сундуки и шкафы, высматривая себе одежду. Подходящая по размеру, да не помпезный костюм хозяина, а рабочая – штаны, рубаха, куртка – нашлась в комнате для прислуги. Ее и надел. Ремень с кобурами удачно куртка прикрыла. Немного ножны видны из-под полы, так у кого сейчас оружия нет? Без него в беспокойные времена не выжить. Особенно, как сейчас, когда нет никакой власти. Потому и повылезала со всех щелей разная мразь.

Алексей не переставал удивляться: откуда вся эта шушера, накипь взялась? Причем в удручающе большом количестве. Неужели только страх перед законом, наказанием сдерживал? А как власти не стало, самые низменные инстинкты проявились? Алексей мог бы понять, если бы незваные гости ворвались в чужой дом с голодухи – хлеба отобрать, поесть щей, отнять крупу из запасов, сухари. Но зачем убивать, если прислуга сопротивления не оказала и оказать не могла? Даже французы не проявляли такой жестокости. Забрать ценности? Легко! Побить? Запросто! Но глотки резать?..

Наполеон уводил войско по Боровской дороге, где нетронутые войной места и шансов отобрать у населения продовольствие больше. И еще имел в виду: на Бородинском поле до сих пор не убраны и не похоронены трупы убитых и умерших от ран солдат и офицеров, лошадей. Зрелище ужасающее, оказывающее деморализующее влияние на армию. После битвы по полю прошли «трофейные команды», собрали оружие. А ранцы перед боем солдаты сами сдавали в обоз. Причем убитые во время боя французы, итальянцы, поляки, немцы и прочие так и остались, где погибли. Раненых свозили лекари на повозках в близкий Полоцкий монастырь, где за первые десять дней после боя умерли три четверти из них – более двадцати тысяч человек.

Когда отступающая армия прошла места минувших боев, власти Москвы озаботились захоронением мертвых. Поле битвы поделили на участки, за каждым закрепили село. Трупы людей и лошадей приказано было сжечь или закопать в братских могилах. Работы начались 14 ноября 1812 года и велись до 6 мая 1813 года. Трудились 6050 крестьян. Большую часть трупов сожгли, ибо долбить мерзлую землю не было никакой возможности. За работу платили по 50 копеек в день на работника и две чарки вина для согрева, потому как зима выдалась снежной и морозной. Из 37 386 человеческих тел и 36 931 конских трупов было погребено только 4050 людских и 8653 конских трупов. Остальные сожжены, для чего использовано 940 куб. саженей дров, на которые потратили 5636 рублей и 25 копеек, а на оплату работ крестьян ушло 11 669 рублей. Это не считая умерших в Полоцком монастыре. И весь путь отступления был усеян трупами. Одежда легкая на французах, к русской суровой зиме не приспособлена. Согреться негде, ни одна деревенька или село не могли вместить в избы эскадрон или полк. Замерзали даже на ходу, падали. Вот с взаимовыручкой у французов плохо было, зачастую не помогали, обходили упавшего и брели дальше. Впрочем, и сил помочь не было, сами едва держались. Все награбленное в Москве имущество сначала упорно несли, потому как трофеи, позволявшие по возвращении купить надел земли или домик в городе. Но с каждой пройденной верстой ранец казался все тяжелее, и сил нести не было. Бросали ранцы, жизнь дороже. Холодно и голодно, а еще партизаны донимают – и на марше, и на отдыхе.

Перед Алексеем дилемма встала. Ждать в Москве войско Кутузова или идти следом за французами? И оккупантов пощипать, урон нанести и дождаться своего егерского полка, если он еще не разбит. Но было беспокойство. Полковник запросто мог посчитать его дезертиром. Где ты был целый месяц? Арестует и отдаст под трибунал. Суды по военным преступлениям скорые и жесткие. Расстрел грозит. А у него свидетелем только Матвей. Ежели погибнет, лучше полковнику на глаза не попадаться, как и егерям, – дезертиров ни в одной армии не любят. Вот и веди после этого партизанскую войну. Урон французам изрядный нанес, но где доказательства? Может, церковь сгорела, потому что солдаты допьяна напились и факел обронили на иконостас? Перед полковником неудобно, он Алексея уважал, в звании и должности повысил. В полку завистники были, они у каждого успешного человека есть. Ленивые и безынициативные, но ревнивые к чужим успехам в каждом коллективе найдутся – школьном, трудовом, военном. Обычно это люди, умом не богатые, не понимающие, что надо в деле себя проявить, а не в разговорах, заслужить уважение товарищей. Тогда и карьера пойдет, и звание, и жалование.

После некоторых раздумий решил идти за французами. Даже не столько за ними, сколько параллельными дорогами. И причин было несколько. Во-первых, сам себе начальник, высматривает у противника уязвимые места и бьет. Во-вторых, не хотелось расставаться с Матвеем. Свыклись за месяц, убедился в надежности архангелогородца. Если Алексей в полк вернется, Матвею путь только в ополчение. Да и самому вольница нравилась. И все же подспудно давило опасение: как примут его в полку? Обвинят в том, что оставил егерей в самый тяжелый момент? За шкуру свою испугался? Не было допрежь такой ситуации, хотя Алексей в серьезных передрягах был.

Наполеон довольно быстро бросил армию, оставив ее на маршалов и генералов. Сам же с гвардией добрался до Парижа уже 7 декабря. Чтобы «сохранить лицо», и генералам, и высшему свету в Париже говорил, что к весне соберет новую армию, с которой вернется в Россию и возьмет Санкт-Петербург, пленив русского царя. Однако полководцу, фактически потерявшему огромную армию, уже не верили. Новость о поражении на всех подействовала как ушат холодной воды. Да и пожелай Наполеон собрать армию, у него не получилось бы. Большая часть мужчин, способных держать оружие, была рекрутирована и сейчас замерзала на необъятных российских просторах. Во Франции, Италии, Пруссии остались мужчины пожилого возраста, юнцы и инвалиды. С возвращением Наполеона из России начался закат его прежде блистательной карьеры.

Насколько знал из истории Алексей, армия в обозах везла награбленное имущество, в том числе огромные ценности из Кремля, храмов Москвы. Кое-что успели переплавить в слитки, некоторые особо ценные изделия везли целиком. Было бы полезно проследить. Известный факт: во Францию ценности не прибыли. Стало быть, укрыты в тайнике где-то по пути. И было бы здорово, если бы Алексей их обнаружил или указал тайник, что равнозначно.

Однако следовало позаботиться о теплой одежде. Мерзли не только французы, но и Алексей с Матвеем. У крестьян ни взять, ни купить нечего. Где прошли отступающие французы, там ни провизии нет, ни теплых вещей. Французы отбирали даже женские вещи – шали, полушубки, натягивали на себя. Нелепо и смешно, но солдатам было наплевать, их задача – выбраться живьем из этой ужасной, холодной, голодной и злой России. Многие клялись, что ни за какие коврижки сюда ни ногой и детям закажут, если повезет выжить.

Как ни хотелось, но пришлось уйти в сторону, где не прошла отступающая армия. В селе удалось купить подержанный овчинный полушубок для Матвея и тулуп для Алексея. А еще теплые носки и валенки. На Алексее были солдатские французские туфли, подошва тонкая, промокают, и ноги в них нещадно мерзнут. Еще бы шапки добыть, да не удалось. А уже и снег срывался, ручьи тонким льдом покрылись. Повезло, что купили сала, ржаного хлеба. В холода сало не позволяет замерзнуть и сытость дает.

Снова повернули на юг. На дорогах зримые следы отступления чужой армии. Брошенные ранцы, кивера, патронные сумки. Все, что мешало идти или было тяжелым, бросали. Даже телеги с награбленным добром на обочинах стояли. Лошадям их тянуть по снегу тяжело. Садились верхом и ехали – экономя силы. А бывало, и съедали. Забивали, разделывали, варили в котлах, делили. И мясо, и отвар, хоть и без овощей. Но горячий, что для замерзающих ценно.

Временами Алексей с Матвеем шли буквально по пятам арьергарда, видели их в полуверсте. И полки, бригады перемешались, уже не было крепкого порядка. Одно слово – сброд!

Арьергард втянулся в какой-то город. У крестьянина из крайней избы узнали – Верея. Напросились переночевать на сеновале. Французы старались занять избы и дома в центре, более плотно квартировать.

Ночью Алексея толкнул в бок Матвей:

– Слышь, друг! Вроде движение на улице.

Зашуршали по сену к слуховому оконцу. В самом деле, по улице люди идут, много, не один десяток. Под луной поблескивают железные части оружия. Непонятно – кто? Обычно французы по ночам не передвигаются. В темное время суток нападения партизан наиболее вероятны. С каждым днем оккупации стихийно создавались все новые отряды. Иной раз во главе становились офицеры из разбитых под Бородино или Тарутино частей. А иногда и такие, как Василина. Женщина создала отряд из подростков и женщин, поскольку мужики в армию ушли, в ополчение. За неимением оружия использовали косы и цепы. Остро наточенная коса не хуже сабли отрезает головы, а цеп – подобие дубины, крушит черепа. И отряд Василины насчитывал несколько десятков человек.

– Спустимся, надо посмотреть, кто идет.

Слезли по лестнице с сеновала, вышли во двор. Из-за забора стали выглядывать осторожно. На одежду ориентироваться нельзя, сейчас и французы натягивают на себя для тепла любую цивильную одежду. Но разговаривают по-русски. Среди оккупантов таких единицы. Вышли на улицу.

– Братцы, вы кто такие будете?

– Отряд Дорохова. Слыхал про такого?

– Не доводилось.

– Присоединяйся, вместе оккупантов бить будем.

Голому собраться – только подпоясаться. Все при себе, главное – оружие.

– А сейчас-то куда идем? Ночь же!

– Городишко-то уже окружили. А мы на площадь. Французики-то утром проснутся, а уже все в плену, и из города не вырваться.

– Это кто же такой план придумал?

– Дорохов же! Он у нас голова!

Голова – это хорошо, но еще и бойцы нужны, чтобы действовать. Как говорится, доброе слово – это хорошо, но доброе слово и кольт убедительнее. Уже днем Алексей узнал, что в отряде больше четырехсот человек. Не армия, не ополчение, а партизанский отряд, но структура почти армейская: над каждой группой в двадцать-тридцать человек свой начальник. Такие группы объединяются в отряды побольше, наподобие рот. И они уже подчиняются предводителю.

Как начало светать, партизаны пошли по избам, выгоняли французов на улицу, гнали на площадь, где образовался сборный пункт. Алексей подошел к предводителю, представился.

– Можно ли присоединиться к отряду?

– Иди в свой полк, там воюй! Мы партизаны. Вот пройдут французы через наши земли, и распущу отряд. К посевной готовиться надо. Дальше, до границы и до самого Парижа, армия супостата гнать должна, не мы. Так что не взыщи!

Отказом Алексей был обескуражен. Матвей, слышавший разговор, напрашиваться в отряд не стал. В отряде все местные. Пройдут французы, мужики разойдутся по своим селам и деревням. А у Матвея уже азарт появился. Своими руками, совместно с Алексеем, уже не одного захватчика на небеса отправил. Алексей осторожен, почем зря не рискует, а потери от него неприятелю значительные. В армии удачливых любят, стараются поближе к ним держаться, потому что неудачники все беды к себе собирают. Видимо, либо грешили и Господь отвернулся от них, либо не видят знаков, которые им судьба подает. Алексей предложил Матвею вооружиться трофейным ружьем – на площади ружей, сабель, палашей целая куча. Отказался лесогон.

– Оружному бою обучаться надо, мне топор привычнее, сподручнее.

Это верно. Ружье надо уметь быстро перезарядить. Матвей мужик ловкий, научится быстро. Но главное – не выстрелить, а попасть в цель. А это приходит с навыком, не одну сотню выстрелов сделать надо. А стрелять ради самого выстрела – только зря переводить порох и свинец.

В большой команде все же лучше: есть поддержка, не надо самому заботиться о пропитании, обычно этим занимается особая группа. К тому же, как сегодня, большой отряд может напасть на крупное подразделение. Сегодня вообще обошлось без единого выстрела, а пленных взяли две тысячи. Конечно, часть французских офицеров убита или ранена, командовать некому, солдаты деморализованы отступлением, холодом, голодом, и нет мотивации, как у русских. Русские воюют за свою свободу, за империю. У французов такой мощной моральной опоры нет. Если только за трофеи, так они уже многими брошены на дороге. Еще есть ценности в обозах, но они принадлежат офицерам, да и то не всем, только тем, кто в высших чинах и должностях. Издавна так. Королю или царю любая успешная война приносит земли и славу, генералам деньги и трофеи, а солдатам только то, что уместилось в ранце, если повезло выжить в кровавой мясорубке. Давно замечено: чем дальше от передовой, в тыловых подразделениях или штабах, тем больше шансов получить награду и вернуться домой. Солдаты – лишь пушечное мясо. И у убитых на Бородино, и дальше, на запад, могилы неизвестны, и родные в неведении – где и как погиб, где похоронен. И, как на Бородинском поле, трупы уже давно не жгли, но все же бывали и такие случаи. Так что и братской могилы не досталось, пеплом тела разлетелись над чужой стороной.

Партизанские отряды можно было разделить на два типа. Одни были образованы самостийно из местных жителей наиболее инициативными гражданами. После ухода французов отряды распались. И были «летучие отряды» из армейских кавалеристов, казаков, действующих в тылу врага. Наиболее известным из них был Денис Давыдов. Начинал с малого, Кутузов разрешил Давыдову взять для отряда 50 гусар и 80 казаков. Но с каждым днем отряд его разрастался за счет бежавших из плена русских солдат и офицеров. Между Можайском и Тарутиным действовали полковник Вадбольский, капитан Сеславин, поручик фон Визин. К северу от Москвы бил французов отряд Винцингероде. Капитан Фигнер – в ближайших окрестностях города.

Кстати, после войны много пленных французов осталось в России, стали гувернерами, воспитателями в богатых домах, учителями французского языка. Число пленных превысило двести тысяч, но число оставшихся неизвестно. С русскими пленными армия Наполеона поступала жестоко: морили голодом, расстреливали, держали в голом поле, и многие замерзли насмерть. Особой жестокостью к пленным отличался польский корпус Понятовского. Видимо, мстили за поражения поляков в Смутные времена. И поляки шли в армию Наполеона добровольно, в отличие от испанцев или итальянцев.

От Москвы до Немана путь французов составил долгие 1200 верст. Коммуникации растянуты, обеспечить безопасность на каждой версте невозможно. И пока шли солдаты разгромленной армии, умирали от переохлаждения, от голода, их убивали партизаны. У кавалеристов ситуация не лучше: лошадей кормить нечем, их забивали, мясо съедали. Последний солдат разгромленной армии покинул границы Российской империи в канун Рождества Христова.

Но и русским солдатам нелегко пришлось. Снаряжение, оружие, амуниция весили почти три пуда, 46–48 кг в современных мерах. Одеты были теплее французов – шинели, шапки, сапоги, да и к морозам привычнее. А еще моральный момент важен. Русская армия гонит французов, бьет в хвост и в гриву. Вдоль дорог убитые захватчики лежат, и не хоронит их никто из однополчан. Ни сил нет, ни инструмента мерзлую землю долбить. И снова для крестьян тягость – трупы сжигать. А иной раз дикое зверье обгладывало до кости – волки, лисы, одичавшие собаки, воронье.

К Алексею с Матвеем прибился бежавший из плена солдат. Поморожены щеки, пальцы. Поверх потрепанной летней униформы драный кожух на пару размеров больше. Зато к французам зол. Пленен был на Бородинском поле, пленных не спеша гнали колонной к границе. Видимо, Наполеон по примеру римских императоров хотел прогнать пленных по улицам Парижа как зримое доказательство победы над московитами. Солдату на ночевке удалось бежать, немного поморозился. В какой-то деревне сердобольный селянин старый кожух отдал, накормил кашей.

– Мужики, возьмите к себе! Что я один могу без оружия? А душа кипит отомстить!

Алексей подумал – и правда! Почему они с Матвеем напрашиваются в чужой отряд и получают отказ? Свой отряд организовать надо! Желающие послужить Отечеству найдутся, оружие заберут у французов силой.

– Как тебя звать-то?

– Иван, по фамилии Бескудников.

Перво-наперво напросились в избу, размером поболее – пятистенку, на ночевку. Алексей хозяину даже копейку дал за стеснение. Спали на полатях, утром хозяин накормил толокняной затирухой и хлебом. Духом воспряли. В холода да на голодное брюхо – много не навоюешь. Иван с завистью поглядывал на оружие Алексея. И штуцер у него, и пистолетов три в кобурах, и нож. Не выдержал:

– Алексей, мне бы хоть нож. Как убью француза и заберу его оружие, нож верну.

– Из пистолета стрелять можешь?

– Стрелял.

– Тогда держи.

Отстегнул с пояса кобуру с пистолетом, ножны, лядунку малую с десятком пуль и порохом. О! Обрадовался Иван, знал цену такому щедрому подарку.

– Только давай договоримся. Ты выполняешь все мои приказы. Не хочешь – вольному воля.

– Могу на крови клятву дать!

– Не стоит.

Словам Алексей не верил, пусть себя в деле проявит. Случай подвернулся в тот же день. Прошли две версты до соседней деревни в пять изб, на улице лошадь, запряженная в сани. Из избы крики. Явно неладное что-то.

– Оружие приготовить! Пошли!

Калитка нараспашку, как и дверь в избу. Ни один справный хозяин зимой дверь открытой не оставит, изба вмиг выстудится. Стало быть, чужие в избе. У Алексея в каждой руке по пистолету. Сделал шаг из сеней в избу, а там двое французов. Один хозяина, пожилого мужика, мутузит, другой в открытом сундуке роется. Алексей выстрелил в одного, сразу во второго. Грохот, комнату дымом заволокло, визг испуганной хозяйки.

– Замолчи!

Крик стих.

– Еще супостаты есть?

Женщина, стоявшая у стены, замотала головой. Дескать, нет. И почти сразу со двора выстрел. Алексей выскочил из избы. У калитки еще один француз, уже убитый. И Иван, пистолет в руке держит.

– Энтот из соседней избы прибег.

Стало быть, трое было, но не факт.

– Матвей, осмотри другие избы, только осторожно. Если что – шумни, не геройствуй.

Алексей с Иваном в избу прошли, к столу. Первым делом пистолеты перезарядили. Потом вытащили оба трупа из избы, погрузили на сани. За деревней надо их выбросить в глухом месте. Если трупы в избе обнаружат, хозяев казнят. И в сани забросили еще одного, что у калитки валялся. Вернулся Матвей.

– Чужих никого нет.

Матвей развязал мешок, интересно стало, что француз трофеем взял? Шаль пуховая, меховая жилетка и заячьи поршни – эдакие туфли мехом внутрь. В холодное время года в них в избе ходили, в прохладное лето и на улице. Ноге мягко, тепло, одна беда – подошва быстро протиралась до дыр. Так ведь и шкурка заячья сущую мелочь стоит. А если хозяин рукастый, так и сам зайца в силки поймает. Матвей вещи в мешок загрузил, отнес в избу, что по соседству стояла. Парням эти вещи не нужны, а хозяевам пригодятся.

Иван взял лошадь под уздцы, повел. За ним Алексей и Матвей. Через версту бревенчатый мост через ручей. Сбросить бы тела в ручей, да он льдом покрыт. Затащили под мост. С дороги не видно, а через неделю-две французов в этих местах уже не будет. А по весне лед растает, трупы вода унесет, если раньше дикие звери не растерзают. В санях-розвальнях, явно отобранных французами у какого-то крестьянина, обнаружилось ружье и палаш в ножнах.

– Владей! – разрешил Алексей.

Иван схватил ружье, как младенец соску. Замок осмотрел, любовно погладил. Похоже, ружье в хорошие руки попало. Настрадался Иван в плену, теперь будет биться до последней капли крови. В плен по-разному попасть можно. Кто-то остался без пороха и пуль, отбивался штыком и прикладом, пока не навалились гурьбой либо по башке не ударили. Другой руки поднял, когда опасности для жизни не было еще, но товарищи рядом полегли. Наверняка вспомнил пословицу: «Один в поле не воин». У пушкарей другая ситуация. У них из личного оружия только тесак. На той же батарее Раевского пушкари жертвовали собой, последний пушечный заряд почти в упор в кавалеристов выпускали, французы потери ужасающие несли, но батарею захватили. Артиллеристы отбивались банниками, трофейным оружием. Малое число пушкарей в плен угодило – кто ранен, кто контужен, да и те без лекарей быстро померли. Французы, не ожидая ожесточенного сопротивления, не озаботились взять в поход на Россию лекарей числом поболее и инструменты. У самих медицинские потери большие, русским помощь не оказывали.

Потому Алексей, не зная деталей, Ивана не осуждал. В военном деле не только победы бывают.

Ближе к вечеру взяли неожиданный трофей – пушку. По зимнему времени темнеет рано. Группа на санях едет, навстречу малый обоз в двое саней. На одних – пушка на колесном станке, на других – пушкари, трое, да небольшой припас пороха и ядер. Для лошади такая поклажа велика, тянет с трудом. Сани Алексея почти поравнялись с первыми санями французов, как Иван ружье вскинул и выстрелил, разглядев ненавистную униформу. Тут уж и Алексей не сплоховал. С саней соскочил, за пистолеты схватился. Один выстрел, другой, дистанция короткая, не промахнешься. Только один француз и уцелел, сразу руки поднял. Тесак в ножнах у него забрали да отпустили. Пленный для них сейчас обуза. Кормить-поить надо, еды самим не хватает. А пушка и огневые припасы пригодятся. Только бы определить их куда-то, маневренности лишает.

Вопрос встал: надо какую-то деревню или хутор базой выбрать, где пушку оставить можно, где ночевать будут, харчиться. Продовольствие придется у захватчиков силой отбирать, используя лозунг анархистов: «Грабь награбленное». Правда, лозунг появился сто лет спустя, но Алексей его знал.

Надолго обосноваться не получится, базу переносить придется по мере ухода французов. В среднем они проходили по пятнадцать-двадцать верст за день. Сейчас не лето, когда все дороги проходимы. А еще острая нехватка продовольствия. Ротные и батальонные командиры посылали фуражиров в стороны от дороги, но там их встречали либо партизаны, либо сами крестьяне за вилы брались. Известен случай, когда крестьянка Полина вилами насмерть заколола троих и троих взяла в плен. Фамилия героини осталась неизвестна. Да такой случай не один был. Приходилось для защиты фуражиров воинские подразделения выделять, ослабляя армию.

И пошло дело. Почти каждый день группа Алексея набег совершала. Противника выбирали по силам, на роту на марше напасть – себе дороже выйдет. Два-три дня задерживались на одном месте, потом переход делали на запад. Снова налет на врага и отход. Французы от Алексея и его отряда теряли по два-пять-семь солдат и офицеров в день. И таких партизан была не одна группа, потому силы французов медленно, но верно таяли, и вышла за границы империи едва ли треть от числа вступивших. Кто убит, кто в плену, кто насмерть замерз. Про жуткие морозы потом еще долго рассказывали во всех странах, куда вернулись побежденные. Тем самым надолго отбили желание идти войной на Россию.

Тем временем отряд Алексея рос. Те из крестьян, кто не решался воевать в одиночку, а из оружия были только топор и вилы, окрепли в желании бить врага. Тяжело одному, а вместе и батьку бить сподручнее. Неделя прошла, а у Алексея уже отряд в десять человек. Всем оружие трофейное дали, научили заряжать, стрелять. Хотя стрелки получились аховые: прицелятся и спускают курок, закрывая глаза и вздрагивая всем телом. Хорошо, если цель близко, попадали. Но чаще мимо. Зато на противника воздействие психологически сильное – залп из десятка ружей.

Поскольку отряд вырос, Алексей осмелел, стали нападать на отряды противника в двадцать-тридцать человек, на большие обозы. В обозах выискивали ценности, продовольствие, теплую одежду. У ездовых забирали оружие. Пленных не брали – куда их девать? Их кормить, охранять надо. Просто отпускали. Французы поверить не могли, оборачивались – не выстрелят ли русские в спину? Да зачем тратить на безоружных боеприпасы?

Вот и сегодня с утра к Алексею прибежал Иван.

– Там обоз!

– Где «там»?

– В версте отсюда, у Галкино. Три десятка саней и фургон.

– Фургон? Откуда ему взяться.

Были у французов фургоны – длинные повозки на больших колесах для перевозки имущества. По зимней дороге фургон почти все время толкать надо, колеса в снегу вязнут, хотя фургон тянет пара лошадей, а то и четверка. Интересно стало, почему французы фургон не бросили? Или там нечто очень ценное? Даже мысль мелькнула – не сокровища ли из Кремля? Нет, не должно, тогда охрана была бы серьезной, а Иван про то не сказал.

Тем не менее решили напасть. У отряда уже несколько саней, подвижность дают.

Местные из крестьян, пути-дороги знали хорошо.

– У Дятьково их встречать надо. Мы путь сократим, их опередим.

– Тогда чего стоим? Кого ждем?

Четверть часа лихой гонки, когда снежная пыль за санями стелется, – и уже Дятьково. С одной стороны в деревню отряд Алексея въехал, с другой – французы. Супостаты попытались оказать сопротивление, даже из ружей выстрелили несколько раз. Алексей высмотрел старшего – тот указания давал, руками размахивал. Прицелился да из штуцера пальнул. Судя по тому, как упал француз, – наповал. И сразу сопротивление прекратилось. Партизаны кинулись к обозу. Иван и Матвей оттеснили французов от обоза, те сбились в кучу. Иван сам обозников обошел, отобрал оружие, у кого оно было. Партизаны уже побежали досматривать поклажу на санях. Алексей же к фургону кинулся. Забрался на облучок, с него – внутрь крытого фургона. Деревянные ящики, почти вровень с бортами. Ножом поддел крышку одного, уцепился пальцами, оторвал добротную деревяшку. Ба! Пачками уложены деньги, разноцветные ассигнации русской империи. Сначала мысль была: вот так повезло! Где-то французы нашли и ограбили хранилище, которое не успели вовремя вывезти при отступлении. Взял в руки пачку сторублевок, стал внимательно рассматривать. Э, да это фальшивка!

Наполеон, начав войну в Европе, подорвал экономическое могущество Великобритании, выпустив фальшивые английские фунты стерлингов. При подготовке войны с Россией он решил повторить экономическую диверсию. Группе из трех человек в составе начальника отделения полиции Шарля Демаре, гравера Лаля и типографа Фэна было дано задание печатать ассигнации в 25, 50 и 100 рублей, датируя их с 1805 по 1811 год. К делу группа отнеслась ответственно, и фальшивка по качеству превзошла оригинал. Отличная бумага, четкие водяные знаки, рельефное тиснение, ровное расположение букв. Однако на настоящих ассигнациях бумага была белой, а на фальшивых – с голубоватым оттенком. А главное – ни один человек из доверенной группы не знал русского языка, и в клише допустили ошибку. Вместо буквы «Д» напечатали «Л», и «ходячая монета» превратилась в «холячую». Кроме того, на крупных ассигнациях расписывались тушью чиновники казначейства, а на подделках подпись была отпечатана. Наполеон предполагал расплачиваться фальшивками с населением на оккупированной территории за фураж, за продовольствие, на выплату жалования своим войскам. Мало кто из селян соглашался продать припасы за бумажные деньги, требовали монеты – серебряные или золотые.

Фальшивки были выпущены в оборот через варшавского банкира Френкеля на российский финансовый рынок, всего 25 миллионов поддельных рублей. В обозе Наполеона при наступлении шли 34 фургона с фальсификатом. При отступлении все неиспользованные фальшивки свезли в хранилище в Вильно. Когда русские войска приблизились к городу, Наполеон отдал приказ фальшивки сжечь. Но все же значительная часть попала в обращение и обесценила рубль почти втрое. После окончания войны подделки были в обращении вплоть до смены бумажных денег в 1818 году.

Алексей о фальшивках Наполеона читал, особенно запомнил про дефект с буквой «Д». И сейчас сразу вспомнилось. С дороги крикнул Матвей:

– Что там?

– Гадость! Уничтожить надо. Масло потребно и факел. И никого не подпускать, дабы не заразились.

Алексей решил солгать, не велик грех. Ибо неизвестно, устоит ли кто-нибудь из его партизан от соблазна. Сунет пачку-другую за ворот, а в каждой сто штук. Кто из селян поймет, что фальшивка? Сто рублей – деньги для крестьянина немыслимые, что-то из области небывальщины. Изба стоит два-три рубля, корова рубль, лошадь тягловая два рубля, верховая раз в пять дороже. А сто? Это же деревню купить можно! Не зря маршал Джан-Джакопо Тривульцио говорил: «Для победы в моей войне мне нужны три условия: деньги, деньги и еще раз деньги!» Отчасти это верно. Сильная экономика позволит быстро одеть, обуть, вооружить, дать боеприпасы и продовольствие мобилизованным воинам. Но кроме экономики нужен еще стимул моральный, патриотическое воспитание. Вот у большевиков воспитание было правильно организовано, потому в Великую Отечественную войну были массовый героизм и самопожертвование во имя Отчизны. Не хотелось Алексею впадать в старческое брюзжание, но у нынешнего поколения на первом месте деньги. Духом ослабели. Треш-стримы устраивают, закисью азота забавляются. Оглупление нации!

Где уж Матвей раздобыл льняное масло в горшке – неведомо! Алексей щедро полил им пачки фальшивок, ящики.

– Матвей, распряги лошадей и факел мне.

Лошади нужны для отряда, пусть послужат правому делу. Кто-то из отряда распряг лошадей, отвел в сторону. Алексей взял из рук Матвея зажженный факел, вздохнул. Эх, эти бы деньги да на разудалую жизнь пустить где-нибудь в Вене или Париже! За российские деньги в любом банке Европы любую валюту с удовольствием меняют. Только в банках не дураки, подделку сразу раскусят.

Швырнул факел в середину фургона. Сначала чадные языки пламени пошли, потом стали гореть деревянные ящики, от них – бумага фальшивых денег. Мигом прогорел верх фургона из рогожи, пламя вверх взвилось. Потом пепел полетел. Алексей, как убедился, что разгорелся фургон, спрыгнул. Смотрел, пока фургон не сгорел полностью, до колес. Стоявший рядом Матвей спросил:

– А чего там было?

– Лучше бы тебе не знать, приятель. Ночь спать не будешь.

– Раззадорил ты меня, старшой! А если угадаю?

– Да деньги там были, миллионы! – улыбнулся Алексей.

– Тебе бы только шутить! Кто бы деньги сжег? А что такое миллион?

– Пальцев на руках и ногах не хватит объяснить.

– Стало быть, много, – сделал вывод Матвей. – Вот только чего?

Видимо, убитый Алексеем офицер о содержании ящиков знал, судя по тому, как пытался организовать оборону обоза. Французов разогнали, махнув рукой вдоль дороги:

– Пошли прочь, в Париж!

«Париж» поняли, побрели, не веря в свое спасение. Поначалу опасались, что перебьют всех. Следовало бы за все беды, что Наполеон принес на русскую землю. Так многие не по своей воле пришли и сейчас оружие не применили, хотя могли. Но тогда озверел бы народ, вырезали и зарубили бы всех. Империя называлась Российской, армия русской, но жили в империи десятки народов, и в армии были представители почти всех национальностей. И мордва, и татары, и башкиры. Последние воевали конно, назывались казаками. Иной раз по-русски говорили плохо, но воевали смело, однако тактики не признавали, как и уставов. Налетели, порубили врага, похватали трофеи – и назад. Так же воевали их предки и предки их предков.

Обыскали сани, нашли немного провизии – несколько караваев хлеба, замерзшего до каменной плотности, пару мешков сушеной рыбы, большой кусок соленого сала. Вероятно, убитый Алексеем французский офицер купил провизию за фальшивки и за ценой не постоял. Провизию сразу разделили, развели костер, нанизав на штыки хлеб, подогрели. Съели все подчистую, не оставив ни крошки. Объяснение простое: а ну как убьют, так лучше сытым умереть. Да и нести не надо.

После еды распределились по саням. Места хватило всем. Трофейное оружие тоже по саням распределили. Его было в изобилии, но не бросать же? Боевое железо стоило дорого, к тому же Алексей имел в виду, что отряд пополнится добровольцами. Конечно, крестьянам привычнее оружие холодное, огнестрельного они побаивались. Во-первых, серой воняет, как от дьявола, во-вторых, иногда случались разрывы ружей и ранения, если навеску пороха изрядно в ствол засыпали либо оружие имело ржавчину и раковины в стволе.

К отряду, не имевшему огнестрельного оружия, плохо одетому, добровольцы не пойдут. Народ тянется к успешным. Вот и отряд по мере неспешного продвижения на запад разрастался. В отряде лошади и сани, у всех ружья, одеты в теплую меховую одежду. Неделя – и уже два десятка партизан в отряде.

Алексей подумывал прекратить набор. Большим отрядом партизан управлять трудно. Это в армии железная дисциплина и начальственная иерархия, от командира отделения до командира полка, дивизии. За каждую службу свой начальник отвечает, у которого своя команда – интенданты, фельдцейхмейстеры (артиллерийское вооружение), казначейская служба и прочие, причем все обучены согласно воинским специальностям.

А у партизан дисциплина слабая, при случае пограбить не прочь. Обращению с оружием толком не обучены, как и азам воинского дела, приказы зачастую обсуждаются. Одно слово – вольница. Хорошо, Иван помогает, знает солдатскую службу не понаслышке. В двадцатом веке многие мужчины проходили обязательную воинскую службу и в случае мобилизации знали воинскую специальность. В период войны 1812 года в армию шли добровольцы либо рекруты.

Указ «О наборе рекрут» был издан еще в 1705 году Петром Великим. Сначала рекрутировали в армию одного юношу от 15 до 20 лет от 20 дворов. Срок службы был пожизненным. Рекрутами забирали из всех сословий и классов. Для дворян повинность была личная, для податных сословий – общинная. То есть община сама решала, кого забрить рекрутом. С 1812 года срок службы сократили до 25 лет, а с 1834 года до 20 лет. И возраст рекрутов повысили – с 20 лет и до 35. Постепенно от рекрутской повинности стали освобождать священнослужителей, почетных граждан, купцов. Дворяне могли выставить вместо себя подкупленного человека. По переписи 1858 года в Европейской части Российской империи (за исключением Польши и Финляндии) из 29,5 млн мужчин повинности подлежало 23,5 млн, а 6 млн были по разным причинам освобождены или платили денежный взнос.

Набор производился один раз в год, обычно осенью, после уборки урожая. Но в 1863 году ввиду польского восстания наборов было два.

Отставной солдат переходил в состав воинского сословия, и его статус передавался жене и детям. После отставки солдат с успехом принимали в дворники, швейцары, сторожа, писарями в общины, поскольку отставники имели понятие о дисциплине, исполнении приказов, а в армии многие обучались грамоте. В старости, когда отставники становились немощными, государство выплачивало им пансион 36 рублей в год. Не сытно, но существовать на эти деньги можно было.

В 1874 году рекрутство в ходе военной реформы Александра II заменили воинской повинностью. Так что крестьяне ни холодным, ни огнестрельным оружием не владели. И, как полагал Алексей, еще неизвестно, как они себя поведут в столкновении с превосходящим противником. Случай узнать представился через несколько дней. Подходили к селению, уже смеркаться начало. Все мечтали о теплой избе, щах с хлебушком. И вдруг навстречу кавалерия, десяток всадников, как позже оказалось, поляков. С посвистом, размахиванием саблями. Алексей сразу скомандовал:

– В шеренгу становись! К стрельбе изготовиться!

Времени подсыпать на полку кремневых замков свежего пороха уже не было. Оставалось надеяться, что не отсырел. Дистанция быстро сокращалась. Уже семьдесят метров, пятьдесят… Или сейчас дать залп, или сомнут.

– Целься! Огонь!

Нестройный залп. Часть пуль попали в лошадей, часть – во всадников. Но четверо продолжают скакать. Трое партизан из крестьян не выдержали, бросили ружья и побежали. Конечно, страшно, когда на тебя конь летит, всадник саблей сверкает, того и гляди голову снесет. И остается одно: принять на штык, сомкнув строй. У Ивана и Алексея пистолеты. Когда один из всадников уже в нескольких шагах был, Алексей, вырвавшись вперед, выстрелил. Тут же пистолет в кобуру и второй перебросил из левой руки в правую. Все же он правша, и удобнее всю работу делать правой рукой. Почти сразу грохнул выстрел Ивана, и еще один кавалерист повис на шее коня. Конь по инерции еще скакал, сбил грудью двоих партизан и остановился. На Алексея скачет поляк – синий мундир, сверху тулуп наброшен, рот в крике разинут. Алексей пистолет вскинул, поляк на левое стремя оперся, прикрывшись телом коня. В голову лошади Алексей выстрелил в упор. Лошадь упала, сбив Алексея с ног. Но телом своим она придавила ногу поляку. Тот дергается, желая выбраться. К нему Матвей подскочил, топором голову раскроил. Последний из кавалеристов, видя бесславную гибель своих товарищей, круто развернул коня и пришпорил. Все произошло внезапно, быстро.

– Все живы?

– Все!

Трое сбежавших, видя счастливую развязку, стали возвращаться.

– А вы чего здесь забыли? – встретил их Иван сурово. – Пошли вон, трусы.

Зашумели партизаны. Своих жалко стало. Но дурной пример заразителен, если не наказан.

– Раздеть до пояса, каждому всыпать по десять плетей и изгнать! – приказал Алексей.

Сурово, но справедливо. Спасая свои жизни, бросили товарищей по оружию. И не факт, что не поступят так же в следующий раз.

Отстегали, дали возможность одеться и прогнали. С одной стороны, может, и хорошо. Случись превосходящие силы противника – подведут. Сегодня отбились с божьей помощью, а в следующий раз могут быть раненые и убитые. Война – не прогулка, и потери в ней неизбежны.

Собрали оружие убитых, уложили на сани. Сабли не нужны пешему, но их продать можно или на провизию выменять.

Пришли в село уже в темноте, ведя в поводу своих и трофейных польских коней. Алексей выбрал для ночевки постоялый двор. Село на перекрестке дорог, место бойкое, и в мирное время наверняка постоялый двор не пустовал.

Чем хорош – два этажа, всему отряду разместиться можно и коней в конюшню определить. И клянчить у крестьян провизию не надо. Хозяева постоялых дворов – люди запасливые. Наверняка найдутся харчи, даже простые – каша, щи. Причем не задарма, у убитых поляков, которых обыскали, нашлись кошельки с монетами – серебром и золотом.

Как вошли внутрь, хозяин хоть и старался, но сдержать эмоции не смог, физиономия кислой сделалась, как будто лимон откусил.

– Плачу серебром, – сразу предупредил Алексей. – Распорядись всю еду на стол выставить. И лошадям корм задать. Ночевать у тебя будем. И к утру завтрак.

Алексей авансом пару серебряных рублей отдал. Повеселел хозяин. Война войной, а все же не грабеж, когда все задарма и подчистую забирают. Хозяин мясо, птицу, рыбу тоже ведь у местных покупал. Тут же двое подростков из прислуги забегали. Весь отряд за один длинный стол уселся. После мороза щи наваристые, горячие да под привычный ржаной хлебушек на ура пошли. На второе гречневая каша, да с мясом. Многие трактирщики специально другие каши не варили, скажем пшенную. Потому что европейцы гречневую кашу не ели, считали птичьим кормом. На запивку – яблочный сидр. Чая не было, ибо по случаю войны из заморских стран – Цейлона или Великобритании – его никто не привозил. Англия пользовалась чаем из своей колонии – Индии, но по случаю войны было не до того.

На ночлег расположились вольготно, у каждого кровать с периной, в комнатах тепло, можно снять верхнюю одежду. А еще Алексей случайно узнал, что при постоялом дворе есть баня. Воинству помыться надо, иначе обовшивеют, а со вшами и тиф может приключиться. Подготовить баню – дело долгое: наносить воды, подогреть. Котел горячей воды и котел холодной, да щелока вместо мыла. С хозяином обговорил и сразу ему авансом еще рубль серебром. Хозяин заверил, что баня к утру готова будет.

Утром завтракать сели. Лица у партизан довольные – сыты, в тепле на перинах спали, да еще и про баню проведали. Вдруг дверь открывается и вваливается человек семь во французской форме. Партизаны вскочили, а оружие-то в комнатах осталось, только пистолеты у Алексея и Ивана. Они сразу пистолеты наставили. А французы воевать и не думали. Свое оружие в угол поставили, вроде козел, и сами жадно на стол глядят. На столе гречневая каша, а главное – по половине жареной курицы на человека.

– Хозяин, дай супостату две курицы на всех и хлеба, я заплачу.

Французы за соседний стол уселись. Щеки поморожены, руки грязные, они ими кур рвать на части стали и едва драку не устроили. Съели в несколько минут. Алексей их сразу выгнал. От французов попахивало давно не мытыми телами. Без оружия они не часть армии, а бродяги, попрошайки.

Глава 6. Особенная канцелярия

Часть отряда отправилась в баню. Алексей себя корил за упущение. Нельзя было за стол всем садиться, не выставив караул. А если бы французы стрелять начали или штыками колоть? У партизан ответить нечем, полегли бы все, как овцы на бойне.

Когда пятеро вернулись, в том числе Иван, Алексей распорядился выставить двоих с оружием у входа. И только тогда с оставшимися партизанами отправился сам. Ох, как хорошо помыться! Вроде зима, пыли нет, а вода с тела грязная текла. Попытался вспомнить, когда в последний раз мылся. Получалось – полтора месяца назад. Ужас! И другие не лучше. Зато вышли чистые, аж кожа под пальцами скрипела. Ну и куда в таком состоянии идти, если тело отдыха просит, неги! У хозяина жбан пива нашелся. После бани в самый раз. Еще Петр Алексеевич, которого Великим нарекли, сказывал:

– После бани последнюю рубаху продай, а чарку выпей.

Хлебного вина, как называли самогон, не было. Да и не позволил бы Алексей устраивать пьянку. Не знает русский человек меры, не остановится, пока допьяна не напьется. А пиво – в самый раз. За все прошедшее с начала войны время это был первый день, когда удалось отдохнуть и душой, и телом. И все же следующим утром после сытного завтрака постоялый двор покинули. Хозяин, с которым Алексей рассчитался сполна, провожал партизан до двери, оказывая честь:

– Приходите, дорогие гости, всегда буду рад!

Еще бы! Французы еду забирали, но не платили.

В соседней деревне наткнулись на группу французов. Униформа потрепана, поверх нее теплая гражданская одежда, отобранная у местных жителей, надета. Сопротивления не оказали, сдали оружие. Иван, пробывший в плену месяц, кое-какие слова понимал, попытался поговорить, но развел руками:

– Не пойму, кто такие?

Франция с 1795 по 1866 год занимала второе место в Европе по численности населения, уступая первенство России. Однако половина Франции не говорила на французском языке. В ходу были бретонский, каталанский, баскский, фламандский, эльзасский, корсиканский языки.

В Российской империи военнопленными должна заниматься Особенная канцелярия. В 1802 году было создано Министерство внутренних дел, в 1810 году из него выделилось Министерство полиции. В числе департаментов, входивших в новое Министерство, были: почтовый, мануфактур, публичных зданий, государственного хозяйства, входила сюда и вновь созданная Особенная канцелярия. Перечень ее компетенций был велик и обширен: государственные преступления, цензура, борьба с инакомыслием, размещение и охрана военнопленных, выдача виз иностранцам, борьба с революционным движением, особенно в Польше. После ликвидации в 1819 году Министерства полиции Особенная канцелярия была вновь включена в Министерство внутренних дел. Ликвидирована она была в 1826 году в связи с созданием Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Его возглавил Бенкендорф. Однако Особенная канцелярия – в Санкт-Петербурге, а пленные – вот они. Содержать негде, кормить нечем. Тратить заработанные и трофейные деньги на захватчиков Алексей не собирался. У него забота – своих партизан накормить. Поэтому распорядился французов прогнать с глаз долой.

Пока Алексей раздумывал, куда направить отряд, в избу вбежал Иван.

– Французы! Много, человек сорок-пятьдесят. Колонной идут, при оружии.

Число французов превышало партизанский отряд в семь раз. И лучше бы уклониться от боя. Партизаны неважно обучены, опыта ведения боевых действий мало. Стоит французам дать залп, как весь отряд поляжет. Не для того Алексей собирал бойцов, чтобы положить под французскими пулями. Да видно припоздал Иван с сообщением. Первый выстрел раздался, за ним отдаленная пальба, потом пушечный выстрел. Алексей выбежал из избы.

Французы шли по улице, периодически задние ряды поворачивались назад, останавливались, стреляли залпом, снова шли. Через небольшое расстояние другая шеренга перемещалась назад, снова остановка, залп. Такое впечатление, что французы отстреливаются от преследователей и пытаются уйти. В отдалении, невидимая Алексею, снова бабахнула пушка. Ядро легло сбоку от колонны, не нанеся ей вреда, зато сбило забор крестьянского хозяйства.

Решение пришло сразу: обстрелять французов. Получится капкан – спереди партизаны, сзади французов преследует неизвестно кто, но явно захватчикам не друг. Жаль, что пушечка одна, много времени уходит на перезарядку, и калибром маловата. Да не ядра бы использовать, а бомбы. Но, видимо, нет в наличии.

– Отряд, шеренгой поперек улицы становись! Ружья к стрельбе изготовить!

Конечно, способ вести огонь стоя не самый лучший. Огонь неприятеля обязательно нанесет урон. Хорошо бы лежа, да из окопа. Но никто окопы, траншеи и другие укрытия не рыл, лопаток среди инструментов у солдат не было. Сколько жизней можно было бы спасти! Однако не по зиме, когда земля мерзлая.

Для французов появившаяся впереди на улице шеренга стала неприятной неожиданностью. Послышалась команда. Колонна остановилась, ощетинилась ружьями.

– Целься! Пли! – скомандовал Алексей. Раздался залп. Шеренга окуталась дымом. Теперь надо поторапливаться.

– Патрон скуси! Порох в ствол!

Опытный стрелок в минуту может выстрелить два раза, с перезарядкой, конечно. Но такое удалось только Ивану, партизаны еще возились, как и Алексей. У него единственного в отряде винтовальное ружье. В ствол пулю надо загонять деревянным молотком, ударяя по шомполу. Получалось небыстро.

Еще не все успели зарядить, как французы выстрелили. Один из партизан упал замертво, второй схватился за живот, рухнул, громко застонал.

– Кто готов – целься!

Алексей сам вскинул штуцер, выцелил офицера, он отличался головным убором – треуголкой. Выстрелил, с удовлетворением отметив попадание. Офицер упал.

Нестройно захлопали выстрелы партизан. Не все пули нашли цель, но двое упали точно. За французами пушечный выстрел раздался. На этот раз ядро угодило в самую середину колонны, поразив сразу человек пять-шесть. Все же у французов нашелся кто-то активный. Выставив штыки, французы двинулись на партизан. Командир их рассуждал, что численным преимуществом сомкнут жидкую цепь впереди. Алексей скомандовал заряжать. Полминуты до столкновения есть, успеют зарядить и выстрелить с короткой дистанции, почти в упор. А потом можно драться врукопашную. Зарядить успели не все, но человека четыре смогли выстрелить. Промахнуться невозможно. Алексей штуцер перезарядить не успевал, выхватил из кобуры оба пистолета. На него набегал высокий солдат. Выстрел с трех метров, противник упал, на его месте возник другой. Алексей выстрелил с левой руки – перебросить пистолет уже времени не было. Пистолеты бросил на землю, поднял с земли французское ружье, у него штык примкнут. А уже противник рядом. Стали фехтовать на штыках. Француз нанес укол, Алексей отбил в сторону, сам сделал выпад, удалось кончиком штыка кольнуть в грудь. Укол неглубокий, но француз сразу осторожничать стал, не нападает, а лишь обороняется, но грамотно. Видимо, опытный вояка, в рукопашной уже бывал. Да и лицо обветренное, задубелое.

Алексей делал короткие ложные выпады, как бы поддразнивал, провоцировал противника. Рядом упал партизан, заколотый врагом. Не обучал Иван партизан штыковому бою, полагал – стрельба важнее. Да и времени не было. А любое дело требует постоянных упражнений.

Все же ухитрился Алексей сделать обманное движение, противник на него купился, уклонился, а Алексей поразил его штыком в шею. Но порадоваться не успел, получил по голове прикладом и упал без сознания.

Сколько пролежал – неизвестно. Очнулся от холода и тряски. Похоже, его везут на санях. Кто и куда? Мысли в голове ворочались медленно и тяжело, как булыжники. Стал прислушиваться. Пофыркивала лошадь, вздыхал возничий. Осторожно, медленно, повернул голову. Возничий в тулупе и заячьей шапке. Не факт, что русский. Но зачем французам его куда-то везти? Скорее всего, так и бросили бы на сельской улице, а вероятнее всего, добили. Осторожно, стараясь не производить никаких звуков, повернулся на бок. Свободной левой рукой ощупал пояс. Обе кобуры пустые – помнил, что пистолеты бросил на месте боя. И ножны пустые, хотя нож он не доставал. Французы себе забрали, обезоружили? Хоть бы словечко возничий сказал либо песню затянул, было бы понятно, кто он. Свой или чужой. Голова была тяжелой, болела. Алексей медленно поднял руку, ощупал затылок. О! Как больно! На затылке приличных размеров шишка, кожа рассечена, саднит, но кровь уже запеклась. Наверное, от смерти его спасла шапка, смягчившая удар. Кстати, шапки на нем не было, в санях тоже.

Послышался голос:

– Стой! Приехали! Раненых разгружаем!

И голос-то русский. От души отлегло. Вроде как привезли в лечебницу. В госпитали превращали любое подходящее здание, чаще общественное, чтобы площади были побольше. Разговоры, переругивание, матерок. Двое остановились у саней.

– Это кто?

– Партизан, один в живых остался. Полковник говорит, задержали французов, удалось разбить и пленить.

– Повезло, там целая гора трупов была, французов и наших.

– Хватит болтать. Берем за руки за ноги, несем.

– Э! – промычал Алексей.

Во рту пересохло, язык ворочался тяжело.

– Не надо нести! – сказал он. – Помогите подняться и поддержите, сам дойду.

– Это можно.

Подняли, поставили на ноги. Перед санями какая-то барская усадьба в два этажа, перед входом колоннада коринфского ордера. Держали за руки крепко, почти занесли на крыльцо. Внутри здания тепло, запах крови, заскорузлых повязок. А еще стоны. Атмосфера не самая приятная. Но лучше здесь, чем быть убитым, лежать вместе с партизанами. Это еще хорошо, что нашли, привезли. Пролежал бы до утра и замерз насмерть. По ощущениям, мороз был градусов двадцать. Его усадили на топчан, сняли тулуп. К Алексею подошел фельдшер.

– Куда его ранило?

– По голове прикладом дали, без сознания был, – ответил Алексей.

Фельдшер взялся ощупывать голову, дотронулся до шишки. Больно! Алексей вскрикнул.

– Ладно, пусть отлежится несколько дней, – кивнул фельдшер, – несите следующего.

Даже фельдшер в войсках был редкостью, а врачей – единицы. В крупных подразделениях, от батальона, были лечцы. Удалить пулю, если ранение не в живот или грудь, зашить рану, перевязать, наложить шину на сломанную конечность из подручных материалов – это они умели. Так и их не хватало, когда битва была с участием большого количества войск. Потому потери от ранений были огромные – от болевого шока, кровотечений.

И даже если обустраивали госпитали, один-два лечца и фельдшер физически не в состоянии были оказать помощь всем нуждающимся. Помогали раненые из выздоравливающих, местные сердобольные жители. Ни те ни другие не имели понятия о стерильности, раны зачастую гноились.

Алексей был рад малому: тепло, кормят сносно, правда, деревянный топчан без матраца и подушки – жестко, но солдатам не привыкать к тяготам. При поступлении писарь записал в журнал фамилию, имя и отчество, потом спросил:

– Партизан?

– Это сейчас, когда от своих оторвался. Подпрапорщик Терехин я, тридцать шестой егерский полк, седьмая пехотная дивизия.

– Так и запишем.

Уж лучше бы назвался другим именем и не егерем, а партизаном. Поскольку в своем полку был сначала объявлен безвестно пропавшим, потом в список подозреваемых в дезертирстве. Государственная машина в виде чиновного аппарата работает медленно, со скрипом, но в заданном направлении и с неизбежностью асфальтового катка. Алексей после госпиталя решил отыскивать свой полк. Основная дорога, по которой отступали войска Наполеона, одна. И наши войска преследовали французов в массе своей по этой же дороге. Конечно, кавалеристы и казаки уходили на разведку в стороны от дороги. Поэтому Алексей думал найти полк быстро.

Сейчас состояние его было скверное. Пока лежал, чувствовал себя сносно, а как вставал – кружилась голова, тошнило. Сам себе поставил диагноз: сотрясение головного мозга. Лекарств в те времена соответствующих не было, но нужен был покой. Он и лежал, вставая только поесть и в туалет. Понемногу становилось легче. Шишка на затылке уменьшаться стала, голова меньше кружилась и болела. А на седьмой день к нему писарь подошел.

– Тебя спрашивают, пошли со мной.

Пока ковылял за писарем, гадал: кто мог его искать? Родни нет, знакомые – только в полку.

За столом сидел мужчина, одетый в гражданский костюм чиновника, фактически мундир установленного образца, но без погон. Алексей сел на табурет, хотя чиновник не предложил, слабость была.

– Фамилия?

– Подпрапорщик тридцать шестого егерского полка Алексей Терехин.

– Поясните, каким образом вы покинули полк?

Алексей подробно рассказал про отступление, про французов, о переодевании в чужую форму.

– Дезертировать решили?

– Никак не можно! Действовал в Москве. Взорвал два склада с боеприпасами.

Алексей назвал адреса. Чиновник старательно записал.

– А еще отравил захватчиков.

И подробно – про цианистый калий, про водовозов. У чиновника буквально челюсть отвисла.

– Ужель в одиночку?

– Помощник был, Матвей из Архангельской области. Полагаю, погиб в бою с французами семь дней назад.

– Проверим. Сюда как попал?

Алексей рассказал о партизанской войне, об образовании отряда, стычках с французами.

– Деревни и села назвать можете?

Кое-что вспомнил. Да разве, когда воюешь, спрашиваешь названия? И карт топографических не было.

Допрос длился часа три. Алексей уже утомился, ему бы полежать, на лбу испарина выступила. Держался на самолюбии. Все же допрос закончился.

– Прошу пределы госпиталя не покидать до окончания проверки, – важно сказал чиновник. – Свободны пока.

У писаря Алексей поинтересовался: кто такой?

– Добринский его фамилия, из полиции, Особенная канцелярия.

Сразу стало понятно, что вынюхивает. Можно еще немного отлежаться и сбежать, взяв чужую фамилию. Документов все равно никаких нет. Однако хотелось в полк. Повоевать совместно с товарищами, а более того, объясниться с Павлом Яковлевичем, командиром полка. Что не дезертир он, воевал, урон противнику нанес. Одним словом, обелить свое имя. Дезертир – уж очень постыдное пятно. И во время военных действий наказание обычно у трибунала одно – расстрел. Сейчас его под замок не заперли, потому как в госпитале находится. Так ведь не ранен, могут передумать. Лечения нет – какая разница, где лежать? В госпитале или на гауптвахте? Или даже в тюрьме. В общем, попал как кур в ощип. Не кружилась бы так голова и было сил побольше, сбежал бы. Снова можно партизанить, а не захочется – поселиться на житье в Санкт-Петербурге, где никто его не знает. Или даже перенестись в свое время. Хотя не привык он бросать дело на половине пути. Вот когда войдет с войсками в Париж, да пройдет по его улицам победным шагом в строю армейском, тогда другое дело! Удовлетворение будет как от хорошо выполненной работы. Без этого – никак. Если завершил начатое дело, должен удовольствие получить, иначе не служба или работа, а исполнение унылых обязанностей, и жизнь скучна.

Убежать уже не думал, но замечать стал, что приглядывают за ним. Побрел в туалет – обязательно следом кто-то увяжется. Видимо, с подачи чиновника. Неужели из Петербурга приехал по его душу? Да нет, наверняка куча таких, как Алексей. Кто-то погиб, другие раненые лежат, вполне вероятно, где-нибудь в крестьянской избе, в глухой деревне. Были и дезертиры, на любой войне они находились, кому своя никчемная жизнь дороже судьбы Отечества. И перебежчики наверняка были, что хуже дезертиров, потому что своих предавать – последнее дело, край нравственного падения. Теперь, когда чувствуется, что победа за русским оружием будет, дезертиры и предатели обеспокоились о своей судьбе. Вроде и Россия велика, и Европа, но спрятаться сложно. Тем более не все предатели хорошо владели французским или другими языками.

Иной раз вспоминал об Иване и Матвее. Погибли или были ранены и уцелели? Если погибли, то и могилы не будет, трупы селяне сжигали. Если ранены, отлеживаются в деревенской избе. Так ведь и не сыщешь. Особенно Матвей вспоминался, поскольку целый месяц с ним вместе провели да совместно французам урон значительный нанесли. И показал себя Матвей с лучшей стороны. Его бы рекрутом в егерский полк, с удовольствием взял бы, даже под поручительство. Такими мужиками Россия сильна.

Неделю в госпитале провел, вторая к концу подходит. Уже и чувствовать себя значительно лучше стал – перестала кружиться голова, нет тошноты. Слабость осталась и периодические головные боли, особенно на перемену погоды. Можно было бы и покинуть госпиталь, но где жить? Да и чиновник дозволения не давал, и сам не едет. И уже сидеть в праздности надоело. За ранеными ухаживать он не может – навыков нет, да и поднимать тяжести не в состоянии. Однако и занятие по силам нашлось. В госпиталь стал приходить священник из соседнего села. Умерших отпеть, кто в православии крещен, причастить, утешить в страданиях. Лечцы и доктора тело лечат, а священник – душу. Как заметил Алексей, с психикой у многих нарушения были. Не сумасшедшие, хотя и такие попадались, но отклонения налицо. Все же штыковые атаки, рукопашная даром не проходят. Да и как иначе? Рекруты в большинстве своем из сельских семей, живущих по патриархальным заветам: не укради, не убий. А в армии – штыковая атака, где до противника – сажень, где на тебя брызгает его кровь, ты видишь его страдания, слышишь предсмертные хрипы. Сразу рушатся многие понятия, ранее казавшиеся незыблемыми. У католиков, коими по большей части являлись европейцы, заповеди такие же. Но жестокости больше. Сам папа римский во время резни гугенотов проповедовал: «Режьте их всех, Господь разберется, кто свой, а кто чужой!»

И резали всех подряд, залив Париж кровью. Да по сравнению с ними Иван Грозный просто агнец, а на Западе им стращают, дескать, жесток был чрезвычайно русский варвар.

Алексей приходящему батюшке прислуживать стал. То псалтырь подержит, то сосуд со святой водой, пока батюшка окропляет раненых. На третью встречу батюшка и спросил:

– Ранений не вижу, почто в госпитале держат?

– Прикладом в рукопашной по голове ударили, в беспамятстве сюда привезли. Да еще повезло: на штыках дрались, в куче мертвых тел нашли, мог бы и замерзнуть.

– Грамотен ли?

– Грамотен. В егерском полку подпрапорщиком был, потом партизанил. Ныне окреп и воевать бы пошел, да чиновник из Особенной канцелярии подозревает в дезертирстве, не велит госпиталь покидать. Похоже, видоков ищет в моей измене присяги.

– О как! Врагу не служил?

– Да что ты, батюшка! Как можно? Я же русский, православный, а не Иуда.

– Слова правильные говоришь. А как на самом деле было – одному Господу известно. Да и то, нас много, а Вседержитель один, за всеми не усмотреть.

И еще неделя в утомительном ожидании прошла, пока чиновник появился вновь.

– Ну что же, слова твои, Терехин, подтвердились. Я о тех событиях, которые проверить можно. Пленные говорят, отравления были. Это уже они после непонятных смертей предположили. И склады с боеприпасами взрывались по указанному тобой адресу и в означенные дни.

– По-другому быть не могло, я же в егерском полку служил, у нашего полковника не забалуешь, за подготовку строго спрашивал. Можно вопрос? А где сейчас мой полк? Не хочу партизанить, в полк хочу вернуться.

– Похвально. Знаю, что дивизия ваша в Белой Руси, но где точно, надо в штабах узнавать. Я вас более не задерживаю. До свидания.

– Нет уж, лучше прощайте.

Алексей у каптенармуса получил свой тулуп, выпачканный кровью, валенки, даже ремень с пустыми кобурами. Оружия никакого! Для воина быть на войне безоружным – это как голым на улицу в городе выйти, ощущения похожие, неуютно. Наши войска уже на землях Белой Руси. Но недобитых и не взятых в плен французов еще хватает, кто выбирается не основным шляхом, а проселочными дорогами. Ради пропитания грабят селян, ночуют в их же избах. При оружии, и применяют его не задумываясь. Потому и Алексею оружие нужно. Лучше бы пистолеты и ружье, на худой конец для начала сгодится хороший боевой нож. Только оружие никто не подарит, придется у врага отобрать. Хотя бы для того, чтобы до полка добраться. И где он, этот штаб первой армии, в состав которой входит его дивизия и полк?

Алексей не знал, что его сведения устарели. Русские войска уже подходили к Варшаве. Французы, дабы сберечь солдат, отошли из города и сдали его без боя. Но положение русской армии было тяжелым. За два месяца пути от Тарутина до Немана личного состава было потеряно две трети – убитыми, ранеными, заболевшими от переохлаждений и инфекций, отставшими. Пруссия, союзник Наполеона, почувствовала для себя угрозу. Король Прусский Фридрих Вильгельм сумел через дипломатов договориться о мире с Россией. Мало того, союзником стал. Его войско тоже изрядно потрепано, и обеим армиям – русской и прусской – отдых нужен и пополнение. На некоторое время активные действия на фронте стихли. Наполеон спешно собирал войско. Ему удалось набрать 200 тысяч, но бо́льшая часть – новобранцы, не обученные, не имеющие боевого опыта. В подчинении Бонапарта из опытных – лишь малочисленные остатки гвардии. Русским и пруссакам удалось собрать только 92 тысячи солдат. И тут – как подарок Наполеону – его грозный враг, фельдмаршал М. И. Кутузов, умер. Бонапарт ликовал. И почти сразу двинул 150-тысячную армию в Германию.

Алексей в одиночестве, без оружия и практически без денег, шел по дороге на запад. Туда ушли французы, туда прошла, преследуя их, русская армия. Где получалось, нанимался на мужскую работу – дров наколоть вдове или поправить забор. Причем плата скудная – едой. Щи, каша, хорошо, когда хлеб. А главное – ночевка в теплой избе. Иногда удавалось подъехать с попутным обозом. Вслед за ушедшей армией двигались обозы с провиантом, порохом и прочей номенклатурой. А потом повезло с трофейщиками – выпросил трофейный тесак в ножнах и украл из повозки пистолет во вполне приличном состоянии. В Белой Руси уже снег сошел, и если бы пистолет валялся на поле боя, то заржавел. Скорее всего, оружие отобрали у сдавшегося в плен или вытащили из кобуры убитого. Алексея в принципе не интересовало, каким путем оружие попало в трофеи. Пистолет французский, выделка неплохая, даже клеймо стоит – Льеж.

Периодически догонял пехотные части. Кавалерия и казаки уже вперед ушли. В одной из частей выпросил пороха и даже несколько свинцовых пуль, подходящих по калибру, пистолет зарядил. А полк догнал уже в Польше. На русских там косо смотрят и лучше спиной не поворачиваться, ибо можно нож получить.

Половина полка погибла в боях или была демобилизована по ранениям. Вопреки ожиданиям, полковник встретил приветливо. Как потом оказалось, несколько дней назад в штаб полка пришла бумага, где писали о проверке подпрапорщика Терехина. И вывод: в дезертирстве и служении неприятелю не замечен. У Алексея как камень с плеч. В полку новобранцев полно, а опытных служак не хватает. Сразу поставили взводом командовать. А главное – получил униформу и штатное оружие. После долгих скитаний почувствовал себя почти дома.

Однако радость была омрачена известием о смерти фельдмаршала. Чиновники и придворные Михаила Илларионовича не любили. Как же! Москву сдал! А армия и простой люд души в нем не чаяли. Все же под его командой прогнали французов из России. Кутузов скончался от простуды в саксонском городе Бунцлау (ныне польский Болеславец) 16 апреля 1813 года в возрасте 67 лет. По меркам тех лет, возраст преклонный. Тело забальзамировали, изъяли внутренности, которые затем захоронили в свинцовом гробу. По велению императора Александра I тело фельдмаршала отправили в Санкт-Петербург. Везли месяц с лишним. За две версты от столицы народ вез погребальные дроги на себе, выказывая любовь и уважение. Но еще 18 дней ждали захоронения – готовили усыпальницу. Затем гроб выставили для прощания в Казанском соборе, где летом 1812 года Кутузов молился о даровании победы. Похоронен фельдмаршал был через три дня, 13 июня. Страна лишилась опытного и мудрого полководца.

Алексей в бытность свою в Санкт-Петербурге неоднократно бывал в Казанском соборе, поклонялся могиле. Но было это двести лет спустя.

Пользуясь небольшой передышкой между боями, Алексей активно обучал новобранцев: стрельба, штыковой бой, разведка неприятеля. Главная забота командира любого подразделения – подготовить новобранцев, обучить всем премудростям. И в бою лучше, когда во взводе, роте, батальоне часть солдат имеет боевой опыт. Новобранцы всегда берут пример со старослужащих. Будут опытные упорно стоять на позициях, и новички не побегут.

Все же армия под командованием Петра Витгенштейна атаковала под Лютценом корпус маршала Нея. Когда-то маршал имел сильное войско, способное решать серьезные задачи. Со стороны союзных войск на поле битвы присутствовали король Пруссии Фридрих Вильгельм и император Александр I. Витгенштейн был связан в решениях. По каждому действию он был обязан испрашивать у императора соизволения, отсюда терялся темп. К тому же Александр был плохой стратег и военачальник. К корпусу Нея на помощь подоспел Наполеон, лично возглавивший атаку. Русско-прусское войско не выдержало напора превосходящих сил, начало пятиться. Положение союзников спасла ночь, под покровом темноты союзники отошли. У Наполеона почти отсутствовала конница, и он утром не смог преследовать соединенное войско противника. Тем не менее русские и пруссаки потеряли двенадцать тысяч воинов, а Наполеон – пятнадцать тысяч. Но Бонапарт решил идти на восток и навязать союзникам битву. Случилось это при Бауцене. Наполеон послал Нея в обход союзников с севера, всего около шестидесяти тысяч человек, а остальными 8 мая форсировал реку Шпрее. После непродолжительного боя французы овладели городом. Витгенштейн не цеплялся за город. Городской бой – один из самых сложных, разделяется на бои мелких подразделений. Невозможно задействовать конницу и артиллерию, и успех зачастую определяется превосходством в пехоте. Алексей с солдатами тоже поучаствовал в обороне. Выстроить шеренгу поперек улицы – это обречь взвод на уничтожение ружейным огнем противника.

Жители города, убоявшись боев – обстрелов из ружей и пушек, пожаров, – в большинстве своем покинули город в панике. Остались либо старики, либо смелые, уповающие на божью помощь. Алексей задумал возвести баррикаду. Солдаты прикатили две повозки, перегородили ими улицу. Потом из сараев, сбив прикладами замки, вынесли дрова, старую мебель, завалили проходы между повозками и домами. Преодолеть баррикаду можно было, если перелезть поверху, но с помощью обеих рук, то есть ружье оставить на ремне за спиной. Фактически противник в этот момент безоружен. Кое-кто из французов попробовали, получили сразу по несколько пуль, да так и застыли на вершине баррикады, как апофеоз глупости своего начальника. И коннице баррикаду не преодолеть – слишком высока и широка. Кто-то шустрый с французской стороны попробовал разобрать завал. На такой случай Алексей приготовил «сюрприз» в виде двух бомб, которые выпросил у гренадеров. Бомбы небольшие, снабжены огнепроводным шнуром. Алексей сам поджег запал, забросил бомбу за баррикаду, когда там послышалась возня, обрывки слов на французском. Бабахнуло громко. И сразу стоны, крики. Вероятно, за баррикадой не поняли, что взорвалось. Около раненых стали собираться сослуживцы. Кого-то понесли в тыл. Алексей взбежал на второй этаж дома, осторожно посмотрел из окна. За баррикадой стоит с десяток солдат и офицер, судя по треугольной шляпе. Он, размахивая рукой, показывает на заграждение. Ага, явно хотят растащить, сделать проход. Некоторое время Алексей стоял, выжидал, посматривал. Под командой офицера солдаты принялись растаскивать ящики и бочки. Пора! Алексей сбежал вниз, на улицу. Вторую бомбу положил на булыжную мостовую, пару раз чиркнул кремнем о кресало. Проскочившая искра подожгла огнепроводный шнур.

Бомба – штука капризная. Если на пороховую мякоть, которой набит шнур, при небрежном хранении попала влага, шнур погаснет. Но нет, шипит, струйка дыма валит. Схватил Алексей бомбу и швырнул за баррикаду. Тяжела бомба, не меньше трех килограмм, если в современные меры перевести. Не зря в гренадеры подбирали солдат физически крепких, которые могли метать эти ручные бомбы далеко, чтобы при взрыве осколки не могли поразить своих. И создан был этот род войск как «гранатометчики», у каждого гренадера гранатная сумка была.

И снова грохот и крики. Кто остался в живых, бросили раненых, пустились наутек. Однако эффект хороший. Еще бы таких гранат, но и эти две еле выпросил. Так ведь для дела просил, не рыбу глушить в воде. Оба взрыва за баррикадой остановили попытки разобрать завал и пройти через преграду. В других кварталах слышались крики, стрельба. Похоже, и до рукопашной дело дошло. А здесь взвод ни одного человека не потерял, и даже боезапас не истратили.

Ней не смог завершить охват союзников. Войска Барклая-де-Толли и Ланского держали оборону. А Витгенштейн отвел войско за реку Лебау, избежал окружения и разгрома. За время боев союзники потеряли двенадцать тысяч солдат, а французы – восемнадцать тысяч. Нападающие всегда несут потери в полтора-два раза больше, чем обороняющиеся.

Ожидаемо в войну против Наполеона вступила Швеция. Ее армия высадилась с кораблей и двинулась к Берлину с севера. Австрия, еще недавно бывшая союзником Наполеона, тоже готовилась выступить против Бонапарта. Формировалась антифранцузская коалиция – Англия, Россия, Пруссия, Швеция, Австрия, – имевшая войско в 492 тысячи солдат, из которых 173 тысячи русских.

Поляки относились к войскам коалиции неприязненно, а к русским враждебно. Собственно, они воевали в составе войск Наполеона против России, были биты. И среди всех многоязычных войск Бонапарта отличались жестокостью по отношению к местному населению. При занятии Москвы первыми ворвались в Кремль, успели захватить редкие и дорогие ценности и определить их в свой обоз. Из-за снежной и морозной зимы при отступлении, когда уже не до ценностей было, солдаты бросали драгоценные трофеи в реки. Поляки, пользуясь тем, что польские земли уже рядом, все смогли вывезти и надежно спрятать. Причем ценности, сброшенные войском Наполеона в воду, не нашли до сих пор, Алексей это знал точно. Была у него подспудная мысль – найти их, для того допрашивать пленных офицеров, однако мешал языковой барьер. И не для того найти, чтобы лично обогатиться, а чтобы стране вернуть.

Золото из Москвы Наполеон и его войска вывезли, это факт. По предварительным, очень приблизительным оценкам – около восьмидесяти тонн, для чего потребовался огромный обоз в триста подвод. Обоз охраняли более тысячи солдат. По свидетельству Филиппа-Поля де Сегюра, личного адъютанта Бонапарта, «ценности пришлось бросить в Семлевское озеро. Добычей было старинное оружие, украшения Кремля и крест с колокольни Ивана Великого». По мере отступления трофеи стали тяготить беглецов. По всей видимости, адъютант пытался навести на ложный след. Озер с таким названием было два. В 1911 году археолог Екатерина Клетнова предприняла попытку обнаружить исторические ценности. Воду из одного из озер спустили, но на дне ничего не обнаружили. Другие свидетели показывали, что трофеи сбросили в полынью на Березине. Третьи говорили, что ценности лежат в озере Большое Рутавечь, что в 10 верстах от Рудни. Но добычей воспользовался Евгений Богарне, пасынок Наполеона, который сумел ее вывезти. Все остальные свидетельства фальшивые, попытки сбить со следа.

На некоторое время боевые действия прекратились. Войскам обеих сторон следовало перегруппироваться, а генералам – выработать совместный план действий.

Однако егеря проводили разведку, поскольку без знания ситуации о положении противника, его силах, никакое планирование невозможно.

Новобранцы поднабрались боевого опыта, и Алексея направили на вылазку. Группа была из семи человек. В разведку большой группой идти плохо, слишком заметна. Алексей отобрал солдат лично. За время службы после возвращения он уже изучил подчиненных. Кто-то был ловок и смел, быстро освоил воинские премудрости. Другой ленился и не годился в лазутчики. Алексею же требовались люди наблюдательные, способные хорошо маскироваться на местности, терпеливые. Трудно наблюдать из засады несколько часов, почти в неподвижности, не говорить, не курить, не принимать пищу.

Зато из полуразрушенного каменного дома обзор отличный. Видны перемещения французских войск на территории. Вот о чем Алексей сожалел, так об отсутствии бинокля.

Но к обеду скрытное наблюдение было нарушено. Послышались выстрелы. К перекрестку подскакал всадник и свернул на дорогу, ведущую мимо дома, где укрылась группа егерей. Всадник нахлестывал коня, но уже заметно было, что конь вот-вот сдаст, весь круп был в мыле. За всадником, чуть отстав, гнались трое конных. Внезапно конь преследуемого остановился, потом передние ноги его подогнулись, и он рухнул. Всадник едва успел выдернуть ноги из стремени и соскочить. Э, да на всаднике русская форма, а через плечо – кожаная сумка гонца. Как он ухитрился сюда попасть? Впрочем, не мудрено. Единой линии фронта нет. Три соседних села или городка могли занимать войска разных армий. Да еще и европейская особенность: от села до села или городка две-три версты, наделы земли крохотные. То ли дело в России! Иной раз между селами по пятнадцать-двадцать верст, дневной пеший переход, а то и более. Города обустраивали как раз в дневном переходе обоза.

Гонец оглядывался по сторонам, явно не зная, что предпринять. Надо выручать земляка.

– Группа, ружья – товсь!

Ружья выставили в окна.

– Целься! Пли!

До всадников уже не более полусотни метров, цель крупная, но подвижная, надо брать упреждение. В спешке не все учли. Но сказалось численное преимущество, все трое преследователей были поражены. Кто-то сам ранен, у других кони бились, получив ранение. Алексей высунулся из окна:

– Эй! Быстрее сюда!

Конечно, группа себя обнаружила, фактически сорвав задание. И теперь надо отсюда как можно быстрее выбираться. Гонец, внезапно получив спасение, которого не ожидал, помчался к дому, в котором находился Алексей. Позже Алексей вспоминал заповедь, которую ему внушали воины уже не раз, в других войнах и временах: «Никогда не поворачивайся спиной к врагу, пока не убедишься, что он мертв!»

Один из раненых французов выстрелил из пистолета в спину гонцу. Тот рухнул, не добравшись до дома несколько шагов.

– Федосеев, за мной! – скомандовал Алексей.

Выбежали, подхватили за руки гонца и буквально внесли в дом. Не жилец – сразу понял Алексей. Ранение в левую половину спины, из раны обильно течет кровь. А еще изо рта, струйкой.

Все же гонец собрался с силами:

– Братья! Передайте пакет Витген…

Не договорив, умер. Но и так понятно – Витгенштейну. Алексей стащил с плеча гонца сумку. На ней бронзовая бляха в виде имперского орла. Всем государевым людям с таким знаком должны оказывать всяческую помощь – давать подменную лошадь, приют на ночь. Алексей расстегнул сумку. Да, есть пакет из плотной бумаги, пять сургучных печатей сзади. Вполне может быть очень важное сообщение, надо доставить адресату.

– Уходим! – скомандовал Алексей.

Повернулся к убитому гонцу:

– Прости, брат! Похоронить бы тебя по-человечески или к своим доставить. Но возможности нет.

Выбрались на задний двор, с него на параллельную улицу – и ходу. Городишко маленький, не больше сотни домов в три улицы. Но проезжая часть мощена булыжником, все дома каменные, крыши черепицей крыты. Все же зажиточно Европа живет по сравнению с Россией. Оно и понятно, преимуществ много: суровых зим нет, климат мягче, урожайность выше. Да и дороги проще сделать, когда расстояния невелики. Тем более строить их начали еще со времен Рима, когда страны были провинциями римскими. И в любую непогоду пеший или конный мог добраться до нужного ему пункта. В России же по весне или осени распутица, конному сложно проехать, не говоря о подводе. Зимой сугробы по пояс, в Европе таких не видели. Им и одежды теплой не надо. Русские в тулупах и шубах ходят, только они от мороза защитят, а европейцы считают, что русские варвары и дикари, до сих пор в шкурах ходят.

…Все же перестрелка привлекла внимание. К дому, покинутому группой егерей, прибежали французы. Успели дом осмотреть, нашли следы присутствия русских – скусанные бумажные пороховые заряды, крошки ржаного хлеба. Надо преследовать, но куда русские ушли? Понятно, что на восток, в сторону своих войск. И торопились, даже своего убитого солдата не унесли. Покрутились французы да и ушли, забрав лишь оружие своих убитых. Уже не та армия стала у Наполеона.

А егеря сначала укрывались за домами, потом перебежали в лес и уже оттуда бегом две версты до своих. Алексей сразу к полковнику направился, доложил об убитом гонце, сумке с пакетом.

– В седле в состоянии держаться?

– Так точно!

– Тогда ступай в конюшню, бери любую лошадь. Там же, моим именем, двоих кавалеристов из конного взвода – и галопом к генералу. По моим сведениям, он сейчас в…

Алексей едва сдержал вздох. Это верных тридцать верст. Да еще незнакомая местность, где запросто можно встретить неприятеля. Однако приказ надо исполнять, неизвестно, какой срочности и важности сообщение в пакете.

Собрались быстро. Один из кавалеристов в штаб уже ездил, дорогу знал, что облегчало задачу. Он скакал первым, Алексей вторым, еще один кавалерист замыкал кавалькаду. Чем плохо вторым – приходится пыль глотать из-под копыт первой лошади. И одежда, соответственно, пыльная. Если бы не срочность, незнание местности, Алексей скакал бы первым.

Уже скакуны уставать стали, Алексей почувствовал, как у его лошади стала екать селезенка. Надо дать отдых, однако уже виден городок, где расположен штаб. Лошади сбавили темп, но до штаба добрались, роняя клочья пены изо рта. Алексей соскочил, бросив поводья сопровождающим, взбежал по ступенькам. Караульные у входа не остановили. В коридоре дежурный офицер. Он ничего не спросил, увидев кожаную сумку с гербом, сразу провел в приемную. А здесь уже адъютант командующего принял пакет, скрылся за дверью. Выйдя через несколько минут, спросил:

– А что случилось с прежним гонцом?

– Пал смертью храбрых. На него напали трое французов, он отстреливался, мы на помощь пришли, но он получил смертельное ранение и умер на моих руках, увы!

– М-да, печально. Возвращайтесь в полк. Судя по форме, вы из егерского полка, подпрапорщик.

– Так точно. Как раз лазутчиками тогда были.

– Удачи! И да хранит вас Господь!

– Спасибо!

Лошади уже отдохнули, но все равно плелись едва-едва. Их накормить-напоить надо, любая живность требует еды. Особенно после серьезной нагрузки. Заехали в первый же полк, где на конюшне им задали по половине ведра овса, ведру воды. По пути попадались станции вроде ямских. Но они гражданские, польские. Командиры полков еще при пересечении полками Немана и границ других государств, предупредили:

– Не грабить, за взятое платить!

Между собой солдаты возмущались: французы, в их числе и корпус польский, грабили селян, отбирали провизию, корм для лошадей – овес, сено, при этом если и расплачивались, то фальшивыми деньгами. А в Европе русским платить, видишь ли, надо! Ладно бы Польша была оккупированной, а то союзник Франции, причем по отношению к населению – жестокий, да и грабили поляки нещадно: что народ, что барские усадьбы, что церкви, что царские резиденции. Несправедливо! У русских обостренное чувство несправедливости в крови.

Пока лошади шумно цедили воду, хрумкали овсом, стемнело. Ночевать надо, иначе можно заблудиться и попасть к неприятелю. Кое-как собрали деньги, причем хозяин постоялого двора соглашался только на серебро, никаких бумажных ассигнаций! Но спали с комфортом, в тепле, на чистом белье и мягких перинах, не на соломе. Оба сопровождавших Алексея кавалериста восхищались:

– Живут же люди! Перины пуховые, на крышах черепица!

Да, Европа увиделась более зажиточной. Между тем союзники решили поменять тактику. Наполеон еще был силен, и его корпуса возглавляли опытные генералы и маршалы – Ней, Даву. Потому решили нападать на отдельные полки Бонапарта, разбить их поодиночке. Основные действия пришлись на земли Пруссии и Саксонии. Наполеон направил группу войск маршала Удино на Берлин, в составе шестидесяти тысяч солдат при артиллерии. Против него союзники выставили армию шведского генерала Бернадотта в сто пятьдесят тысяч человек. Удино был разбит. Наполеон раздосадован: почти все его действия оказываются ошибочными, войска терпят поражения и солдаты теряют веру в Бонапарта.

Этим же днем, 14 августа 1813 года, состоялось еще одно сражение. Богемская армия Шварценберга (227 тысяч) решила силами русского корпуса Витгенштейна атаковать корпус Сен-Сира в Дрездене. Но к нему на помощь подошли наполеоновские войска, общая численность увеличилась до 167 тысяч. Шварценберг, стратег слабый, убоялся неприятеля, приказал перейти к обороне. Но приказ русским войскам запоздал, они уже пошли в атаку. Не поддержанные соседями, русские понесли потери и отступили. Наполеон следующим днем, 15 августа, решил повторить атаку и разгромить союзников. Нанес удар по левому флангу, где стояли австрийцы, в центре занимали оборону пруссаки. Австрийцы удара не выдержали, были сброшены в овраг, разделяющий австрийцев и пруссаков. В это время хлынул сильный ливень, стрельба стала невозможна, ибо порох на полках замков ружей и пушек мгновенно замокал. Разгорелся рукопашный бой, дрались холодным оружием – саблями, тесаками, штыками и даже прикладами. Союзники прогнулись, отступили. Дрезденское сражение стало последним успехом французов в кампании 1813 года.

Алексею, как и его полку, здорово досталось. Когда пошел ливень, не только стрелять, даже стоять было невозможно, ибо ноги разъезжались, землю развезло. Кожаные подошвы сапог скользили, как по льду. Алексей бежал на шаг-два впереди взвода. Сзади хлюпали по лужам, оскальзываясь, солдаты. Столкнулись. В первой, самой страшной, сшибке погибло не меньше половины взвода. Но и французов полегло немало. Алексей отбивался штуцером с примкнутым штыком по простой причине – он длиннее, чем рука с тесаком. Одного сразил, другого, сам получил легкое ранение в руку. Небольшая передышка получилась, пока французы перегруппировывались. Оказалось, в полку потери в руководящем составе. Убиты командир роты и батальона. Да оно так и должно было случиться: офицеры отличаются формой, головным убором. И в руках не ружья со штыками, а сабли. Их и выбили в первую очередь. Алексей громко объявил, что берет командование на себя. В армии так: убили батальонного командира, его замещает ротный. Убили ротного, на его место взводный становится. Потому что в бою кто-то должен отдавать команды, тогда рота, батальон, полк – управляемы, а не сброд. Иначе не избежать поражения. От полковника прискакал посыльный, передал приказ формировать шеренги для отражения атаки. Построились. Алексей прикинул численность. Неизвестно, как в других батальонах, но в его батальоне не больше роты осталось, ну, может, немногим больше. Алексей вышел вперед, вскинул штуцер:

– Батальон, слушать мою команду. Правое плечо вперед – марш!

И сам побежал. Командир личным примером должен вести за собой, воодушевлять. Первым идти трудно, особенно подняться из окопа, когда палят пушки и неприятелем ведется активная ружейная стрельба. Кажется, что все пули в тебя летят. Страшно: у человека жизнь одна и дубля не будет. Но страх надо преодолеть. Сейчас французы не стреляют, ливень. Но и на штыки бежать ничем не лучше, от них раны иной раз страшнее пулевых. Видимость за стеной дождя скверная, смутно виден ряд французских шеренг. Но сзади, за спиной, топот ног, чавканье сапог по грязи, матерок, когда солдат оскальзывается и падает. Униформа промокла и противно липнет к телу, холодит. Все же многие из сослуживцев догнали Алексея, поравнялись. Так легче, когда справа и слева видишь своих. А уж в сшибке – как повезет.

Французы тоже двинулись навстречу. Алексей уже четко видит лица противников. Выбрал себе офицера с пышными усами. Командиры чужой армии – самые желанные враги. Убей офицера – и нарушается командование. Но у офицера в руке сабля, и жизнь свою он так просто не отдаст. Однако у Алексея небольшое преимущество: штуцер с примкнутым штыком на пару ладоней длиннее, чем сабля в вытянутой руке. И штуцер тяжелее, его отбить сложнее. Но офицер опытный оказался. Сабля так и летала в его руке, описывая полукружья, удары следовали один за другим, но Алексей принимал их на ружье. На стволе, на ложе штуцера зарубки оставались. Вроде мелочь, но Алексея это сильно разозлило. Улучив момент, ткнул штыком в лицо офицера, угодив в глаз. Закричал француз, саблю выронил, рукой глаз прикрыл. Кровь обильно течет. Алексей жалеть врага не стал, еще раз нанес колющий удар, уже в сердце. Получилось – наповал.

Глава 7. Прапорщик

Бой вышел тяжелым, кровопролитным. Французы брали числом. Убьешь одного, на его место другой становится. Но подготовка у французов слабая, поэтому потери с обеих сторон изрядные. Уже и усталость навалилась, Алексей чувствовал: еще немного – и ружье из рук вывалится. Первое время на адреналине, на драйве сражался. Но запал кончился. И французы выдохлись. Бой сам по себе стихать стал, потом и вовсе прекратился. На поле боя грязно, лужи и трупы – русских и французов – почти слоем. Если бы не ливень, была возможность стрелять, тогда исход боя был бы другим.

Русские считали исход патовым, французы числили за собой победу, ведь они остались на первоначальных позициях против русских, а пруссаков и австрийцев потеснили, создав угрозу окружения для уцелевших. Войскам союзников пришлось отступать. Обидно было. Через такую мясорубку прошли – и отходить. А с другой стороны, сейчас в егерском полку едва батальон наберется, а Неман переходили полным составом в три батальона.

Неман – река пограничная, и полк пересек границу империи в конце января 1813 года. А первые русские полки вступили на чужую землю 13 января.

Солдат не хватает, и офицеров в полку по пальцам одной руки пересчитать можно. За неудачи под Лютценом и Бауценом император понизил графа П. Х. Витгенштейна в должности. Новым командующим русской армией стал Барклай-де-Толли.

Действия Алексея в бою полковник заметил. Очень вовремя Алексей принял командование батальоном на себя. Полковник по инстанции отправил в штаб дивизии прошение. Бумагу передали в корпус, и Алексею присвоили первый офицерский чин – прапорщик. И в должности повысили, назначив командиром роты. Хотя по численности рота не дотягивала до взвода. Но пополнение обещали. У французов ситуация не лучше. Потери большие. Наполеона со всех сторон обложили союзники, с каждым днем уменьшая возможности для маневра.

У простого человека шансов получить офицерское звание немного. Нужно отучиться в военном училище. И мало сдать вступительные экзамены с высокими оценками, надо еще иметь достойных родителей, из дворян, священнослужителей, на худой конец, из среды интеллигентов – учителей, врачей. Как раз здесь значительный отсев: дети мещан, тем более разночинцев, крестьян, рабочих, шансов поступить не имеют. Но война – отличная карьерная лестница. Смерти, ранения освобождают множество вакансий. Зачастую делают карьеру люди способные, но не «вышедшие званием». Так же и с наградами. Для военного на войне самая почетная награда – золотое оружие за храбрость. Позолоченная сабля с богатым темляком, выгравированной надписью – предмет зависти многих. За период войны с Наполеоном с 1812 по 1814 год вручалась 1700 раз. Орденов было всего пять. Святого Андрея Первозванного и Святого Александра Невского – только для генералов. Святого Владимира и Святой Анны простолюдину, да даже младшему и среднему офицеру, тоже не получить. А вот Святого Георгия можно. Существовало четыре степени ордена. Первые три степени – офицерские, а четвертая – солдатская. Причем по статуту при встрече с солдатом, имевшим Георгия, офицер был обязан первым отдать честь. В армии солдаты называли орден «Егорием», и был он уважаем и чтим. Была еще медаль «За взятие Парижа» и медаль «В память Отечественной войны 1812 года», учрежденная 5 февраля 1813 года, из серебра, и вручали ее всем строевым чинам, участвовавшим в войне с Наполеоном, – всего 250 000. Были и совсем редкие медали вроде «За любовь к Отечеству», которой были удостоены всего двадцать семь особо отличившихся партизан, но двое не дожили до вручения.

Награждали еще деньгами и особыми грамотами. Алексей за штыковую атаку, когда повел за собой батальон, получил сразу три поощрения – повышение в звании, в должности и деньги, десять рублей серебром. Причем это было почетнее, чем десять рублей ассигнациями, потому как серебро – драгоценный металл, будь он во Франции, Берлине или Москве. А ассигнации – всего лишь бумажки, которые и подделать легко можно, как оказалось.

Алексей в душе побаивался: как-то примут его офицеры полка. В офицерском собрании было двое, которые помнили Алексея еще рядовым егерем. Но, видимо, боевые заслуги в армии значили много, и старослужащие офицеры приняли Алексея благосклонно. А вновь прибывшие с пополнением после училища и вовсе считали ровней. Хотя среди них и баронеты, и княжеского звания были.

После Дрезденского сражения наступило затишье. Русские полки получали пополнение из России, активно обучали. Да не шагистике, хотя и это было, и не ружейным приемам, а стрельбе и штыковому бою. Даже сторонники «Павловской» муштры поняли, что для боя экзерсисы ничего не дают. Павел I, к слову, был приверженцем прусских военных традиций. Кстати, парадный, в сто двадцать шагов в минуту, ритм остался в русской, Красной и Советской армии со времен Павла.

Подготовка солдат выпала, в первую очередь, на младших командиров – капралов, фурьеров, подпрапорщиков, фельдфебелей. Учение физически тяжелое. С ружьем, боеприпасами, личными вещами в ранце, полный вес снаряжения достигал 45 кг. К тому же с таким грузом еще надо бегать, стрелять, применять штыковые приемы на соломенных чучелах. Молодые солдаты приходили вечером в казарму без сил. Но Алексей помнил суворовскую присказку: «Тяжело в учении, легко в бою». Вот с грамотой была проблема. Для солдата иной раз важно знать, что написано: два золотника пороха засыпать в ствол или иную навеску. И меры расстояний учить – не от меня до обеда, а две версты и пятьдесят саженей. Как и стороны света, и многое другое. Солдаты большей частью сельские, у них с грамотой хуже, чем у городских. Алексей и сам не гнушался для своей роты ликбез устраивать. Благо у солдат мозги информацией не перегружены, запоминали быстро. Понемногу читать начали, считать до ста. Да и все младшие командиры, глядя на ротного, тоже проявляли усердие. Командир полка иногда заходил, усаживался в уголке, слушал, кивал одобрительно. Солдаты командира побаивались, потому что не только поругать мог или отправить в наряд, а и битье шпицрутенами назначить за нерадение. Через строй пропускали своих же сослуживцев. А кто только делал вид, что бил, самих били. Потому, испробовав раз, второго наказания старались не получать. Впрочем, физические наказания применяли во всех армиях и флотах мира.

Русские, их союзники, французы – все готовились к боям. Пополняли армии новобранцами, боеприпасами, продовольствием, занимались обучением новобранцев. Но настроение в войсках уже изменилось. В русской армии большого желания воевать уже не было по той простой причине, что Россия от неприятеля освобождена. А воевать за чужие интересы ни солдаты, ни офицеры не хотели. Единственно – генералы. Но они в штабах, своей жизнью рискуют нечасто, а если генерал сражение выиграл, то и награды получает, и повышение по службе. А еще славу и благосклонность императора. Причем благоволение царя выражалось материально: отписывалась из государевой казны деревенька с крепостными да с землей, чтобы людишки и сами прокормиться могли, и прибыток владельцу принести. К слову сказать, почти все генералы имели свои владения, и не одно, в том числе любимый народом М. И. Кутузов. Если владения были обширными, обильными лесом, пашнями, реками, то хозяин имел солидный денежный доход, превышавший генеральское жалование.

Всего перед войной 1812 года в русской армии числилось 333 генерала, из них на театре военных действий против Наполеона приняли участие 196 генералов. Накануне войны император вернул в армию барона Л. Л. Беннигсена, графа А. И. Остермана-Толстого, князей С. Н. Долгорукого, А. И. Горчакова, Д. М. Волконского, братьев Б. В. и Д. В. Голицыных и других. Большинство из них негативно отнеслись к франко-русскому союзу, заключенному в Тильзите в 1807 году, потому попали в опалу и были отправлены в отставку.

В 1812 году было убито или умерло от ран, полученных в сражениях, 14 генералов, в период 1813–1815 годов – 39 генералов.

В 1812 году после ожесточенных боев в полках и бригадах была нехватка офицеров. Их возглавляли майоры и подполковники. С офицерами среднего и младшего звена дело обстояло еще хуже. Потому Алексею повезло. Он ситуацию видел и считал: счастливое стечение обстоятельств. Тем не менее он поднялся на ступень. Офицерство давало возможность карьерного роста, получение дворянского звания, поместья. Алексей вовсе не желал стать помещиком и владеть крепостными. Но уж если служить честно, не жалея живота своего, то почему не получить причитающиеся льготы и привилегии? По ним после войны будут судить – хорошо ли воевал? Ведь можно просидеть в штабе и француза видеть только пленным либо находиться в армии на Кавказе и в боях не участвовать. Алексей по натуре был перфекционист. Уж если что-то делать, то лучше многих. А лучше всего в жизни он умел воевать.

Поскольку боевые действия на осень прекратились, организовали офицерское собрание. Посещать его могли офицеры любых расквартированных в городе и поблизости полков. Обменивались военными сводками, новостями из России, играли в карты, курили, рассказывали анекдоты, высказывали предполагаемые планы на дальнейшую военную кампанию. Причем не прожекты, многие прогнозы сбылись, потому как офицеры реально оценивали силы союзников и Наполеона. А еще многие пристрастились к кофе. Сорт был один – арабика. Алексею больше нравился хороший английский чай. Впрочем, чай этот произрастал в английских колониях, чайными клиперами доставлялся в метрополию, где фасовался и развешивался. Вкуса он был превосходного, ибо Алексей имел возможность сравнивать его с современным. А уж пакетированный на фоне цейлонского или индийского вообще больше напоминал подкрашенный мусор.

Кстати, со слов иностранных офицеров, которых в русской армии был каждый десятый еще со времен Петра I, Бонапарт был большим ценителем кофе. Среди иностранцев были и немцы, и итальянцы, и французы. Наполеона за его диктаторские замашки любили далеко не все.

Вот о чем точно сожалели офицеры, так это об отсутствии женщин. Немки вполне могли прийти на офицерское собрание – потанцевать, развлечься, выпить вина и перекусить. Однако командование опасалось: среди женщин вполне могли оказаться осведомительницы французов. Русские в разговорах случайно могли сказать то, что не предназначалось для чужих ушей.

Бывало, перебирали вина, начинали спорить. Но до скандалов или – боже упаси – дуэлей дело не доходило. На войне бретеров, «профессиональных» дуэлянтов, готовых драться на дуэли по любому, даже самому ничтожному поводу, не любили, смертей хватало и без них.

Была от этих собраний и практическая польза. Офицеры рассказывали, как выкрутились из безнадежной ситуации. И лучше воспользоваться чужим опытом, если ситуация сходная, чем ценой собственных потерь выбираться из затруднительного положения. Не зря же у русского народа пословица есть: «Умный учится на ошибках чужих, а дурак на своих».

Рассказ одного офицера Алексея заинтересовал. Офицер был в дозоре, наблюдали за неприятелем. У подпоручика была трофейная диковина – подзорная труба, причем складная, из трех колен. Офицер даже продемонстрировал ее. Многие пожелали посмотреть. Удивительно было наблюдать со стороны. Водившие в бой солдат, видевшие кровь и смерть, офицеры вели себя как дети: приникали к трубе, пытались свободной рукой схватить предмет, который казался рядом, а на самом деле был за десятки метров. Кто-то удивлялся, другие смеялись, только двое сочли трофей полезным. Но суть в другом. В подзорную трубу подпоручик видел, как к одному из домов подъехал офицер во французской форме. То, что это офицер, к тому же чинов немалых, говорили эполеты на погонах, аксельбанты на правом плече. Причем подпоручик видел офицера дважды, в разные дни.

Алексей задумался. У француза там явно какой-то интерес – родня или любовница. И упустить такой случай нельзя. Когда офицеры натешились подзорной трубой и разошлись – кто играть в карты на деньги, кто выпить вина в буфете, – Алексей подошел к подпоручику.

– Любезный Илья Захарович! А не можете ли вы показать мне в свою волшебную трубу тот дом?

– Отчего нет? Только не из офицерского собрания. Надо выбраться из расположения наших войск на ничейную землю, тогда получится. А что вы задумали, прапорщик?

– Осмотреться мне надо, потом озвучу план.

– Говорили мне, что вы человек рисковый, притом головы не теряете. Извольте, завтра после завтрака возле здания собрания. Я с собой беру двух стрелков на всякий случай.

– Я буду один.

Алексей исходил из того, что большая компания на ничейной земле может быть замечена неприятелем и обстреляна. Пушек, как и пороха, у неприятеля хватало. Все же от центра Германии до Франции ближе, чем до Москвы. Русским войскам подвоз боеприпасов и продовольствия был ныне долог, как в свое время французам в Москву.

Утром, после завтрака, Алексей предупредил унтер-офицеров роты, что отлучится наблюдать за неприятелем. Штуцер взял, хотя это оружие простого егеря, обе кобуры с пистолетами.

Подпоручик, как встретились с Алексеем, осмотрел его критически:

– Прапорщик! Вы собрались один воевать? Для чего оружием обвешались?

– Врагов пугать! – пошутил Алексей.

До наблюдательного пункта километра два. Место выбрано удобное. Вторую половину пути проделывали по руслу высохшего ручья, получалось скрытно для противника. Сам наблюдательный пункт – под елью, на хвою брошен кусок парусины, чтобы наблюдателю не подмокнуть, если погода подведет. Улеглись рядышком. Илья Захарович вытащил из чехла на поясе подзорную трубу, раздвинул коленца, вручил Алексею.

– Видите окраину?

Алексей навел резкость.

– Наблюдаю.

– Четвертый дом от угла. Приметен зеленой дверью.

Действительно, обнаружил такой дом.

– Вот туда этот франт наезжал.

– Понял, благодарю. Позвольте пока понаблюдать?

– Да ради бога.

На улице пустынно, редкие прохожие. Через полчаса глаза устали, «замылились». Алексей отдал трубу владельцу. У того свой интерес. Тоже приник к трубе надолго. Когда и он устал, трубу снова взял Алексей. Его интересовало, есть ли на улице военные и воинские подразделения поблизости. А замысел был простой: захватить француза, желательно тихо, чтобы уйти без боя, без преследования. И на захват отправиться малой группой – человека три-четыре. Но сколько человек живет в доме? Есть ли мужчины, способные оказать сопротивление? За все время наблюдения из дома вышла пожилая, но бодрая женщина. Ушла с пустой корзинкой, судя по тому, как ею размахивала, а вернулась с тяжелой, с покупками, перекладывала ее из руки в руку. Возможному гостю ужин готовить?

Пролежали почти весь день, ничего настораживающего Алексей не заметил. Уже в сумерках вернулись в расположение своих частей.

Алексей сразу к полковнику.

– Добрый вечер, Павел Яковлевич! Позвольте войти?

– Входите. Где изволили быть? Я дважды посылал за вами денщика, безуспешно.

– Прошу простить великодушно. Наблюдал в подзорную трубу за городом. Со слов подпоручика из пехотного полка, в крайний дом по вечерам наезжает француз. Далеко, видно плохо, но, похоже, чином не меньше полковника.

– Даже так? И что вы предлагаете?

– Возьму, с вашего позволения, двух-трех егерей из числа проворных и опытных и захвачу в плен.

– Не ловушка?

– Не должно.

Полковник задумался. Какое-то время активных боевых действий не было. Обе стороны собирали силы, раздумывая над планами.

Полковнику и хочется получить пленника в чинах, узнать важные сведения на допросе, и боязно, потому как Алексей – офицер, подающий надежды. В мирное время кажется, что все офицеры одинаково отважно будут исполнять свой долг, случись война. Совсем не так. Кто-то, может, и отважен, да не хватает широты кругозора, умения мгновенно анализировать ситуацию и принять единственно правильное решение. А Алексей обладал всеми качествами способного офицера, и полковник чувствовал, что у него есть еще большие способности и возможности для роста. Причем не из-за близости к начальству или родства с высокопоставленным чиновником, военным или гражданским.

После недолгих размышлений сказал:

– Хорошо, господин прапорщик! Но дайте слово, что не будете рисковать почем зря! Вы нужны в полку, сами видите – опытных офицеров мало осталось. Война в первую очередь выбивает их.

– Даю слово зря не рисковать.

– С Богом!

Алексей сразу отобрал двух надежных, испытанных егерей. Поговорил с ними – согласны ли участвовать в опасной затее? Принуждать никого не хотел, только добровольцы. Оба согласились. Разговаривал с каждым по отдельности, чтобы в случае отказа другой о том не знал и не рассказал во взводе.

Поздним вечером и вышли. В шнобзаках харчи на сутки, во фляжках вино. У одного из егерей моток пеньковой веревки на случай связать пленного и тряпка для кляпа в рот. Каждый егерь при себе имел штуцер, но штыки не брали, они только мешать будут.

За ночь добрались до городка, до нужного дома. Вчера, во время наблюдения в подзорную трубу, Алексей видел за домом хозяйственные постройки. Там и хотел спрятаться. Рискованно? Конечно! Зато самый выигрышный вариант. Если француз подъедет, как говорил поручик, к вечеру, но еще по-светлому, то выманить его из дома будет трудно. Был у Алексея некий план, но все детали уже по месту. Лишь бы собак не было, те лаем тревогу поднимут. Впрочем, католики и протестанты, лютеране, считали собак животными нечистыми, только через век отношение к ним стало меняться. Сначала у людей состоятельных из-за охот с легавыми, потом их стали использовать на караульной службе.

У дома заборчик невысокий, скорее всего, чтобы скот не забредал. Легко перемахнули, практически не издав шума, прошли на задний двор. Здесь сарай, туалет, конюшня, судя по запаху. У лошадей особый, терпкий запах, какой не бывает у другой домашней живности, спутать невозможно. И кавалерийских скакунов зачастую по этому запаху опознать можно, лошадь при скачке потеет изрядно.

Алексей приоткрыл широкую дверь, смазанные петли не скрипнули. В деннике лошади нет. Стало быть, нет сегодня ночью француза в доме. В конюшню все трое и зашли. Вправо от входа – денник для лошади, влево – запасы сена. Не как в русских селениях – в стогах на задах за домом. И дождь сено мочит, портит, и полевые мыши устраивают гнезда. А у немцев все рачительно. Улеглись на сено. Мягко, духовито, запахи родину напомнили.

– Зайцев, ты первый дежуришь, потом Климова будишь на смену, – прошептал Алексей.

– Так точно.

Оба егеря из старослужащих, еще довоенного призыва. Начинали служить немного раньше Алексея. Но он уже офицер, а они даже до капрала или фурьера не поднялись. Хотя служили честно, добросовестно. Воинская служба такая – от везения тоже кое-что зависит. Алексей уже несколько ступеней вверх прошел, а эти егеря так и остались нижними чинами. Но Алексей вовсе не выслуживался специально, не «лизал» руку начальству.

В армии у многих вырабатывается привычка засыпать быстро, практически в любых условиях. Есть возможность – спи, потому что неизвестно, когда еще подвернется случай отдохнуть, тем более по меркам военных действий условия, можно сказать, комфортабельные: крыша над головой, мягкое сено, а не голая земля. Ветер не дует, запах приятный – красота!

Алексей проснулся, как только светать начало.

– Климов, дозволяю спать, – распорядился Алексей.

Сам приник к маленькому оконцу. Видно было, как по улице прошел молочник, толкая тележку с бидонами молока. На сыроварню повез либо на рынок. В любом городке или селе был рынок для торговли продуктами. В селах и городах жители держали скот – коров, свиней, овец.

Потом появились первые прохожие. У немцев, особенно из небогатых семей, на ногах деревянные башмаки, при ходьбе издают своеобразный звук – постукивание. В России такой обуви не было. Сапоги у зажиточных, у бедняков лапти или поршни из заячьих шкур. Зимой валенки. У чиновников высоких рангов – башмаки. Деревянные башмаки носили в Германии, Дании, Голландии.

Наконец из дома, во дворе которого они прятались, вышла хозяйка, женщина лет сорока пяти. Для молодых такой возраст кажется почти старостью. Хозяйка повесила на веревку белье. Алексей осмотрел внимательно: нет мужского, только женское – кофты, юбки, панталоны. Уже хорошо, стало быть, нет в доме мужчины, постоянного жителя, который может оказать сопротивление и каким-то образом сорвать задание. А через какое-то время вышла молодая девушка, по возрасту сверстница Алексея, даже моложе. Не к ней ли ездит француз? В принципе, Алексею плевать на любовные отношения хозяйки дома. И, если женщины не окажут сопротивления, не станут кричать, их пальцем не тронут. Хотя с женщинами надо быть настороже, под влиянием эмоций их действия и реакции зачастую нетипичны.

До полудня наблюдали из укрытия. В доме только эти две женщины. Алексей обговорил с егерями детали захвата. Выйдя из конюшни, подошли к двери, Алексей осторожно потянул – не заперта, поддалась. А дальше уже решала быстрота. Первой на кухне оказалась та, что постарше. При виде егерей она замерла от неожиданности, потом раскрыла рот, желая закричать, но Климов уже закрыл ей рот ладонью, а Алексей прижал палец к своему рту: молчи, мол. Для убедительности показал боевой нож. У хозяйки глаза от ужаса большие сделались, закивала мелко и часто.

– Свяжи ей руки и в рот – кляп! – прошептал Алексей.

Из соседней комнаты тихое пение раздается. Та, что помоложе, поет, причем на французском. Вместе с Зайцевым подкрались к дверям – неожиданно они распахнулись, и на пороге показалась девушка. Увидев незнакомцев, она завизжала как сирена. Алексей ударил ее кулаком в солнечное сплетение. Визг сразу смолк, девушка согнулась и упала. Для Алексея бить женщин или детей неприемлемо, табу. Но сейчас положение было безвыходным: или ударить, заставив замолчать, или ножом по горлу. Для группы егерей они сейчас на вражеской территории и жалость испытывать не должны. Но какие из женщин враги?! Зайцев завел девушке руки за спину, связал. Потом засунул кляп в рот. Алексей сказал:

– Молчите, или мы вынуждены будем вас убить.

Женщина постарше кивнула. Видимо, поняла. Тогда Алексей обратился к ней:

– Вы ждете сегодня гостя?

После заминки кивнула. Уже хорошо, какой-то контакт.

– Кто он? Климов, вытащи кляп у нее изо рта. Если попробует кричать – убей!

Это для острастки, чтобы знала, что ей грозит в случае ослушания. Егерь вытащил кляп.

– Он ее воздыхатель.

И женщина подбородком дернула в сторону молодой.

– Она вам дочь?

– Найн.

– Кто он?

– Господин офицер, большой чин.

– Почему приезжает один?

– Мой дом маленький. Куда охрану девать? Мне и так приходится всю ночь слушать их безобразия.

Хм, похоже, хозяйке не очень нравится поведение постоялицы, или кем она ей приходится.

– Если вы нам поможете, мы сохраним вам жизнь.

– Вы хотите его убить?

– Ну что вы! Мы не на поле боя! Мы пленим вашего непрошеного гостя.

Хозяйка метнула взгляд в сторону девушки. Опасения хозяйки понятны. Егеря уйдут с пленным французом, если все случится по задуманному сценарию. Девушка утром донесет властям, и те арестуют хозяйку как пособницу врага. Алексей улыбнулся, кивнул хозяйке: дескать, решим проблемы.

– Я согласна. Но меня принудили!

– Конечно! Под страхом смерти. Зайцев, запри дверь на засов и встань у окна, понаблюдай. Только аккуратно, чтобы тебя с улицы не заметили.

Знать бы еще, во сколько офицер приедет. Четкого времени наверняка нет, после службы, а она не от офицера зависит.

Девушку перенесли на кровать. Она со страхом смотрела на этих диких русских варваров. А и пусть, нечего визжать, как дисковая пила. Это еще счастье, что не услышали соседи и не прибежали узнать, в чем дело. Иначе на самом деле пришлось бы «работать» ножами. Тогда и захват сорвется, чего бы не хотелось.

На печи стоял чугунок с похлебкой. Пахло аппетитно.

– Климов, посмотри, что там за варево. Пора перекусить.

Егерь запустил в чугунок ложку, отпробовал.

– Вкусно! Только постная.

– Поднимай хозяйку, развяжи, пусть угощает.

Вот чего не хватало, так это хлеба. Зато он был в шнобзаках. Получилось неплохо: ржаной хлебушек под хозяйскую горячую похлебку. Ели по очереди, потому что за улицей приглядывать надо. После еды Алексей поговорил с хозяйкой.

– Как француз придет, ведите себя как обычно. Ну, я не знаю – калитку откройте, дверь в конюшню, улыбайтесь. Убивать офицера мы не собираемся, заберем его с собой и навсегда исчезнем, как страшный сон.

Хозяйка кивнула в знак согласия. А куда ей деваться? Против трех вооруженных мужиков шансов нет.

Время тянулось медленно. Наконец за окнами раздался цокот копыт, стихший у ворот. Тут же Климов доложил:

– Офицер! Один! С лошади спрыгнул!

– Ну, ваш выход, мадам!

Алексей слегка подтолкнул хозяйку к двери. Все же женщины – актрисы, учить не надо. Вышла, заулыбалась, тараторит на французском. Офицер лошадь под уздцы повел, хозяйка следом. Плохо, что из дома конюшня не видна, для окон – мертвая зона. Хозяйка о том знает, может воспользоваться. Но пока тихо. Алексей распорядился:

– Встаньте по обе стороны двери. Дернется офицерик – бейте по башке, но аккуратно. Нам пленный нужен, а не мертвяк.

На крыльце топот ног, разговор. Похоже, хозяйка офицеру ничего не сказала, иначе бы он снова сел на лошадь – и галопом за подмогой. Соображает хозяйка, что власть французская уже ослабла и Наполеона разобьют. Если она сейчас русских сдаст, то это кончится для нее плачевно. Быстро просчитала!

Распахнулась дверь, с улыбкой на лице вошел француз. Увидев сидящего за столом Алексея с пистолетом в руке, замер в удивлении. Тотчас на него набросились с двух сторон егеря, повалили, сняли пояс с оружием – пистолетом в кобуре и саблей. Офицер не сопротивлялся, понимал, что одному против троих победы не одержать. Исход понятен – плен или смерть. Офицер предпочел плен. Особым позором в европейских армиях плен не считался. Впрочем, как и действия армии то на стороне одного противника, то другого. Так, в 1812 году Карл Филипп цу Шварценберг, командовавший тридцатипятитысячным австрийским корпусом в составе войск Наполеона, активно действовал против генералов А. Тормасова и П. Чичагова. А в «Битве народов» под Лейпцигом 16–19 октября 1813 года командовал объединенной армией союзников. Прусские войска также воевали против России, потом переметнулись, вступили в коалицию. Картина вообще складывалась странная. Русская армия в коалиции преобладала по численности, действовала активнее армий других союзников, но руководство перехватили европейцы. Для русских офицеров обидно, поговаривали – был бы жив Кутузов, такого не случилось бы.

А еще русских удивляла продажность королей, царей, императоров. Та же Британия 3 марта 1813 года заплатила Швеции золотом за отказ от союза с Наполеоном, и Швеция вступила в коалицию против Бонапарта. Хоть и не столь сильна шведская армия, но могла сыграть решающую роль, выступив на стороне Наполеона. А для Британии французы – извечные враги, и англичане мечтали о свержении Бонапарта. Но действовать предпочитали, как всегда, чужими руками. Золото и серебро кораблями доставляли из колоний, им проще расплатиться звонкой монетой, чем жизнями британцев. И наименьшие потери в противостоянии с Наполеоном понесли именно британцы.

– Поднимите его, – распорядился Алексей.

Егеря подняли офицера. Судя по униформе и эполетам – майор. Офицеры в чине до капитана включительно относились к обер-офицерам, у них эполеты на левом плече с бахромой, на правом не имели. Штаб-офицеры, от майора до полковника, на обоих эполетах имели бахрому. Майор обычно занимал должность заместителя командира полка, командир полка – уже полковник. Офицеры пехоты и артиллерии имели на шитой цепочке железную бляху с указанием номера полка. Долог путь в армии до полковника.

Из рядового – гренадера, фузилера или вольтижера – до первого унтер-офицерского звания «капрал» следует шесть лет беспорочной службы. До первого офицерского звания – су-лейтенант – еще четыре года, до капитана – еще восемь лет выслуги. Правда, во время войны чинопроизводство ускорялось из-за массовых потерь.

– Представьтесь, господин майор! – предложил Алексей.

Майор не понял, зато хозяйка перевела.

– Пьер Мишель де Элуа.

О как! Приставка «де» к фамилии означала дворянское звание – маркиз, барон и далее. Стало быть, благородных кровей пленник.

– Вы взяты мной в плен, если вас интересует, кто я, то извольте – прапорщик Терехин, егерский полк.

Хозяйка перевела, француз кивнул.

Пленного вывели из дома. Один из егерей по распоряжению Алексея оседлал и вывел коня. Оставлять его в конюшне нельзя, это след и улика. Хозяйка, поняв, что русские собрались уходить, заступила дорогу:

– Ради всего святого, заберите мадмуазель!

– Если она вам не дочь, то кто же?

– Квартирантка! Офицер платит, она квартирует уже три месяца.

А ведь действительно. Майора начнут искать, девушка сразу укажет на хозяйку, дескать, русским помогала. Это нехорошо. Девушку егеря вынесли, хоть она и дергалась, усадили в седло. Зайцев взял лошадь под уздцы. Так и пошли в сторону русских позиций. Впереди Зайцев, за ним лошадь с девушкой, следом пленный майор. Замыкал шествие Алексей. Показалось, что шли долго. Хорошо, что на небе ни облачка и полнолуние, довольно светло. Остановил их караул пехотного полка. Разобрались быстро, проследовали в свой полк. Пленного и девушку сдали на гауптвахту, чтобы не сбежали. Коня – в полковую конюшню, завтра оформят в штабе трофеи, и извольте денежку получить. Конь верховой, строевой, приличной стати, как заметил Алексей. Он хоть и не кавалерист, а в лошадях понимал. Все же служба катафрактом даром не пропала.

На часах уже четыре часа ночи было, когда спать улегся. Показалось, только глаза закрыл, а уже полковой трубач побудку дает. И звук трубы противный, как у будильника в его время. Только умылся, побрился – все же офицер, надо выглядеть подобающе, хоть и война, – как вестовой от командира полка прибыл.

– Господин прапорщик! Полковник Алексеев в штаб просят явиться.

– Передай: иду немедля!

Да как же немедля, если сапоги почистить надо. Денщиком не обзавелся, каждый солдат в полку на счету, в боевых подразделениях нехватка. Для сапог суконка была, блеск навел быстро – и в штаб. А там уже допрос пленного с переводчиком. Павел Яковлевич как кадровый офицер, служивший в Москве, французским языком владел. Но надо вести протокол, писарь французскому не обучен, как и Алексей.

– Важную птицу вы пленили, Алексей Иванович! Интересное сообщение от него поступило: дивизионный генерал Жан-Батист Дюмонсо квартирует недалеко от своего штаба, и охрана невелика – всего четыре человека.

– Вы к чему клоните, Павел Яковлевич? И генерала в плен взять? Насколько я знаю, он в корпусе Сен-Сира. Это как палкой в пчелиный улей тыкать.

На лице полковника тень разочарования. За пленного майора от штаба армии благодарность будет, а за дивизионного генерала либо орден, либо повышение по службе. Но и Алексей не всесилен, такой же смертный. Французов коалиция разобьет по-любому, он это из истории твердо знал. Алексею и прошедшей бессонной ночи хватило. Не каждый же день подвиги совершать, как Гераклу.

Почему-то вспомнились слова из «Песни оловянного солдатика»:

Вот вернулся и я сюда,

Смерти на свете нет!

Да, любимая, да.

Нет, любимая, нет…

Вернулся с егерями без потерь, так не факт, что ежедневно судьбу вновь испытывать надо, она дама капризная, может отвернуться. Он и так, как стойкий оловянный солдатик, лез во все передряги, но удивительным образом ему везло. Многие офицеры не рисковали, не выбирались лишний раз к неприятельским позициям, обходили артиллерийские батареи французов стороной, но все равно погибали либо получали тяжелые ранения, становились инвалидами. Потому егеря полка шли за Алексеем без колебаний. Почти всегда возвращались с группой Алексея без потерь. На войне удачливость много значит. Объяснить ее невозможно, но она была, Алексей сам убеждался многократно. А кто-то отсиживался в тылу, штабах, выбирался поближе к врагу вынужденно, раз в год, сопровождая высокое начальство, и получал осколочные ранения в живот.

Алексей иногда раздумывал над своим везением. Была версия, что везет, потому что он из другого времени. Но почему тогда при вылазках в чужой тыл возвращались все лазутчики его группы? Вот это уже не поддавалось никаким объяснениям.

Алексей посидел еще немного в штабе, послушал майора через переводчика. Непонятно. Против Наполеона ополчилась вся Европа, в коалиции союзников самые сильные армии, а майор говорит, что французы верят в победу и что поражения лишь временные, случайные. Все же моральный настрой войска много значит, как и вера в главнокомандующего. Численного превосходства не имеет ни одна сторона, и чашу весов может склонить даже мелочь.

О расстановке сил майор рассказал много, показал на карте. Но о планах Бонапарта он ничего не знал. В планы были посвящены лишь маршалы Наполеона, с ними он советовался. Но их у Бонапарта было всего три десятка, и пленить их не было никакой возможности. Маршалы командовали корпусами, крупными воинскими соединениями. И охраны там – как у бродячего пса блох.

Уже и ушел из штаба полка Алексей, а мысль о дивизионном генерале Жане-Батисте Дюмонсо его не покидает. Так задумался, что прошел мимо капитана Кочкина, не поприветствовав. По уставу младшему по званию или должности положено первым приветствовать. Кочкин тронул Алексея за рукав:

– Господин прапорщик, с вами все в порядке? Говорят, вы ночью с егерями ходили к французам и даже офицера пленили?

– Так и есть. Простите, не поприветствовал. Не выспался, ночь бессонная выдалась, волнительная.

– Охотно прощаю. Расскажете потом в офицерском собрании?

– Если будет на то воля господ офицеров. Ничего особо интересного.

– Излишняя скромность украшает, но не приносит дивидендов, Алексей Иванович.

– Да откуда им быть? У меня ни земли, ни поместья, одним жалованием живу.

– В полку половина таких офицеров. Да разумно делают: написали прошение полковому казначею. Кто десять, а кто и двадцать процентов от жалования в казне оставляет. А по возвращении в Россию-матушку все их и получат. Можно домик в Москве или Санкт-Петербурге прикупить либо поместье где-нибудь под Тверью или Рязанью.

– Ужель столько набежит?

В возможности столько накопить Алексей сомневался. Не так велико жалование, больше риска на войне.

– Алексей Иванович! Нешто из трофейных обозов ничего не перепало? Или вот я сам свидетель, как захваченное оружие и коней в казну сдавали. За них же деньги положены. Не краденое, по́том и кровью добыто. Копеечка к копеечке – и офицеру к отставке по выслуге лет небольшой уютный домик в красивом месте – роща, озеро.

– Господин капитан, да вы реалист и романтик в одном лице! Не подозревал.

– А много ли вы знаете об офицерах? Вы все чаще с подчиненными – обучаете, наставляете. Боюсь, не оценят.

– Вернутся живыми домой, осознают, кому обязаны.

Разошлись. Копить Алексей не собирался. Он осознавал, что через какое-то время вновь вернется в двадцать первый век, в свою квартиру в Москве, к жене, и забрать с собой нечто уникальное, ценное из французских трофеев не получится.

А вообще недоволен он был, как и большинство офицеров, указами императора. То 12 декабря 1812 года император объявил всем полякам, воевавшим в войске Наполеона, амнистию. Как же так? Поляки проявили себя самыми жестокими. И пленных русских, сложивших оружие, убивали, и женщин на улицах. Дома в Москве жгли, и равных им в грабежах Кремля и богатых усадеб московских не было. И трофеи успели почти все в целости вывезти. Стоило за Неман перебраться – и поляк уже дома.

А еще офицеры прекрасно знали о том, что Кутузов был против заграничного похода русского войска. «Дома и стены помогают», – говаривал он. Так и случилось. Потери русских войск составили около 300 тысяч человек. Причем мужчин здоровых, молодых. Сколько семей не создано, сколько детишек не народилось! А еще многие солдаты дезертировали. Как увидели жизнь немцев да французов, так к отечеству остыли. Нанимались батрачить к немцам и французам – у тех тоже мужиков трудоспособного возраста война выбила. Оставшись на время, деньжат сбить, женились. Потому появились французы с фамилией Иванофф либо с производной от русской.

Масштабы дезертирства велики. По разным оценкам, от двенадцати до сорока тысяч солдат. Хотя официально подали докладные о пяти тысячах. Так и это много – полк с лишком, когда иной раз такое количество могло решить исход боя на поле сражения.

Видимо, засела в мозгу у Алексея мысль о дивизионном генерале. В плен взять – сильно рискованно, как бы свою голову не потерять. А вот убить – можно попробовать. Чем штуцер хорош, так это дальним и точным боем. Выбрать удобную позицию, обязательно предусмотреть отход. Лучше всего коня в укрытие. Выстрелить издали, на коня – и ходу. Риск, конечно, есть, как всегда на войне. Так ведь и генерал – не простой фузилер. Наполеон своих генералов и маршалов назначал сам, не за подхалимаж или происхождение знатное, а по заслугам. Иначе бы не одержал столько побед. И каждый из назначенных знал, кому обязан возвышением, и старался выиграть сражение на доверенном участке. Солдата заменить не всегда просто – нужен физически здоровый парень, которого обучить надобно. А генерала вырастить долго: через все ступени карьерной лестницы пройти должен, себя проявить. Потому потеря даже одного – серьезный ущерб. Ближе к сумеркам взял Алексей на конюшне коня и выехал. Можно сказать – на рекогносцировку. Оценить местность, подобрать удобную позицию. И продуктов с собой не брал, но при оружии. На войне без боевого железа никак невозможно.

Французская армия после поражения под Дрезденом город оставила, отошла к западу, в сторону Франции, но часть немецкой территории еще занимала. Алексей расположился недалеко от окраины Кульма. По описанию пленного майора, штаб дивизии располагался не в центре города, а на окраине, потому что было подходящее большое здание, площадка перед ним, где удобно оставлять лошадей. Судя по архитектуре, в здании располагалась до войны фабрика. Красного кирпича, с высокими стрельчатыми окнами в готическом стиле. Вот что нравилось Алексею, так это работа архитекторов. Чувствовалась культура, любовь к делу. Каждое здание, что в Германии, что в Москве или Санкт-Петербурге, промышленное либо доходный дом, выглядело великолепно, с украшениями, построено добротно, толщина стен больше метра. Большинство из этих зданий, которые не пострадали от многих войн, до сих пор радуют жителей и туристов.

Алексею для задуманного такое расположение – в самый раз. Удобно наблюдать, сподручно выстрелить. Расположился в чахлой рощице – с десяток деревьев, да и те наполовину голые, поскольку конец октября и ночи стали прохладными. Конечно, не такие холодные, как в России, но осень чувствовалась.

Лошадь к дереву привязал, одел на морду торбу с овсом – так она ржать не будет, чем может выдать Алексея. Все же лошадь – животное не дикое, не медведь или волк, сто́ит лошади заржать, немедленно появятся желающие узнать, как лошадь в лесу оказалась. Когда близок к неприятельским позициям, приходится продумывать каждую мелочь, если хочешь остаться в живых. Осторожные и предусмотрительные выживают, а кто привык полагаться на случай, долго не живут. Хотя счастливые исключения бывают.

Алексей постелил на землю кошму из овечьей шерсти – на голой земле можно за ночь простыть. Ее использовали и летом, потому что запах овцы отпугивает змей. Случаи укусов, особенно поздней весной, случались, и редко кто выживал. Ночью расслабляться не приходилось, придремывал вполглаза, вполуха. Но все же и такой отдых восстанавливал силы. Утром движение началось. У штаба лениво бродили ординарцы, денщики, потом появились младшие офицеры. Алексей сразу прикинул дистанцию: метров двести-двести двадцать. Вполне приемлемо для задуманного покушения. И попасть шансы есть, и у пули убойного действия хватит. Но выстрел можно сделать только один. Он и так себя демаскирует – звуком выстрела и дымом. (Есть у дымного пороха такая нехорошая особенность. Когда армия ведет бой, то дым создает временные помехи, особенно артиллеристам: не сразу видят попадания, поэтому поправки в прицел вносят с задержкой.) После его выстрела французы к позиции стрелка кинутся. Сначала к коновязи побегут, потом эти двести метров проскакать надо, у Алексея форы будет минут пять-семь. Главное, успеть доскакать до моста, там уже располагается дозор пехотного полка. Они выручат, отсекут преследователей ружейным огнем.

Иногда Алексей задавал себе вопрос: а стоит ли так рисковать? Вон другие офицеры вылазок не делают. Хотя не трусы, проверены в боях, Алексей их сам видел в деле: не скрываются за спинами солдат, сами ведут их в атаку. И награды есть, и уважение. И только Алексей, единственный из полка, устраивает себе опасные приключения. Выделиться хочет? Нет! Себе доказать, что круче других? Тоже нет. Или это черта характера – жить на полную катушку, чтобы было потом о чем вспомнить? Впрочем, заниматься самоанализом, копанием в поступках Алексей не был склонен. Просто привык исполнять порученное дело максимально хорошо, чтобы себя уважать. Здесь настоящая война, кровь, ранение и гибель, а не компьютерные стрелялки, где все понарошку. Так ведь находятся чудики, которые виртуальные стрелялки воспринимают всерьез, переживают… Как полагал Алексей, из-за недостатка сильных эмоций в обычной жизни. Скучна, однообразна жизнь офисного работника, некуда адреналин выплеснуть.

Неожиданно из-за зданий показалась целая кавалькада, не менее десятка всадников. Впереди явно генерал – эполеты, аксельбанты и прочая мишура. К тому же полковника так не сопровождают.

Надо стрелять! Алексей сорвал с плеча штуцер, взвел курок, приложил к плечу. Лучше бы не делать физических движений перед выстрелом. Надо успокоиться хотя бы минуту-другую. А сам уже стволом цель сопровождает. Генерал легко спрыгнул с коня, бросил поводья солдату, стал подниматься по ступенькам. Надо стрелять, а то скроется за дверью. Очень вовремя генерала окликнул кто-то из офицеров. Он остановился, обернулся. Алексей задержал дыхание на выдохе, между двумя ударами сердца мягко надавил на спусковой крючок. Выстрел! Лежал секунду, наблюдая за генералом. Есть попадание в грудь, куда и целился Алексей. Целить в голову опасно, можно промахнуться. Грудная клетка в разы больше головы, а попадания одинаково смертельны, не научились еще хирурги делать полостные операции, давать наркоз, стерилизовать инструменты.

На синем мундире расплылось кровавое пятно. Генерал упал, к нему бросились офицеры, кто поблизости был. Но некоторые сразу на коней – и к месту стрелка. Только Алексей времени не терял. Увидев попадание, бросился к лошади, торбу с морды снял, подтянул подпругу, которую отпускал на ночь, взлетел в седло и ударил каблуками сапог по бокам. Лошадь резво взяла в галоп, с каждой секундой разгоняясь все быстрее.

Навстречу по дороге – несколько французских солдат. Увидев скачущего офицера, сошли с дороги, уступив путь. Цвет мундиров у русских и французов одинаков, такие же эполеты. Когда на российской земле французы были, партизаны зачастую путали французов со своими, нападали. Да еще и русские офицеры между собой говорили на французском. После нескольких трагических случаев перестали пользоваться языком врага.

Алексей периодически оборачивался. Погоня была, но далеко, отстала метров на триста. И среди догоняющих солдат нет, потому как не видно ружейных стволов за спинами. У Алексея – по привычке – на каждом бедре по пистолету в кобуре. Удобное оружие, но только в ближнем бою. А перезарядить на скаку невозможно. Если кто-то сумеет догнать, двух он убьет, подпустив на пистолетный выстрел. А потом только в рукопашную, почти без шансов. Все французские офицеры при саблях, если кавалеристы. Или при шпагах, ежели штабные. Шпага легче, но может наносить только колющие удары, а саблей и рубить можно, и колоть, однако весит вдвое тяжелее шпаги.

В русских войсках шпагами не пользовались, только гражданские чиновники – как принадлежность парадной униформы. Хотя редко кто умел ею владеть.

Вот и мост впереди виден, там дозор. Лошадь уже устала, стала сбавлять темп. Преследователи медленно приближались. Полкилометра до моста, триста метров, двести. Один из дозорных вышел на середину моста, пытаясь понять, что происходит. Алексей обеими руками замахал, подавая знак, что свой, чтобы случайно не пальнули. Обернулся Алексей назад – половина преследователей отстали, повернули обратно. Им уже понятно: уйдет русский! Досадно, но среди французов мало тех, кто будет своей шкурой рисковать, чтобы задержать или убить русского офицера. Уже перед мостом еще раз обернулся. Догоняет всего один, саблю вытащил, размахивает. Алексей на мост влетел, копыта гулко по дереву бьют. И неожиданно залп нескольких ружей. И лошадь упала, и француз. Алексей поводья натянул, лошадь остановилась, поводя боками. Алексей с лошади спрыгнул, перед ним капрал седоусый, видимо, отслужил лет двадцать, старый служака.

– Молодец! Выручил!

Алексей залез в карман, вытащил портмоне, достал серебряный рубль.

– Держи!

– Рад стараться, ваш-бродь!

Если Алексей скажет командиру роты или батальона, где служит капрал, тот получит благодарность либо повышение по службе. А серебро значительно приятнее. Вернувшись с войны домой, можно корову купить и прочую живность. Для селянина – существенно. Так что друг другом довольны остались.

Вернувшись в полк, Алексей доложил полковнику об удачной вылазке.

– Предположительно – кого застрелил?

– Жана-Батиста Дюмонсо, дивизионного генерала.

– О! Если получим подтверждение от пленных, ждите повышение в звании.

Должность командира роты, которую фактически занимал Алексей, предполагала офицера в звании капитана, либо штабс-капитана, по современной градации – старшего лейтенанта.

Ждать пленных пришлось две недели. Оказалось, что жертвой стал не Дюмонсо, а бригадный генерал Платье де Бронеслон Шарль. Конечно, убитый был и званием, и должностью ниже, чем Дюмонсо, но все равно высокий чин, с опытом боевых действий. Поскольку пленные подтвердили факт гибели генерала, протоколы допроса были приложены к прошению о повышении в звании прапорщика Терехина. Обычно на войне бумаги ходят по инстанциям долго, неделями и месяцами. А получилось неожиданно быстро. Алексей так и не понял, кто подписывал приказ о присвоении следующего офицерского звания – командующий армией или сам государь. Он бывал короткими наездами, то обсуждал ход войны с другими венценосными особами, то ободрял войска, посещая полки.

Тем не менее Алексей был вызван в штаб полка, где ему полковник торжественно зачитал в присутствии других офицеров приказ о присвоении звания подпоручика. А после оглашения вручил новые погоны. Штабные сразу зашумели: «Обмыть надо!» С давних пор, как появились в армии погоны, появилась эта традиция. Звездочки следовало опустить в стакан с водкой, выпить, звездочки поймать языком и после этого поставить их на погоны. Подпоручик – военный чин 13-го класса Табели о рангах в пехоте. Соответствовал чину корнета в кавалерии или хорунжего в казачьих частях. Погоны в пехоте носились на обоих плечах, кроме егерей, носивших один погон на левом плече. На эполетах одна маленькая звездочка обозначала звание прапорщика, две звездочки – подпоручик, три звездочки – поручик, четыре – штабс-капитан. Капитан имел погон без звездочек. Но все эти звания и обозначения – для младших офицеров. Однако для Алексея, поднявшегося из низов, из рядовых, это успех. Мало кто мог похвастать такой карьерой.

Правда, подпив по поводу «обмывания» звания, один из офицеров сказал:

– Подметки рвешь? Небось, на дочке полковника хочешь жениться? Она-то уж выросла, взрослая девица! Чем не партия? У полковника свой дом в Москве. Завидная невеста!

Хотелось врезать ему по зубам. Если сам подлец и карьерист, не надо мерить всех людей под себя. Но в офицерской среде заниматься мордобоем не принято, считалось, что распускать руки могут лишь нижние чины. А с другой стороны, на войне какие дуэли? И без этого почти каждый день в полку потери, и не только солдат, но и унтер-офицеров и офицеров.

Дуэли появились в Италии в XVI столетии, а через век мода выяснять отношения силой оружия разошлась по Европе. До России добралась в петровские времена. Но в 1706 году Петр I подписал Краткий артикул, в котором запретил дуэли под страхом повешения. В 1716 году наказание за поединки было ужесточено в Воинском уставе: дуэлянтам и их секундантам грозила не только смертная казнь, но и конфискация имущества.

Позже, с императрицами, запреты почти исчезли. В Европе большинство дуэлей происходило на холодном оружии – шпага, рапира, сабля – и почти никогда на мечах. У России своя особенность, дуэлянты стрелялись на пистолетах. Специально выпускались наборы дуэльных пистолетов – два абсолютно одинаковых пистолета в одном деревянном футляре. Один калибр, одинаковая длина ствола, равные условия. Пистолеты заряжали секунданты и разыгрывали по жребию.

Были определенные правила, в поединке могли сходиться только равные по положению противники. А причиной могли быть поруганная честь оппонента или его дамы. Условия обговаривали секунданты. В России условия были более жесткими, чем в Европе. Там стрелялись с дистанции в тридцать шагов, а в России с десяти. Вероятность смертельного исхода возрастала. Опоздание дуэлянта на пятнадцать минут считалось уклонением от дуэли и потерей чести, что для дворянина – катастрофа. Стрелялись по сигналу одновременно или по очереди; первым стрелял тот, кого вызвали.

Кстати, Пушкина вызывали на дуэль двадцать девять раз, но друзья успевали договориться с полицией, и поэта арестовывали по мелочной причине; заключение считалось причиной уважительной и порухой чести не являлось. Горяч был поэт, и одна из дуэлей на Черной речке кончилась для Александра Сергеевича смертельным ранением.

Алексей офицера вызывать на дуэль не стал – пьян человек, не контролирует себя, – но офицера запомнил.

Глава 8. Во Франции

Незлопамятен Алексей, жизнь научила быть более терпимым, снисходительным к ошибкам людей, к оговоркам. Но преднамеренных обид, унижений не прощал. Не всегда сразу, но обязательно «ответку» давал. Не получая отпора, некоторые люди наглеют. Однако месть – блюдо холодное. Пусть время пройдет, улягутся эмоции, станет понятно, насколько реальна обида. Вполне может оказаться, что обида мнимая, показалось и попытки унизить со стороны оппонента не было. А если это все-таки обида, то по прошествии времени вызревает план мщения. А сгоряча можно дров наломать.

После поражения в Битве народов от Наполеона отвернулись многие соратники, правители европейских стран, бывшие до недавнего времени его приверженцами. Известное дело, у победы много отцов, а поражение всегда сирота. В его армию вступать добровольно уже никто не хотел, мужчины прятались от насильственного призыва в деревнях, в городе – в потаенных местах. Мужское население Франции значительно сократилось, и вербовщикам собрать еще раз армию не удалось бы даже при большом старании. Высокопоставленным приближенным уже было понятно, что поражение не за горами и грядет час расплаты. А французы при всей легкости их нравов могут быть и жестокими, стоит вспомнить Мюрата, при участии и по инициативе которого рубили головы многим непричастным и невиновным.

А тем временем войска коалиции готовились к походу. Пополнялись новобранцами, делали запасы пороха, свинца, ядер для пушек, провизии. Франция – страна зажиточная по сравнению с некоторыми странами Европы. К тому же наполеоновская армия из покоренных государств вывезла богатые трофеи. Поэтому и рядовые солдаты, и монархи жаждали победы, трофеев и суда над Бонапартом. А еще предстоял дележ границ, колоний – в общем, большие перемены.

Как и на любой войне, процветали шпионаж, предательство, подкуп, пособничество врагу. Как пример – Австрия. Наполеон одержал над ней победу, Австрия стала его союзником. После развода в 1809 году с первой женой, Жозефиной Богарне, Бонапарт женился на дочери императора Австрии Франца I – 1 апреля 1810 года в Париже кардинал Феш обвенчал Бонапарта с Марией-Луизой. И в январе 1814 года Шварценберг, главнокомандующий австрийскими войсками коалиции, получил секретное предписание своего императора не переправляться через Сену и не идти на Париж. Как же можно Францу, императору Австрии, обидеть Наполеона, своего родственника, зятя? Лишь настойчивая позиция русского императора Александра I заставила Шварценберга продолжить движение к Парижу. Впрочем, делали это австрийцы неспешно, давая Наполеону возможность для маневра, в котором он очень нуждался, ибо эпоха побед для Бонапарта закончилась.

Предательство среди союзников было делом обычным, каждый искал свою выгоду. Россия и Пруссия хотели покончить с Бонапартом, ибо корсиканец доставлял много проблем. Англия и Австрия желала вытеснить французов из Германии и Италии. Австрия не хотела усиления России, и Наполеон играл роль противовеса, отвлекая на себя русскую армию.

Когда каким-то образом о секретном послании императора Австрии Шварценбергу стало известно русскому командованию, Алексей подумал, что среди офицеров ближайшего окружения австрийца есть информаторы и неважно, за русские деньги они добывают важную информацию либо по убеждениям (в чем Алексей сомневался). Стало быть, можно подбросить в штаб Шварценбергу важную «дезу», заставив, таким образом, австрийца действовать в нужном для русских направлении.

Вот только надо продумать – какую конкретно дезинформацию? Чтобы выглядела правдоподобно и австриец в нее поверил, стал предпринимать шаги. А уж если бы Шварценберг каким-то образом передал ее корсиканцу, было бы и вовсе великолепно. Или другой вариант. У Наполеона еще полно верных ему людей. Все же территория французская, и если демонстративно устроить передвижение войск, императору донесут. Бонапарт при всех своих недостатках – отличный полководец, можно сказать, талантливый. Уже сколько раз он доказывал это на деле, малым числом побивая противника, значительно превосходящего его. Потому что тактик и стратег прирожденный, имеющий большой опыт ведения боевых действий. И не жаден. Многие трофеи, взятые французами в покоренных странах, достались не ему, а его военачальникам, родне, даже дальней. И на шпионов он тоже денег не жалел. А они – его глаза и уши в тылу противника. К сожалению, руководство войсками коалиции пренебрегало разведкой.

Алексей принялся размышлять. После Битвы народов союзники не смогли отрезать путь на запад разбитой французской армии. Корсиканец еще обладал силой, в отходившей армии оставалось около ста тысяч боеспособных воинов. Вышедшая ей наперерез баварская армия была разбита Бонапартом 18 октября у Ханау, и французы переправились через Рейн. Войск для маневра у Наполеона мало, и прорыва войск союзников к Парижу он опасается. Падет столица – падет его власть. Каждый правитель страшится быть низвергнутым, потому что власть у императоров почти безграничная. Это слишком притягательно – властвовать над миллионами подданных, осознавая, что от твоих решений зависят судьбы стран и народов. Что может сравниться с этим чувством! А как говорится в поговорке, мертвого льва может пнуть каждый осел.

Со своим предложением Алексей вечером направился к полковнику. Вечером, потому что ежеминутно не будут мешать – гонцы с депешами, офицеры с докладами.

Полковник сидел за столом, курил трубку. Судя по ароматному запаху – табак английский, из колоний. И где только доставал?

– Садись! – широким жестом указал командир полка на стул и продолжил: – Как служится?

– Без происшествий. Мысль одну хочу с вами обсудить.

– Даже так? Интересно послушать!

Алексей подробно изложил свои соображения.

– Хм, думаешь, сработает?

– У Бонапарта сил под рукой уже мало, на угрозу обязательно среагирует.

– Мне надо обсудить с генералом. Не дай бог накладка, а если без одобрения действовать будем, не миновать трибунала. Я переговорю завтра же, к вечеру подойди.

Значит, заинтересовался полковник. Не почувствовав выгоды, не засобирался бы к командиру дивизии. В любой государственной структуре за инициативу, приведшую к потерям, бьют сильно.

Алексей с трудом дождался вечера, когда полковник вернулся из штаба дивизии.

– Осмелюсь спросить, Павел Яковлевич, о результатах.

– Ишь ты, робкий какой! Одобрил твою задумку генерал, но войска под это не дал. Ты задумал, ты и исполняй. В твоем распоряжении рота, которой ты командуешь!

Алексей обескуражен. Как можно одной ротой, сотней егерей, сымитировать переброску полка или дивизии? Бонапарт далеко не дурак, противник хитрый, умный и опасный. Созданная коалиция государств почти год не может справиться с армией Наполеона, хотя по численности она сейчас сильно уступает той, с которой корсиканец вторгся в Россию. Да и солдаты у Наполеона в 1812 году были отборные: обученные, имевшие боевой опыт. А сейчас половина его армии – новобранцы. Однако и с ними он ухитряется бить союзников. Непостижимо!

Алексей решил посоветоваться с фурьерами, фельдфебелями. Это старые солдаты, на которых можно положиться. Не все из них грамотны, расписываются с трудом, но пороху понюхавшие, плохого не подскажут. Стали высказывать предложения. После обсуждения решили: переправляться через реку шумно, задействуя лодки местных жителей, а ночью тихо возвращаться, отдыхать до утра и снова повторять переправу. У соглядатая может сложиться впечатление, что русские переправляются малыми группами для скрытности и копят на другом берегу силы для внезапного удара.

Трое суток переправлялись через реку – днем на другой берег, ночью на свой. Отдыхать приходилось мало, да еще питались всухомятку – некогда полевые кухни разводить.

И все же обманка сработала. На четвертый день на том берегу появился конный разъезд французов. Алексей такой вариант предвидел, в первый же день переправил маленькую трофейную мортиру. Ее зарядили (при мортире отделение солдат). Как и было условлено, при появлении неприятеля мортира выстрелила. Заряд был холостой. Мортира невелика, но грохнула, как настоящая пушка. Да еще и егеря дружно дали залп из штуцеров, причем уже не холостой. Один из французов был ранен, по мундиру кровавое пятно расплылось. Конный разъезд умчался в полной уверенности, что русские тайно переправились на другой берег реки и накапливают в лесу силы – пехоту и артиллерию.

К началу 1814 года коалиция могла выставить против Бонапарта более 200 тысяч человек, в том числе 153 тысячи русских. 1 января основные силы русской армии во главе с императором Александром I перешли Рейн, двинулись вглубь французских земель. Бонапарт, имея под рукой 70 тысяч воинов, поспешил навстречу. Два месяца ему удавалось сдерживать напор русских, даже одерживать небольшие победы при Шампобере, Шато-Тьерри, Вошане. Блюхер, командующий пруссаками, потерял третью часть армии.

Поэтому отправить большой отряд для уничтожения обманки роты Терехина корсиканец не смог. Послал эскадрон кавалеристов – задержать на время, потрепать пехоту. Конный всегда имеет преимущество над пешим. Скорость движения выше, потому попасть из ружья в него сложнее, да еще массой коня давит, сбивает с ног. К тому же и сам конь от пуль прикрывает. Так ведь к такому повороту событий Алексей готовился. Упросил полковника выделить все полковые пушки – двенадцать штук, в засаду, да зарядить их не ядрами, а картечью. При выстреле картечь дает сноп железных или свинцовых пуль, по поражающему эффекту равный стрельбе из пулемета. Батарею на опушке поставили, замаскировали ветками. Алексей уговорился с командиром батареи, поручиком Мизиным, о стрельбе только по сигналу. Причем первый залп – только из половины пушек, а другие шесть пушек держать в резерве, для тяжелой ситуации. В бою всяко могло случиться, и Алексей хотел предусмотреть все возможные варианты развития событий.

Рота егерей передвигалась на лодках. Построились повзводно, отправились по грунтовой дороге в сторону селения, названия которому Алексей не знал. С картами топографическими в то время плохо было. Существовали в единичных экземплярах у высоких военачальников, поскольку печать их сложна и стоят очень дорого. А навстречу из селения уже вылетает полуэскадрон, на ходу развертывается в лаву, рассыпаясь широко по фронту. Уже и сабли засверкали.

– Рота! Стой! – скомандовал Алексей. – Стройся в шеренгу по два!

Разошлись, перестроились. Скромно смотрелись, не внушали страха егеря.

– Первая шеренга – на колено! – приказал Алексей.

Стрельба с колена более устойчива, чем из положения стоя. Кроме того, после выстрела одной шеренги сразу может стрелять вторая, друг другу не мешают. Справа в рощице – пушки. Наверняка сейчас артиллеристы наблюдают, как кавалеристы летят на егерей. У пушкарей позиция выгодная: роща на небольшом пригорке, оттуда обзорность отличная.

Всадники все ближе. Пора открывать огонь, у егерей штуцера, а не гладкоствольные ружья.

– Первая шеренга – пли!

Нестройный залп полусотни штуцеров – и сразу среди кавалеристов потери. Одних ранило или убило, под другими пала лошадь, и всадники с размаха на землю, да под копыта других коней попадали.

Алексей сделал несколько шагов вперед от шеренги, подбросил в воздух треуголку. Это был знак для артиллериста Мизина. Через несколько секунд раздался залп шести пушек. Конечно, калибр маловат – всего три фунта. Большие калибры в артиллерийских конных полках. Но эффект был поразительным. Не ожидали кавалеристы пушечного удара с левого фланга. Падали люди, лошади. Крики раненых, ржание лошадей. Момент удобный. Еще несколько секунд – и остатки эскадрона помчатся назад.

– Рота! Вторая шеренга – огонь! – приказал Алексей.

Грохнул залп. Алексей не повернул головы посмотреть, нельзя упустить удачный момент. Снова подбросил в воздух фетровую треуголку. Еще раз громыхнули пушки. На сей раз по почти неподвижной цели – это не эскадрон на рысях в атаке.

– Перезарядить! Капралы – командовать!

И сразу зазвучали команды:

– Патрон скусить, засыпать порох в ствол!

Алексей же любовался делом своих рук. Впереди – кровавое побоище: люди, кони. Кому повезло уцелеть, медленно шли к селению. Но таких набрался едва ли десяток. Вернувшись в полк, начнут рассказывать небылицы, что у русских здесь полк, а то и дивизия. С одной стороны, хорошо – обеспокоятся французы, будут опасаться удара, откуда не ждали. А с другой стороны, Бонапарт или его маршалы вполне могут направить для отражения русского наступления серьезные силы. Тогда достанется роте Алексея и батарее Мизина. Но обошлось. Егеря собрали трофейное оружие, коего набралось много – сабли, пистолеты, короткие мушкетоны. У этих ружей дульная часть ствола расширена, чтобы было удобнее засыпать порох, сидя на коне.

Егеря уже штуцеры перезарядили. Алексей помахал треуголкой, направился к опушке. А навстречу уже Мизин спешит.

– Каково мы их? – закричал издали он.

Конечно, вклад артиллеристов велик, спору нет. Но и егеря урон нанесли. Алексей спорить не стал.

– Предлагаю половину трофеев, – предложил великодушно.

– Сейчас подошлю пушкарей, – обрадовался поручик.

Трофеи, сданные в казну, – это деньги. Регулярные части других источников дохода не имели, в отличие от казаков. Те при случае могли пограбить мирных жителей, а уж неприятельских солдат – в обязательном порядке. И ценности забирали, и табак. Зачастую у трофейного оружия снимали кремневые замки, ставили на свои пистолеты, потому как французские были надежнее. Если ружья и пистолеты отечественной выделки в трети попыток давали осечки, то французские – один из десяти.

Пока бойцы собирали трофеи, Алексей обсудил с Мизиным ситуацию. Решили назад через реку не переправляться, ведь полк, как и дивизия, должны идти вперед, наступать. И рота Алексея, и батарея Мизина оказались впереди. Послали к полковнику гонца с донесением, а егеря расположились в роще, рядом с батареей. Остаток дня и ночь провели в беспокойстве. Алексей выставил усиленные караулы. Все же они находятся на неприятельской территории, и неизвестно, как поведут себя жители. В Польше жители пакостили. То подожгут дом, где русские воины на ночь разместятся, то в колодец бросят дохлую собаку, а бывало, и нож в спину всадят, ежели поблизости никого нет. В германских землях такого не было, хотя пруссаки и прочие из германских племен воевали в России на стороне Наполеона. Позже, когда выбили Наполеона из России, пруссаки присоединились к победителю, вовремя сориентировавшись. Играл роль и материальный интерес – победителю доставались трофеи, – и политический, ибо по итогам войны зачастую перекраиваются границы: у побежденных изымаются земли, имеющие ценность.

К слову сказать, немцы оказались инертными. Местным жителям было все равно, чья власть, лишь бы их не трогали и не разоряли хозяйство. Император Александр I запретил войскам грабить или как-то обижать местных. Единственными, кто периодически нарушал царские установки, были казаки. Что делать – казачья вольница, веками жили трофеями от набегов, сразу измениться невозможно.

Следующим днем полк переправился через реку в полном составе. Переправа на подручных средствах – лодках, плотах – дело долгое, муторное, беспокойное для командиров, потому как часто случались происшествия, к примеру, утонет имущество казенное. Иной раз и неглубоко, однако желающих нырять мало. Нижние чины, кто умел плавать или ходил на баркасах, призывали во флот. Да и не хватало новобранцев с корабельным опытом.

Сначала комплектовали флот, во вторую очередь – артиллеристов, затем уже пехоту. Большая часть солдат набрана из селян, которые воду видели только в колодце или ручье, плавать не умели, боялись. Да еще, как назло, утопили в реке сундук с полковой казной. Командир полка в шоке: за казну он несет личную ответственность. Поди докажи прокурору армии, что утопление – случайность, а не преднамеренное сокрытие хищения. Ситуация ухудшалась тем, что полковой казначей только вчера получил жалование и раздать его не успел. Затони сундук дня на три-четыре позже, скандала можно было избежать, потому как деньги успели бы раздать. Сундук тяжелый, поскольку нижним чинам жалование выдавали медяками, а офицерам серебром, как повелось еще со времен Екатерины Великой, либо ассигнациями. Серебро офицеры уважали больше, к нему вера была, а ассигнации могли подделать, что прекрасно провернул корсиканец. Причем не все фальшивки удалось выявить и уничтожить, потому после войны пришлось проводить денежную реформу – мероприятие затратное.

Алексей как раз прибыл к полковнику – получить дальнейшие указания. Павел Яковлевич в прострации, он только что получил от казначея печальную новость. Алексей, как узнал о беде, хотел предложить свою помощь. Однако, немного поразмыслив, промолчал. Неизвестно, какая глубина в месте происшествия. Да и январь месяц, хоть зима по-европейски теплая. Снега нет, но температура немногим более нуля, по ощущениям – градусов пять. Поиски могут идти и полчаса, и весь день, и простудиться можно всерьез. А у полковых лекарей лечение примитивное: случись воспаление легких, одна надежда на Господа Бога! А если он в тот момент отвернулся?

Офицеры столпились на берегу. Солдаты с двух лодок пробовали баграми нашарить на дне сундук и подцепить его. То ли с местом не угадали, то ли еще что, но не получалось. Когда сундук с плота рухнул, надо было засечь на берегу ориентир, не догадались. А сейчас эта промашка могла выйти боком.

Проходили минуты, час минул, а обнаружить сундук не удавалось. И добровольцев – искать на дне реки сундук – не находилось. Вроде невелика река, от берега до берега метров пятьдесят. Глубина, судя по баграм, доходившим до дна, – метра четыре. Но вода мутная, несет ил, видимости нет.

Алексей решил, что надо сундук с казной искать, иначе можно застрять надолго. У Павла Яковлевича есть приказ – форсировать реку, совершить марш, выйти к определенной точке. Задержка может привести к неисполнению приказа, что в условиях боевых действий чревато для полковника последствиями. Снятие с должности и лишение наград – не самые тяжелые из них.

Алексей разделся до исподнего, отдал форму денщику. Сам зашел от лодок немного выше по течению. Приказал денщику стоять здесь – будет вроде опознавательного знака. Вошел в воду. Показалось, очень холодно. Набрал воздуха в легкие, нырнул, достал дно. Хватаясь за водоросли, камни, преодолел реку до другого берега. Вынырнул, отдышался, на метр-полтора опустился по течению вниз и снова нырнул. Когда добрался до берега, где уже был полк, указал денщику сдвинуться. Иначе можно по одному месту дважды пройти, а какой-то участок пропустить. На берегу уже болельщики собрались. Одни советы дают, другие спорят: Алексей найдет сундук или солдаты с лодок его шестами обнаружат первыми?

Алексей уже замерз и жалел, что отважился на авантюру. Решил сделать еще два прохода через реку и обогреться у костра. Не зря говорят: упорным сопутствует удача. Нащупал Алексей сундучок. Он не раз видел его, когда получал жалование: с торцов железные ручки для переноски, спереди железная накладка для навесного замка огромного размера. Ошибки быть не могло. Алексей вынырнул, стараясь работать руками, чтобы удержаться над находкой, закричал:

– Нашел! Здесь сундук!

Солдаты на лодках взялись за весла, один стал багром нащупывать сундук. Но Алексей спросил:

– Веревка есть?

– Есть! Фурьер снабдил.

Алексей взялся за свободный конец, нырнул, привязал конец веревки к ручке. Видно плохо, приходилось работать на ощупь. Уже в ушах звон появился, вынырнул, стал хватать воздух ртом.

– Все, тащите!

Егери в лодке потянули за веревку, сундук поднялся со дна, подняв облако мути. Пора к берегу – погреться, обсушиться. Несколько мощных гребков, как вдруг нога задела за что-то. Вернулся, нырнул. Уже и глубина метра два, и на дне темное пятно. Опаньки! А здесь еще один сундук, и уже на треть врос в ил. Алексей встал ногами на сундук, голова по подбородок над водой.

– Эй, служивые! Веревку сюда!

Егеря сделали несколько мощных гребков, подали веревку. Алексей нырнул, привязал ее за железную ручку. Вынырнув, приказал:

– Сначала меня в лодку втащите!

За руки втянули Алексея. Один из солдат подал кусок дерюги, прикрыться от ветра. Холодно, тело покрылось гусиной кожей, познабливало. Егеря уже и второй сундук втянули, с трудом оторвав его от илистого дна.

Тут уже с берега возгласы от любопытных:

– А где казначей? Вроде он говорил об одном сундучке?

Егеря погнали лодки к берегу. Алексей первым делом, как на берег сошел, – к костру, обогреться. Денщик подал полотенце, Алексей обтерся. Костер грел жарко, но одну сторону. Встанешь к огню спиной – грудь и живот мерзнет, а повернешься лицом – спина леденеет. Оделся в форму, один из офицеров поднес большой штоф вина.

– Выпей, земляк, сразу.

Вино оказалось почти горячим. Но все же не грог. Выпил Алексей, сразу по жилам тепло пошло. Еще шинель набросил. Потом подошел к офицерам, стоявшим кружком. В центре – казначей, склонившийся над сундучком с полковой кассой. Ключом, висевшим на шее, на цепочке, он открыл замок, откинул крышку. В сундучке воды полно, но мешочки с деньгами на месте. Казначей, а следом командир полка шумно выдохнули. Трибунал отменяется. Теперь внимание всех переключилось на второй сундучок. Что там? Замок большой, серьезный, и ключа нет. Позвали полкового кузнеца. В основном он подковывал лошадей для обоза да мелкий ремонт железных предметов делал. Кузнец молотом замок сбил. Казначей перекрестился, прошептал молитву, откинул крышку. Любопытствующие сделали шаг вперед, склонились. В сундучке иконы православные в серебряных окладах да с жуковиньями разноцветными. Жуковиньями называли драгоценные камни вроде изумруда, рубина. Взгляды всех устремились на Алексея. Он сундучок обнаружил, стало быть, все содержимое ему по праву принадлежит. Алексей бережно достал иконы, коих оказалось три. Самую большую, которая едва помещалась в сундучке, протянул командиру полка. На иконе лик Георгия Победоносца.

– Прошу принять в дар и сделать полковой иконой.

В каждом полку свои иконы и свои святые. Не возбранялось иметь несколько небесных покровителей. В казармах постоянной дислокации имелась либо маленькая часовенка, либо молельная комната. В лейб-гвардейских полках были настоящие храмы, ибо над полками шефствовали царские особы. В полках имелись штатные полковые священники для духовного окромления воинства. В мусульманских формированиях – мулла.

Полковник икону принял, поцеловал. На радостях от спасения полковой казны он сейчас облобызал бы все иконы. Офицеры приняли находку икон как добрый знак – одержим победу с малым ущербом. Весть о находке сразу разлетелась по полку. То ли сказался душевный подъем, то ли другие факторы, а задержавшийся на переправе из-за казны полк к вечеру успел дойти до означенного города, где и расположился на ночлег в пустых казармах какого-то французского полка. Поужинали всухомятку – сухари, вяленое мясо – да спать улеглись.

Утром город как вымер, улицы пустынны. Население отсиживалось по домам. Кто знает, как поведут себя русские? Наслышаны были, что их соотечественники в России грабили, мародерствовали, убивали жителей. Сейчас боялись аналогичного ответа. Однако был приказ по армии: жителей не обижать под страхом строгого наказания. Да и не таков менталитет русского народа.

От дозоров поступили сведения, что Наполеон с остатками армии идет южным путем, от Штутгарта на Шамон, далее на Арси-сюр-Об. И дураку понятна цель: хотят успеть добраться до Парижа до подхода войск коалиции. Во французской столице имеется свой гарнизон, стены города укреплены, есть естественные препятствия вроде реки Сены. Так что при должно организованной обороне столица может держаться долго и потери при штурме со стороны союзных войск будут большие. У Бонапарта оставался небольшой отряд в тридцать пять тысяч. С ним он ухитрился 24 февраля дать бой войску Блюхера, после чего двинулся к войску Шварценберга и дал двухдневное сражение под Арси-сюр-Об, которое состоялось 8 и 9 марта. Пока австриец зализывал раны, Бонапарт решил зайти в тыл его войску и разгромить. Причем совершил ошибку. Ведь каждому человеку свойственны слабости. Корсиканец был тщеславен, хотел явить второй супруге свой полководческий талант. И он отправил письмо с гонцом супруге в Париж. Письмо было перехвачено казаками, тут же его содержание стало известно императору Александру I.

Император на совете настоял выделить против Наполеона небольшой заслон, подкрепить его артиллерией, а главными силами быстрым маршем следовать на Париж. Этот неожиданный для Наполеона ход решил судьбу кампании. Русская кавалерия разбила корпуса Мортье и Мармона, расчистив путь к Парижу.

Армия под командованием Шварценберга в сто тысяч штыков и сабель двинулась к Парижу. По мнению русских офицеров, надо было идти форсированным маршем, по тридцать верст в сутки. Но австриец не торопился, давал возможность гарнизону крепости подготовиться к обороне. Французы получали сведения о продвижении русских от своих конных дозоров, от шпионов. Одного удалось выявить Алексею. Проходили через деревню. На паперти небольшой часовни, стоявшей рядом с дорогой, сидел нищий. Одежда – сплошные лохмотья, а лицо и руки чистые, что для побирушек редкость. И взгляд Алексею не понравился. Нищий смотрел на проходящих солдат оценивающе, похоже – считал. Алексей шел сбоку роты, как часто делал, хотя можно было и впереди. Заметив подозрительного нищего, подошел, жестом приказал подняться, обыскал. В кармане обнаружил огрызок карандаша и кусок бумаги с непонятными значками. Наверняка так он шифровал численность. Алексей жестко схватил нищего за локоть, отвел от часовни и застрелил из пистолета у всей роты на виду. На выстрел прискакал командир полка, увидел убитого.

– Что случилось?

– Войско считал, в кармане бумага с записями. Шпион Бонапарта.

– Туда ему и дорога.

Павел Яковлевич и раньше относился к Алексею благосклонно, а после поднятия из реки сундука с полковой кассой и вовсе доверял полностью.

– Собаке собачья смерть!

Полковник ускакал в голову колонны. У него сейчас забот много. Периодически надо давать солдатам отдых. Кто-то ногу натер, перемотать портянки надо, кому-то оправиться. А поесть – так всухомятку. Кроме того, впереди полка следует головной дозор на случай появления противника. Дозор хотя бы стрельбой известит, потому как у Бонапарта еще осталась кавалерия. А встречный бой – он самый страшный, кровопролитный.

К Парижу войска коалиции подходили тремя колоннами. С севера, на правом фланге, русско-прусская колонна маршала Блюхера, в центре – генерал М. Б. Барклай-де-Толли, южную колонну возглавлял кронпринц Евгений Вюртембергский. Общее руководство битвой за Париж осуществлял российский император Александр I. Наступление началось 18 марта в 6 часов утра, к 11 часам к селению Ла-Виллет, что в предместье Парижа, подошли прусские войска и корпус генерала М. С. Воронцова. Русский корпус генерала А. Ф. Ланжерона начал наступление на Монмартр – самую высокую точку в пригороде.

Французская столица с пригородами насчитывала до полумиллиона жителей. Обороной руководили маршалы Мортье, Мармон, Монсей. Верховным главнокомандующим был старший брат Наполеона – Жозеф Бонапарт. Именно он увидел в подзорную трубу огромное количество воинов, окруживших район Монмартра. Испугавшись окружения и пленения, Бонапарт бежал из города, бросив сорокатысячное войско французов на маршалов. Известно дело – крысы с корабля бегут первыми. Завязалась ожесточенная битва. Австрийцы все свое участие в штурме ограничили осадой Венсенского замка, а фактически бездействовали.

Что занятно, если кто из жителей хотел бы и мог участвовать в обороне, оружия не получил, власти опасались, что граждане повернут штыки против них.

Особенно ожесточенные бои шли у Бельвильских ворот и на высотах Монмартра. Основную тяжесть по захвату Парижа снова понесли русские. Из девяти тысяч погибших воинов коалиции шесть тысяч были русскими. Причем единственным государем, участвовавшим в сражении, был Александр I, расположивший у Бельвильских ворот артиллерийскую батарею.

Вот где пригодилась хорошая подготовка егерей. Рота Алексея продвигалась по улице при поддержке единственной пушки. Еще две были на соседней улице. Против егерского полка дрались солдаты Мармона. Опытные, прошедшие не одну битву, они занимали выгодные для отражения атаки позиции в жилых домах. Жители при приближении русских дома бросили, переправились на левый берег Сены. Французы расположились у окон, превратив их в защищенные бойницы. По обычаям тех лет окна и были узкие как бойницы. Делалось это для сбережения тепла зимой и экономии стекла, которое стоило дорого. И попасть в стрелков можно было только в короткий промежуток времени, когда они высовывались для стрельбы.

Рота стала нести потери. Алексей искал выход, вспоминая свой предыдущий боевой опыт, прочитанное и увиденное в документальных фильмах. Конечно, при наличии гранат вопрос решался проще. Ну да голь на выдумку хитра. Алексей решил стрелков выкуривать в прямом смысле слова. Солдаты по его приказу нашли в брошенных домах одежду, обильно полили ее оливковым маслом. Скрытно подбирались, прижимаясь к стенам домов, стараясь оставаться в «мертвых зонах». Затем тряпье поджигали от кремневых замков ружей, прикладом выбивали стекло первого этажа и кончиком штыка забрасывали внутрь тлеющую тряпку, исходящую вонючим дымом. Дым естественной тягой воздуха поднимался на второй этаж, который облюбовали стрелки. Те начинали кашлять, задыхаться, слезились глаза. Долго выдержать этот смрад невозможно, и французы выбирались наружу. Парижские каменные дома имели два выхода. Один – парадный, на улицу, другой – черный, во двор. У обоих выходов французов уже ждали егеря. Ударами прикладов оглушали стрелков, изымали оружие. Иной раз, если француз стрелял, тоже стреляли в ответ. Как правило, наповал.

Улицу очищали медленно, зато теперь без потерь. По большому счету Алексею было все равно, сколько французов погибнет. Они сами пришли в его страну и должны на своей шкуре прочувствовать все тяготы. И его задача как командира – сохранить жизни русских солдат, сломив сопротивление французов. Являть жалость можно только к тем, кто сложил оружие и поднял руки. Продвигаться получалось медленнее, чем у других рот, зато убитых всего двое и четверо раненых. В других подразделениях полка потери втрое-вчетверо выше. К сожалению, пушка мало чем помогла. Каменные стены трехфунтовые ядра не пробивали, только выбивали крошку. Пушка хороша, когда стреляет по живой силе на открытой местности. Но все же егерям с пушкой спокойнее. У французов в городе была кавалерия, и, пусти их в атаку маршалы, пушка бы пригодилась. Хорошо, что мирные жители ушли, так что любой человек, кто попадал в поле зрения, был врагом. Командуя, Алексей еще и сам стрелял. Высунется кто-либо из французов неосторожно в окно, буквально на секунды покажется, как Алексей успевал взять его на мушку и выстрелить. С ним еще отделение самых метких стрелков. Почти каждый их выстрел не пропадал даром. Алексей гордился своими подчиненными: все же сам выучил, выпестовал. Хуже пришлось позже, когда очистили дома от стрелков и улица вывела их на площадь, как и несколько других улиц. На площади баррикада – бочки, ящики, сложенная мебель, какой-то мусор. Завидев егерей, из-за баррикады выбрались французы и пошли в штыковую атаку.

– Примкнуть штыки! – скомандовал Алексей.

Подождал, пока исполнили.

– Целься! Пли!

Выгоднее убить часть врагов до столкновения. Стрельба дала результат. До середины площади, где произошло столкновение, добежала едва третья часть врагов. Да и те были деморализованы эффективным огнем русских. А все благодаря винтовальным ружьям с точным боем и стрелковой практике. У Алексея штуцер тоже был, но без штыка. Зато после выстрела из него Алексей достал пистолет, взвел курок. На него набегал здоровенный сержант, судя по нашивкам. И все ближе, в руках ружье с примкнутым штыком. Если пистолет Алексея даст осечку, тогда конец, сержант насадит на штык. И рожа у француза свирепая, усы топорщатся, как у таракана. Когда расстояние между ними сократилось до пяти-шести шагов, Алексей выстрелил сержанту в грудь – пистолет не подвел. Не мешкая Алексей сунул пистолет в кобуру, схватил ружье сержанта. У ружья примкнут штык, и само ружье гладкоствольное, ствол длиннее, чем у штуцера, в штыковом бою это важное преимущество. А рядом уже другой француз. Принялись фехтовать штыками. Для Алексея трофейное оружие непривычное – тяжелое, длинное, баланс передний. Француз бьется умело, отражает атаки, сам старается нанести укол. Выручил егерь по соседству. Сразив противостоящего врага, помог Алексею – всадил в левый бок француза штык почти до мушки. Француз упал на брусчатку уже мертвым. Шум битвы стих. Живых французов уже нет: либо убиты, либо ранены тяжело, потому как стонут надрывно. Добить бы их. Не из жестокости, а из жалости. Штыковые раны глубокие, а уровень медицины низкий. При ранении в грудь или живот шансов выжить нет, только мучиться будут двое-трое суток. И среди егерей потери есть. Но бой еще не кончился, Алексей скомандовал ружья зарядить и сам зарядил штуцер и пистолет. А трофейное ружье бросил на труп. После боя пройдут трофейщики из обоза, эти гиены войны, соберут оружие и все, что имеет ценность. А еще лекари подберут раненых, свезут на фурах в полевые лазареты. Помощь посильную окажут. А главное, мучения и стоны раненых не будут деморализовывать солдат. Тяжело видеть мучения приятеля, с которым до боя делил кашу из котелка, а сейчас он дышит тяжело, мундир порван, весь живот залит кровью, и уже понятно – не жилец. Впечатленный ранением и мучениями приятеля, солдат уже будет вести себя осторожно, не рисковать и не высовываться, а хуже всего – прятаться в бою за спины товарищей. Кого-то бои рукопашные делали сильнее, жестче к противнику, а другие ломались. Страшнее рукопашной нет ничего. При стрельбе из ружей из шеренг не видны попадания, ранения, не слышны стоны и хрипы умирающих. И уже не так страшно. А в рукопашной жизнь и смерть на расстоянии полутора метров от тебя. Не зря же суворовская пословица появилась: «Пуля – дура, штык – молодец». Позже, во Вторую мировую войну, во многих армиях введут нагрудные знаки «За штыковую атаку» либо «За рукопашный бой». И знаки эти были почетнее медалей.

Видимо, самые храбрые из защитников полегли. Несколько кварталов рота прошла без выстрелов, без потерь. Потом появилась группа городских стражников (их униформа отличалась от армейской), попытались выстроиться шеренгой поперек улицы, но были в несколько минут расстреляны егерями.

В течение дня все пригороды столицы были заняты союзными войсками. Маршал Мармон отправил парламентера к русскому императору. Александр I предъявил ультиматум о сдаче города под угрозой его уничтожения. В два часа ночи 19 марта был подписан акт о капитуляции. С французской стороны его подписал маршал Мармон, со стороны союзников – флигель-адъютант императора полковник М. Ф. Орлов. К семи часам утра французская армия должна была покинуть Париж.

В полдень в покоренную столицу вошла русская гвардия. Во главе, на белом коне, как и положено победителю и триумфатору, – император Александр I. Горожане, уже прознавшие о капитуляции своей армии, столпились на тротуарах. Мужчины глазели на невиданное зрелище, женщины кричали: «Виват!» и бросали цветы под копыта коня. Французам уже порядком надоел Наполеон. Бонапарт хотел властвовать в Европе и почти непрерывно вел войны, на которые мобилизовывал мужчин. А любая война, даже победоносная, это жертвы, увечные воины, кому повезло уцелеть. Парижане жаждали возвращения власти Бурбонов. Сенат оправдал ожидания французов, провозгласив королем Людовика XVIII.

Наполеон 6 апреля 1814 года подписал отречение от власти, был сослан по решению коалиции на остров Эльба в Средиземном море.

В честь победы императором была учреждена серебряная медаль «За взятие Парижа 19 марта 1814 года», и отчеканили ее сразу на Санкт-Петербургском монетном дворе. Однако по дипломатическим соображениям выдали награды участникам только через двенадцать лет после войны, при императоре Николае I. Награждение началось 19 марта 1826 года и затянулось до 1 мая 1832 года. Всего было вручено сто шестьдесят тысяч медалей, однако уже не всем. Многие участники умерли после ранений или по возрасту.

А пока войска только вошли в Париж. Егерскому полку отвели казармы, где раньше располагались французские гренадеры. Казармы кирпичные, обжитые. И топчаны есть, и кухня, даже медные котлы и сковородки остались в целости, хотя для воров они представляли ценность. То ли не успели, потому что утром французы ушли, а после полудня уже егеря казармы заняли. То ли народ сознательнее оказался, хотя Алексей сомневался, ибо сам видел клошаров, этих нищих попрошаек, живущих под мостами. Что удивило Алексея, так это отношение женщин к казакам. В Европе мужчины давно брились, а казаки бороды отрастили до самых глаз и выглядели диковато. Их и варварами называли, и азиатами.

Зато любовью их француженки одаривали щедро. Казаки народ горячий, зачастую чувствами живут, эмоциями. А поскольку в Европе и сифилис бушевал, и другие венерические болезни, то и в свои курени казаки привезли не только ценные трофеи. Зная из истории о болезни, которую привез в Испанию Колумб, Алексей подчиненных настоятельно просил в контакт не вступать:

– Болезнь заразная, лекарств от нее нет! Кого в блуде уличу, сам лично пороть буду!

То, что Алексей всегда слово держал, в полку знали и приняли его слова всерьез. А соблазнов в Париже было много: и кафе на каждом углу, и веселые девушки, соскучившиеся по мужскому вниманию, и магазины с изобилием товаров, прежде невиданных солдатами. Офицеры в магазины ходили, выбирали наряды для любимых жен. Привезти подарок из самого Парижа – это было ценно! И шелковые чулки скупали, и платья. Не мерили, потому как на шнуровке сзади и подогнать можно было почти по любой фигуре. Торговцы, вначале встретившие русских настороженно, развернули торговлю. С полок сметали все. Солдаты брали товары попроще: дешевые колечки из «самоварного золота», как называли полированную медь, а еще железные иголки для шитья – товар ходовой. Офицеры покупали нательное белье, табакерки, часы. В высших чинах офицеры присматривали себе кареты – изящные, легкие, с мягким ходом на кожаных ремнях. В общем, все насмотрелись на жизнь французской столицы. А еще прикоснулись к вольностям, когда французы, в зависимости от приверженности, ругали то Бурбонов, то Наполеона, причем прилюдно, на площадях. И жандармы взирали на горлопанов спокойно, дескать, народу надо выпустить пар. Не отсюда ли пошли в России тайные общества, декабристы?

Алексей не раз ловил себя на этой мысли. Ведь это во Франции народ взял штурмом Бастилию, выпустил узников, а тюрьму разрушил. Робеспьеры и Мараты, у кого руки по локоть в крови, стали для большевиков примером, их именами улицы называли. Здесь, в Париже, посмотрев на парижан, подышав этим воздухом, Алексей понял: ежели войска вовремя не увести на родину, они нахватаются этой вольнодумности, как инфлюэнцы. Мыслями своими поделился с полковником, когда остались наедине. Павел Яковлевич обрадовался:

– Я думал, я один такой ретроград! Ан нет. Вольница разлагает людей. Вот возьмите Бонапарта. Почти всю Европу покорил, трофеи привез в Париж, не только к себе во дворец, хоть и император. А как толпа улюлюкала, когда он отрекся от власти?! Со стороны Наполеона посмотреть – земли захватил, трофеи. Причем ценой малых потерь. Россия не в счет, здесь он споткнулся. И все равно для народа плох сделался.

Алексей был сторонником власти единоличной, однако справедливой, милостивой к народу. Уж сколько раз попадал он в разные периоды развития истории, видел разных правителей, иной раз был рядом с ними, стоял за троном. А навскидку взять, так лучше Алексея Михайловича и не было. Петр Россию «поднял на дыбы», перекроил по европейскому примеру. Однако и людишек не жалел, скольких уморил при строительстве города на Неве, при неподготовленном штурме Азова. Но, несмотря на жестокость, считается Великим.

Разговоров на политические темы Алексей старался не вести. В офицерской среде такие разговоры считались недостойными. Они для вольнодумцев. А получилось, что первые тайные общества для свержения государя появились именно в офицерской среде, среди молодого дворянства. Казалось бы, не самая притесняемая или угнетаемая, обделенная часть общества.

А вот что было серьезным пороком в офицерской среде, так это азартные игры, в первую очередь карточные. Игра начиналась с малых сумм на кону, но с каждой партией ставки все увеличивались, порой проигрывались большие деньги, а то и родовые поместья. Причем не отдать карточный долг считалось позорным, порочащим офицерское достоинство и честь. Такому офицеру не подавали руки, не повышали в звании, выживали из армии. И слухи о непогашенном карточном долге мгновенно распространялись по городскому дворянскому или офицерскому собранию. Все, карьеру можно было считать загубленной.

В полку тоже произошел прискорбный случай. Командир батальона, куда входила рота Алексея, штабс-капитан Шмелев проиграл кавалергарду Ратнеру две тысячи рублей. Сумма огромная, ибо месячное жалование штабс-капитана составляло сорок рублей, и отдавать пришлось бы не один год. Но карточный долг надо было вернуть не позже трех суток. И на кону здесь не только честь Шмелева, но и полка. Кавалергарды всегда посматривали на офицеров обычных полков свысока – у них двойное жалование, на тезоименитство шефа из царского двора получают подарки. Опять же, возможность видеть царских особ при несении караулов во дворцах, поговорить с ними, коли у особ возникнет желание. Скинулись офицеры полка в складчину, чтобы долг отдать, а только половину смогли собрать.

Деньги, получаемые офицерами, состояли из двух частей. Одна – жалование. Оно было разным при одинаковых званиях, но в разных воинских частях. Выше всех – гвардия, кавалергарды, ниже – кавалеристы, за ними – артиллеристы, потом пехота, егеря. Полковник получал в год 1040–1250 рублей, майор 530–630 рублей, капитан, штабс-капитан, ротмистр 400–495 рублей, поручик 285–395 рублей, подпоручик, прапорщик 235–325 рублей. Для сравнения: рядовой солдат получал 9 рублей 50 копеек. Еще были доплаты, так называемые рационы. Один рацион составлял 1 рубль 50 копеек. Количество рационов зависело от чина. Полковник получал двадцать пять рационов, а подпрапорщик в пехоте – три. Рационы выплачивались на содержание денщиков.

Как раз после взятия Парижа русской армии выдали жалование за год, причем 1813-й. И упаси Бог думать, что из экономии! За погибшего или увечного воина, будь он солдат или офицер, казна платила пансион его жене или вдове в размере денежного содержания погибшего.

К сожалению, соблазнов во французской столице было много. Вчистую проигрывались не только младшие офицеры. Например, один известный генерал проиграл за вечер сразу три годовых жалования и столовые деньги. Сумма изрядная. Генерал написал прошение императору и получил все деньги авансом.

В карты играли в «фараона». К ним привыкли еще в России. Но в Париже столкнулись с игрой, в России невиданной, – рулеткой. Французы были заядлые игроманы, начальные ставки маленькие, всего два франка, потому играли многие. И русские увлеклись и тоже проигрывали.

Ситуация в городе усугублялась тем, что в столицу прибывали демобилизованные французские офицеры, часто посещавшие злачные места – казино, карточные дома, где спускали и жалование, и трофеи. А выпив, задирали русских офицеров, устраивали драки, а то и перестрелки, ведь личное оружие у них никто не отнимал. Французы наглели, а назначенный императором генерал-губернатор Парижа Фабиан Вильгельмович Остен-Сакен, а также военный комендант города граф де Рошешуар, француз по происхождению, склонны были наказывать не зачинщиков, а русских, что приводило к недовольству.

Кто-то из офицеров полка осуждал штабс-капитана Шмелева. Дескать, думать надо было, не пороть горячку. Многим кавалергард Ратнер был известен как игрок опытный, расчетливый. Мало кто у него выигрывал.

У Шмелева настроение подавленное, паршивое, что сказывается на службе. И Алексей решился выручить начальника и приятеля способом криминальным. В Париже и в те времена были музеи – Лувр, д’Орсе, не говоря о дворцах, таких как Версаль. Причем хранились там не только купленные ценности вроде картин великих итальянских художников, но и военные трофеи. Алексею вспомнился девиз анархистов времен начала двадцатого века – «Грабь награбленное!».

Почему бы не забрать то, что французы взяли силой оружия, в том числе и в его стране? Картины и предметы искусства брать не следовало. Быстро их не продашь, да и известны они, сразу поймут, откуда украдены и что перед ними вор.

Быть вором не хотелось, сроду ремеслом этим позорным не занимался. А только хотелось вернуть хотя бы малую толику вывезенного из России. Кстати, большая часть так и осталась во Франции. А, по его мнению, следовало бы вывезти все имеющее ценность. И русские трофеи, и чисто французское из ценного, чтобы уязвить, наказать лягушатников, дабы в следующий раз неповадно было на восток смотреть.

Кражу решил не откладывать. По его просьбе денщик раздобыл крепкий мешок, цивильную одежду. Грабить в русской офицерской форме не хотелось, не комильфо мундир позорить. А оружие взял, с каждой стороны на ремне по кобуре с пистолетом, прикрытые полами куртки. Еще складной нож, купленный по случаю. Для России – новинка. Деревянные ручки, лезвие отличной стали, ножны не нужны, отлично в карман помещается. Вышел, как стемнело, чтобы никто из сослуживцев не увидел. И угрызения совести его не мучили совсем. Лично видел, как вели себя французы в Москве. И дома жгли, и Кремль пытались взорвать, предварительно разграбив. К жителям относились жестоко, расстреливали, тогда как жители Парижа от рук русских военных не пострадали. Мстить нехорошо, но и обиды забывать не след. Да и не мстит он, справедливость восстанавливает. Алексей, в целом человек с православными устоями, все же не считал себя согласным подставлять левую щеку после того, как ударили по правой. Трофеи, вывезенные из России, должны быть возвращены, а что утрачено, утоплено, сожжено, – оплачено Францией золотом и серебром.

Почему-то император благоволил к французам. Например, французской полиции было разрешено задерживать наших военных. Да никогда оккупанты такого не допускали! И те же пруссаки не позволяли французам арестовывать своих военных за драки либо иные нарушения. И еще. Во французских ресторанах и кафе дозволялось обедать в долг, но именной, фамилия должника записывалась. Войска пробыли в Париже два месяца, снялись по приказу. И император из казны погасил рестораторам долги. Благородно, щедро, но французы в Москве так не делали. Причем рестораторы не были в убытке. Русские привыкли обедать в полдень, а французы – в шесть вечера, рестораторам на руку: зал весь день полон и выручка двойная.

Алексей еще днем, после службы, успел проделать путь до Лувра. В чужом, причем большом по площади, городе, да без карты ориентироваться сложно. Шел быстро, сожалел об одном – не было фонаря. С одной стороны, не озаботился, сам виноват. А с другой – фонарь демаскировать будет. Фонари представляли собой масляный светильник в жестяном футляре, где четыре стенки сделаны из слюды или стекла. Свет дают тусклый, колеблющийся, да еще каждые два часа масло подливать надо. Уже квартал до музея остался, как навстречу двое. Сначала услышал их по шагам, потом увидел две тени. А затем уже тихие голоса. Говорили на французском, потому Алексей различил только два слова – «Лувр» и «франк». Алексей встал в углубление перед дверью богатого, судя по лепнине, дома. Мужчины шли по другой стороне улицы, и Алексей надеялся, что прохожие его не заметят. По ночам действовал комендантский час и прохожих не было. Да и не будь запрета, жители все равно не выходили бы, ибо преступников полно, и многие из них – бывшие солдаты армии Наполеона, распущенной и демобилизованной.

Прохожие, как назло, остановились, стали спорить. Голоса стали громче, один из них сбросил с плеча мешок, звякнувший металлом. Оба принялись мутузить друг друга кулаками, свалились на брусчатку мостовой. Потом раздался вскрик. Один поднялся, а второй остался недвижим. Тот, кто встал, убрал нож в ножны – уж больно движение характерное, не ошибешься. Похоже – грабители, а один так и вовсе убийца. Алексея заинтересовал мешок. С чего бы ему так звякать? Наверняка что-то стащили, не зря упомянули Лувр. Алексей сам раскрыл складной нож, вовсе не перочинного размера, опустил руку, чтобы нож виден не был, шагнул из укрытия на мостовую. А мужчина, уже понятно по действиям, что преступник, поднял мешок, забросил за спину и замер, увидев Алексея. Потом злобно что-то сказал, явно угрозу. Ха! Не таких видали! Алексей приближался, мужчина бросил мешок, выхватил нож, но воспользоваться им не успел. Алексей резанул его по шее, по левой ее половине, там, где сонная артерия. Сразу фонтан крови из раны. От внезапной слабости мужчина осел, выронил нож из руки, потом завалился на бок.

Алексей вытер лезвие об одежду мужчины, сложил нож, подхватил мешок. Конечно, любопытно – из-за чего дрались? В мешке явно что-то ценное. Но смотреть надо не здесь, где два трупа на мостовой. Если появятся городские стражники, оба трупа «повесят» на него. Алексей быстрым шагом направился прочь. Уличные фонари не горели. Власть несколько дней назад перешла от Бонапарта к Бурбонам, но на местах – в городах и селениях – еще полное безвластие. Старые властители покинули свои посты, а новых еще сенат не назначил. Алексей отшагал два квартала, остановился в глухом месте, развязал горловину мешка, запустил руку. Ага, есть монеты, а еще посуда из металла, похоже, серебра. Чаши, кофейник, небольшие блюда. Ну вот, до ограбления музея дело не дошло.

Алексей вернулся в казарму. Для офицеров в ней выделены комнаты, солдаты жили в общем помещении. Для начала запер дверь, зажег светильник, мешок поднял на стол. Стоило ли рисковать? Стоило! Посуда из серебра, по приблизительным прикидкам – килограмма четыре-пять. Сделана хорошим мастером, но не музейного уровня. Стало быть, грабители обнесли какой-то зажиточный дом. И монеты были франками, около полусотни. Но монет мало, долг погасить не хватит. Алексей решил утром заглянуть к маркитантам.

Серебро, как и золото, всегда востребовано, особенно во время войны, когда и человеческая жизнь порой не стоила медного гроша. Драгоценные металлы можно переплавить в слитки, что для полкового кузнеца раз плюнуть. А можно и продать, если изделие представляет собой вещицу изящную, приятную для глаз или нужную в быту, как, например, кофейник. В Париже народ больше к кофе тяготеет, чем к чаю. Чай произрастает в Индии и на Цейлоне, как раз колониях английских. А кофе – на Ближнем Востоке или в Африке, где сильно влияние французское. Потому кофе стоил дешевле чая. К нему и русские пристрастились, хотя раньше были любителями чая.

Утром Алексей завернул кофейник в носовой платок, чтобы в глаза не бросился. Идти с мешком офицеру и вовсе нелепо, смешно даже. Увидит кто-нибудь из офицеров, будут писать и распространять ехидные, издевательские стишки. Не хотелось бы.

У маркитанток отдельное небольшое здание. Старшей была женщина лет сорока, бойкая на язык, нагловатая, но смелая, именем Варвара. Алексей сам был свидетелем, как она под пушечным и ружейным огнем перевязывала и приободряла раненых, вытаскивала их в тыл, к обозу. Кто из солдат видел их в бою, не называл их шлюхами или профурсетками. Эти бабы рисковали жизнями, причем не по должности и не за деньги, скорее из жалости, присущей русским женщинам. Кроме того, солдаты всегда защищали своих маркитанток от обидчиков. А такие находились, особенно среди гражданских, чаще городских.

Офицеры к маркитанткам ходили нечасто, иной раз за табаком и выпивкой, реже – трофеи продать. И сейчас Варвара вышла одна. Глаз у нее наметанный, сразу приметила вещицу в платке.

– Что принес, касатик?

Касатиками она называла всех, независимо от звания или должности, и только командира полка – отец родной.

Алексей показал ей кофейник. Маркитантка прикинула его на руке.

– Могу дать десять монет серебром.

Цена меньше, чем за половину веса, да еще и работа хорошая. Но Алексей не стал торговаться. Главное – быстро и без вопросов. Получил деньги, сказал:

– Возьми с собой серебро, пошли ко мне, да поторапливайся, скоро построение и развод караулов.

Варвара в комнате Алексея осмотрела все предметы. В общей сложности вышло двести рублей серебром, как жалование за полгода офицеру его звания. Варвара все приобретенное с собой в мешке унесла. Платила она не франками, а российскими рублями. Каков курс рубля к франку, Алексей не знал, как, вероятно, и Варвара. Пока было время, подошел к комбату Шмелеву, протянул мешочек с деньгами:

– Рассчитайтесь с Ратнером. А случится разбогатеть, отдадите.

– Благодарю, подпоручик!

Руку крепко пожал. Видимо кто-то из офицеров ссудил еще денег, ибо Ратнер уже вечером громогласно объявил, что карточный долг погашен. Для многих офицеров данное событие стало предостережением. Играть в азартные игры, да в чужой стране, да на крупные суммы – чревато, прежде думать крепко надо.

В самом городе из русских полков располагались в основном гвардейцы. Кавалеристы, как и казаки, – за городом. В основном из-за того, что в полках лошадей много, как и навоза. А еще потому, что казаки вели себя нецивилизованно. То купались в Сене, прямо в центре города, нагишом. То напивались в стельку и размахивали саблями – не подходи! И долгов наделали в ресторанах и магазинах больше, чем остальные полки. И «прославились» они таким образом еще в Польше.

Глава 9. Путь домой

Содержать армию за границей – дорогое удовольствие для каждой страны. Поэтому коалиция решила оставить во Франции тридцать тысяч солдат и офицеров от каждой страны – Британии, Австрии, России, Пруссии. От Баварии – десять тысяч войска, по пять тысяч выделили Дания, Саксония, Вюртемберг. Войска необходимы, потому что Наполеон все еще жив, и хотя армия его большей частью распущена, бывший император может вновь собрать ее. Россия оставила оккупационный корпус в 36 334 человека под командованием генерал-адъютанта графа Михаила Воронцова. Союзники оставили оккупационные войска не зря. Уже 19 марта 1815 года Наполеон вернулся во Францию, собрал армию и 18 июня под Ватерлоо дал бой союзникам. Битва длилась один день, Бонапарт имел 72 тысячи войска, а союзники – 118 000: 68 000 – Великобритания и союзники, 50 000 – Пруссия (около 30 000 подошли к вечеру). Наполеон потерпел сокрушительное поражение. Его армия потеряла 41 тысячу, в том числе полк ветеранов Старой гвардии, самый опытный и боеспособный. А союзники – 24 тысячи.

Бонапартисты утратили веру в военный гений Наполеона, 22 июня корсиканец вновь отрекся от власти, был сослан на остров Св. Елены, где умер в 1821 году от рака желудка.

В 1815 году состоялся общеевропейский конгресс для обсуждения послевоенного устройства Европы. Александр I добился присоединения к России герцогства Варшавского под названием царство Польское. Таким образом, границы отодвигались дальше от российской столицы. Кстати, Талейран переиграл Александра. Россия внесла самый значимый вклад в разгром Наполеона, но получила минимальный выигрыш по сравнению с другими странами коалиции. Например, Британия в 1814 году получила остров Мальту, на который вообще не имела прав.

А еще на Францию была наложена контрибуция в 700 млн франков, которую страна должна была выплатить в течение пяти лет. Все произведения искусства, а также предметы культа должны быть возвращены по принадлежности. Больше всего картин и скульптур было вывезено из Италии и Испании, а культовых предметов – икон, крестов и прочего – из России.

…Маршем идти по грунтовым дорогам далеко, пыльно, но других вариантов не было. Железную дорогу еще не придумали. За полком тащился обоз с полковым имуществом. Одно радовало – погода. Тепло, на деревьях листья, трава зеленела. Не приходилось мерзнуть, как на пути из России, когда гнали Наполеона. Много солдат тогда поморозилось, а французы и вовсе насмерть замерзали.

Русские к морозам привычны, а для чужаков, солдат Наполеона или гитлеровцев, мороз – главный и жестокий враг. Проходили по местам бывших боев. Если в европейских странах следов почти не осталось – трупы захоронили, пушки на переплавку отправили, то как миновали реку Неман и вступили на российскую землю, ситуация изменилась. Где-то скелеты лошадей виднелись, в другом месте – разбитая ядром фура на обочине дороги. А еще пустые бочки из-под пороха, лафеты пушек. Ствол сняли (он на цапфах, снимать легко), а деревянные лафеты бросили. Пушечная бронза имеет цену, а дерево – так его полно вокруг, Русь лесами богата. Пейзажи вокруг навевали уныние из-за бесхозяйственности.

По прибытии в Москву полк был вынужден сначала приводить казармы в порядок. Французы, а может, после их ухода и местная шантрапа, пожгли мебель. Стены черные, в копоти. Двери тоже сожжены, ветер по казарме гуляет. Да многие дома и усадьбы в Москве выглядят жалко. Где-то хозяева вернулись, и если еще при деньгах, имение восстанавливали быстро. А ежели владелец сгинул в боях, то у семьи не было ни средств, ни сил восстанавливать порушенное. Конечно, сейчас Москва, немного оправившись после военных действий, выглядела значительно лучше, чем когда ее покидал Алексей. Но до прежнего лоска сильно не дотягивала. У полковника забот полно: казармы обустроить, а еще и дом его разграбили и сожгли, одни стены остались. После пожара их разбирать надо, камень уцелел, а раствор в огне рассохся, не держит, и здание как карточный домик – толкни, и развалится. У других офицеров, кто имел свои дома, ситуация подобная. Для тех, кто снимал квартиры в доходных домах, не так плачевно. Мебель и мягкую рухлядь мародеры растащили, но не всю, и хотя бы крыша над головой есть.

Только казарму в порядок привели, как из Франции известие, что Наполеон вернулся, собирает войско. Офицеры между собой обсуждали новости, сетовали, что Бонапарта не казнили. Крови на корсиканце много, а все не успокоится, новую войну затевает, иначе зачем армию собирать? Потом пришло известие о битве при Ватерлоо и разгроме Бонапарта. Вздохнули с облегчением.

А месяца через два случилось приятное событие. Вечером к Алексею подошел штабс-капитан Шмелев:

– Я тебе, Алексей Иванович, деньги должен. Возвращаю с благодарностью! Выручил!

И протягивает бархатный мешочек с монетами.

– Можешь не утруждаться пересчетом, без обмана, серебром.

– Ну что же, приятно. А если не секрет, где деньги взял? Жалование вроде не платили, богатой родни нет, насколько я осведомлен.

Штабс-капитан вздохнул.

– Неужели снова в карты играли? – удивился Алексей.

По его глубокому убеждению, умный человек должен учиться на ошибках других. Но если уж оплошал, то не повторяй!

– Грешен, выиграл, долги раздаю!

Вот уж шок. Однако деньги взял. Двести рублей серебром – деньги изрядные. Решил в свободное от службы время поговорить с полковником – он плохого не посоветует, – куда вложить, дабы не потерять?

Разговор случился дня через три. Полковник был в хорошем настроении, и Алексей спросил:

– А что бы вы, Павел Яковлевич, делали, коли деньги завелись?

– Никак долг Шмелев вернул?

– Откуда вы знаете?

– Я знаю, что ты, Алексей Иванович, ему в Париже ссудил. Родни у тебя нет, поэтому вывод такой.

– Вы угадали.

– Купи дом. Деньги серьезные. Усадьбу не купишь, как и дом в центре. Но недалеко, за Белым городом, вполне. Многие хозяева в войну погибли – от рук французов или мародеров, не суть. Семьи содержать их не в состоянии, к тому же за деньги от продажи дома в Москве можно купить имение во Владимире или Твери, да еще и жить на них несколько лет. А поскольку предложений много, то и цена невысока, самое время брать. Лет через пять вдвое цена поднимется.

Совет разумный. Однако купить дом, стало быть, строить планы на долгую жизнь здесь, в этом времени, остаться до старости в полку, в Москве, Алексей не собирался. Попал как кур в ощип, выкрутился, выжил. Было бы можно, забрал деньги с собой. Но знал точно: в его времени серебро цены иметь не будет. Золото и платина – да. Это если по весу ювелирам сдать. А если за монету, так не купишь ничего. Тогда какой смысл беречь. А полковник, глядя, как задумался Алексей, только подначивает:

– Алексей Иванович, голубчик. Вы один из офицеров, у кого своего жилья нет. Проживаете в казарме, с нижними чинами. Как-то невместно.

Это было правдой. С одной стороны, удобно. Проснулся утром – и ты уже на службе, никуда идти не надо. Особенно приятно, когда ливень либо ветер со снегом. Так что плюсы были. Но и минус тоже был. Несолидно подпоручику, как капралу, в казарме жить. Раньше не задумывался по этому поводу. А полковник усиливает напор:

– Алексей Иванович, ежели опыта нет, так я с квартирмейстером поговорю. Он человек серьезный и с опытом, поможет за мзду малую.

– Был бы признателен.

– Вот и договорились.

Алексей еще подумал: пока он на службе, дом будет под приглядом денщика, как у других офицеров. То-то Прохор будет рад! Парень деревенский, получивший ранение в руку еще при Бородино, из-за чего полностью разогнуть локтевой сустав не может. Мог бы уйти на пансион по ранению, но к полку после пятнадцати лет службы прикипел. А дома его никто не ждал. Родители погибли от эпидемии холеры, хата почти сгнила, развалилась. В деревне инвалиду жизнь тяжелая – ни за сохой стоять, ни плотничать. А денщиком – прокорм и униформа, уважение и зависть нижних чинов. На плац заниматься строевой подготовкой до седьмого пота не гоняют, стрельбой, марш-бросками не обременяют. Всего-то дел, что своему офицеру почистить сапоги и шинель, сходить в ближайшую лавку, купить съестного да супчик сварить, заварить душистого чая да сахар наколоть. Чем не житуха? Кто тягот хлебнул, тот понимает. И потому как-то Прохор сказал вроде между делом:

– Вон у других господ офицеров свои дома, один вы, Алексей Иванович, – ни кола ни двора и не женаты.

Уязвил. А ведь и в самом деле так. В его возрасте надо и семью иметь, деток, и дом. Поджениться можно, мужчин война выбила, и нарасхват все, даже калечные. Но изменять жене Алексей не хотел. Нет, мимолетные встречи были, он не евнух. Но не обязывающие. А женитьба – дело серьезное, в церкви венчаться надо, иначе блудом такое сожительство именуется. Дом сразу солидности человеку придает, не вертопрах какой-нибудь. Алексей решил выждать. Вдруг полковник через квартирмейстера поможет?

Полковник был человеком дела, и уже через день Павел Яковлевич через посыльного вызвал Алексея в штаб, где свел с квартирмейстером дивизии. Короткая беседа, где Алексей рассказал о своих пожеланиях.

– Какой суммой располагаете? Имейте в виду, я возьму десятину.

Ого, полковник говорил про мзду малую. Но самому искать, без опыта, можно долго и без успеха. Видимо, квартирмейстер имел в управлении города знакомства, ибо уже через день приехал в полк на легкой коляске с откидным верхом.

– Садитесь, едем смотреть! – распорядился он.

Дома для показа оказалось два. Один, на Берсеневской набережной, Алексею понравился. Виды отличные. Москва-река, на другом берегу, наискосок от дома, видны Кремлевские стены и башни.

– Нравится? – спросил квартирмейстер.

– Да. Боюсь – хватит ли средств?

– С вас, подпоручик, сто восемьдесят рублей, это с моим процентом.

– Беру! – решился Алексей.

Дом из белого пиленого подмосковного камня, в два этажа, не очень велик, но уютен. А главное – есть дворик, что в центре города бывало не всегда. Городская земля в центре всегда была дорогой, и большие дворы могли себе позволить люди богатые – промышленники, землевладельцы.

В городской управе на следующий день оформили купчую. Алексей рассчитался с прежним хозяином и квартирмейстером. Оба остались довольны друг другом. Алексей еще вот о чем подумал: если сохранить купчую и предъявить ее в двадцать первом веке владельцу, что будет? Сочтут ли купчую действующим документом? Или революция 1917 года отменит все бумаги царских времен?

Следующим шагом, по совету полковника, был визит к краснодеревщикам. Дом пуст: ни дивана, ни кровати, ни письменного стола, да даже сесть не на что. Пришлось отдать последние деньги. До поры до времени о покупке молчал – ни офицерам, ни денщику не говорил. Офицеры будут намекать, что новоселье делать надо, так ведь не на что! И денщик переселиться захочет, как и другие денщики. Опять загвоздка – посуды для кухни нет, как и простого топчана, матраца. Припомнил, что не все деньги в полковой казне за сданные трофеи получены. Казначей – тот еще жук, молчит, вдруг трофейщики забудут. Так ведь и должник он Алексея, кабы не он, сгинула бы в реке полковая касса.

После службы пошел к казначею.

– Вроде причитается мне за трофеи?

Казначей полистал гроссбух, пощелкал счетами.

– Шестнадцать рублей и пятьдесят копеек. Будете получать?

Еще и спрашивает! Мог бы сам напомнить, пригласить.

Деньги получил, расписался. В первое же воскресенье с денщиком на базар отправились. В одном из углов продавали мебель, бывшую в употреблении. Алексей подозревал, что краденая из усадеб. Да кто его знает, где ныне хозяева. И у продавцов рожи разбойничьи. Но не для себя брал, в комнату денщика. Амбала наняли с подводой, отвезли мебель, в том числе стол на кухню и табуретки. Потом еще раз на рынок сходили, уже за кастрюлями, сковородками, кухонными ножами, ложками и вилками. И на этот раз почти все деньги потратили.

Денщик Прошка хозяйскому приобретению рад. Дом осмотрел, на чердак слазал.

– Добротный дом, рачительный хозяин строил. Ежели не пожар, как при французах, век простоит!

– Типун тебе на язык.

Иконы, что Алексей в сундучке в реке обнаружил, перенесли из комнаты в казарме в дом, повесили в красном углу. Дом без иконы – как хлев.

Однако переселяться пока рано: денщику комнату обставили, остальные комнаты пусты. А хуже всего – в доме нет съестных припасов. Купить их не проблема, если есть деньги. У Алексея с этим сейчас неважно. Одна надежда, что жалование получит. Все же в современной армии с приходом Шойгу с выплатой денежного содержания порядок, выдают день в день. При императоре Александре были задержки, иной раз большие. Офицеры, кто семейные, вынуждены были подрабатывать. Одни нанимались репетиторами, другие переписчиками в архиве. Правда, на подработки ходили не в форме, вроде стыдно. Некоторые брали ссуды в банках, но там проценты платить надо, и получалась кабала. И по всему выходило, что не очень-то государство и император заботились о своих защитниках. Оно и понятно – деньги на содержание армии и флота идут громадные, а отдачи нет. В промышленности либо торговле – вложил миллион, получил полтора, а то и два, ежели дело выгодное. Но не зря пословица есть: «Кто не хочет кормить свою армию, будет кормить чужую».

Так и продолжали Алексей и денщик его Прохор жить и столоваться в казарме еще два месяца, до конца лета, пока не выплатили жалование. Алексей сразу часть денег Прохору вручил:

– Покупай съестное, переезжать пора.

Подсуетился Прохор, купил мешок муки, да круп разных, да мяса вяленого, оно долго не портится. День Прохор на рынках провел да в магазинах, ведь и соли купить надо, и сахара, и колониальных товаров, как называли тогда чай, кофе, специи – перец в первую очередь.

После службы Алексей скромные пожитки в шнобзак уложил – запасное белье, бритву, пистолеты, по мелочи чего – и отправился в дом.

Калитку открыл – а из дома шум. Неужели Прохор напился? Да сроду за ним такого греха не водилось! Вошел в дом, а там двое дюжих мужиков Прохора мутузят. Рука у Прохора после ранения плохо гнется, не владеет ей в полной мере. Уже из носа разбитого кровь идет и глаз заплыл. Мужики увлеклись, появления Алексея не заметили. Он из шнобзака пистолеты вытащил, одному в спину пальнул, другому в бедро. Которому в спину – тот наповал убит, а который в бедро ранен – в болевом шоке упал. Дышит шумно, глаза закатил и чувств лишился.

– Прохор, объяснись!

Рот у Прохора разбит, передний зуб качается, прошамкал:

– Я из магазина с покупками вернулся, а эти двое замок открыли и по дому шастают. Ограбить решили. И зачали меня бить-колотить!

По закону Алексей разбойников арестовать должен и сдать в полицию для проведения следствия и суда. Убийство дозволялось, ежели на хозяина или домочадцев напали и есть угроза их здоровью либо жизни. Алексей-то в спину выстрелил, а надо было в переднюю часть тела – лицо, грудь, живот.

Впрочем, Алексей не сильно огорчился. Дом на набережной, как стемнеет, сбросить в Москву-реку, течением унесет.

– Прохор, умойся.

Прохор постанывал, похоже, сильно досталось ему. Алексей подошел к раненому. Под бедром уже лужа крови. Пнул по другой ноге, здоровой.

– Эй!

Застонал мужик, стало быть, в себя придет скоро. И в самом деле глаза открыл, только по сторонам они блуждают.

– Здесь я! Сюда смотри!

И пальцами пощелкал. Постепенно взгляд незнакомца сфокусировался на Алексее.

– Ты кто такой? Как в дом мой попал?

– За вещичками пришел. Видел, как мебель привезли. Присмотрели за домом – не живет никто.

– Стало быть, ты крадун?

– Как есть. В полицию сдашь?

– Зачем? Приятель твой убит, и тебя убью сейчас.

Вошел Прохор. Поношенная егерская куртка в мокрых пятнах, от крови отмывал. И лицо, хоть и разбито, но уже не кровит.

– Они иконы в мешок сунули!

В доме для серьезных воров ценного – эти иконы. Оклад серебряный, и писаны хорошими мастерами. Когда деньги Алексей изыскивал, даже мысли не мелькнуло продать, хотя понимающие люди могли отдать приличные деньги, рубликов по пятьдесят-семьдесят за каждую икону. То, что воры посягнули на святое, Алексея обозлило.

На виду у вора разложил на столе пистолет, порох и пули, стал заряжать. Вор обеспокоился:

– Служивый, ты что делать собрался?

– Тебя казнить. Лучше бы ножом, но руки пачкать не хочу.

– Давай договоримся? Я тебе адрес скажу, там в тайнике добыча, даже золото есть.

– Ах ты падаль! Думаешь, я на твои воровские деньги позарюсь?

Лишний раз убедился, что у простолюдина понятия о чести отсутствует. И уже без колебаний, как оружие зарядил, взвел курок, подошел к вору, выстрелил в сердце. Плохо, конечно, Прохору придется полы песком драить и не одно ведро воды извести. Благо река рядом, в тридцати шагах, да только для пищи и питья непригодна, грязная. Но постирать одежду, вымыть пол сгодится.

– Покончено с обидчиками твоими, Прохор. Как стемнеет, надо в реку их сбросить.

– Сделаем.

– Посмотри-ка у них в карманах. Любопытно мне, чем замок открыли. С виду-то целехонек.

В кармане у того, кого Алексей первым убил, нашлась связка ключей на кольце. Взял ее Алексей, подошел к двери, попробовал ключи. Один подошел, замок щелкнул. Выходит, дрянь замок. Надо на рынке заморский искать. Со слов приятелей, лучше шведских замков ничего нет. Так же, как и опасные бритвы лучше всего немецкие, а ружейные замки – британские.

Как стемнело, да в соседних домах жизнь стихла, погасли огни в окнах, вдвоем вытащили труп.

– Тяжел! – чертыхнулся Прохор.

Перевалили за ограждение чугунное. Такое было на берегу, где Кремль, и напротив, потому что дома в центре могли купить люди с достатком. А простолюдины покупали на окраинах, в слободах. А то и сами строили. Но после пожарищ в Москве деревянное строительство запретили, подмосковный пиленый известняк дорог. Еще дороже плинфа – плоские глиняные кирпичи. Ухитрялись делать из булыжника. Если на хорошем известковом растворе, получались стены прочные, однако зимой в них было холодно.

Вокруг ни одной живой души. Труп не утонул, поплыл. На фоне воды его некоторое время видно было. Сходили за вторым убиенным и его, раскачав за руки и ноги, сбросили в воду. Тяжел оказался, а Прохор с покалеченной рукой слаб.

Фух, обошлось! Для Алексея наука. Дом защищать надо. Хорошо бы на окнах первого этажа железные решетки поставить да замок на дверь. Либо без решеток обойтись, но прикупить пса из породы побольше. И коли брать, так щенком, тогда только хозяев признавать будет.

За службой, где ты на всем готовом, Алексей и не предполагал, что небольшой дом вызовет столько забот. Это еще семьи нет. Впрочем, обзаводиться ею в этом времени он не собирался. Даже мысль мелькала – не вернуться ли в Москву современную? По жене соскучился. А с другой стороны, Наполеон повержен и уже никогда не станет диктатором. И, видимо, за грехи Господь накажет его тяжелой, мучительной, неизлечимой болезнью. И что для корсиканца тягостно, от него отвернутся все его маршалы и чиновники, которые возвысились благодаря Бонапарту. Низвергнутых правителей забывают быстро.

Осень ранняя, светало рано, но дни становились все короче. Алексей, как получил очередное жалование, объявил о покупке дома офицерам в полку, пригласил в ресторан, дабы злые языки не говорили, что зажал обновку обмыть, тем более что дома покупали редко, один-два раза в жизни.

Вот что в русских деловых людях есть – это расторопность. Еще многие дома в городе полуразрушенные, обгоревшие. А на центральных улицах уже рестораны восстановлены, вставлены стекла, горят свечи в канделябрах, и выбор блюд почти довоенный. Нет французских, разного типа консоме, – это патриотично. Зато пожарские котлеты, отбивные и прочие блюда русской кухни присутствуют. Водка – само собой. Шампанское тоже почти исчезло – производство бывшего неприятеля, да и дорого. Алексей заранее обговорил меню: уха из стерляди, холодец с хреном, жареный на вертеле поросенок, каша по-гурьевски да зелень огородная – лук зеленый, огурцы, редиска. Под холодную, с ледника в подвале, водочку закуска серьезная нужна, чтобы не опьянели быстро. Офицеры пришли без жен, компания чисто мужская. К приятному удивлению Алексея, вручили собранные вскладчину деньги – на обзаведение на новоселье. Полковник – а как без него? – сказал поздравление. Похоже, последний офицер в полку дом приобрел, остепенился. Теперь бы пора жениться. Выпили. На небольшое возвышение, вроде сцены, вышли цыгане. Вот уж кого Алексей недолюбливал. С кочевой жизнью в современной России покончили, но промышляют гаданием, воровством, наркотой приторговывают. Для государства народ бесполезный. Зато в очереди за материнским капиталом – первые. После третьей рюмки, да когда голод утолили поросенком, цыгане ушли на перерыв. Алексей взял гитару со стула. Не современная, а семиструнка. И Алексей не Дидюля или Зинчук, но все же пробежался по струнам. Офицеры уставились удивленно, никто не видел раньше, чтобы Алексей играл. Но ведь гитары не было, да и не до песен было. А сегодня душа просила. Дом – это как якорь в жизни. Начал с песни Булата Окуджавы:

Пока земля еще вертится,

Пока еще ярок свет,

Господи, дай же ты каждому,

Чего у него нет:

Мудрому дай голову,

Трусливому дай коня,

Дай счастливому денег…

И не забудь про меня.

Когда допел, офицеры смотрели друг на друга в изумлении. Голос у Алексея приятный, не обидел Господь, правда не получалось раньше продемонстрировать. После нескольких секунд заминки и тишины зааплодировали. Причем не только офицеры, но и другие посетители.

Алексей вернулся к столу. Брать чужой инструмент без спроса – нехорошо. Однако к нему подошел метрдотель.

– Проникновенно! Позвольте, господин офицер, выразить вам свое признание. Публика просит еще. Не уважите? А еще вон та дама, в кабинете за шторками, в восторге.

Алексей, вроде случайно, бросил мимолетный взгляд – была в ресторане пара кабинок для приватных встреч: встретиться любовникам или сделку обсудить купцам, да чтобы конкуренты не видели, – но разглядеть, кто внутри, не сумел, в кабинке полумрак, на столике только свеча горит и виден силуэт. Просьбу метрдотеля поддержали офицеры, потому что цыган слушали не раз и репертуар их знали. А здесь свой офицер открылся с необычной стороны, да и песня, ранее не слышанная, за душу берет. Алексей ломаться не стал. Снова вышел, уселся на стул с гитарой. Что бы такое выдать? Да вот, пожалуйста.

Ой, мороз, мороз,

Не морозь меня!

Моего коня, белогривого.

У меня жена, ох, ревнивая…

И дальше всю песню. В те времена она еще известна не была. Народная, но сочиненная позже. Для посетителей ресторана и офицеров это новинка. Уже на стульях ближе подвигаться стали. После окончания аплодисменты, даже с криками «браво!». Полковник не выдержал, подошел:

– Понимаю, дом обмываем, но спой еще хоть одну, душевную!

Душевную?.. Не все можно петь, поскольку слова современные могут проскочить, возникнут вопросы. В голову пришла песня на стихи Константина Губина, слышал ее в «Голосе», пел Квитатиани, причем здорово пел. Начал:

Помолимся за родителей

Ангелам нашим хранителям,

Помолимся, и когда-нибудь…

Народ-то уже выпил немного, эмоции взыграли. После последнего аккорда тишина мертвая. Алексей решил – зря выбрал эту песню, не «зашла», что называется. А потом восторженные крики:

– Браво, бис! Повторить!

И у многих, даже мужчин, слезы на глазах. Полковник подошел, обнял. У самого глаза красные, только и сказал:

– Уважил!

Алексей гитару на стул положил. Из-за двери выглянул цыган. Алексей приложил ладонь к сердцу: извини, мол, не специально. А цыган большой палец показывает, понравилось ему.

Алексей к столу собрался идти, тут метрдотель рядом возник, ловко сунул прямо в руку записку:

– Дама из кабинета передала.

Посидели еще, выпили, отдали должное закускам. Все же повара в ресторане – настоящие кудесники, все очень вкусно. В армии еда сытная, но разнообразием не блещет. Утром каша и чай, в обед суп или щи, каша и кисель, вечером каша и чай или компот. Все три приема пищи с хлебом, для сытости.

Улучив момент, Алексей прочитал записку. Округлым женским почерком, ровненько, написано:

«Хочу приватно с вами встретиться. Мой экипаж будет ждать на заднем дворе».

Никакой подписи. Любопытно. Все же подошла пора уходить. Съедено и выпито немало. Метрдотель, принеся счет, сказал:

– Господин офицер, с позволения владельца вам сделана скидка в пять рублев за исполнение песен. Владелец получил истинное удовольствие и приглашает приходить еще.

– Спасибо. Передайте владельцу мое почтение.

– Непременно-с!

Неожиданно и приятно, черт возьми! Сейчас бы домой и отоспаться. Все же устал за неделю на службе. Но любопытство пересилило. Обошел здание ресторана. Наверное, имелся служебный ход во двор, но Алексей не хотел привлекать внимание, ни к чему ему досужие разговоры.

Во дворе стоял одноосный кабриолет с разложенной крышей, как от непогоды. Алексей подошел. Внутри кто-то сидел, но освещения не было. Женский приятный голос произнес:

– Не побоитесь проехаться с дамой, господин офицер?

– Не побоюсь, однако хотелось бы знать, для каких надобностей.

– Не на войну, если только любовную.

Хм, смело! Чтобы дама первая приглашала мужчину знакомиться, такого Алексей не слышал. С преступными намерениями? Сомнительно! Слишком много свидетелей, тот же метрдотель. Алексей решился. Тяга к авантюрам всегда была у русского человека. Пара ступенек – он уже в кабриолете, устроился на мягком кожаном сиденье. Сидевшая рядом женщина привстала, коснулась рукой спины кучера. Экипаж тронулся.

– Кучер глухой, мы можем общаться свободно. Вы сегодня меня потрясли своим пением. И песни все раньше не исполнявшиеся.

От дамы приятно пахло духами. Подобный запах он как-то уже обонял, причем в Париже. Стало быть, дамочка при деньгах. И что ей от него надобно? Он даже лица ее не видел. Может быть, страшна, коли первая на знакомство отважилась. А не богатая ли шлюха, чья-либо содержанка? Женщина хихикнула:

– Я знаю, о чем вы думаете! Кстати, как вас звать? Вы не представились, это неучтиво.

– Подпоручик Алексей Терехин! – отчеканил Алексей.

– Хорошее русское имя – Алешенька, – почти пропела женщина.

Голос у нее приятный, мелодичный. Судя по голосу, женщине лет тридцать. Алексей осмотрелся по сторонам. Куда они едут? А то ведь не исключено, что ночью пешком топать до дому придется. Так не хочется! Кабриолет свернул в переулок, остановился у ворот дома. Кучер спрыгнул, открыл ворота, под уздцы завел лошадь с кабриолетом во двор.

– Поможете даме?

– Непременно!

Алексей подал руку. Дама сошла с кабриолета. Темно, лица не разглядеть, но фигура стройная и движется легко.

– Вы знаете мое имя, но не назвались сами, – укорил Алексей.

– Разве? Мария! Можно без отчества, мы не в том возрасте.

Мария шла к дому, Алексей сопровождал. Чувствовал он себя неуютно. Обычно он являлся инициатором знакомства по праву мужчины. И женщин выбирал по принципу «нравится – не нравится». А сегодня инициативу взяла в свои руки дама, причем он не видел даже лица. А вдруг не понравится? Ну не убегать же? И по возрасту он не мальчик, чтобы бегать. Если только на поле боя солдат в атаку вести.

И сейчас уйти, не заходя в дом, неучтиво. Зачем тогда в кабриолет сел и ехал? Получается – вроде как струсил. Для офицера неприемлемо, обидно, поруха чести. Да будь что будет!

Вошли в прихожую, освещенную масляными светильниками. Тут же подскочила прислуга, приняла от дамы шляпку и перчатки, а от Алексея фуражку. По русским традициям находиться в головном уборе в чужом доме – значит не уважать хозяина, нанести обиду.

При свете Алексей разглядел хозяйку. Лет сорока, миловидное лицо, хорошая фигура. И, судя по поступкам, женщина решительная, привыкшая повелевать. Алексей предположил: либо дворянка по рождению, где в имении приказывала слугам, либо купчиха, что сомнительно. Обычно торговлей или производством занимался муж. В случае его смерти вдова обычно продавала бизнес, жила на эти деньги. Мало кто из женщин сам руководил – нужно и образование иметь, и деловую хватку. А еще мешали традиции патриархальные. Муж должен служить или работать, а жена заниматься семьей, в первую очередь детьми. Может, и верно. Если женщина весь день на работе да, вернувшись домой, примется готовить ужин, когда ей приласкать детей, почитать сказку, погулять? Это большевики сделали женщину работницей. И призывы были: «Женщина – на трактор!» И женщины шли, беря пример с Паши Ангелиной. Или еще на железную дорогу путейцем, с молотком. Да много еще куда.

Мария пригласила пройти в гостиную, присесть в кресло.

– Курите?

– Не сподобился, дьявольское зелье.

И в самом деле – платить деньги, чтобы гробить собственное здоровье? Дико!

– Желаете шампанского?

– Спасибо, увольте.

– Вы ведь спросить что-то хотите?

– Не без этого. Зачем вы меня пригласили? Мы же ранее знакомы не были.

– Прямой вопрос. И отвечу прямо: понравились.

– Привыкли брать, что понравилось?

– А вы по-другому живете? Пьете то, что не по вкусу, носите одежду, от которой воротит, спите с женщиной, от которой тошнит?

– Ваша правда, признаю. Где же муж ваш?

На безымянном пальце правой руки женщины видно обручальное серебряное колечко. Мужу рога наставляет, пользуясь его отсутствием? Не боится, что прислуга проболтается?

– Вдова я, – коротко ответила Мария.

Уже какая-то ясность.

– Простите, не знал.

– Ну, чтобы ясность была: детей Господь не дал, занимаюсь делом мужа, купец второй гильдии он у меня был. И в первую бы прошел, кабы не смерть.

Купеческие гильдии зависели от дохода купца.

Образовались гильдии в России в 1721 году, а с 1775 года впервые были определены ставки капитала для каждой гильдии. Для вхождения в первую гильдию купцу надо было с 1807 года иметь годовой доход в 50 000 рублей, второй гильдии – 20 000 рублей, а третьей гильдии – 8000. На конец 1812 года всего купцов было 124 800, из них 90 процентов купцов третьей гильдии, второй гильдии – 7 процентов и первой – всего 3 процента.

Купцы первой гильдии могли вести заграничную торговлю, владеть морскими торговыми судами и имели право свободного передвижения по стране (паспортная льгота). Купцы второй гильдии могли владеть речными судами для перевозок внутри империи. Купцы первой и второй гильдий могли владеть фабриками и заводами, были освобождены от рекрутской повинности, не подлежали телесным наказаниям. Купцы третьей гильдии могли вести мелочную торговлю, содержать постоялые дворы и трактиры, заниматься ремеслами. И платили купцы налоги в зависимости от гильдии. Для поощрения купечества были введены звания почетных граждан, дававшие льготы.

Итак, ошибся Алексей. Не дворянка Мария, а купчиха, хотя манеры и разговор достойны дворянки, кабы не некоторая напористость, свойственная торговым людям.

Похоже, Мария выбрала Алексея сама. Наверное, в первую очередь сыграло роль офицерство. После тяжелой, но победоносной войны армия была в почете. А во-вторых – его песни. Они и суровые мужские сердца растопили, а женское тем более не устояло. Да только не привык Алексей, чтобы женщина его выбирала.

Вроде как местами поменялись в ролевой игре. Но и интерес был – в первый раз такое, тем более времена нынче пуританские, нравы строгие. К тому же, как успел заметить Алексей, на Марии цепочка с крестиком, стало быть, верующая. Или вдову привлекло, что Алексей не женат? Впрочем, шансы у нее есть. Немного старше Алексея, но выглядит хорошо. Явно с деньгами, для иного мужчины это привлекательно. Но не для Алексея. По любви – да, но купить его, как парижскую куртизанку? Увольте!

А Мария сама в атаку пошла:

– Ты же не женат, обручального кольца нет. Подари мне ночь любви!

Вот так, прямо в лоб, не намеками. На месте Алексея завзятый ловелас уже давно бы понял, что от него хотят. У Алексея же свои принципы и правила. Однако взыграло мужское. Женщины у него не было… А сколько же? Да месяца три, а то и больше. И чего тогда ломаться? Молча встал, расстегнул китель, снял.

– Ну, наконец-то! Я уж думала, ошиблась в тебе! Не содомит ли? Расстегни мне платье.

На платье сзади куча крючочков. Их расстегнуть – какое терпение нужно? Рвануть бы, содрать. Да платье явно французское, кружевное, дорогое. Видел подобные на парижанках. А с другой стороны, с каждым крючочком желание только нарастает.

Специально так сделано? Утром прислуга застегнет, а вечером любовник снимет. Алексей решил, что муж заморачиваться не будет, крючочки прислуга расстегнет. Тем более в богатых домах спальни для мужей и жен раздельные, мужчины храпом не мешают женщинам спать. И встают мужчины рано, со вторыми петухами, ибо деловая жизнь начинается спозаранку. Проспал – почитай, день пропал, прибыль к соседу ушла.

Кровать у Марии огромная, явно бывший муж заказывал – три аршина на три. Ложись хоть вдоль, хоть поперек. Для Алексея первая встреча – как экзамен. Не торопился, все ранее накопленные знания и опыт применил. Мария оказалась натурой чувствительной, азартной, страстной. В руках Алексея то как свеча таяла, то вспыхивала нерастраченными чувствами, стонала. В общем, не раз и не два довел женщину до экстаза, до полного изнеможения.

– Я в тебе не ошиблась! – прошептала она.

А за окнами уже сереет рассвет. Уснула Мария. Алексей тоже спать хочет, утомился изрядно. Но спать лучше у себя дома. Тихонько оделся. Конечно, умыться бы, побриться, как привык по утрам. Спустился вниз, в прихожей фуражку на голову надел. Прислуги не видно. Придется уйти не прощаясь. Вышел во двор. А там с метлой мужик из челяди. С поклоном калитку открыл. Вышел Алексей на улицу. Ешкин кот! Да где это он? Пока еще мужик калитку за ним не закрыл, поторопился спросить:

– Кремль в какую сторону будет?

Мужик рукой влево махнул. Уже хорошо. Берсеневская набережная, где его дом, почти напротив. Мужчины всегда ориентируются на местности и в городе лучше женщин. И сейчас бы не спрашивал, кабы вчера мог путь отследить. Да темно было, к тому же некрасиво головой вертеть, когда с дамой общаешься.

Правда, дом Алексей внимательно осмотрел, чтобы запомнить на всякий случай. Эх, маленько оплошал, даже фамилию хозяйки у челяди не спросил. От свидания неожиданного странные впечатления остались. Удовольствие получил, этого не отнять. Но по всему получается, использовали его как наемного работника. Хорошо, что сегодня воскресенье, не надо на службу идти и можно отоспаться. Своими ключами калитку открыл, потом дверь в дом. Из своей комнатки Прохор выглянул:

– Ну, слава богу, заявился! Я уж думал – не упал ли где спьяну? Ведь не погнушаются, ограбят ночные тати.

– Все хорошо, Прохор. Спать я пошел, не буди.

Все же спать в своей кровати в собственном доме – настоящее удовольствие. Ощущение собственности – сильное чувство.

Проснувшись в два часа пополудни, ощутил себя отдохнувшим и голодным.

– Прохор! Чем угостишь? – закричал Алексей.

Пахло вкусно. Прохор немедленно заявился.

– Суп на курином бульоне да каша пшенная, узвар грушевый.

– Ого! Накрывай на стол!

Конечно, Прохор не повар, но старался. Суп с лапшой получился удачным. Каша густая, с кусочками курицы. И в завершение узвар, по-современному – обычный компот из сухофруктов. Незатейливо и сытно.

Припомнил свои ночные приключения Алексей, неловко стало. Ну не двадцать же лет – сумасбродством заниматься. В этом возрасте гормоны бушуют, подавляя разум, властвуя над поступками, порой безумными. Зато в ресторане все отлично получилось, произвел впечатление, хотя изначально не планировал, экспромт случился.

И снова жизнь по накатанной колее пошла. Дом – служба, обучение новобранцев. Скоро зима наступила, с морозами, со снегом. Молодежь каталась с горок на санках, по льду замерзшей Москва-реки, Яузы – на коньках. Полозья прикручивали к валенкам веревочками и скользили лихо. Рождество, следом Крещение. Не успел январь закончиться, как приказ по полку и дивизии: присваивали очередные чины. Во время боевых действий год за два либо даже за три идет, смотря в каких частях офицер служит. В тыловых льгот нет. А в полках, принимавших участие в боях, льготы были. Алексей получил очередной чин поручика, а с ним и новую должность – заместитель командира батальона. Жаль было покидать роту, к которой привык, в которой знал каждого солдата не только в лицо или по фамилии, но и по способностям. Один – меткий стрелок, другой – отличный лазутчик, третий – следопыт изрядный, потому как раньше охотой промышлял. Для егерского полка знания и способности совсем не лишние, потому как и в тыл вражеский порой приходилось забираться, и пленных брать. А в батальоне три роты и численность в триста штыков. Если в лицо многих знал, то по фамилии уже не всех, как и по способностям. На практические занятия пороху и пуль не жалели. Алексей полагал, что недочеты обучения, какие были перед войной с Наполеоном, учли. Но потом в разговоре полковник обмолвился, что предполагается поход на Кавказ. Обнаглели абреки, на обозы нападают, и были случаи убийства наших офицеров и нижних чинов. Настоящие башибузуки! Жители южных областей губернаторам жалуются, что на крепости и села горцы нападают, угоняют скот, а то и людей в плен.

Уж Алексею не надо рассказывать о бесчинствах горцев. И первая, и вторая чеченская войны на его глазах прошли. Сам не участвовал, но многие сослуживцы прошли, делились впечатлениями. Трудиться было не в правилах горцев. Напасть на селение или обоз, захватить трофеи и с добычей быстро уйти в свой аул – вот их привычка. Разбоем промышляли, а не трудом, ибо разбой почитали делом, достойным мужчины. Мужчины имели и ружья, и сабли, и кинжалы. Верховых коней – само собой. Без коня в гористой местности никуда. Кое-что Алексей попытался втолковать Павлу Яковлевичу, но тот отмахнулся:

– Бонапарта одолели, а горцев тем более!

Зря он так. Горцы местность хорошо знают, против них надо бы казаков выдвигать, а не пехотные части. Горцы хитры и коварны, потому как верны слову, данному в присутствии муллы и положа руку на Коран. В других случаях слово, данное неверному, не исполнялось. Горцы почитают родителей и слушают их до самой смерти. Потому в первую очередь надо бы перетянуть на свою сторону аксакалов и служителей культа, муфтиев, что очень непросто, потому как уклад жизни формировался веками. Либо нужно поступить хитро. У некоторых племен есть свои враги. И надо бы столкнуть их лбами. Где – разжигая вражду, а где – щедро раздавая деньги, чтобы воевали. И чем больше они друг друга перережут, тем проще их покорить.

Император, если он задумал подмять под себя Кавказ, должен действовать мудро, хитро, посоветовавшись со старейшинами дружественных племен. Воевать, как с Наполеоном, не получится. Не будет двух противостоящих армий, пушечной пальбы. Их метод: налетели, побили, посекли, кого смогли, похватали трофеи – и наутек. Потому что понимали, что они малочисленны, хуже вооружены и открытого боестолкновения не выдержат. Зная местность, будут устраивать засады, со склонов гор пускать камни, устраивать обвалы. И не стоят, по мнению Алексея, те земли многочисленных жертв. Пахотной земли в России хватает, а на Кавказе горы и бурные реки, выгоды никакой. Единственно – мешают горцы перебрасывать подкрепление в Закавказье, на подмогу нашей армии, воюющей с Османской империей. Турки сами имели виды на Закавказье и Кавказ. И уничтожили бы Грузию и Армению, не заключи они договоры о мире, вхождении в состав империи. Русскими штыками и русской кровью уцелели, о чем благополучно забыли после распада СССР. Алексей об этом из истории знал, потому радужных иллюзий по Кавказу не питал.

Но и недооценивать противника, как полковник, не стал бы. Потому что тот не сталкивался с нерегулярным войском, не воевал прежде в горах. Там другая тактика и приемы войны.

Так еще и не факт, что их полк попадет на Кавказ. Россия со всех сторон окружена воинствующими соседями. Главный противник на юге – Турция. Сама нападает и еще поддерживает деньгами и оружием население, настроенное к империи враждебно, тех же татар в Крыму либо Азербайджанские ханства. У них одна вера, схожие языки. Турция не раз начинала войны с Россией, мечтала присоединить Крым, Закавказье и Северный Кавказ вплоть до Астрахани. И всегда была бита – что на земле, что на море…

А пока Алексей наслаждался жизнью в бывшей столице. Да, вид у некоторых улиц неприглядный. У кого из дворян, купцов или промышленников были деньги, те ремонтировали свои дома, особняки. Кто разорился в войну, те недвижимость продавали.

В один из дней Алексей возвращался домой после службы. Настроение хорошее, в батальоне без происшествий, впереди обед, приготовленный Прохором. Конечно, денщик не повар из барского дома, обученный в Париже. Тамошние повара считались лучшими, и даже императорская семья периодически выписывала себе в поварню именитых поваров. Но готовил Прохор сытно, вкусно, всегда из свежих продуктов. Одна беда – однообразно. Щи мясные, кулеш из пшенки с мясом и узвар. Алексей пытался договориться с полковыми поварами – научить денщика. Прохор исправно ходил, смотрел, но готовил свое. Однако – приедается. Справедливости ради надо сказать, что вместо щей денщик иной раз готовил уху, когда на рынке удавалось купить хорошей рыбы – сома или белорыбицы. Можно сказать, в одном блюде и первое и второе, поскольку Прохор рыбы не жалел, уха густая получалась – ложка стояла. И жиденького похлебать, и рыбьего мяса вдоволь накушаться. Белорыбица, как называли осетрину, в Москве-реке еще водилась, и Алексею нравилась больше, чем говядина или свинина. И сытно, и в желудке тяжести нет, а еще полезно.

Правда, боевому офицеру о пользе пищи рассуждать смешно. В любой момент может прилететь пуля или ядро и снести голову. Большинство погибших на войне – люди молодые, от двадцати до сорока, болезнями никто не обзавелся, а многие и семьями не успели. А нет семьи и детей, стало быть, род прервался.

Размышляя об ужине, Алексей не сразу расслышал свою фамилию.

– Терехин, я к вам обращаюсь!

Обернулся. В нескольких шагах стоит господин в сюртуке, какие обычно носят гражданские чиновники.

– Вы меня?

– Разве здесь еще Терехин есть? – засмеялся гражданский.

Вот теперь Алексей его узнал. За годы войны столько людей видел, своих и зарубежных, что все слились в одну массу. Перед ним стоял служащий Особенной канцелярии. Давно это было, три года назад, когда Алексей контужен был, находился в полевом лазарете и заподозрен был в дезертирстве. Если бы не разобрался тогда чиновник, Алексею в лучшем случае каторга грозила, а скорее всего – расстрел.

Вот только незадача – не мог его фамилию Алексей вспомнить. А чиновник ничего не забыл, ибо когда повернулся Алексей, посмотрел на его погон:

– Поздравляю, уже до поручика дослужились!

– На войне вакансии быстро открываются. Кто-то убит, другой комиссован по ранению.

– Это верно.

– В какой должности ныне?

– Товарищ командира батальона тридцать шестого егерского полка.

– Хм, похвально!

– Нравится служба?

– Под рукой полковника Алексеева служить можно, толковый командир. Только не везет ему в званиях, за всю войну на одну ступень и поднялся.

– Бывает. В армии везение в чинах – случайность, госпожа удача.

– Могу чем-нибудь помочь? – спросил Алексей.

Все же чиновник отнесся к Алексею по-человечески, не бездушно, хотя вполне мог. Известное дело – долг платежом красен.

– Сейчас нет. Но, полагаю, встретимся еще.

Алексей засмеялся:

– Лучше бы как-то без вашей канцелярии.

– Если вины нет, чего ее бояться? Честь имею!

Котелок приподнял. Алексей козырнул молодцевато, каблуками пристукнул. Правда, звона не получилось. Это кавалергарды носят шпоры, да и то для звона больше, чем для шенкелей лошади. А Алексей вдруг вспомнил фамилию чиновника, прямо на последней секунде встречи.

– Господин Добринский, искренне благодарю вас за участие в моей судьбе. Я ведь, если честно, ничего хорошего не ждал, хотя ничего предосудительного не совершил. Однако на вашем месте мог оказаться человек равнодушный, ленивый, которому чужую жизнь сломать – как плюнуть.

Видимо, чиновнику не часто говорили подобные слова. Все же чаще он арестовывал людей, виновных в государственных преступлениях. И чем дотошнее, лучше работа, тем больше ценит начальство и ненавидят арестованные и осужденные. Алексей исходил из того, что каждому надо воздать по делам его, как говорилось в писании. Отличился в любом деле человек – похвали, одобри, и он горы свернет. Виновен – отругай, но разберись – почему? Если по незнанию, по необученности, стечению обстоятельств оступился – это одно. А ежели по лености, равнодушию – гнать подальше. Как там у Бруно Ясенского? «Не бойся врагов – в худшем случае они могут тебя убить. Не бойся друзей – в худшем случае они могут тебя предать. Бойся равнодушных – они не убивают и не предают, но с их молчаливого согласия существует на земле предательство и ложь».

В общем, разошлись, довольные друг другом. Алексею думалось – навсегда. Да лучше бы так. Потому что Добринский человек порядочный, но уж больно мрачная репутация у заведения, в котором он служит. Надо сказать, в армии полицию, а в дальнейшем и жандармерию не любили. У них и жалование при равных званиях зачастую выше, и из пушек по ним не палят, и кавалерия вражеская с саблями наголо не атакует. Особенно презрительно к полиции относились гвардейские офицеры. Они себя и армейским офицерам ровней не считали, а уж полицию, которая с преступниками всех мастей, с отбросами общества работает, едва ли не к дворникам приравнивали.

Сегодня Прохор превзошел себя: суп с курятиной и картошкой, хотя картошку он не жаловал; на второе – отбивные, которые раньше не делал. Алексей удивился:

– Прохор! Какая муха тебя укусила? Ладно суп, но отбивные?!

Отбивные были с ладонь размером, хорошо прожарены. Алексей не любил мясо с кровью.

– Так, вашбродь, дама приезжала, вся из себя… расфуфыренная.

Другого слова подобрать не мог.

– Она и мясо привезла, и сама жарила. Ругалась только, что сковородка мала.

Алексей подумал: вдова приезжала, больше некому. И ушла недавно, со слов Прохора. Кабы не задержка из-за Добринского, так и встретились бы. А может, и к лучшему.

Прошло несколько дней службы. Что радовало – без происшествий. И вдруг через посыльного вызов к командиру полка. Так бывает, когда нечто срочное либо кто-то из подчиненных егерей набедокурил. В городе соблазнов много. Кто-то самовольно из полка ушел и напился. И ладно бы выпил и вернулся. А то и подрался с гражданскими. У пьяного голова не работает, что творит – не понимает. Или было несколько случаев в полку, когда солдаты продавали казенное имущество. В батальоне, где Алексей служил, один из новобранцев продал сапоги, на построении босиком стоял. Полковник, как увидел такое безобразие, огневался. Покраснел, не сдержавшись, кулаком заехал в скулу провинившемуся. Без обуви – сапог или ботинок – солдат не боец. Марш совершить не сможет, а если во взводе не один такой найдется, то и боевую задачу подразделение не выполнит. Без мундира или шапки в случае острой необходимости задачу выполнить можно, скажем, отбить внезапную атаку. А босиком – сомнительно. Алексей в первый раз видел полковника в таком состоянии. И на подчиненных он руку никогда не поднимал. Солдата определили на гауптвахту, больше в полку его не видели. Куда делся? Никого не интересовало.

Алексей постучал в дверь кабинета командира, получив разрешение, вошел, доложил. Все строго по Уставу, поскольку в кабинете посторонний – Добринский. Интересно стало Алексею – зачем он тут? За собой вины Алексей не чувствовал.

– Садитесь, Алексей Иванович, – предложил полковник. – Насколько я знаю, вы знакомы.

– Так точно.

– Тогда побеседуйте без меня.

Полковник вышел.

– Не буду попусту занимать ваше время, отрывать от дел, – начал Добринский. – Предлагаю вам перейти на службу в первое отделение Управления генерал-квартирмейстера Главного штаба. Относительно недавно прошла реорганизация, нам увеличили штат, мы набираем сотрудников. На днях мы встречались, подумалось – вот достойный кандидат. Хотите несколько дней на размышление?

– Сразу отвечу – не согласен. Я офицер, а вы меня в Управление квартирмейстера!

Управление квартирмейстера занималось размещением войск – строительством и обустройством казарм, военных городков, стрельбищ. Были и некоторые другие функции.

Добринский засмеялся.

– Видимо, вы не в курсе. Это хорошо. Если армейский офицер не знает, то враг тем более. Доложу кратко.

Кроме Особенной канцелярии Министерства полиции существовала другая структура с таким же названием, но уже в военном ведомстве. По инициативе военного министра Барклая-де-Толли в 1810 году была создана Экспедиция секретных дел при военном министерстве, которая в 1812 году была переименована в Особенную канцелярию при военном министре. Задачей ее была разведка и контрразведка зарубежных вооруженных сил. Такую же задачу выполняли послы России в разных странах и военные атташе. Однако послы не уделяли должного внимания разведке, хотя страны Европы засылали в Россию своих военных агентов под разным прикрытием – журналистов, коммивояжеров, торговых представителей. И за два года, 1810 и 1811, нашей службой было арестовано тридцать девять информаторов.

Особенная канцелярия военного министерства была малочисленной: директор, переводчик, три экспедитора и семь военных агентов. Однако с момента своего образования в 1810 году и до начала войны в 1812 году сумела добыть план военных действий Наполеона и узнать численность его войск. И не ее вина, что армия подготовиться не успела.

Алексей знал, что разведка и контрразведка существовали во всех странах издавна, и Россия не исключение. Еще воеводы княжеств разговаривали с купцами, возвращавшимися из сопредельных стран. Не видели ли они чужие войска недалеко от наших пределов. Да не скупал ли на рынках кто-либо провиант в больших объемах? Даже по малозначительным фактам для сведущего человека вполне можно предположить подготовку к войне. После установления засечных черт и застав в сторону противника отправлялись конные дозоры. Причем, если видели противника, отправляли на заставу голубиную почту. И гонец отправлялся. Вдобавок разводили костер специально с густым дымом. А чтобы на заставе не спутали сигнальный дым с другим, дым прикрывали щитом или рогожкой с равными промежутками, оговоренными заранее. Дым было видно за десять верст. Когда их еще одолеет конный гонец или голубь!

Разведчиков в разные времена называли лазутчиками, конфидентами или военными агентами. Пользу они приносили большую. Во многих случаях княжества, а позже Российская империя успевали подготовиться к отражению нападения: оповестить мирных селян уйти на время в леса, прихватив живность; подтянуть резервы из глубины.

Иной раз день, выигранный у противника, решал исход столкновения.

Глава 10. Кавказ

Все разведывательные функции ликвидированной Особенной канцелярии передали в первое отделение Управления генерал-квартирмейстера Главного штаба. Фактически с этого момента началась история нынешнего ГРУ Генштаба.

Важность разведки для армии, для страны Алексей понимал. Но не лежала его душа к тайным операциям. То ли дело узнать местоположение штаба и лихим наскоком разгромить, взять пленного, причем не рядового, а офицера и чином повыше. Допросил – и все сведения получил. Или подобраться к важному складу и взорвать его, как он делал в оккупированной Москве. Тогда дивизия, а то и корпус неприятеля останутся без пороха или других артиллерийских припасов и вести полноценные боевые действия не смогут. То есть по душе диверсионная работа, когда можешь видеть результаты своего ратного труда. И глазу приятно, и сердце радуется. А разведчик, даже если добыл в стане врага важные сведения, не уверен – пригодятся ли? У противника могут измениться планы, либо наши генералы до конца не осознают важность какого-либо события или плана врага. Не каждый генерал, даже успешный, аналитик. А только анализ на основе данных разведки позволяет нанести упреждающие удары по врагу там, где он не ожидает. Тогда будет удача, причем малой кровью. На войне без потерь невозможно, но тот полководец хорош, который сбережет дивизию, корпус, армию для дальнейших действий.

Замешкался с ответом Алексей. Добринский его колебания заметил.

– Не могу настаивать. Служба деликатная, секретная, опасная. Порой улыбаться приходится, а в душе убить готов, потому как перед тобой враг, сильный и коварный. Даю время на раздумья. Я буду в Москве еще неделю, перед отъездом загляну. Всего хорошего.

Алексей попрощался и вышел. Встал на крыльце, задумался настолько, что не заметил, как полковник подошел.

– Что, Алексей Иванович, задумался? Добринский подбивал тебя перейти к нему на службу?

– Он сказал?

Полковник засмеялся:

– Добринский еще до войны с Наполеоном в полк заезжал, выбирал офицеров со знанием французского, кто согласен служить в Особенной канцелярии. Один из офицеров полка согласился. Должен сказать, карьеру сделал. Ушел прапорщиком, а недавно полковника получил, два ордена имеет. Я на днях его видел, доволен.

– Павел Яковлевич, вы меня специально провоцируете? Проверяете – соблазнюсь или нет? Не нравится мне разведка. Лицемерить, улыбаться, подкупать продажного чиновника, быть все время не собой, под личиной.

– Да это я так. Мы уж сколько лет знакомы? Я в вас, Алексей Иванович, не сомневался. И скажу – грешен. Полагал, как уйду в отставку, вас рекомендовать на командира. Думаю, к тому времени уже до майора дослужитесь.

Алексей удивлен был и едва это скрыл. Оказывается, у полковника на него свои планы. Вообще-то хороший руководитель любого подразделения в армии либо на гражданской службе обычно присматривал себе преемника, кому можно передать дела в случае своего ухода на повышение или в отставку. Это если руководитель беспокоится о порученном деле. Обидно будет, если новый начальник развалит по неумению, нерадению, а то и казнокрадству отлаженную работу подразделения. О карьере думают многие, потому как и жалование выше, и возможности. Но только наглые и нахрапистые расталкивают возможных конкурентов локтями, гадят, распространяя нелепые слухи.

Алексей к таким не относился. Служил всегда честно, ревностно, болел за службу. То ли везло, то ли примечали начальники способности Алексея, а получалось, что быстро карьеру делал, хотя не стремился для этого прилагать особые усилия – не лебезил, не заводил полезные знакомства.

Конечно, служить в столице лучше, чем в Москве. В Санкт-Петербурге все начальство собрано – штаб флота, армии, Главный штаб. И сам государь может обратить внимание, поскольку часто бывает на учениях, проводит инспекции…

Но при встрече через неделю с Добринским Алексей от предложения отказался. Удивлен был Добринский. Такие предложения бывают раз в жизни, а человек отказывается, не понимает момента. На том и расстались. Правда, довелось им встретиться еще раз, уже на Кавказе.

По весне, когда сошел лед, спала вода, подсохла земля, полк получил приказ о переброске на Кавказ. Поскольку полк пеший, то предполагался сплав на кораблях по Москва-реке, Оке, Волге до ее низовий. И уже от Астрахани, получив на месте приказ, отправились в означенный район.

В 1801 году в состав России вошло Картли-Кахетинское царство, с 1803 по 1813 годы – Азербайджанские ханства.

Кавказская война затянулась на полвека, длилась при трех императорах – Александре I, Николае I и Александре II.

Передислокация, пусть и временная, полка, да не одного, – дело хлопотное, суетное. Сотни и тысячи людей нужно переместить за тысячи верст, причем обеспечить ночлег и питание, безопасность в походе. Сплавляться по реке на кораблях спокойнее, чем двигаться по дорогам. Конные части шли своим ходом. Учитывая, что дорог с твердым покрытием от Москвы на юг не было, после каждого дождя дороги становились непроходимыми, что сдерживало конницу и обозы, в которых находились провиант, боеприпасы, пушки – главная ударная сила войск.

Егеря сплавом на кораблях довольны. Фактически отпуск. Ни муштры, ни учений. Правда, горячая еда была только утром и вечером, когда корабли приставали к берегу на ночевку. Тогда разводили костры, готовили похлебку, кулеш. А днем, в обед, раздавали сухари, вяленое мясо или соленую сушеную рыбу. Егерям хотелось, чтобы плавание длилось долго. Еще бы – делать ничего не надо, а жалование идет. Для многих плавание – впервые в жизни. Любопытно посмотреть на берега, на деревни и города.

Старослужащие забеспокоились, потому как укрыться в степи от противника затруднительно. Офицеры обсуждали ситуацию в кают-компании за ужином. Алексей их успокаивал:

– Господа, это не Кавказ! Там горы будут, и лесов хватает, как и бурных рек.

Алексей полагал, что их полк будет действовать в Дагестане или Чечне. Из всех кавказцев чеченцы считались самыми злобными разбойниками. Конечного пункта не знал даже полковник.

Суда стали причаливать к правому берегу Волги. Кто-то из капралов, бывавший в этих местах, сказал:

– Так Волгодонская переволока. Отсюда до Дона верст семьдесят. Неужто корабли перетаскивать будем?

Переволока на этом месте существовала более восьмисот лет, расстояние от Волги до Дона здесь самое короткое. Еще в 1569 году турецкий султан Селим II хотел сделать здесь канал, пригнал пятнадцать тысяч рабочих, почти столько же воинов для охраны. Но набеги степняков, эпидемии кишечных болезней выкосили половину воинов и рабов, османы вернулись ни с чем. Вторую попытку соорудить канал предпринял Петр I. В 1697 году пригласил инженеров, для первого проекта – иностранного «специалиста» Иоганна Бреккеля, который вскоре сбежал. Канал после изысканий начали рыть, потом забросили. Начали работы в другом месте, где можно было вести канал по руслу речушки, сэкономив на земляных работах. Однако и второй проект забросили, до сих пор русла части каналов видны, заросли травой и кустарником. И только в феврале 1948 года канал снова начали строить, закончив через 4,5 года. Назвали Волго-Донским, по нему стали ходить крупные речные суда.

У переволоки дожидался гонец, вручивший полковнику пакет. Командиру полка предписывалось пешим ходом идти до Азова, где ждать новых указаний. Засиделись егеря, в марш выступили с охоткой. Однако поклажа тяжелая, только часть припасов на телегах следовала. И путь неблизкий, в сотни верст. Азов – город и крепость, не раз переходивший из рук в руки. То генуэзский, то турецкий, то русский.

Устали, пропылились. Когда до побережья полсотни верст оставалось, боковые дозоры заметили слежку. Как только дозорные приблизились – узнать, кто такие, – наблюдатели бежали до ближайшей рощи, вскочили на коней и умчались. Когда дозор доложил полковнику, тот стал допытываться, как выглядели неизвестные.

– В папахах, при саблях, одеты в черные одежды вроде халатов, да чудные.

Алексей догадался – черкеска с газырями. Адыги, которые проживали в Причерноморье, использовали ружья арабского типа, с длинной узкой ложей. Не нападали бы с грабежами и разбоем на русские приграничные селения, обозы, дипломатические конвои, так никто бы их не тронул. Но постоянные набеги и потери казаков, солдат, мирных жителей руководству надоели. На пост начальника Отдельного Кавказского корпуса был назначен один из боевых генералов – Алексей Ермолов, генерал от инфантерии, участвовавший еще в войне с Наполеоном.

Переход вышел долгий, утомительный, но без стычек и потерь. Полк получил неделю отдыха для привыкания к местному климату. От московского он отличался разительно: жарко, влажно, комары донимают, потому что рядом плавни. К тому же комары большие, злобные, прямо как вампиры. Одно спасение – когда ветерок с моря, их уносит. Либо костры жечь – дыма не любят.

Приказ о выступлении егеря приняли с радостью. Шли вдоль побережья, где тянулась дорога. Справа – Азовское море, слева – лиманы, степь, потом холмистая местность пошла, и вдалеке стали мелькать конные лазутчики адыгов. Однако на расстояние ружейного выстрела не приближались. На ночь полковник распорядился в пределах прямой видимости выставлять удвоенные караулы. Караулы вокруг костров расположились. Плохо, ибо заметны они, а по всем правилам военной науки должны быть скрытными. Кто мешает адыгам подобраться ближе и сделать залп? Сразу несколько егерей положат. Зато соседние караулы отпор дадут, а главное, не вырежут под покровом ночи значительную часть егерей. Водилась за кавказцами такая дурная привычка – кинжалом баловаться. Кинжалы были у всех мужчин, да большие – в локоть длиной, как тесаки у артиллеристов. Убийство на войне – дело обычное, но у кавказцев был скверный обычай – отрезать головы.

Когда егеря в первый раз с этим столкнулись, адыгов возненавидели. Как отпевать, хоронить убитого воина, когда головы нет? Как батюшке или сослуживцам опознать? О ком службу поминальную служить?

Жестокость порождала жестокость. В первом же бою, когда неожиданно из-за поворота на головной дозор вынеслась толпа адыгов в полсотни джигитов, они получили достойный ответ. Дозор сделал залп. Пули попали во всадников, в их коней. Воинственного пыла сразу поубавилось. А уже первый батальон на помощь дозору спешит. В живых остался один горец, раненный в плечо. Убежать не смог, ногу придавило упавшим убитым конем. Егеря вытащили, отобрали оружие – кинжал и саблю, подвели к полковнику. По-русски адыг не понимал, но при полковнике толмач был, переводчик из казаков, старожилов азовских.

Павел Яковлевич адыгу пальцем на убитых горцев показал.

– Со всеми так будет, кто на войска императора нападет. Я тебя отпускаю, иди в свой аул, передай мои слова вождю. Мертвых пусть заберут, похоронят по вашему обычаю, но оружие мы себе оставим, чтобы против нас снова не обернулось. Будут еще нападения – перестреляем всех, слово русского офицера. Мало того, заберем ваших детей и отправим в русские семьи, не будет тогда адыгов. И еще. Хоть одному нашему убитому голову отрежут – пожалеете. Ваших убитых в свиные шкуры обернем, тогда они в райские кущи к своему аллаху не попадут. Ты меня понял?

Раненый адыг кивнул.

– Отпустите его, пусть идет. А личный состав пусть соберет все оружие – сабли, кинжалы, ружья – и в обоз.

Кинжалы и сабли у многих горцев старинной работы, сделанные кубачинскими мастерами из Дагестана, либо и вовсе из дамасской стали. Таких кузнецов-оружейников уже по пальцам пересчитать можно. И хороший клинок стоил очень дорого. А ружья работы изысканной, с украшениями, резьбой, но гладкоствольные, замки зачастую еще фитильные, устаревшие. Такие ружья больше представляют ценность историческую, ибо еще и изношены изрядно.

С нашей стороны было несколько раненых, им помощь оказали. А трофеев собрали – на целую подводу. Причем полковник предложил офицерам:

– Как доберемся до лагеря, можете выбрать себе понравившееся оружие. Но предупреждаю: не для продажи местным башибузукам.

За трофеи казна уже не платила, как это было во французской кампании. Хоть и шли бои, но не война считалась, а усмирение и приведение к присяге, к мирному договору, вхождению в состав империи. Кстати, кабардинцы не воевали, вошли в Российскую империю мирно, получив защиту от воинствующих соседей. Часть кабардинцев, как и осетин, приняли христианство.

Когда с задержкой из-за боестолкновения прибыли в лагерь, оборудованный прибывшей пехотной ротой, Алексей проследил за размещением егерей, потом пошел к обозу. А здесь уже офицеры полка рассматривают и выбирают трофейное оружие. Кто-то выбрал себе кинжал, его в полевых условиях использовать удобно – как оружие последнего шанса. Алексей обратил внимание на саблю в скромных ножнах. Вытянул клинок, стало понятно, почему сабля никого не привлекала. Ковка явно старинная, и сам клинок матовый, с сеточкой. Видел он такие, это дамасская сталь. Такая сталь хорошо держит закалку, не тупится, баланс отличный. Оружие не очень распространенное, встретить можно в Азии, Палестине, изредка на Кавказе, потому как далеко от места производства. На лезвии пара небольших зазубрин, значит, в боях участвовала, ржавчины нет ни пятнышка, хозяин следил. Ножны простенькие, деревянные, обтянутые потертой кожей, невзрачные. Непривлекательное оружие для тех, кто не разбирается. Алексей сразу саблю забрал. Прапорщик Вохмянин глянул насмешливо:

– Алексей Иванович! На телеге есть экземпляры получше.

– Мне этот клинок глянулся, по руке пришелся.

Не каждый клинок, будь то сабля, шашка, палаш, подходит человеку. Рост влияет, вес, длина руки. Одному тяжеловато, другому в самый раз. Тяжелый клинок пять фунтов весит, легкий – три. Когда бой, особенно кавалерийский, идет долго, тяжелое оружие утомляет. Зато противнику его отбить труднее, больше шансов выжить. Сабля – атрибут не только кавалериста, но и офицера-пехотинца, а шашка так и вовсе полицейскому положена, как и казакам.

Что удивительно, Прохор сразу трофей правильно оценил. Покрутил в руках, посмотрел на лезвие.

– Сабельке этой цены нет. И хозяев пережила много, потому как выкована лет двести назад.

– Прохор, лишку хватил!

– Точно говорю. Я в Златоусте при заводе служил одно время. Нам ученый из музея заводского как-то показывал и рассказывал. Мы как раз оружие из полиции чистили и смазывали.

Алексей даже не подозревал, что денщик у него столь подкован. Значит, верно саблю себе подобрал, не ошибся, не обманулся невзрачным видом.

После ужина – кашей с маслом из общего котла – спать. День утомительный случился. Переход большой, бой.

Утром, после завтрака и построения, полковник офицеров собрал, расстелил на столе карту.

– Мы вот здесь! – полковник ткнул пальцем. – До Анапы пять верст, она наша. За Анапой земли адыгов. Предупреждаю – родов у них много, называются по-разному: шапсуги, бжедуги, натухайцы, абазины и другие, коих я не запомнил. Но все они адыги – одни привычки, одна вера, магометанская. Ежели мирно себя ведут – не трогать. Особенно дети и женщины, они на местных базарах торгуют или приезжают из аулов за покупками. А к мужчинам их спиной не поворачиваться, нож всадят.

А дальше – указания, какие батальоны несут охрану периметра, где посты. Свободным от караулов проводить занятия с оружием. Муштрой посоветовал не заниматься, больше практические навыки отрабатывать, поскольку новобранцев в батальонах третья часть. Кто-то из старослужащих по ранению после войны списан, другие по возрасту, по сроку службы. Ежегодно в полку обновление на десятую часть состава.

Следующим днем чрезвычайное происшествие случилось. Двое солдат самовольно отправились на рынок, что неподалеку был, и пропали. Сомнительно, что дезертировали. Пройти без оружия, денег, запасов провизии, вдвоем, через неспокойные и недружественные земли невозможно, только если чудом.

Егеря были из роты, в которой начинал служить Алексей, из его батальона. Когда капрал доложил о пропаже, вскипел:

– Почему сразу не сказал, пока догнать можно было? Куда направились?

– В аул по соседству. Вроде купить что-то хотели.

– Чего им покупать? Обуты, одеты, накормлены!

Придется выручать. Алексей полковнику доложил.

– Что думаешь делать?

– Возьму взвод егерей – и в аул, за пленниками. Не вернут солдат, возьму заложников и расстреляю на глазах у аула, в назидание.

– Не жестко?

– Наука будет!

– Тогда бери роту – аул окружить, чтобы никто не вышел. Действуй!

Полковник должен быть в курсе. Но случись потери, спрос будет с Алексея.

В полном боевом снаряжении рота вышла через полчаса, еще через четверть часа аул окружили. Сам Алексей с командиром роты и двумя егерями прошел к дому старейшины. Тот уже на крыльце стоял, встревоженный, при виде офицеров спустился по ступенькам.

Алексей первым поприветствовал. За ними сейчас смотрели из всех домов аула. Не уважить старейшину – значит нажить себе врагов.

– Поручик Терехин! – козырнул Алексей. – Двое солдат нашего полка утром пошли в твой аул и не вернулись, пропали. Мне бы не хотелось проводить обыск, беспокоить людей. Лучше выдай солдат добровольно. Обещаю на первый раз не наказывать никого. Времени даю один час.

Алексей вытащил из кармана часы, открыл крышку, заиграла музыка. Старейшина, видимо, никогда часов с боем не видел, таращил глаза удивленно.

– Время пошло, я вернусь через час!

Есть ли у старейшины часы, Алексей не знал, ему было все равно. Если его солдаты в ауле, старейшина должен о том знать, и если не хочет, чтобы пострадали жители, солдат вернет.

Алексей с сопровождающими вернулся к оцеплению. Несколько раз за периметр пытались выйти адыги: две женщины, потом женщина с ребенком, пожилой мужчина с маленьким мальчиком, наверное, с внуком. Всех солдаты разворачивали. Плохо, что адыги по-русски не говорили, не понимали. Впрочем, как и Алексей и его солдаты не понимали местного наречия.

Время шло. Алексей наблюдал за аулом. Дома каменные, как и заборы. Но какое-то движение в ауле было. То перекликались (знать бы еще о чем), то переходили от двора к двору.

Вели бы себя адыги мирно, не нападали на приграничные станицы или государевы обозы, идущие транзитом в Грузию, никто бы адыгов не обеспокоил. А то получилось – сами сунули палку и разворошили улей с пчелами.

Когда часы отзвонили час, Алексей с прежним окружением двинулся к дому старейшины. Звали его Ата, в переводе с адыгского – отец. Алексей надеялся на благоразумие старейшины.

– Чем порадуешь, Ата? – спросил Алексей через переводчика.

– Не было солдат, – сказал старейшина.

Однако глаза отвел. Алексей сразу понял: врет. Только зачем?

– Ата, ты сам накликал на аул беду. Собери всех жителей на площади.

Подростки, видимо, внуки старейшины, побежали по подворьям. Алексей с сопровождающими присел на деревянную скамью, выжидал, пока все соберутся. Потом обратился к жителям:

– Еще раз предлагаю добровольно вернуть обоих наших солдат. Они в составе полка прошли от Москвы до Парижа, одолели мощнейшую армию мира. И этих воинов вы хотите остановить?

В ответ – молчание, потом перешептывание на своем языке.

– Всем оставаться на местах. Начинаем обыск!

Алексей сам, с тремя егерями из числа толковых старослужащих, осматривал дома. Заглядывали везде – в овины, сараи, подвалы, даже на плоские крыши. В одном из домов обнаружили капли высохшей крови. Сразу насторожились. Капли могли быть от зарезанной курицы, но и от убитого или раненого солдата тоже. В доме и постройках ничего не обнаружили, зато в кустах за домом нашли тела убитых солдат. Егеря принесли их на площадь перед жителями.

– Старейшина, ты утверждал, что моих солдат не было. Пошли со мной.

Привел в дом, показал на капли крови.

– За этим домом лежали убитые, спрятанные в кустах орешника. Кто живет в доме? Ты мне их сейчас покажешь.

Уже на площади приказал Ате:

– Кто?

Тот выкрикнул фамилию. У адыгов сначала называлась фамилия, потом имя. Из толпы вышла женщина.

– Ата, женщина не могла убить двух солдат. Россия не воюет с женщинами. Где хозяин и его подельники?

Молчит старейшина.

– Сейчас я начну расстреливать по одному мужчине каждую минуту, и так до тех пор, пока не уничтожу всех мужчин. Вот этого! – Алексей показал на горца.

Егеря побежали, схватили за руки, подтащили к стене. Еще двое уже готовили ружья.

– Целься. Пли!

Залп, и мужчина упал. В толпе вздох, вопль. Алексей достал часы. Через минуту скомандовал:

– Вот этот!

Алексей не был жесток, но за погибших своих солдат должен был преподать урок, даже если бы сам потом попал под трибунал за самоуправство. Если простить убийство солдат, подобные случаи будут повторяться. Горцы должны знать: за убитого уруса обязательно последует публичное наказание.

Егеря выхватили из толпы мужчину лет тридцати. Стоявшая рядом женщина вскинула руки, стала молить о пощаде. К ней жались трое детей. У убитых егерей тоже были семьи и дети. Кто их пожалел?

– Целься, пли!

Еще залп. И снова Алексей смотрит на часы, а егеря перезаряжают ружья. Видимо, до толпы и до старейшины дошло: русский офицер не остановится, пока в ауле будет хоть один мужчина.

– Стой! Не надо убивать! Юсуф, выходи!

Из толпы, растолкав сородичей, вышел бородатый здоровяк, злобно сверкая глазами.

– Ты убил?

– Я, – вскинул голову Юсуф.

– За что? Что они совершили, чем обидели?

– Они пришли на мою землю и уже этим достойны смерти.

– Понятно. К стенке его! Целься! Пли!

Потом Алексей поднял руку. Ропот и всхлипы женщин в толпе смолкли.

– Так будет с каждым, кто поднимет руку на русского солдата или офицера. Они пришли в аул на базар за покупками, даже без ружей. Где торговля, там нет войны. Ваш человек преступил человеческие обычаи. Передайте соседям и знакомым. Так будет с каждым, кто будет воевать. Россия пришла навсегда, и лучше быть добрыми друзьями. Никто не посягает на вашу свободу, землю, веру. Отложите оружие и живите мирно, никто вас не притеснит.

Говорил по предложению, медленно, чтобы толмач успел перевести. Получилось долго.

– Теперь прошу, Ата, подводу для перевозки наших убитых.

Жарко, при такой температуре тела быстро разлагаются. Завтра уже надо похоронить, хотя по христианскому обычаю надо на третий день. И земля чужая, каменистая, не родная.

Тем не менее жесткие меры дали эффект. Проживающие в ауле рассказали своим родственникам и знакомым, живущим в других аулах, те передали другим.

Джигиты стали навязывать открытый бой, нападая на обозы, на батальоны и роты на марше. Пожалуй, обозы были самым уязвимым местом. Ездовые дать эффективный отпор не в состоянии. И к обозу роту опытных солдат не приставишь, ибо обозов много – везли продовольствие, боеприпасы, амуницию. У местных провизию не покупали, опасаясь отравлений. Правда, об отравлениях Алексей не слышал. Расстройства кишечника случались, но больше по причине несоблюдения гигиены. Да и сложно ее соблюсти, когда воды в лагерях не всегда было в достатке. Колодцы с хорошей водой или родники охранялись, ибо испортить колодец легко, бросив туда труп животного. Мирным жителям пользоваться колодцами не воспрещалось, но под надзором.

Вполне могло случиться, что замирились бы. Старейшины понимали, что Россия велика и адыгские племена просто раздавит, уничтожит. Но появилось течение мюридов, проповедующее невозможность подчинения мусульман царю-христианину.

Немного позже на землях Чечни и Дагестана образовался имамат, объявивший священную войну неверным, газават. Главой имамата стал Шамиль, способный организатор, под зеленые знамена которого встали до тридцати тысяч джигитов. Правда, кончилось все пленением Шамиля и его перевозкой с семьей в Санкт-Петербург. Но жертв войны с обеих сторон было много.

Алексей на советах рекомендовал офицерам применять метод кнута и пряника. Где-то жесткость проявлять, а где и подарки старейшинам сделать, ежели на их территории не случалось нападений. Царская власть не посягала на земли, аулы адыгов, их веру. Требовалось немногое: прекратить набеги на соседние поселения с русским населением и пропускать обозы с дипломатами и сопровождающими в Грузию, Персию. Однако адыги, обуреваемые жаждой наживы, продолжали нападать и несли потери. Причем у адыгов потери с приходом войск, вошедших в корпус генерала Ермолова, резко увеличились. Войска имели боевой опыт, применяли пушки, массированный ружейный огонь, чего не могли поселенцы в станицах. Еще хуже дело обстояло с обозами. Пушку с собой не возьмешь: тяжела, да и подготовить к бою много времени нужно. И роту для сопровождения не выделишь, где набрать столько войск? И если станицы можно было укрепить, вырыв рвы, поставив «ежи» из заостренных кольев против конницы, пушки в укрытиях, то с обозами была просто беда.

На одном из советов Алексей предложил пустить «обманный обоз». Вместо ездовых посадить солдат в цивильной одежде, вместо груза в телеги уложить двух-трех солдат, прикрыв дерюжкой. Да еще и немногочисленную охрану выделить, как обычно. Абреки позарятся, нападут и получат достойный ответ. Полковник план одобрил, предложив каждому егерю в телегу дать кроме штатного еще ружье, чтобы не тратить время на перезарядку. При нападении абреки рядом, попасть проще, больше потери будут. А получив неожиданно сильный отпор, на конях унесутся стремительно, тогда стрелять бесполезно.

Алексей вызвался идти с первым обозом. Двадцать три телеги раздобыли, два взвода переодели, чтобы выглядели мирными жителями. Из цейхгауза ружья выдали, причем гладкоствольные, зарядили их картечью, от которой поражающий эффект на близком расстоянии сильнее. Алексей сам провел инструктаж – действовать только по его команде. Подпустить поближе, затем залп из ружей картечью, потом пулями из винтовальных ружей. И, коли не отобьются, тогда уже в штыки. Хотя Алексей сомневался, что до этого дойдет. Джигиты смелы, когда имеют превосходство, когда чуют запах близкой добычи. Потеряв сотоварищей, получив активный отпор, бегут. Зачем трофей, если жизнь под угрозой. Если не своя, так коня, ибо хороший скакун стоил дорого. Ценились ахалтекинцы, резвые и выносливые.

Предварительно распустили на базаре слухи о выходе обоза. Якобы проследуют к Анапе, а потом к Пятигорью. Кому надо – услышали, потому как в аулах началось движение.

Утром, в обычное для обозов время, вышли из лагеря. Алексей на первой подводе, рядом с псевдоездовым. Егеря – из бывших селян, как обращаться с лошадью, знают хорошо, дело знакомое. Алексей, как и ездовой, в драном армяке, перевязанном кушаком. За пазухой греется пистолет, под дерюжкой винтовальное ружье и кавалерийский короткоствольный мушкет с картечью. А еще рядом двое егерей, имеющих боевой опыт. Для первого лжеобоза Алексей набирал толковых и опытных, чтобы не испугались, не подвели.

Обоз неспешно идет. Дорога узкая, между холмов вьется. Здесь нападение маловероятно, нападающим спрятаться негде. Алексей предполагаемое место выявил, предварительно выезжав на коне, конечно, с охраной. От лагеря до места верст пять. На таком расстоянии в лагере стрельбу не услышат, на помощь не придут. Место там удобное. С одной стороны дороги луг, за ним лес, где целую армию спрятать можно. А слева холм. Туда ни лошадь с подводой не загнать, ни пешему несподручно убегать – виден как на ладони. На коне быстро догонят и срубят.

В начале Кавказской войны абреки пленных не брали. Но уже через год ситуация изменилась, потому что у русских в плену оказались джигиты, их обменивали на русских. Жизнь сама подталкивала к таким действиям.

Когда подъехали к месту, Алексей сразу понял, что в лесу засада, ибо трещали сороки, над деревьями вились птицы. Знак опасности: в лесу чужие. Как только весь обоз выбрался из кустов на открытое пространство, из леса с воинственными криками вынеслась полусотня всадников. Папахи, черкески, саблями размахивают.

– Алла, Алла! – себя подбадривают.

Алексей вскочил:

– Обоз! Стой! Приготовиться к отражению слева!

По этой команде, как договаривались, егеря взяли ружья, но дерюжки не отбрасывали, лежали, чтобы раньше времени не насторожить врага. Всадники все ближе, уже лица видно. Когда метров семьдесят осталось, Алексей скомандовал:

– Пли!

Дальше тянуть нельзя, кони одолеют дистанцию за секунды. Егеря сбросили дерюжки, вскочили в телегах. Для абреков – шок! И сразу нестройный залп. Картечь крупная – каждая картечина с ноготь, – а таких в стволе пять-шесть. И всадников посшибало с коней, и лошади попадали, не меньше семи-восьми. А егеря тут же за винтовальные ружья схватились. Теперь уже не залп – каждый егерь выбирал себе близкую цель и по готовности производил выстрел. Минуты не прошло, а от нападавших трое только остались. Коней разворачивают – и наутек. Алексей, разрядивший мушкет, выхватил из-за пазухи пистолет, в азарте выстрелил. Во всадника не попал, угодил в коня. Захромал гнедой и встал. Всадник соскочил и кинулся убегать. Алексей наклонился, со дна телеги штуцер поднял, выцелил и в спину выстрелил. Из нападавших только двое до леса добрались. И это хорошо, потому что есть кому рассказать об истреблении отряда. Наверняка по нескольким аулам джигиты собирались. А теперь аулы обезлюдеют, без мужчины защиты от иноплеменников не будет. Глядишь, дерзости в поведении поубавится, нахрапистости и наглости.

По команде Алексея егеря собрали оружие. Потом коней, которые в целости остались. Приученные, кони так и стояли рядом с телами хозяев. Раненых коней не брали, ибо полк не кавалерийский, ветеринаров нет, лечить их некому. Коней связали под уздцы веревкой, к задкам телег приторочили. На отражение атаки ушли минуты, еще полчаса – на сбор трофеев, четверть часа – на отлов коней.

И обоз развернулся назад. Ни один егерь не ранен даже, как и лошади. В полку быстрому возвращению удивились. Полковник, услышав перестук колес и копыт, радостные вскрики, сам выбежал из штаба.

– Что?

– Полная виктория!

За полковником другие офицеры из штаба подтянулись. Пересчитывают обозников, что легко, потому как не в форме они, в цивильном. А больше всего убеждают трофейные кони, привязанные за подводами, да еще оружие абреков в одной из телег.

– Алексей Иванович, думаю, всем интересно услышать! Доложите, пожалуйста.

Алексей начал с рапорта, коротко и четко. Второй раз изложил уже с подробностями. Тишина, потом восхищенные возгласы.

Павел Яковлевич махнул рукой:

– Зайди в штаб.

И уже в своем кабинете распорядился:

– Пиши рапорт. Подробно, с деталями. Как придумал ложный обоз, какое оружие применил и почему, что в результате получилось.

– Я уже докладывал.

– Рука не отсохнет! Пошлю в штаб корпуса, самому Ермолову. Пусть оценит, какие молодцы в полку егерском служат. А еще – опыт твой по всему корпусу распространит. Быстро абреков в чувство приведем и заставим вести себя мирно.

Приказ начальства положено исполнять. Ох, давненько большие объемы не писал Алексей, да еще чернилами, гусиным пером. То кляксу поставит, то зачеркивать приходится и переписывать. Полковник посмеивался. В итоге получилось два листа, исписанных убористым почерком.

– Можешь отдыхать, Алексей Иванович, заслужил. И егеря твои тоже. Только караульная служба.

Отдых – это хорошо, но чем себя занять? Был бы в Москве – обрадовался. А здесь горы, рядом аул, куда лучше в одиночку не заходить, потому что ты для них заклятый враг и за чужаками наблюдает не одна пара горящих злобой глаз.

Рапорт в числе других служебных бумаг из штаба полка ушел с гонцом в штаб корпуса. Генерал начинание одобрил, повелев устраивать такие обозы-ловушки и другим частям корпуса. А за бой с превосходящими силами и одержанную победу, в совокупности с выслугой, Алексею присвоили следующий офицерский чин – штабс-капитана. По-современному это звание капитана. Выше в егерских полках майор, подполковник, полковник и бригадир.

Алексея в штаб вызвали, Павел Яковлевич приказ зачитал, придав голосу торжественность. Как говорят французы, каждый солдат носит в ранце маршальский жезл. По-русски – каждый солдат мечтает стать генералом. И Алексей не исключение. Новому званию рад. По традиции обмыть бы с офицерами, да где взять выпивку? Адыги ни водки, ни шампанского не знают и не делают, на базаре не продают. Провиантский отдел водку в полк не завозит.

Но все же отметил. У адыгов купили барашка, Алексей пожарил шашлык по их обычаям, предварительно вымочив мясо в айране, местной разновидности кефира. Пока мясо лежало в айране, из камней соорудил подобие мангала, а жарил на штыках вместо шампуров. Запах от мяса пошел такой, что у всего полка слюнки потекли.

Алексея поздравляли, услышал о себе много хороших, причем от сердца сказанных слов. На войне нет места лжи, словам неискренним. Полковник сказал коротко:

– Пусть слезы на глазах у тебя будут только от смеха!

А через месяц, согласно званию, Алексей получил новую должность – командира батальона. Никого не подсиживал, считал это ниже достоинства. Прежний комбат на повышение в другой полк пошел. Павел Яковлевич, когда приказ зачитал, подмигнул:

– Я же говорил тебе – командиром полка станешь. Попомни мои слова!

Вообще-то на такое продвижение по службе Алексей не претендовал. Чем выше звание и должность, тем больше ответственность. В Римской империи он достиг высокой должности, жажду карьерного роста утолил. Здесь же другое. Чем выше должность, тем меньше начальников над тобой, раздольное поле для деятельности. Среди начальников самодуров тоже хватает. Отдаст дурацкий приказ, и попробуй не выполни. Дураки делали карьеру благодаря родственным связям, тупой исполнительности. Так что и дураки, и дороги были и будут на Руси всегда.

Батальон знакомый, привыкать не пришлось. Теперь Алесей сам командир, и ему по утрам командиры рот докладывают о происшествиях, если таковые были. Алексей, получив приказ на выступление батальона – для блокирования аула, сопровождении обоза, – всегда советовался с командирами рот. Вырабатывали общее решение и действовали по намеченному плану. Мозговой штурм тем и хорош, что выбирается лучшее решение и исполняется оно точнее, потому как офицеры понимают суть, сами участвовали в обсуждении.

В батальоне и дисциплина лучше, и потери меньше. Алексей исходил из постулата, что в боях вырабатывается опыт – нельзя стать профессионалом, изучая только теорию. На войне без потерь не обойтись, но грамотными действиями их можно минимизировать.

И все равно каждую неделю в полку были убитые. То караул ночью вырежут, то на базаре в толчее нож в спину воткнут. С караулом беда: когда уснули, дали возможность подобраться. И на базар выходить не запретишь, потому как на жалование подкупить что-либо хотят. Кому-то портянки нужны взамен сопревших, другие лепешек захотели с адыгейским сыром, которые пекли тут же. Алексей приказ отдал: в аул выходить числом не меньше трех, держаться вместе, оповещать командира отделения, куда идут и когда вернутся, – для контроля.

В один из дней полковник вернулся из штаба корпуса, вызвал к себе Алексея.

– Первый и третий батальоны будут выводиться в Ригу.

– Куда? – удивился Алексей. – А второй батальон?

Второй – где он командиром.

– Из первого и третьего отберешь солдат, пополнишь свой батальон. Бери опытных и толковых до штатной численности. Полагаю, месяца на три остаешься, может, на полгода. Мы на новом месте обустроимся, думаю, и тебе приказ на передислокацию будет.

Необычно. Полк всегда действовал в полном составе. И как теперь быть с тыловыми службами – провиантской, финансовой, с цейхгаузом? Пока все вопросы обсудили, утрясли, несколько часов ушло. Уже и солдаты о грядущих переменах что-то пронюхали, по территории лагеря движение началось, собирались в кучки, обсуждали. Люди военные не могут выбирать место службы. Куда командование послало, там и служишь. Но лучше служить в привычных условиях – Тверь, Москва, Ярославль, – чем на землях воинственных, да еще с непривычным климатом, где могут нож в спину без всякой причины воткнуть, просто потому что русский и послан царем для усмирения. И никто не жаждал остаться, всем хотелось если не в исконно русские губернии, то хотя бы в Курляндию или Польшу.

Долго ли военному человеку собраться. После полудня – сбор, и уже утром два батальона выступили из лагеря. Колонна с обозом на версту растянулась, если не больше. Остающиеся провожали уходивших завистливыми взглядами. На адыгских землях солнце жарит, ржаного хлеба нет, как и селедки, кваса, водки, да много чего еще, привычного для славянина.

Забот у Алексея прибавилось, поскольку батальон сейчас стал самостоятельной единицей. Приходилось решать проблемы, которые раньше его не беспокоили, в первую очередь с провизией. В батальоне три сотни человек, и кормить надо три раза в день. Деньги звонкой монетой в кассе есть, но их в еду обратить надо. И так по любому направлению: обеспечить порохом и пулями, следить за грамотной расстановкой караулов.

В один из дней начальник проходящего обоза, остановившегося в лагере на ночевку, передал Алексею пакет из штаба корпуса – как положено, с сургучными печатями. Алексей вскрыл пакет. Там распоряжение – прибыть с охраной на совещание. И дата – послезавтра. Значит, поторапливаться надо, на коне придется, ибо пешком не успеть. Как командиру батальона Алексею по штату конь положен, вестовой, ординарец, а денщик уже был – Прохор. Оставил за себя поручика Сытина и утром отбыл.

При Алексее – отделение в десять конных егерей, опытных воинов, с кем французскую кампанию прошел, на кого положиться можно. Все при штуцерах, из холодного оружия тесаки в ножнах. За ними явно следили, потому что уже в трех-четырех верстах от лагеря, где по обеим сторонам дороги луг, из леса конные башибузуки показались, десятка два. Алексей назад обернулся, а дорога уже перекрыта десятком всадников. Вперед не прорваться, враг силами превосходит. Ринуться назад – завяжется бой, передняя группа подскачет, окружит. Выбора нет, кроме как бой принять.

– Спешиться, лошадей уложить в круг, самим за конями укрыться.

Был такой способ. Кони егерские к стрельбе привычны, а укрытие за крупом коня хорошее. Коней, правда, жалко, потери будут. Так людей больше жалеть надо. И выбора никакого нет. Завизжали адыги. Один, в бешмете желтом, на стременах приподнялся, клич издал. Похоже – предводитель.

– Стрелять по готовности! – приказал Алексей.

По такому приказу каждый сам себе цель ищет, выцеливает и стреляет, желательно в туловище, а не голову, чтобы наверняка попасть. Захлопали первые выстрелы. Алексей решил сразить предводителя в бешмете. Тот пригнулся в седле, почти все тело прикрыто головой и шеей коня. Но не выдержал, привстал, саблей взмахнул, чтобы своих абреков подбодрить. Алексей момент не упустил, выстрелил. Пуля предводителю в грудь угодила, сразу красное пятно на желтом бешмете появилось. Выронил саблю вождь, на шею коня упал, потом сполз набок и рухнул на землю.

Рядом одиночная пальба идет, но выстрелы один за другим, и заметно тают ряды всадников. Однако долго, мешкотно перезаряжать штуцер, особенно лежа. Досадно Алексею, знакомому с патронами и многозарядным оружием. Сейчас бы пару автоматов, и от всадников одни трупы остались бы. Все же домчались пять-шесть абреков, сабли засверкали. Егеря под удары клинков ружья подставляли. Но абрекам сверху вниз бить удобнее. Вот один егерь упал с рассеченной головой, другой – с ранением в плечо. Грохнул выстрел, кто-то из егерей ухитрился почти в упор пальнуть. На Алексея молодой абрек напал, определив офицера по погонам.

Алексей в опасные игры играть не стал, выстрелил из пистолета с пяти шагов в грудь всаднику. Упал абрек, а на его месте уже другой. Лицо от злобы и ярости перекошено, рот в крике разинут. У Алексея штуцер заряжен, всего секунда нужна, чтобы курок на замке взвести. А нет той секунды, приходится ружье под сабельные удары подставлять, держа обеими руками, да еще опасается Алексей, как бы пальцы не отрубил абрек, тогда он оружие держать не сможет. Удары один за другим следуют. Алексей на обманку решился. Посмотрел за спину адыгу, крикнул:

– Бей!

Тот назад обернулся, подумав: противник сзади. Алексею той секундной заминки хватило. Взвел курок, вскинул штуцер. До адыга два метра. Спустил курок. Бах! Удар пули с такой дистанции вышиб абрека из седла. Обернулся вокруг Алексей: ситуация скверная. Никого из егерей в живых не осталось, кроме него. Из адыгов один, легко ранен в левую руку. Но от дальнего заслона скачут еще трое. Не одолеть Алексею четверых, оружие разряжено, и времени нет. Лыбится адыг. Как же, русского офицера в плен возьмут! Алексей руку за ворот мундира запустил, из маленького мешочка, что на шее висит, камень с рунами выудил в ладонь. А перстень, что от Остриса остался, на пальце, его не снимал Алексей. Обернулся вокруг, чтобы запомнить лица погибших, и потер артефакт. Голова знакомо закружилась, треск раздался, запахло озоном – а вокруг уже знакомая до мелочей квартира. Настенные часы без четверти шесть показывают. Скоро Наталья с работы вернется, надо поторапливаться, ведь на Алексее забрызганный кровью мундир. Снял его, скомкал, в пакет из супермаркета затолкал. Затем в ванную комнату, под душ. От стрельбы черным дымным порохом и руки, и лицо в копоти. Быстро обмылся, не жалея геля для душа, мочалкой докрасна кожу тер. Вытерся полотенцем, надел футболку и мягкие домашние брюки.

Успел до мусоропровода сбегать, пакет с мундиром сбросить, даже телевизор включил. А вот уже и жена заходит, ключами на связке гремит. Алексей подошел, приобнял, поцеловал. И только сейчас отпустило. Все позади, он дома, можно успокоиться. И французы, и адыги остались в далеком прошлом.

– Леш, грей ужин, накрывай на стол, я проголодалась.

– И я тоже, как будто сто лет не ел.

Content

Юрий Корчевский
Нашествие. Попаданец во времена Отечественной войны 1812 года

Глава 1. Опять попал

Глава 2. Вторжение

Глава 3. Бородино

Глава 4. Москва

Глава 5. Бегство оккупантов

Глава 6. Особенная канцелярия

Глава 7. Прапорщик

Глава 8. Во Франции

Глава 9. Путь домой

Глава 10. Кавказ