Петр Власов, Ольга Власова

Титус, наследник Сан-Маринский

There are so many different worlds,

So many different suns.

And we have just one world,

But we live in different ones.

Mark Knopfler[1]

© Петр Власов, 2023

© Ольга Власова, 2023

© ООО «Феникс», оформление, 2023

Никто не верит, что я был там. Даже те, кто смог вернуться вместе со мной из герцогства Сан-Маринского. Они не помнят ни замка, ни старика Архивариуса, ни похода, после которого на моей щеке навсегда отпечатался бледный косой рубец.

Думаю, я тоже должен был забыть. Не сомневаюсь – кто-то тщательно зачистил все до одного темные углы подсознания, чтобы та, другая жизнь, не могла вспомниться даже ненароком, как слишком складный сон или бредовое дежавю. Так бы, наверное, и случилось, если бы не рукопись. С годами я понял, что эти неумелые, ученические строки – самое ценное из написанного мной, пусть в издательстве, где выходят мои книги, печатать ее категорически отказались. Уверен, Архивариус приложил к тому руку. Но я на него не в обиде. Ведь он навсегда изменил мою судьбу, сделав наследником Сан-Маринским.

Каждую ночь, перед тем как заснуть, я размышляю: почему выбор пал на меня? Иногда все кажется игрой случайностей и стечением обстоятельств. Чаще, напротив, видится тщательно спланированный замысел, уходящий корнями во времена моего беззаботного детства. Уже лет в семь больше всего на свете меня занимали затрепанные до последней степени толстые книжные тома, трофеи обстоятельных раскопок в задних рядах домашней библиотеки. Я раз за разом с какой-то сумасшедшей одержимостью перечитывал эти фолианты с ломкими страницами и сладковатым запахом, выучивая наизусть целые главы. Было в них, известных до сих пор или уже благополучно забытых историях о походах, плаваниях и полетах к звездам, что-то общее. Искренняя надежда на то, что мир на самом деле устроен не так, как выглядит он сейчас из вашего окна. Рукопись, пожелтевшие страницы которой щедро залеплены грязью и свечным салом, а листы украшены благородной бахромой, напоминает мне одну из тех престарелых книг-инвалидов. Ровно по центру ее изуродовала глубокая рваная рана – след от наконечника стрелы, пробившей стопку бумаги почти насквозь.

Другой вопрос, на который не удается ответить раз и навсегда, – почему я все-таки выжил в том странном мире? Оказался сильнее и выносливее, чем о себе думал? Ведь все было всерьез – намного серьезнее, чем здесь. Меня не покидает чувство, что вернулся я ненадолго, как будто приехал погостить на лето к родственникам. Потому даже по прошествии десятка лет я с трудом отзываюсь на прежние имя-фамилию. Порой, забывшись, нескромно пишу свой титул в какой-нибудь миграционной декларации, и тогда бедолага-пограничник, беспомощно шевеля губами, вновь и вновь перечитывает по слогам самые главные для меня в жизни слова: Ти-тус, на-след-ник Сан-Марин-ский.

Книга первая

1. Затмение

Когда Титуса привезли в психиатрическую клинику, сразу стало легче – еще до того, как вкололи первый укол. Человека, посаженного в палату с решетчатыми окнами, нельзя обвинить в бездействии. Теперь он ни за что не отвечает.

– Вас тоже беспокоит солнечное затмение? – с деланым сочувствием поинтересовался дежурный врач, приняв переодетого в больничное Титуса у санитаров.

Тот усмехнулся.

– Затмение – просто регулярное астрономическое явление. Меня беспокоит другое. Хотя… Зачем беспокоиться, если мы уже обречены?

Врач, чьи глаза смотрели на пациента устало и отрешенно, зевнул.

– Значит, вас беспокоит конец света. Который наступит заодно с будущим затмением. Так?

Титус пожал плечами.

– Говорю еще раз. Не может беспокоить то, что уже случилось. Мертвец не беспокоится по тому поводу, что он мертв.

Врач, принявший за месяц не менее сотни новых больных, половину из которых волновало ожидавшееся полное солнечное затмение, а другую половину – неизбежный одновременный конец света, все-таки продолжил разговор. Скорее всего, потому, что собирал материал для диссертации «Депрессивные расстройства и масштабные явления природы».

– Почему же вы считаете, что мир обречен?

– Бог… оставил нас. Мы ему больше не нужны.

– Вы верите в Бога?

– Я знаю, что он есть.

– Знакомы лично?

Нет, они не встречались. Однако тот факт, что Бог существует, открылся ему еще в дни раннего, наивного детства. Сам по себе, без чтения Библии или поучений взрослых, исключительно опытным путем. Он начал замечать, как таинственная внешняя сила неизменно откликается на все его поступки. Уже годам к девяти вывел для себя закон бумеранга: сделал хорошо другому – скорее всего, и у тебя все будет в порядке. А вот если напакостил, нагрубил, обманул – жди неприятностей. Методы неведомой силы походили на способ, которым отец натаскивал их таксу. Когда та показывала характер, то легко, но обидно хлопал ее по заду широким ремнем. Когда же она смешно танцевала на задних лапах, одаривал кусочком пахучего сыра с плесенью.

– И все-таки почему мы обречены?

Вынырнув из прошлого, Титус скривил некрасиво лицо. Рассказывать было так больно, словно он только что вышел из дверей последнего издательства в своем списке.

– Я… написал книгу… Знаете, еще в детстве мне открылось, как жить, чтобы Бог тебе во всем помогал. Можно сказать, неизвестный науке всеобщий закон… Хотите верьте, хотите нет, у меня все всегда получалось… Я решил, что обязан рассказать остальным. Стало жалко людей. Маются, страдают, хотя истина на виду…

Врач, черкнув на листке «мегаломания», переспросил:

– Книгу, значит, написали?

– Да. Пятьсот тысяч знаков с пробелами.

– Ее издали?

– Нет. Хотя я послал рукопись в тридцать семь издательств.

– Вы расстроились…

Врач едва не добавил: «и слетели с катушек». Титус помотал головой:

– Не в том дело… Он точно хотел, чтобы я написал ее… Рассказал, чего он от нас ждет… Эта книга могла все поменять… Стать, если хотите, новым Евангелием… Но в итоге вообще не вышла… То есть мы, люди, больше ему не интересны… Неудивительно, что моя жизнь полетела к черту… Фирма, где я работал, разорилась. Девушка ушла. Отец умер от инфаркта. Все за одну неделю.

«Если правда, немудрено, что он свихнулся, – подумал врач, всматриваясь в подозрительно спокойные голубые глаза. – А тут еще это затмение. Все как с цепи сорвались, только о нем и говорят. Поскорее бы оно наконец прошло». На душе потяжелело. Захотелось поскорее окончить разговор с новым пациентом.

– Сочувствую, – произнес врач вслух, почти отталкивая папку с историей болезни. – Не говорю «добро пожаловать», но мы постараемся вам помочь.

В палате Титуса встретил юркий дед лет восьмидесяти – лысый как коленка, но с узкой и длинной, почти до пояса бородой. Та делала его похожим на мудреца из восточной сказки, а заодно внушала желание излить душу.

– Бонжур, молодой человек, – сказал новый знакомый с лукавым прищуром. – Позвольте представиться: Наполеон.

– Не похож, – отмахнулся Титус. – Тот без бороды был.

– Хо! – засмеялся дед. – Да ты не сумасшедший. За что тебя сюда?

– Я… книгу написал… Долго рассказывать…

– Значит, писатель? Случаем, не Достоевский?

Титус вздохнул, подумав о чужой славе. Вспомнил, как слякотным мартовским вечером возвращался из самого последнего издательства, с отвращением сжимая ручку портфеля, внутри которого лежала отвергнутая миром рукопись, – так, будто нес какую-то тухлятину.

– Даже не знаю, зачем я потратила на это целых два часа своей короткой жизни, – сообщила, вернув рукопись, редакторша, хриплоголосая, прокуренная мадам с шаровидным пучком седых волос на голове, походившим на идеальную мишень для Вильгельма Телля. Слово «это» безошибочно прозвучало в той самой интонации, с которой хозяева делают внушение собакам, имевшим неосторожность нагадить дома. Опомнился Титус уже в метро, под перестук колес по рельсам. В голове, как неоновые рекламы, вспыхивали вопросы, и на них не получалось найти даже самых неубедительных ответов. Почему в его жизни все до поры до времени так гладко складывалось, но потом не вышло главное, что он задумал? Чем написанная им книга хуже макулатуры, которую в избытке производят издательства? И главное – отчего Бог решил не спасать миллионы заблудших овец, что могли бы прожить остаток дней в любви и согласии?.. Ужасная догадка поразила его, парализовав даже, кажется, ток крови в теле. А что, если он ошибался? Что, если от него просто-напросто ничего не ждут? Выдрессировали, как отец собаку – чтобы та не гадила где попало и показывала при случае веселые трюки. Натаскали жить по правилам – и вот выпустили в большую жизнь. Чем не объяснение случившегося?

Мысль о том, что управляющей миром силе нет до него никакого дела, вспыхнула, разорвалась в голове, выжгла мозг. Стало неприкаянно, как глубокой ночью на улице. Прошлое и будущее казались одним пустотелым обманом. Он смотрел на собственное отражение в окне поезда, и было все равно, что случится с этим человеком потом, и омерзительно то, что уже случилось. Да гори она, такая жизнь, синим пламенем! Катись все к черту!.. Тут острая боль прошила его от головы до пяток. Вагон вздрогнул, словно огромный палец дал поезду щелчка. Едва удержавшись на ногах, Титус повис на поручне. Поезд между тем начал ускоряться. Огни туннеля за окном вытянулись в светящуюся линию, перестук колес превратился в зловещий грохот.

– Поезд потерял управление… Просьба сесть или лечь на пол… – прохрипел в динамике голос машиниста.

Висевший из последних сил на поручне Титус уже мало что соображал. Грохот железа и беснующийся за окнами свет – мысли едва пробивались через эту какофонию. Но одну он услышал – ты можешь все изменить. Сам не понимая, что делает, он напрягся. Представил, как тормозит вагон. Странно, но поезд в самом деле начал замедляться…

Сосед по палате, как выяснилось, также очутился в сумасшедшем доме из-за затмения.

– Тоска такая накатывает, что невмоготу. Я, конечно, понимаю, что луна закроет солнце – вот и все. Что затмения эти уже случались тысячу раз. Но все равно – растягивает внутри так, что лучше уж здесь, а не на воле! Можно сказать, сам сюда напросился. Дома бы точно сошел с ума…

Титус в ответ понимающе кивнул.

– Сперва я решил, дело во мне. Что он отказался только от меня и собирается действовать через кого-то другого. Но потом начал замечать много чего вокруг. И понял: у него поменялись планы на всех нас.

На свет была извлечена контрабандно пронесенная в трусах стопка газетных вырезок. Статьи содержали печальную, убедительно доказывающую неизбежность скорого всеобщего конца статистику. В десять раз с начала года увеличилось число самоубийств. В семь раз – убийств. Количество разводов – в пять. Число пациентов в психиатрических клиниках – в четырнадцать раз. Продажи антидепрессантов – в десять.

– Ему уже все равно. Потому и книга оказалась не нужна.

– Говоришь, сам Бог попросил тебя ее написать? И какой же он, Бог? Расскажешь?

Титус не ответил, так как не знал, что сказать. На следующее утро ему начали колоть уколы, от которых человек превращается в неподъемный овощ. Сил хватало только на то, чтобы дойти до столовой. Но мысль о конце света не оставляла. Согласно методу лечащего врача, пациентов ежедневно собирали в холле смотреть посвященные затмению телепередачи – врач полагал, что «научный подход» должен избавлять от необоснованных тревог. Титус же, напротив, собирал все больше доказательств грядущей катастрофы.

Миллионы людей охватил массовый, невиданный в истории психоз. Со слова «затмение» начинались почти все новостные выпуски. Бородатые очкастые астрономы стали желанными гостями в ток-шоу, где охотно рассуждали о кометах, черных дырах и Большом взрыве. В магазинах нарасхват шли телескопы и бинокли, из-за дефицита спекулянты наживали на оптике целые состояния. Власти столкнулись с новым видом преступности – массовым битьем уличных фонарей, которые своим светом мешали ночным наблюдениям. Тяга к астрономии вызвала потрясения на издательском рынке: наверное, со времен Галилея не было такого спроса на звездные карты и литературу по астрономии. Тиражи научных журналов выросли в десятки раз. Все это многократно перекрывало любые возможные пределы человеческого любопытства, дорвавшегося до редкого природного явления. Нет, интерес скорее подпитывала беспричинная гложущая людей изнутри тревога. Неудивительно, что в лечебницу все время поступали новые пациенты – в их палате поставили уже три дополнительные койки на колесиках.

Хотя гибель мира была предрешена, Титуса крайне интересовали результаты вскрытия. Что же людишки, тысячелетиями справлявшиеся с возложенными на них обязанностями, в конце концов учудили не так? По какой причине Бог разочаровался в них? Неужели он способен вот так, без внятных объяснений, взять и снести человечество с лица земли? Или что-то все-таки прояснится в день затмения? Миллионы узрят начертанные на облаках огненные слова, услышат трубный глас с небес? В таком случае, пребывая взаперти в сумасшедшем доме, он умрет, ничего не узнав. Чтобы появился шанс получить ответ, нужно бежать, понял Титус.

Первым делом надо было завязать с уколами. Он напросился на встречу с врачом, где изобразил полное раскаяние в прежних взглядах.

– Значит, конца света не будет? – довольно спросил врач, радуясь новой главе в диссертации.

Титус опустил глаза в пол и тихо ответил:

– Нет.

Без уколов к нему начали возвращаться силы. Теперь он не лежал днями на кровати, а свободно разгуливал по лечебнице, пытаясь составить план побега. На руку играло то обстоятельство, что число пациентов постоянно росло и персоналу становилось все сложнее усмотреть за каждым. До затмения оставалось два дня, когда Титусу наконец повезло: он проник в незапертую комнату санитаров, переоделся там в их одежду и сумел ускользнуть из психушки. Отсидевшись до темноты в какой-то подворотне, поздним вечером добрался наконец до своей квартиры и открыл ее запасным ключом, который прятал под резиновым ковриком у двери.

2. Отъезд

В день затмения Титус проснулся рано, с неожиданным чувством приподнятости и воодушевления. Было воскресенье. Небо, на котором не наблюдалось ни облачка, словно выкрасили за ночь свежей голубой краской. В телевизоре транслировали прямой репортаж из центра города, увешанного по случаю затмения рекламными плакатами, призывающими покупать специальные солнцезащитные очки. Духовой оркестр, вырядившийся в расшитые золотом алые гусарские мундиры, наигрывал бодрые марши и душещипательные вальсы. Вслед за тем почти весь экран заняло нагловатое лицо молодого репортера. Уголки губ у него были испачканы кетчупом – видно, он только что побывал в видневшемся на заднем плане «Макдоналдсе».

– До полного солнечного затмения остается несколько часов, но центр города уже заполнен желающими увидеть это редчайшее астрономическое явление, – сообщил репортер, глядя в объектив неподвижными, стеклянными глазами. – Санитарные службы в очередной раз предупреждают: наблюдать его можно только в специальных очках. (Тут он, конечно же, достал из кармана и нацепил странные квадратные очки с темными стеклами, немедленно сделавшие его похожим на инопланетянина.) А вот еще интересная новость по теме… Из городского аэропорта вскоре вылетит сверхзвуковой авиалайнер, пассажиры которого будут лететь вслед за лунной тенью, наслаждаясь непрекращающимся затмением и отличным бесплатным шампанским. Билет, правда, обошелся им в целое состояние…

Мысль о том, что следует тоже отправиться в центр города, показалась крайне разумной. Именно там, в многотысячной толпе, есть шанс получить разъяснения от творца Вселенной! Спустя час он уже в нетерпении прохаживался туда-обратно по длинному засаженному липами бульвару, то и дело задирая голову вверх, к солнцу. Люди вокруг тоже выглядели крайне возбужденными. Все прекрасно знали час, минуту и секунду, когда луна начнет закрывать солнце, но точно так же, жмурясь до темных кругов в глазах, разглядывали невинно-голубое небо. Время тянулось непостижимо медленно. Чтобы не смотреть постоянно на часы, Титус снял их с запястья и засунул в карман брюк. Момент начала затмения он угадал сам, не глядя на циферблат. Все изменилось: стих ветер, жалобно заскулили и завертелись вокруг ног хозяев гуляющие по бульвару собаки. Голуби сбились в кучу на газоне и растерянно поворачивали головы из стороны в сторону. Лепестки цветов словно поблекли и подвяли. Титусу даже показалось, что вздрогнула земля.

– Начинается! – истошно закричал кто-то, и над безликой толпой взметнулся указательный палец.

Как по команде тысячи людей надели квадратные черные очки и задрали вверх головы. Стало необычайно тихо. Жизнь полностью замерла на две минуты и сорок секунд, в течение которых луна должна была закрывать солнце. То сияло почти в зените, и в черные очки был виден его небольшой, беловатый, с неровными краями круг. Вдруг на одном из краев появилась крохотная круглая щербинка. Сначала даже казалось, что это всего лишь обман зрения. Но выщербленное место на белом диске незаметно росло, съедая свет и тепло. На город быстро и непривычно резко спускались сумерки. Небо сначала сделалось сапфирово-синим, потом почернело. Солнце походило теперь на бледный лунный месяц, что в конце концов тоже растаял в темноте, – осталось лишь тонкое сине-желтое, как пламя газовой горелки, кольцо с черной дырой посередине. Титус вдруг испугался, что упустит какую-нибудь важную деталь. Он сорвал с лица неудобные квадратные очки и с остервенением зашвырнул их в траву.

– Итак, – раздался в полной тишине голос радиоведущего из стоявшей неподалеку машины, – в нашем городе наступило полное солнечное затмение… Кстати, как там конец света? Хотя со светом действительно плоховато. Ведь еще в течение десяти секунд солнце будет скрыто от нас лунным диском…

«Десять, – начал считать про себя Титус, закрыв глаза. – Сейчас… Именно сейчас он что-то скажет… Девять, восемь, семь… Самое время сказать, в чем же причина… Шесть, пять, четыре… Нельзя же все закончить вот так, ничего не сказав».

Он досчитал до нуля и открыл глаза. На небе ровным счетом ничего не изменилось. Наперебой мерцали звезды, словно довольные тем, что им дали покрасоваться в столь необычное время. Солнце по-прежнему сидело в ловушке, и его черный диск, утратив все свое магическое очарование, казался до невозможности зловещим. Кожа у Титуса на голове напряглась от ужаса, словно он падал с огромной высоты в ревущем, разваливающемся на части самолете. Захотелось заорать во все горло, чтобы выдохнуть вон из себя этот давящий, тоже рвущий тело на куски ужас. Похоже, с ним в итоге случилось что-то вроде обморока и он на время отключился. Когда очнулся, бульвар вокруг был на удивление пуст и весь забросан квадратными темными очками. Растирая лоб, Титус сел на песок, страшась случайно зацепить взглядом солнце. Тут за спиной у него кто-то негромко кашлянул. Он захотел оглянуться, но шея словно закаменела.

– Что ты, дорогой, надеялся услышать? Все произошло именно так, как ты того пожелал, – сказал слабый старческий голос, от звука которого Титус тем не менее содрогнулся всем телом.

Желал? Он этого желал?

– Да-да, – ласково проскрипел старик. – Не припоминаешь? Гори тогда эта жизнь синим пламенем. Кажется, так ты изволил сформулировать? Ну вот, даже пламя получилось… Поздравляю!

Титус собрался было что-то возразить, но тут же понял, что любой ответ прозвучит неубедительно и жалко.

– А можно… все вернуть обратно? В тот самый день?

Старик, покряхтывая, засмеялся.

– Нет, не получится. Долго объяснять почему. В общем, мир так устроен.

Вспомнив почему-то о своей злосчастной рукописи, Титус просипел из последних сил:

– Тогда все изменить… Сделать хороший конец!

Голос причмокнул с сомнением, тяжко вздохнул.

– Дай-ка я посмотрю на тебя поближе…

Титус почувствовал, как медленно поднимается в воздух. Потом пришло странное ощущение: кто-то крохотный забрался к нему внутрь и, словно продавец недвижимости, оценивающий здание, внимательно рассматривает стены, балки, полы… Голова, тело, руки и ноги наполнились воздушной легкостью. Казалось, толкни его, и он, как воздушный шарик, медленно полетит вдоль темного, зловещего бульвара.

– Ну хорошо, – раздалось наконец сзади. – Готов на пару минут отложить. Но все остальное – с тебя, дорогой.

Где-то неподалеку всхрапнула лошадь. Титус, скосив глаза в сторону, увидел огромную, похожую на трамвайный вагон карету с золотыми фонарями, черными блестящими колесами и распахнутой настежь дверцей.

– Хочешь все изменить? Вперед! – гаркнули ему прямо в ухо, а затем державшая неведомо как в воздухе Титуса сила зашвырнула его внутрь кареты. Дверца захлопнулась, упала занавеска, и черная солнечная дыра перестала отражаться в его глазах.

3. Архивариус

Экипаж раскачивался из стороны в сторону, колеса громко щелкали, как если бы их путь пролегал по вымощенной булыжником мостовой. Снаружи иногда раздавались резкие выстрелы кнута и хриплый, будто бы пропитой голос время от времени по-индейски кричал: «Хайя!». В самой карете было хоть глаз выколи, но Титус понимал, что, кроме него, здесь есть кто-то еще. Время от времени из темного пространства напротив раздавалось невнятное сопение, покряхтывание и один раз явно человеческий голос словно в забытьи пробормотал:

– Мм, полдень, однако…

Они ехали и хранили взаимное молчание с полчаса, а может быть, и больше, хотя Титус понимал, что должен задать какой-то вопрос. В голове роились версии и догадки, одна страннее другой. Ему, к примеру, подумалось, что на самом деле он уже умер и некий суровый и неподкупный небесный страж везет его на Страшный суд. В ответ из темноты напротив раздался веселый, довольный смешок. Титуса эта насмешка почему-то совершенно вывела из себя.

– Кто вы такой? Почему здесь такая темень? Куда вы меня везете, в конце концов? – заорал он так, что у самого загудело в голове.

В ответ вспыхнул яркий свет, как будто включили электричество. На секунду Титус ослеп и даже, кажется, снова потерял сознание. Когда же зрение вернулось к нему, он увидел перед собой одетого в нелепый черный балахон лысого, но еще весьма свежего старика с широкими усами и огромным горбатым носом. Нос, надо сказать, был главным, все организующим элементом лица. На нем держались большие круглые, как глаза филина, очки с толстыми стеклами-иллюминаторами. А еще чуть повыше хитро блестели черные глаза, словно предупреждавшие Титуса: у меня, дружок, приготовлен для тебя сюрприз. В самом деле, не говоря ни слова, старик протянул ему какую-то свернутую трубкой бумагу, обмотанную шелковым шнурком с висящей на нем красной сургучной печатью. На неровной по краям печати был вытиснут герб – длинный меч, зависший между солнцем и месяцем. Титус, который словно того и ждал, без лишних вопросов жадно схватил свиток, быстро развернул его и залпом прочел:

«Год шесть тысяч тридцать третий от сотворения Сан-Марино, четверг, полдень (очень солнечный). Пишу в полном сознании и добром здравии, в присутствии трех свидетелей, подписи прилагаются (следовали какие-то тарабарские имена). За неимением прямых наследников, после своего скоропостижного отбытия завещаю управление герцогством Сан-Маринским, со всеми землями и богатствами, а также владение собственным титулом…»

Тут глаза Титуса округлились. Далее шло его имя: ТИТУС.

– Теперь поняли? – тихо, но торжественно спросил старик, величаво двигая в воздухе правой рукой. – Вы наследник, сир. Примите мои соболезнова… то есть поздравления!

Голос у него был совсем не такой, как у того, на бульваре, – а медленный, плавный, как течение большой реки. Каждое слово он произносил так, словно оно стоило килограмм золота. Именно поэтому, возможно, Титус замолчал. Он боялся спросить что-нибудь не то, хотя вопросов была масса. Карета тем временем резко накренилась назад, лошади начали карабкаться в гору. Не отводя взгляда от манускрипта, Титус машинально перебирал в уме всех своих родственников до третьего колена. Наследник? Чушь какая-то! Бред! Почему?!

– Я посоветовал, – ответил старик, прищурившись сквозь толстые линзы очков так, что глаза его стали совершенно китайскими. – Что, не надо было?

Титус не нашелся, что на это ответить. Он только взглянул на остановившиеся часы, нащупал в кармане бумажник с деньгами и документами, словно они были на подлете к какому-нибудь аэропорту, и неуверенно спросил:

– Так… куда мы едем?

– Неужели не поняли? В герцогство Сан-Маринское, – опять с довольным мягким смешком сказал его спутник. – Вступать в права наследования. Формальности и все такое… Кстати, меня можете звать без всяких церемоний – ва-аше высоко-книжство!

Голос, словно происходивший из огромного органа, гулко раскатился по внутренностям кареты и ударил Титусу по ушам так, что ему пришлось слегка пригнуться, втянув голову в плечи.

– Высококнижство? – тупо переспросил Титус, внутри у которого шевельнулось какое-то неприятное воспоминание. – Вы издатель, книги печатаете?

– Книги печатать – это ерунда, – пренебрежительно, но по-прежнему с чувством собственного достоинства фыркнул старик, величаво погладив шикарные, с проседью усы. – Как, впрочем, и писать. Я книги придумываю… Нет, я всего лишь скромный Архивариус библиотеки наследника Сан-Маринского. Н-да, то есть в данный момент вашей, сир, библиотеки. Надеюсь, что мы сработаемся!

Не обмолвившись ни словом о том, над чем им придется работать, он заговорщицки подмигнул Титусу, снял очки и принялся протирать их занавеской. В образовавшуюся щель стал виден ярко-голубой кусочек неба.

– Солнце! – рванулся к окну Титус. – Значит, затмение все-таки закончилось?

– Затмение? – удивился старик. – Здесь не бывает затмений. Честно говоря, просто некому их показывать. А… что?

Что? Титус нахмурил лоб и попробовал вспомнить. Почему это было так важно?.. В голове висел, занимая весь ее объем, черный, зловещий солнечный диск. За ним ничего невозможно было рассмотреть – и в первую очередь прошлое. Нет, он не забыл, кто он такой, но все окружавшие его прежде люди, все события его жизни словно лежали под многометровой толщей воды. К ним надо было нырять, погружаясь на темное, заросшее склизкими водорослями дно… Брр… Он очнулся, так и не сумев разбудить свою память.

Карета стояла на месте. Архивариус, не говоря ни слова, с улыбкой смотрел ему прямо в глаза. Титусу этот взгляд не понравился. Он почему-то вдруг подумал, что старик наверняка читает все до единой мысли, проходящие через его, Титусовы, мозги. Так же ясно, как сам бы Титус читал текст с книжной страницы. Выдержав паузу, Архивариус сделал едва заметный поклон головой, потом крайне торжественно то ли произнес, то ли пропел:

– С прибытием, сир.

Дверцы, не издав ни звука, распахнулись сразу с обеих сторон. И справа, и слева взгляду открылись похожие на инопланетный пейзаж пустынные синеватые холмы. Потом в поле зрения возникло человеческое лицо. Худой, с растрепанными седыми волосами и безумным взглядом персонаж, одетый во что-то лилового цвета – камзол, кафтан – Титус при всем желании не угадал бы правильное слово. Неприятно усмехаясь беззубым ртом, кучер знаками предложил помочь спуститься на землю. Но Титус, отчасти испугавшись, отчасти из вежливости, в ответ отчаянно замотал головой. Как привезенная хозяевами на новое место кошка, что недоверчиво осматривается по сторонам, он неуверенно, бочком подобрался к двери, зажмурил глаза и спрыгнул вниз.

Где он рассчитывал приземлиться? На бульваре, забитом только что насладившимися редким небесным явлением толпами? В комнатке с решетками на окне в одной из городских психушек? Если честно, не хотелось ни туда, ни туда. А вот этот откровенный бред с написанным кем-то там завещанием, кажется, чертовски его занимает. Подумать только – наследник! Герцогства! Где? На другой планете? На том свете? А, не все ли равно… Прежняя жизнь, спрятанная за черным солнечным диском, еще сильнее потускнела в памяти. Он захотел очутиться там, куда его везли. И все случилось именно так. Каблуки ботинок глухо стукнулись о крупный булыжник, под подошвами противно заскрипел песок. Титус постоял немного вслепую, подставив лицо уже ослабевшему закатному солнцу и колючему ветру, пытаясь телом почувствовать то место, где очутился. Потом, как ребенок в ожидании подарка, нетерпеливо распахнул глаза, осмотрелся со странным трепетом по сторонам и понял, что очутился не где-нибудь, а именно в герцогстве Сан-Маринском. Так ясно, будто в школе на уроках географии только про него и читал.

Он стоял на вершине сильно приплюснутой горы, которую ровной спиралью опоясывала хорошо различимая, терракотового цвета дорога, часто исчезавшая в разбросанных там и здесь перелесках. Нигде не было видно ни единой живой души, ни домика, ни коровы, ни дымка от костра. Только гора, ветер и небо, которое, казалось, пребывает не только сверху, но и во всех иных местах. Куда ни глянь, взгляд упирался в голубую небесную гладь и непостижимо близкие, проплывающие где-то под ногами облака.

– Вот здесь вам и придется пожить, сир. Некоторое время… – сообщил Архивариус, пристально разглядывая при том Титусово лицо, по которому калейдоскопом пробегали то удивление, то страх, то восторг, а вслед за тем вообще нечто не поддающееся определению. Опять явилось чувство, что все его мысли сами собой записываются в книгу, которую старик может читать без особого труда. Как ни странно, это не раздражало. Читает и читает. Ничего важного для себя все равно не прочтет… Что-то заставило Титуса повернуться. Словно ему подсказали – главное, самое удивительное, находится за твоей спиной. Там, в сотне шагов от него, возвышался странный, похожий на Вавилонскую башню замок, состоящий из двух десятков башен, террас, нескольких линий стен и острого шпиля, бесстрашно протыкавшего небо. При всей архитектурной сложности замок отнюдь не казался громоздким, а, напротив, словно парил над горой, наслаждаясь собственным непостижимым совершенством. Взгляд долго не мог оторваться от этого замысловатого сооружения, перебегая с одной его детали на другую. «Безумие какое-то, – подумал в конце концов оробевший Титус. – Неужели это все – мое?» Его, правда, по-прежнему смущала необычайная, просто невообразимая для нормального уха тишина и отсутствие разумной жизни. Кто-то должен был все это построить или вот хотя бы засыпать дорогу гравием и посадить растущий на клумбе розовый куст?

– Кто-то придумал жизнь, не так ли? – пробурчал где-то позади Архивариус. – Вы же просто жили, сир, не задаваясь разными глупыми вопросами?

– Кажется, я не произносил своего глупого вопроса вслух, – совершенно беззлобно отпарировал Титус, не поворачивая головы.

– Правда? – рассеянно удивился старик. – На самом деле между мыслью и словом почти нет разницы. Слово – это мысль, которую мы не стесняемся высказать. А вам не надо стесняться – вы же наследник. Наследник Сан-Маринский!

Последние два слова Архивариус рявкнул так, будто хотел поразить две тысячи слушателей «Гранд-опера». Его голос пошел гулять по ущельям и, спустившись вниз по спиральной дороге, замер где-то у подножия горы. Титус слушал это постепенно стихающее «на-асле-едни-ик Са-ан-мари-ински-ий» и почти чувствовал, как его мысли, желания и чувства, следуя эху, наполняют пустой, гулкий, придуманный неизвестно кем мир. Словно невидимые гигантские корни вмиг проросли из тела и раскинулись на километры вокруг, накрепко привязав его к этим туманным безжизненным горам. От высоты, разряженного воздуха или же непонятного волнения, которое он ощутил, когда вылез из кареты, слегка кружилась голова и бешено колотилось сердце. Он вдруг совершенно отчетливо увидел с высоты птичьего полета гору, замок и себя, стоящего почти на самой вершине, – маленькую черную точку, что, нарушая законы физики, как магнитом стягивает к себе все, все вокруг.

– Все-е-е-е! – неожиданно для самого себя прокричал Титус вниз, запустив гулять по ущельям новое эхо. И почему-то сразу вслед за тем поверил: да, волею судьбы, звезд или чего-то еще он в самом деле стал наследником Сан-Маринским. Тут Архивариус схватил его за локоть и с невероятной для столь преклонного возраста скоростью без всяких объяснений потащил в распахнутые настежь ворота замка, над которыми в крепостную стену был вмурован тот же герб, что и в завещании, – солнце, месяц и разделяющий их меч. Подошвы ботинок Титуса торопливо и гулко протопали под каменным сводом, головой он едва не задел поднятую до половины деревянную решетку, от которой пахнуло свежеспиленной сосной. По ту сторону стены их точно так же встречали повсюду тишина, пустота да унылые завывания ветра в закоулках между стен. Пробежав через вымощенный крупным камнем внутренний дворик, они свернули на узкую, но основательно протоптанную тропинку, что через заросшие елями и соснами склоны вела на самую вершину. Хребет горы венчали стоявшие на приличном расстоянии друг от друга три башни, которые, собственно, трудно было назвать частью замка. Их построили, скорее всего, не для защиты, а ради кругового обзора на десятки миль вокруг. Как наконец догадался Титус, Архивариусу взбрело на ум взобраться на одну из башен – ту, что располагалась посередине.

Здесь становилось понятно, почему замок защищает только одну сторону горы. С другой зияла отвесная, без дна пропасть, похожая на мифические врата в царство мертвых. Ветер на самой вершине свирепствовал так, что почти валил с ног. В какой-то момент особенно резкий порыв заставил Титуса споткнуться и упасть руками вперед – на острые, засыпанные старой хвоей камни.

– Осторожнее, сир! – проорал ему в ухо Архивариус. – А то свалитесь ненароком вниз и поминай как звали! Сгинете и даже завещания после себя не оставите!

Синеватого камня, заросшая у основания мхом, башня выглядела так, словно взяла да и выросла сама прямиком из горы. Внутри оказалось на удивление тепло и сухо, хотя снаружи завывал и бесновался ветер, предпринимая одну за другой бесплодные атаки на кирпичные стены. Каменистую тропинку сменила бесконечная винтовая лестница с противным, скользким канатом вместо перил. Задыхаясь как астматик, обливаясь потом, Титус еле-еле поспевал вслед за Архивариусом. «Двести семьдесят пять, двести семьдесят шесть, двести семьдесят…» – считал он ступеньки, закрыв глаза, перехватывая воздух открытым ртом, и тут перила закончились. Уже на четвереньках Титус выполз на вершину башни, по периметру которой был сделан проход шириной в несколько шагов. Тут же, привязанная к огромной чугунной гире, стояла на железной треноге подзорная труба жутко антикварного вида. Архивариус, значительно опередивший его, безупречно чистым носовым платком тщательно протирал трубу со всех сторон. Завидев измученного Титуса, сказал торжественно, нараспев:

– Итак, сир, вы на вершине потухшего вулкана Титано. Н-да… когда там у нас было последнее извержение? Не помню уже… В общем, отсюда можно увидеть все герцогство Сан-Маринское. Видите те сиреневатые холмы? Там как раз и кончаются пока ваши владения!

Прошло минут пять, прежде чем Титус всласть отдышался, вытер лоб и наконец осмотрелся. Высота казалась очень приличной, примерно как на самолете через пару минут после взлета. Без подзорной трубы действительно сложно обойтись. Титус робко осмотрел блестевший медью прибор, потом направил жерло трубы вниз, в долину, и заглянул в окуляр. Там было темно, как в могиле.

– Монетку надо бросить. Один санмарин, – добродушно хмыкнул Архивариус, глядя куда-то в сторону.

Понятное дело, санмаринов у Титуса не нашлось. Архивариус опять хмыкнул и протянул ему блестящий золотой кругляш – с его, Титуса, профилем. На обратной стороне красовался все тот же герб и цифра один. Монета была теплой, словно ее долго держали в руке наготове.

– Да, впечатляет… – пробормотал Титус, внимательно изучив окрестности и стараясь отогнать от себя резонный вопрос, чем же он будет здесь в одиночестве заниматься. – А что находится за теми самыми холмами, где кончаются… э… мои владения?

Архивариус схватил свой платок и принялся громко сморкаться.

– Ничего. Пока, по крайней мере, – в конце концов странно ответил он, аккуратно сложив платок и засунув его в карман балахона. – Пойдемте, сир. Уже темнеет. Самое время подкрепиться после долгого путешествия и отметить как полагается факт передачи наследства. Кроме того, в нашей праздничной программе есть еще один важный пункт. Ради него, собственно, вы сюда и прибыли.

Перед тем как послушно нырнуть вслед за Архивариусом в темный дверной проем и отправиться по винтовой лестнице вниз, Титус зачем-то оглянулся назад. Темнота, уже поглотив линию горизонта, быстро подступала к горе Титано. Небо там и здесь озарялось жутковатыми зарницами, хотя до ушей не долетал ни один звук. В голове опять промелькнула прежняя картинка – черное, с красными протуберанцами-щупальцами солнце. Кажется, он смотрел фильм про конец света. Там было что-то про затмение и про бездарно написанную книгу. Но вот что именно? Так ничего и не вспомнив, Титус стал осторожно спускаться по каменным ступенькам. За его спиной небо полыхнуло, а затем ответило само же себе гулким, перекатывающимся по горам зловещим ревом. К герцогству Сан-Маринскому приближалась гроза.

4. Библиотека

Они сидели за разными концами длинного, персон на пятнадцать, деревянного стола и ожидали обеда. Снаружи на замок одна за одной накатывались волны дождя и ветра, но стены без труда отражали их натиск. От веселого треска поленьев в камине, размерами похожем скорее на доменную печь, на душе становилось необычайно уютно и тепло. Титус был вынужден прилагать титанические усилия, чтобы держать глаза открытыми. В качестве отвлекающего сонливость маневра он каждые минут пять начинал в очередной раз оглядывать зал, предназначенный, как объяснил ему Архивариус, для торжественных обедов и прочих «приятных душе и телу церемоний». Зал был настолько велик, что часть стен и потолок оставались наглухо погруженными во тьму, недоступные для колеблющегося красноватого света, исходящего из раскаленного очага. Не успел Титус подумать о том, что при столь скудном освещении он, пожалуй, с трудом попадет вилкой себе в рот, как прежний слуга-кучер, торжественно вымеряя шаги узкими туфлями с немыслимыми загнутыми носами, вошел в зал и поставил на стол жарко горящий семисвечник.

Архивариус, нацепив свои громадные металлические очки, позевывая, развернул какую-то газету. Титус напряг зрение. Газета называлась «Вечернее Сан-Марино».

– Пока печатается в единственном экземпляре, – как бы между прочим сообщил Архивариус. – Н-да, сообщают о вашем приезде. Кстати, о вилках… Здесь пока немного другие обычаи, но если вы настаиваете…

Титус не настаивал. Вместо того ему захотелось взглянуть на газету, где сообщалось о его появлении (кто ее напечатал? и когда?), но в этот момент к столу прибыл ужин. Слуга, непонятно по какому поводу ухмыляясь, расставил по столу, как фигуры на шахматной доске, несколько высоких припорошенных пылью бутылок и круглых оловянных тарелок. На одной горой возвышалась невиданных размеров жареная утка с торчащим в боку узким кинжалом.

– Его зовут Мюллер, – кивнул Архивариус в сторону слуги (тот попытался дружелюбно улыбнуться и показал беззубую верхнюю челюсть). – Он старожил в этих краях, послужил уже не одному хозяину. Без всяких преувеличений на все руки мастер. Сегодня днем, к примеру, совершенно неподражаемо исполнил роль кучера. Мои поздравления, Мюллер. Особенно мне понравилось вот это ваше «хайя!».

И громовой голос Архивариуса до отказа заполнил зал для приятных церемоний, угрожая обрушить невидимые каменные своды.

– Сир, – обратился слуга к Титусу, когда последние отголоски эха наконец затихли. – Мне уже сказали, что в жизни… в другой жизни слуг у вас не было. Но, понимаете ли, новое положение обязывает. Вы все-таки наследник Сан-Маринский. Так что двадцать четыре часа в сутки к вашим услугам. Даже если ночью что страшное померещится, зовите меня без колебаний. Здесь всякое бывает. С непривычки можно и свихнуться.

– Крайне польщен, – ответил Титус, чувствуя внутри прежде незнакомую разновидность неловкости. – Можете звать меня просто Титус, без всяких там герцогских титулов. И вообще, в душе я противник абсолютной власти. На досуге обязательно подумаю о реформах…

Архивариус насмешливо засопел, скрываясь за развернутой газетой. То ли не верил, что у Титуса будет досуг, то ли прочитал что-то смешное. Новоиспеченный наследник между тем, решив, что формальности завершены, схватил костяную рукоятку кинжала и начал кромсать на части утку, разбрызгивая во все стороны теплый, аппетитно пахнущий жир. Хорошо прожаренная, напичканная имбирем и еще какими-то специями утка показалась Титусу превосходной.

– У вас чудесный лес, сир, – сообщил тем временем Архивариус, неторопливо отрезая себе утиную ножку после того, как слуга передвинул тарелку на другой конец стола. – Сосны, отборные корабельные сосны, дубы, что-то там еще… И ни одного браконьера. А живности… Столько, сколько ее в вашем лесу, водилось на земле только до сотворения человека. Н-да, появление одних всегда создает проблемы другим… Кстати, попробуйте вино. Выдержка сделала его просто превосходным. Как-никак триста лет. Или пятьсот. Точно не помню.

Титус содрогнулся, представив такую бездну времени, и, звякнув зубами, отхлебнул из тяжелого, пахнущего металлом бокала. Ничего подобного в своей жизни он прежде не пил. Голова немедленно стала крайне легкой, словно отделилась от туловища и шариком поплыла по воздуху, а ноги буквально приросли к полу. Рука, не испросив на то разрешения у воспарившего сознания Титуса, подняла бокал еще и еще раз, и так до тех пор, пока последняя капля чудо-напитка не доползла до его губ. И вот эта самая капля совершила с ним удивительное превращение, вернув здравость мысли и суждений. Титус осознал: от него наверняка чего-то хотят. Не привезли же его сюда, в самом деле, чтобы ублажать утонченной кухней и отвечать ему «как изволите, сир» с утра до вечера. Он вежливо подождал пару минут, однако на этот раз Архивариус никак не прореагировал на его мысль. Казалось, старик уже дремал, вытянув к камину ноги в видавших виды домашних тапочках без задников.

– Ваше высоко-ко-книжство! – икнув, обратился к нему Титус.

Старик всхрапнул, а затем приоткрыл один глаз. Глаз сфокусировался на Титусе, и тот понял, что можно говорить.

– Вы же все равно знаете, о чем я думаю, – неуверенно пробормотал наследник Сан-Маринский, с трудом подыскивая слова. – У меня была какая-то другая жизнь. Хотя я мало что помню, но точно совсем другая… Потом я очутился в карете, мне вручили завещание и все такое… Но, наверное, придется это, э-э… отрабатывать? Ничего же в этом мире не бывает просто так?

Архивариус, не открывая второго глаза, улыбнулся. Кажется, он был доволен. Словно не ошибся в адресате завещания.

– И в этом мире, и в любом другом, – согласился он, начав яростно тереть о каменный пол задымившейся тапочкой. – Пойдемте, сир, я вам кое-что покажу.

Он опять схватил Титуса за локоть своими железными пальцами, беспардонно оторвав от недоеденной утки. Едва дал вытереть салфеткой жирные руки и потащил вслед за собой по темным, жутковатым коридорам замка. Они блуждали минут десять, пока не замерли перед двустворчатой некрашеной дверью. Архивариус некоторое время смотрел на дверь с неподдельным благоговением, а затем одним ударом ноги распахнул ее настежь.

– Добро пожаловать в самый полный книжный архив человечества, – торжественно сказал он при этом. – В общем, в мой архив.

Из-за открывшейся двери на Титуса волной схлынуло что-то очень близкое и дорогое еще со времен детства. Как же он любил этот сладкий запах старых, ломких страниц – изодранных, сшитых нитками и проклеенных скотчем! Библиотекарь в его городке был своим человеком – пускал Титуса в хранилище отживших век томов и позволял набирать там сразу по десятку никем не читанных годами книг. Вот и здесь на возвышающихся в три человеческих роста полках нельзя было найти ни одного нового корешка. Ни намека на первоначальный лоск и запах свежей типографской краски.

– Всякий хлам сюда, понятное дело, просто не попадает, – пояснял Архивариус наследнику, ведя его вдоль бесконечных полок. – Только то, что зачитано до дыр несколькими поколениями. Примерно одна книга из десяти тысяч изданных.

Близоруко сощурившись, Титус перебегал глазами с одного корешка на другой. Многие названия были ему хорошо знакомы.

– Почти все имеется в рукописном оригинале, – гордо сообщил тем временем Архивариус, показывая пальцем в сторону гигантского шкафа с кучей ящичков, помеченных разными буквами алфавита. – Более того, с некоторыми авторами поддерживается постоянная переписка. В целях, так сказать, развития их творческого наследия. Вот, полюбопытствуйте, сир. Не далее как вчера пришло письмо от одного из них…

Он сунул в руки Титуса какой-то конверт. Титус машинально взял его, вытащил письмо и почему-то свободно прочел первые строчки, хотя те были написаны на французском, да еще на редкость небрежным почерком.

«Дорогой Архивариус! – сообщало письмо. – Верьте или нет, но прослышал на днях о том, что вы затеваете в герцогстве Сан-Маринском какой-то новый увлекательный сюжетец (как всегда, болтали при дворе). Восхищаюсь вашим неиссякаемым задором и верой в людей. Надеюсь, что удастся наконец отыскать талантливое перо, дабы избежать того ужасного финала, который мы имели несчастье наблюдать в прошлый раз…»

В этом месте Архивариус с искусством фокусника вытянул письмо из рук Титуса и сунул куда-то между книг.

– Моя маленькая слабость, – хмыкнул он в усы. – Люблю побравировать знакомством со знаменитостями. Прелюбопытный, кстати, господин. Настолько сжился со своими героями, что днюет и ночует при французском королевском дворе. Это плохо влияет на его характер – стал совсем легкомысленным. Слухи, сплетни, дешевые страсти… Никак не добьюсь от него, чтобы написал что-нибудь новенькое.

Титус, кажется, понял, кого конкретно имеет в виду Архивариус, открыл рот, но через пару секунд вновь его закрыл. Из них двоих кто-то явно был сумасшедшим. Проблема заключалась в том, что он никак не мог понять, кто именно. Архивариус между тем опять со странным любопытством разглядывал его лицо.

– Удивляетесь? – посочувствовал старик вслух. – Пора, мой друг, перестать удивляться. Уже должен появиться иммунитет. Тем более что самое удивительное у нас впереди. Оно лежит в ящике вон того письменного стола.

Титус подался вперед и осторожно, словно шел по натянутому над пропастью канату, шагнул к столу.

– Хороший рефлекс, – одобрительно пробурчал Архивариус. – Среднестатистический обыватель отступил бы на пару шагов назад. А то и вообще убежал бы без оглядки. Но не будем медлить – смотрите, сир!

Как чародей в сказках, достающий из сундука волшебную палочку, он нагнулся к столу, открыл темную дверцу и с грохотом выдвинул верхний ящик. Титус ожидал увидеть все что угодно, даже каменные плиты Ветхого Завета. Но ничего такого в ящике не было. То, что там лежало, занимало совсем немного места и умещалось на самом дне. Он тщетно пытался хоть что-то разглядеть из-за спины Архивариуса, пока тот торжественно колдовал над ящиком.

– Самый удивительный экспонат моего архива, – наконец победно провозгласил Архивариус оглушительным голосом, а затем протянул Титусу свою широкую ладонь и раскрыл ее. На ладони лежало длинное птичье перо. Серо-коричневатое, испещренное мелкими черными прожилками, похожими на миниатюрные арабские буквы. У основания перо уже чуть-чуть распушилось и от мощного дыхания Архивариуса невесомые пушинки подрагивали, будто в испуге.

– Как в сказках говорят, перо, конечно, не простое, – растягивая слова и хитро жмурясь, сказал Архивариус. – Волшебное перо: все, что им напишешь, сбудется. Ловите!

И тут совершенно внезапно он подбросил перо в воздух перед Титусом. Наследник судорожно протянул вперед руку, и перо спланировало прямо на его ладонь. Хотя оно почти ничего не весило, Титус ощутил что-то вроде мощного удара в грудь и одновременно куда-то в затылок. Ощущение тяжести в ладони было таким неподдельным, что все мышцы тела мгновенно напряглись. Рука наследника, державшая перо, заметно дрожала. Архивариус внимательно смотрел на Титуса поверх очков, изучая произведенный эффект.

– Ну-ну, – подбодрил он застывшего в растерянности Титуса, хотя его взгляд выражал при этом странную жалость. – Это же не змея гремучая. Тем более что перо теперь ваше, сир.

– Мое? – Титус, кажется, даже не удивился. – Почему?

Архивариус неожиданно разозлился.

– А почему вы на свет появились? – сердито ответил он. – Каждому надо что-то сделать в своей жизни. Так людям на роду написано.

– Что написано? – не понял Титус.

– Вот об этом, дружок, догадайся сам. Все остальное за тебя уже сделали, – ласково ответил ему Архивариус и мягко, но все равно бесцеремонно выпихнул наследника из библиотеки. Двери с грохотом захлопнулись перед самым его носом.

Пытаясь сообразить, что все это значит, Титус минут десять простоял на одном месте, тупо глядя на перо, едва освещенное светом подвешенного за поворотом коридора факела. Оно уже не оттягивало руку, не давило на голову и казалось совершенно обычным птичьим пером – одним из тех, что в детстве они затыкали в волосы, играя в индейцев. Зачем ему дали эту штуку? Скорее всего, Архивариус просто сумасшедший. Хотя, спору нет, умеет произвести впечатление и эффектно подать себя…

– Глаза! – раздался тут зловещий шепот за его спиной. Титус дернулся всем телом и едва не заорал от испуга, увидев белую фигуру в колпаке. Это, однако, был всего лишь Мюллер.

– Глаза, сир, надо поберечь. Темно здесь слишком, чтобы всякие там мелочи рассматривать, – заботливо повторил слуга, подходя поближе. – Вам ведь глаза еще ой как пригодятся. У писателей они всегда слабое место. Пока очки не изобрели, жуть что было. Правда, вот Бах слепым писал. Но музыку. Я думаю, музыку проще писать, чем книги. Хотя многие, конечно, считают иначе…

У Титуса появилась мысль, что Мюллер, пожалуй, неплохо информирован для человека, живущего черт знает где на вершине потухшего вулкана. Но спросил наследник о другом.

– Дорогой Мюллер, – аккуратно начал он, – почему ты назвал меня писателем? Не припомню ни одной своей книги!

Мюллер с видом придворного, что полчаса назад узнал из первых рук наисвежайшую сплетню, наклонился к уху наследника и заговорщицки прошептал:

– Раз дали перо, значит, писатель. Нужно, сир, писать. А ежели писать не будете или плохо напишете, тогда…

Тут слуга издал звук, похожий на «к-х-х», который Титусу очень не понравился.

– Что значит «к-х-х»? – переспросил он дрогнувшим голосом.

Очевидно, прозвучало это весьма жалко, так как на физиономии Мюллера немедленно отобразилось желание позаботиться о Титусе.

– Да вы не волнуйтесь, сударь, – торопливо начал бормотать он, беря новоиспеченного герцога под руку и увлекая вдоль по полутемному коридору. – Сюда не привозят кого попало. Раз вы здесь, то уж, поверьте, о ваших способностях позаботились надлежащим образом… Хотя, конечно, и спрос будет соответствующий.

Последнее высказывание опять же перечеркивало все то, о чем Мюллер распространялся до того. Ну и дела, рассеянно подумал Титус, никто ничего прямо не говорит, а потом еще и спросят, если что не так. И не сбежишь отсюда никуда. Везде горы, ветер и пустота… Тут наследник Сан-Маринский внезапно почувствовал невыносимую для нормального человека усталость и откровенно зевнул, забыв прикрыть рот рукой.

– Изволите почивать? – словно сделав неожиданное открытие, удивленно спросил его Мюллер.

– Изволяю… Изволю, – ответил Титус, опять зевнув в промежутке между двумя словами. Вспомнив пословицу о том, что утро вечера мудренее, он решил не забивать себе голову лишними страхами. По крайней мере, не похоже, что этой ночью кто-то собирается сделать ему «к-х-х».

В руке у Мюллера неизвестно откуда возник прежний семисвечник с уже заметно оплывшими свечами. Верхушки их, оживленные язычками пламени, напоминали цветом мякоть свежего апельсина. От этого почти абажурного света Титус окончательно успокоился. Мюллер торжественно, как будто совершая некий важный обряд, поднял канделябр высоко над головой и зашагал в сторону, противоположную той, куда они до того шли. Оказалось, комната Титуса находилась совсем рядом с библиотекой.

– Как у вас насчет зубных щеток? – сонно спросил Титус, оглядывая мрачную спальню с массивной, закрытой пологом кроватью и многочисленными, трудно различимыми в полутьме гобеленами, покрывавшими голые каменные стены. Взбивавший подушки Мюллер застыл как вкопанный и непонимающе посмотрел на него, высоко задрав брови. За окном заржали лошади. По всей видимости, те самые, на которых они прибыли в герцогство Сан-Маринское. Лошади заржали еще раз, а брови Мюллера все никак не могли прийти в нормальное состояние.

– Понятно, – сказал Титус, которому по большому счету было уже все равно. – Еще не изобрели в отличие от очков. Придется мне этим заняться. Кстати, Мюллер, вы действительно совершенно неподражаемо кричали «хайя!». Только, ради бога, не окликайте меня больше в коридоре таким загробным голосом. Иначе останетесь без работы…

– Такой трудолюбивый человек, как я, сир, без работы не останется, – возразил Мюллер, отчаянно молотя по подушкам большими, как две кувалды, кулаками. Затем, отчего-то протяжно вздыхая, он затянул шторы, грохнул семисвечником об стол и с молчаливым поклоном вышел из комнаты.

Титус подождал, пока стук каблуков Мюллера не затихнет совсем в мертвой тишине коридора, а потом, удивив самого себя, выдохнул из легких остатки городского смога и с разбега, прямо в ботинках, плюхнулся на белоснежную перину, заставив дружно вспорхнуть в воздух десяток почти невесомых перышек. Ощутив себя безмерно счастливым, с невыразимым блаженством вытянул ноги. Тут что-то очень больно кольнуло наследника Сан-Маринского в бок. Титус пошарил под собой и вытащил из кармана перо. Оно распушилось еще больше и довольно сильно помялось. «Надо обращаться с ним поаккуратнее, – промелькнуло в голове. – Похоже, Архивариус очень дорожит этой штукой. Хотя, конечно, никакое ты не волшебное. Но я честно дам тебе шанс показать свои чудесные свойства».

Он послюнявил палец и постарался пригладить перо таким образом, чтобы оно приняло первоначальный пристойный вид. Потом, улыбнувшись своей глупой затее, через силу слез с кровати и добрался до письменного стола. Свечи в семисвечнике вспыхнули ярче – скорее всего, где-то в коридоре открыли дверь, создав тем самым небольшой сквозняк. Прямо посередине стола лежала аккуратная толстая пачка сероватой бумаги непривычного вида. Наследнику показалось, что перо Архивариуса проскользнуло у него между пальцами и само прыгнуло в начищенную медную чернильницу. Никогда прежде не писавший перьями, Титус боялся поставить кляксу. Однако, несмотря на непонятное дрожание рук, вполне пристойно вывел на бумажном листе:

«Рукопись Титуса, наследника Сан-Маринского»

Правда, вслед за тем голова наотрез отказалась придумывать что-то оригинальное. Титус на пару минут задумался о некоем заветном желании, с помощью которого проще всего было бы разоблачить якобы чудесные свойства пера, но, если честно, в данный момент желалось только одного – устроиться поудобней на мягкой перине и погрузиться в продолжительный, здоровый сон. Но это наследник мог бы вполне устроить и без всякого волшебства. В конце концов Титус справедливо пришел к выводу, что шедевр все равно сегодня изготовить не удастся, потому можно ограничиться чем-нибудь скромным, хотя и достойным. В голову пришло воспоминание о том, что в юности, кажется, он вел дневник. Идея показалась подходящей. Так же аккуратно, как и заглавие рукописи, Титус вывел на плотной бумаге дату следующего дня: 25 июля. А потом, для порядка покусав немного перо и почесав им за ухом, просто написал:

Погода в этот день была ясная и теплая. Я, несмотря на нечеловеческую усталость от переезда накануне, проснулся в семь часов утра.

В глубине души Титус был железно уверен, что, по крайней мере, вторая часть написанной пером фразы уж точно не сбудется. Проснуться в семь утра после столь невообразимых приключений представлялось делом невозможным. Пожелав себе спокойной ночи, он задул свечи, избавился от одежды с обувью и, растянувшись в свой немалый рост на бесконечной и бездонной герцогской кровати, тут же крепко уснул.

5. Рукопись начата

Титус проснулся от того, что кто-то изуверски дубасил его по щекам, негромко приговаривая:

– Семь часов утра, сир, пора вставать!

С большим трудом, совсем не понимая, где он находится, Титус разлепил глаза. У кровати он увидел ухмыляющегося лысого старика в огромных очках, одетого в голубой с позолотой пиджак странного пошива. Только секунд через десять, в течение которых Титус ошалело пялился на незнакомца, все встало на свои места.

– Сами, друг мой, написали: «Погода в этот день была ясная и теплая. Я, несмотря на нечеловеческую усталость от переезда накануне, проснулся в семь часов утра». Что же вы теперь отбрыкиваетесь? Перо-то волшебное…

Проклиная себя за то, что не пожелал проснуться в полдень, Титус медленно вылез из-под одеяла, шлепая босыми ногами по холодному камню, подошел к окну и раздвинул шторы. Утро действительно выдалось наивеликолепнейшим. До самых холмов на горизонте, едва различимых в туманной дымке, небосклон на востоке был ровно выкрашен в холодный голубой цвет. Еще не раскалившееся добела солнце походило на заброшенную в небо, да так и оставшуюся там золотую монету. Рядом с ней, как замешкавшееся и не успевшее исчезнуть к наступлению утра привидение, парил выцветший, белесый месяц. Пока Титус исследовал пейзаж, месяц, словно пустынный мираж, окончательно растворился в воздухе. Правда, что-то в этой благостной картине было не так. Та прежняя, давящая на мозги абсолютная тишина. Вчера ночью хоть лошади ржали…

– Да, кстати, – вспомнил Титус. – Спасибо за интересную экскурсию в библиотеку. Только…

Он хотел было искренне сообщить, что так ничего и не понял о цели своего пребывания в замке, но потом в памяти всплыл образ Мюллера, красноречиво произносящего «к-х-х».

– Что только? – ласково, но как-то прохладно переспросил Архивариус.

– Нет-нет, – пробормотал Титус. – Ничего… Зябко тут у вас по ночам.

Архивариус выудил из кармана своего голубого пиджака записную книжку величиной с хорошую кулинарную книгу, подошел к столу и что-то черкнул в ней тем самым пером, которое дал вчера Титусу.

– Попросил подбросить вам еще пару одеял, – пояснил он, закончив писать. – Но, в принципе, погоду вы себе можете заказывать сами. Как говорится, хозяин – барин.

В дверь просунулась лохматая голова Мюллера.

– Завтрак подавать в комнату, сир? – спросил он с глуповатой улыбкой. – А одеяла я ближе к вечеру принесу, ладно?

Сговорились они, что ли? Хотят купить на дешевые чудеса? Впрочем, почему бы и нет? Разве ему не нравится, что все его желания немедленно исполняются? Быть герцогом, кажется, весьма занятно. Любая прихоть по первому требованию. Завтрак вот предлагают в постель… Вдобавок замечательный воздух, прекрасное вино, неотразимые пейзажи. Живности, говорят, в лесах навалом. Рыба, наверное, тоже кишмя кишит в местных водоемах. Интересно, есть ли в замке удочки? Или лучше сразу сеть… Только надо узнать у старика, где тут речка.

– Не пойти ли мне сегодня на рыбалку?.. Его светлость, так сказать, желает немного развлечься. Что думаете? – произнес он из-за полога кровати, где скромно надевал свои помятые штаны.

Сидевший за столом спиной к нему Архивариус в ответ лишь неопределенно хмыкнул. Титуса звук этот отчего-то разозлил. Послышалось скрытое неодобрение – да и вообще отношение свысока к его, наследника, бренным желаниям. Что, интересно, старик имеет в виду? Чем, по его мнению, он тут должен заниматься? Если есть какая-то конкретная работа, пусть так и скажет, а не ходит вокруг да около…

– Дорогой Архивариус, – начал Титус решительно, – во-первых, я свободный человек… По крайней мере, очень на это надеюсь. Во-вторых, э… наследник э… Сан-Маринский. В-третьих, мне не нужно чего-то там особенного… Скажем, приемов, балов, танцев до упаду. Но половить рыбы… В конце концов, в этом же нет ничего страшного. А то я здесь просто умру от скуки!

Последняя фраза, как показалось самому Титусу, была произнесена уже вполне примирительным тоном. Но Архивариуса, похоже, именно она вывела из себя. Правда, пока он молчал и, более того, по-прежнему сидел к нему спиной, однако Титус определенно чувствовал, как атмосфера в комнате становится похожей на душный летний полдень перед самой грозой. Наследник даже поискал глазами, куда бы спрятаться от удара молнии, но не успел.

– Скуки?!

Звук был настолько громким, что Титуса отбросило на кровать. В голове промелькнула мысль: второго удара его барабанные перепонки просто не переживут. Но Архивариус, встав из-за стола и повернувшись к нему, продолжил уже совершенно нормальным голосом.

– Вот перо, – сказал он, осторожно подбрасывая на ладони длинное серое перо, которое отдал вчера вечером наследнику. – Вот бумага, – кивнул он в сторону толстенной пачки на столе. – А вот ты, Титус. Твоя жизнь. Больше нет ничего. Все будет так, как напишешь. Мне… да и тебе тоже нужна книга со счастливым концом. Кстати, если захочешь что-нибудь почитать в библиотеке, заходи в любое время. Там всегда открыто.

Перо, едва заметно подрагивая, торчало из чернильницы совсем как выпущенная из лука и попавшая в цель стрела. Бумага веером разлетелась по столу. «Мне… да и тебе тоже нужна книга со счастливым концом». Что он имел в виду? Тоже считает, что залучил к себе в замок знатного писателя? С кем же они его перепутали?.. Над самым ухом Титуса словно засопело какое-то крупное животное. Наследник вздрогнул всем телом и только потом увидел физиономию Мюллера с его восторженно-безумными глазами навыкате.

– Думаю, сир, вам все-таки стоит поесть. В наше неспокойное время никогда не знаешь, когда придется сесть за обеденный стол в следующий раз. А если и сядешь, никто вам, сир, не даст гарантий, что на столе этом будет что-то стоять… – монотонно бормотал под нос Мюллер, при этом бесцеремонно отгребая в сторону своими лапищами бумаги на Титусовом столе и расчищая место под бронзовый котелок, из которого валил густой кофейный пар. – Задачи-то у вас какие, э… тяжелые… Тут такая силища нужна… Воображение на голодный желудок не разыграется. Ну разве что о еде сможете помечтать…

Титус, на которого бессмысленная болтовня Мюллера действовала как гипноз, в конце концов начал безропотно намазывать на горячие круассаны свежее сливочное масло, повернув ухо к хлопотавшему у кровати слуге. Масло мгновенно таяло, впитываясь в тесто, а речи Мюллера снимали тревожные предчувствия, оставшиеся после разговора с Архивариусом.

– Вы не переживайте по поводу его высококнижства, – приговаривал Мюллер, с убийственной тщательностью застилая кровать. – Он хотя и строгий с виду, подгоняет все время, чего-то непонятного требует, на самом деле вы для него, сир, очень важны…

– Почему? – сам не понимая зачем, спросил Титус, запивая некрепким кофе хрустящий сладкий круассан.

Мюллер загадочно хмыкнул и жестом фокусника в цирке пригладил рукой безукоризненно застеленную кровать.

– Вы с ним, сир… очень похожи, – наконец задумчиво ответил он, уже направляясь к двери. – Ну как близкие родственники.

Титус с сомнением засопел. Похожи? Мюллер тем временем продолжил свой сеанс утешения:

– А поводу книги вашей… Начинать всегда трудно. Потому вы, сир, голову особо не ломайте над красотами там всякими. Начните просто, как любая сказка начинается: в некотором царстве, в некотором государстве жил герцог Сан-Маринский. Так что успехов. Про обед я вас где-то за час предупрежу. Хорошо?

Дверь хлопнула. В некотором царстве, в некотором государстве некий Мюллер закрыл дверь в комнату некоего наследника Сан-Маринского. Н-да, подумал Титус, как ни крути, похоже, придется стать писателем. Хорошо, что не скульптором…

В этот самый момент, когда наследник еще исследовал рассеянным взглядом только-только захлопнувшуюся дверь, случилось что-то непонятное. Титус мог поклясться – перо само прыгнуло ему в руку. От неожиданности он даже уронил недоеденный круассан в кофе. Попробовал разжать пальцы, но ничего не вышло – перо буквально приросло к ним. Тогда он изо всех сил потряс рукой, как будто к ней приклеился комок липкой оконной замазки. Опять никакого результата. Более того, перо, словно став свинцовым, с непостижимой силой потянуло руку Титуса вниз, к бумаге. Его острый конец воткнулся в бумажный лист, и тут наваждение мгновенно прошло. Титус вновь ощутил себя свободным. Хотя, конечно, не совсем. Он понял: перо заставляет его писать.

Когда мысль эта ясно проявилась в его голове – так же ясно и достоверно, как, например, мысль о том, что Земля вращается вокруг Солнца, лоб немедленно стал мокрым. С суеверным ужасом Титус вглядывался в зажатое пальцами перо, такое обычное и заурядное на первый взгляд. Необъяснимые свойства пера поразили его – но вовсе не так, как поражает нас, скажем, индийский йог, глотающий стальные шпаги. Нет, Титуса посетило ощущение гигантской, невообразимой силы, заключенной, по контрасту, в столь легком, почти невесомом предмете, что он держал сейчас в руке. И сила эта была в полном его распоряжении. Даже больше – она хотела, чтобы он ей воспользовался.

Наследник попробовал слегка двинуть пером вдоль по листу. Оно легко подчинилось, и на бумаге осталась крохотная синяя черточка. Титус поймал себя на мысли: так, наверное, чувствуют себя саперы, что ошибаются только один раз. И «к-х-х»… Перо тем временем затаилось и больше никак не демонстрировало своих необычных способностей – возможно, не хотело, чтобы наследник его боялся. И Титус правда осмелел. Навряд ли Архивариус одарил бы его тем, с чем он не способен справиться. Писать так писать. Как там советовал Мюллер? «В некотором царстве, некотором государстве»… Н-да, просто гениально. Хотя… Старик, возможно, в чем-то прав. Если вступить в эту игру и вообразить, что перо и вправду может все, то для начала надо обязательно поставить декорации. Этот безмолвный мир за окном подавляет своей гулкой пустотой. Поражает тишиной и незаселенностью, а значит, бессмысленностью. Не должно быть пустых миров – кажется, поэт однажды так сказал…

Осторожно, словно опасаясь, что перо ударит током, наследник положил его на стол. На что же это могло быть похоже? Он попробовал наскрести в памяти то, что еще оставалось в ней от прошлой жизни. Потом яростно помотал сам себе головой в знак протеста. Шум, суета, грязь, войны и экологические катастрофы. Нет-нет, если у него в самом деле появился бы шанс создать собственный мир, это выглядело бы совсем иначе! Нечто малозаселенное, зеленое, спокойное и особо не обремененное техническими диковинками. Чтобы можно было неторопливо просыпаться по утрам, подходить к окну и рассматривать вот такой же прекрасный, не оскверненный многоэтажной застройкой пейзаж… Титус встал, задумчиво прошелся пару раз туда-обратно по комнате. Идея иного, особого мира захватила его, хотя пока он совершенно не представлял, как именно, в деталях может выглядеть альтернатива прошлой жизни. Тут какое-то воспоминание зашевелилось у него в голове. Погоди-ка… Кажется, он что-то действительно писал, еще в школе. Пытался подражать любимым книгам. А когда подрос, то узнал, что взрослые писатели поступают точно так же и литературные образы веками табором кочуют из одной книги в другую… Да, вот что ему нужно! Конечно же, библиотека! Не зря Архивариус всячески зазывал туда новоиспеченного наследника… Титус хотел было кликнуть Мюллера, чтобы тот проводил его куда надо по запутанному путепроводу замка, но потом вспомнил, что библиотека находится прямо за углом. И действительно, давешнюю деревянную дверь он нашел без особого труда. Она была не заперта.

Дневной свет еле-еле просачивался в помещение через высокие окна, плотно прикрытые тяжелыми черными шторами. Титус решительно дернул одну из штор, и луч света прорубил полусумрак, открыв взгляду миллионы испуганно вспорхнувших в воздух пылинок. Улучшив ситуацию с освещением, наследник задумчиво прошелся вдоль полок с книгами, размышляя, с чего бы начать. Книги, как в самом обычном книжном магазине, были расставлены по жанрам. Только у Архивариуса, по всей видимости, существовало о них собственное представление. Световой луч, запущенный Титусом в комнату, прожектором высветил шкаф с табличкой «Чтение по ночам в туалете», до отказа забитый полуразвалившимися томами разного формата – как раз такими, какие Титус, не в силах оторваться, глотал в восемь-девять лет по ночам, превратив туалет в читальный зал. Шкафов, называвшихся порою крайне странно, здесь оказалось без счета. С чего ему начать? В конце концов он решил довериться случаю – закрыл глаза и осторожно двинулся вперед, ощупывая путь руками и шумно вдыхая носом воздух, пытаясь учуять тот самый сладкий запах книжного декаданса из детских воспоминаний. Вот так, по запаху, добрел до шкафа «Рыцарские истории для неизлечимых романтиков», упершись лбом в выпирающий с полки том. То был «Дон Кихот» какого-то древнего издания, непомерно толстый и невообразимо драный, с обтрепанными, похожими на желтую бахрому краями страниц и надписью неуклюжим детским почерком на одной из них: эта книга очень хорошая. Рядом красовался такой же неумелый рисунок – скачущий на коне рыцарь с копьем наперевес.

Титус мечтательно улыбнулся, припомнив славную компанию фаворитов своего детства. Главным, конечно, был темно-лиловый увесистый кирпич «Трех мушкетеров» с почти неразличимым от времени тиснением на обложке и сшитым нитками корешком. Интересно, живы ли еще эти тома? Или хорошие книги в самом деле не умирают, а попадают в свой «книжный рай» – вот такие библиотеки в неведомых никому мирах? Наследник осторожно закрыл видавшего виды «Дон Кихота» и торжественно отнес на огромный стол, из которого вчера Архивариусом было извлечено волшебное перо. Потом снова отправился на охоту. Пальцы, как у пианиста, бегали по рваным выцветшим корешкам. Есть, еще одна… Кажется, очень впечатлила его лет в десять. И вот эта… тоже как следует взбудоражила детское воображение… Перемещаясь от одной полки к другой, Титус ощущал себя грабителем, забравшимся в пыльную, забытую даже временем гробницу египетского фараона, где под тысячелетним слоем пыли можно раскопать невероятные сокровища. Стопки книг на столе множились и подрастали, и только когда наследник внезапно осознал, что не унесет отобранное и за пару раз, он наконец остановился и с наслаждением разогнул спину. Солнце за окном успело здорово переместиться по небу, было уже далеко за полдень. В этот момент дверь тихонько скрипнула и в образовавшуюся щель заглянула физиономия Мюллера.

– Вам помочь, сир? – сладко пропел он, оценивая на глаз, сколько могут весить отобранные Титусом книги.

«Мистификаторы, – беззлобно подумал Титус, снова оглядывая бесконечные книжные полки. – В глазок, что ли, за мной подсматривали?»

– Ну помоги, если по дороге, – сказал он, медленно приподняв со стола обеими руками стопку книг и прижимая ее для верности подбородком. Титус хотел было спросить у Мюллера, когда здесь обедают, но потом решил, что это, пожалуй, будет недостойно наследника Сан-Маринского. В конце концов, он герцог, а не турист в отеле. С голода вряд ли дадут умереть.

Принесенные из библиотеки и сваленные в кучу книги заняли почти весь угол комнаты. Но с ними Титус сразу почувствовал себя уютней – в жизни появлялся какой-то смысл. Следующие пару часов, забыв про обед, да и вообще про все на свете, наследник провел, лежа на кровати в ботинках, перелистывая ломкие страницы и глотая кусками один роман за другим. Конечно, многое казалось сейчас наивным. О сюжетах он сказал бы сегодня, что они слишком прямолинейны, а о большинстве персонажей – что их коряво вырезали из картона маникюрными ножницами и раскрасили цветными карандашами. И все равно это было жутко увлекательно. Настолько, что Титусу в самом деле немедленно захотелось сотворить нечто похожее. Чтобы, возможно, спустя годы его собственная книга, затрепанная до последней степени, заняла свое почетное место на полке в библиотеке Архивариуса.

Перо легло в руку так, словно и у руки, и у пера была одна и та же резьба. Теперь начать рукопись казалось примерно тем же, что выстрелить в мишень, – надо только тщательнее прицелиться. Герои из только что перечитанных по диагонали романов, толкаясь и переругиваясь друг с другом, толпой вливались в голову через узкую дверь где-то в районе затылка, словно в перекрытый плотиной затон все прибывала вода и вот-вот она должна была перехлестнуть через край. Титус, чувствуя ни с чем не сравнимое удовольствие, медленно наливался желанием, даже вожделением, и вот плотину прорвало! Поток подхватил и увлек за собой руку, державшую перо. Оно начало не писать – нет, рисовать карту. Художник Титус был не ахти какой, но тут старался вовсю. Пыхтел от напряжения, вычерчивая тщательно изгибы береговой линии материка, прорисовывая горы и русла рек. Мир получался не очень большой и сильно смахивал на Европу, половину Азии и Северную Африку, слепленных вместе и слегка закругленных, дабы вписаться в глобус. Да-да, здесь не будет ни самолетов, ни автомобилей, ни прочей шумной и грязной дребедени, поэтому важно, чтобы до всего было рукой подать. Чтобы он, наследник Сан-Маринский, мог сесть в карету или, ммм… на корабль и в разумные сроки достичь самого края своих владений. Может быть, он вообще отправится путешествовать? Не век же ему вековать в этих стенах. А писать, кстати, можно и по дороге. Путевые заметки, например. Так хоть не придется высасывать сюжет из пальца…

Моря, горы и реки были готовы. Но пойти еще дальше, оживить ландшафт городами оказалось сложнее. Города – значит люди. Титус опять надолго погрузился в раздумья. Что это будет за мир? Кто и как в нем будет жить? И зачем? Взгляд упал на раскрытую, брошенную на полу рядом со столом книгу, листки которой время от времени вздрагивали под напором залетавшего в окно ветра. Тут более сильный порыв перевернул резко страницу, и наследник Сан-Маринский узрел ту самую надпись, что с улыбкой разглядывал в библиотеке, и рядом неуклюжий рисунок рыцаря на коне. Действительно, хорошая книга, не поспоришь. Идея в ней – на все времена. Кто-то верит в то, что способен своими силами, в одиночку, преобразить пошлый, скучный мир вокруг. Для того нужно надеть на себя ржавые железки, взгромоздиться на старую клячу и отправиться в путь. Ну и еще включить на максимум воображение… И тут Титуса осенило. До непонятной, сладкой такой дрожи внутри осенило. Он сделает в своей книжке так, чтобы Дон Кихот победил! Вернет человечество в его исконное, наивное и доброе состояние. Все будет ярким, героическим, настоящим… Так, значит, решено: рыцари, турниры, замки и прекрасные дамы?

Рыцарские романы были немедленно водружены на почетное место в середине стола, а все остальное полетело на пол. Вслед за тем наследник с веселым остервенением принялся перелистывать книги одну за другой, делая пометки Волшебным пером, выписывая на листок нужные детали. Затем опять вернулся к карте. Обустройство мира началось собственно с герцогства Сан-Маринского. Гору Титано и стоявший на ней замок Титус определил недалеко от морского берега. А на берегу вырос город Сан-Марино на десять тысяч жителей – богатый торговый порт, куда раз в неделю съезжаются на ярмарку купцы из всех крупных городов побережья… Шести… Нет, лучше пяти… Каждый управляется собственным сеньором – но подчиняется тот, конечно же, наследнику Сан-Маринскому. Все вместе называется это… Союз… Союз прибрежных городов! А что, кажется, неплохо. Хотя… Может, все переписать заново? Сделать этот мир совсем не похожим на земной? А то с первого захода как-то скучновато выходит… Наследник схватил лист бумаги и попробовал его разорвать. Тот загремел, словно жестяной, и даже не согнулся.

«Во дела! – с содроганием подумал Титус. – Действительно, топором не вырубишь».

Пролетела еще пара часов, может, больше. Он корпел над бумагой, лишь изредка отрывая глаза от строчек и рисунков. В один из таких моментов Титус внезапно осознал, что вот-вот наступят сумерки. Мысль эта поразила его. Натянув по-быстрому ботинки и даже не завязав шнурки, он стремглав выскочил из комнаты и со всех ног побежал на смотровую площадку, пытаясь опередить заходящее солнце. Где-то на полпути, в одном из полутемных переходов, остановился как вкопанный, а потом закричал дурным голосом:

– Мюллер! Мюллер! Монету! Быстрее!

Титус не сомневался, что будет услышан. И действительно, вскоре за спиной послышалось тяжелое дыхание слуги.

– Вот, сир, – сказал он, с усмешкой отсчитывая Титусу три золотые монеты с профилем наследника. – Даю сразу про запас. Вы ведь теперь часто бегать туда будете? Я же говорил – начинать трудно, а потом как по маслу пойдет… Только осторожней, не поскользнитесь на лестнице, ради всего святого….

Но Титус был уже далеко и не слышал старика. Через минуту, распутав хитрые сплетения коридоров замка, он выскочил на улицу и начал карабкаться в гору с такой быстротой, словно за ним гналась свора собак. Рука крепко сжимала ребристые монеты, а в голове стучала одна-единственная мысль: а вдруг и вправду сбылось все, о чем написал?

«Двести семьдесят пять, двести семьдесят шесть, двести семьдесят…» – считал про себя Титус ступеньки башни, хотя на этот раз бесконечная лестница давалась ему несравнимо легче. Вот он уже стоит в одной рубашке на пронизывающем ветру в самой высокой точке герцогства Сан-Маринского и дрожащей рукой пытается засунуть монету в подзорную трубу… Вот раздался легкий щелчок, и его глаз, широко раскрытый от нетерпения и волнения, прильнул к окуляру…

Хотя Титус уже не сомневался в том, что перо действительно необычное, с какими-то загадочными, необъяснимыми наукой свойствами, увиденное сразило его наповал. «Все, все совпадает! Море, башни города, даже, кажется, крохотный корабль в гавани…» – как в горячке шептал он, лихорадочно обводя подзорной трубой горизонт и обнаруживая там и здесь, что мир заметно преобразился. Оторвавшись наконец от окуляра, почувствовал себя так, словно, жестоко мучимый жарой и жаждой, залез в холодный, чистый источник и пил, пил, чувствуя, что ни в чем другом, а только в этой безумно вкусной воде и есть настоящая истина жизни… Его начала бить мелкая дрожь, лоб стал горячим, во рту, несмотря на мысли о воде, пересохло так, что небо давило на язык. Не головой, а чем-то еще наследник наконец осознал, чем именно одарил его Архивариус.

ТЕПЕРЬ ОН МОЖЕТ ВСЁ.

Обессиленный попыткой осмыслить это открытие, вместить его в себя, Титус сполз по холодной металлической треноге и уткнулся носом в шершавую плиту. Так он пролежал, наверное, с полчаса. Сверху начал накрапывать легкий дождик, но наследник даже не шелохнулся. Боялся опять посмотреть вокруг и еще раз убедиться в могуществе пера. Его пера. Потом откуда-то сверху, словно через туман, к нему прорвался голос Мюллера:

– Вы бы встали, сударь. Хоть вы теперь и того… но заболеть все равно можете.

Что-то теплое и большое накрыло Титуса со спины. Одеяло. Сразу стало легче. Но не от одеяла, а от того, что рядом был еще кто-то, с кем можно обсудить последние события в своей жизни.

– Спасибо, Мюллер, – слабо простонал Титус, медленно, как после тяжелого удара по голове, поднимаясь на ноги. – Я… я не могу понять… Я никто, Мюллер. Я просто человек! Обыкновенный человек из мяса и костей, которых через полсотни лет не будет и в помине… Почему меня привезли сюда? Дали… эту штуку? С ней же можно весь мир перевернуть, Мюллер… Что мне с этим надо делать? Я ничего не понимаю, Мюллер, ничего не понимаю…

Титус жаловался и стенал всю обратную дорогу, пока старый слуга, бережно обняв наследника Сан-Маринского за плечи, вел его по скользкой каменной лестнице вниз.

– Ладно, ладно вам, сударь, – хрипло дышал Титусу в ухо Мюллер вместо ответа. – Вы скоро привыкните. К этому быстро привыкают.

Мюллер оказался прав. После то ли обеда, то ли ужина, который Титус провел в полном одиночестве в огромной зале, его опять как магнитом потянуло к столу, где он бросил, оборвав рукопись на полуслове диковинной закорючкой, свое драгоценное перо. Наследник писал до самой ночи, торопясь закончить первую, вступительную главу рукописи именно сегодня. Слова стремительно вылетали из-под пера и разбегались по белой странице. Дрожь в коленях и головокружение уже не беспокоили его. Титус знал наверняка – как он напишет, так оно и случится.

6. Брат его высочества

Прошло всего несколько дней, и жизнь в герцогстве Сан-Маринском полностью преобразилась. Перо писало, чернила ложились на бумагу, высыхали и неизменно превращались в людей, предметы или фантастические, один невообразимее другого закаты: череда голубого, алого и золотого, растворенная в фигурных, причудливых облаках.

– Да вы, сир, просто художник, а не писатель! – без тени лести сказал как-то вечером Мюллер, собирая с рабочего стола наследника многочисленные грязные чашки из-под чая и случайно заглядевшись в окно.

На западе, где остывшее до сочного багрового оттенка солнце уже почти скатилось за горизонт, красовался уходящий в бесконечность ряд венчающих одна другую воздушных арок, собранных из легких перистых облаков и подкрашенных закатом в темно-лиловый цвет. В самом конце этой небесной аллеи сиял серебристый, необыкновенно тонкий месяц. А вокруг, на синеватом еще небе, загорались редкой россыпью первые звезды.

– Спасибо, старина, – так же искренне ответил Титус, с удовольствием рассматривая из-за спины слуги очередное, придуманное час назад творение. – Будь так добр, отнеси вот эти книги в библиотеку. Я их уже, э-э-э… прочитал.

Последнее наследник произнес, широко зевнув и рассеянно кивая при том на стопку приключенческих романов и старых летописей, изученных им за последние дни. Титус часами штудировал манускрипты, с упорством ботаника-студента выуживая из них все новые детали, что с зеркальной точностью должны были воссоздать в рукописи прекрасную рыцарскую эпоху. Нет нужды говорить о том, что и сам он внешне сильно преобразился. Засунув с тяжелым вздохом в какой-то ларь джинсы, переоделся вместо того в облегающие шерстяные штаны, тонкую льняную рубашку и короткую стеганую куртку – ярко-голубую, под цвет глаз. Мюллер, помогая справиться с непривычной коже и телу одеждой, как китайский болванчик, все время одобрительно кивал и заодно приговаривал:

– Главное в вашем деле, сир, – это вжиться в образ. Нельзя писать о чем-то понаслышке или вообще из собственных фантазий. Конечно, сейчас поразвелось много таких писак, но это точно не искусство… Так что вам, сир, одна дорога – стать настоящим сеньором…

Придворные, коих развелось под сотню, обращались к Титусу не иначе как «светлость» и «высочество». Наследник, странное дело, уже не замечал этого, равно как и не вспоминал об обещанных «демократических реформах». Светлость и светлость. Значит, так и надо. Утро теперь начиналось с бестолковых криков петухов и зычных голосов крестьян, чуть свет привозивших в замок зелень, мясо, молоко и рыбу на телегах, безбожно громыхавших деревянными колесами по вымощенной камнем дороге. В семь часов стражники с алебардами открывали ворота, и толпа фермеров, нараспев расхваливая свой товар, заполняла замковый дворик, где поджидавший крестьян Мюллер затевал беспощадную торговлю за каждый медный пятак.

– Жадные, ой жадные нынче пошли крестьяне. Весь голос на них сорвал. Вы бы, сударь, их того… пощедрее сделали, что ли, – сокрушался Мюллер, отчитываясь перед Титусом о растраченных деньгах. – Или вообще пусть даром привозят, в качестве подати. Вы же как-никак знатный, всеми уважаемый сеньор. Да еще по совместительству их создатель…

В общем, все на первый взгляд шло своим чередом и куда-то направлялось. Тем не менее Титус, уже переживший первый шок от обладания пером, не строил иллюзий и трезво понимал: все это по большому счету лишь прелюдия той книги, которую предстоит написать. Самая легкая, начальная часть работы. Собственно сам сюжет продвигался через пень-колоду. А если говорить откровенно, то вообще никак не продвигался. От деталей быта пора уже было переходить к героям, которые станут олицетворением этого сурового, но справедливого мира. Однако чтение бесчисленных рыцарских романов никак не вдохновляло наследника на то, чтобы измыслить оригинальные характеры. А без героев не клеился и сюжет. «В нормальной жизни все наоборот, – тоскливо размышлял Титус, сидя за письменным столом и задумчиво подкидывая, как это делал прежде Архивариус, Волшебное перо на ладони. – Персонажей списывают с живых людей. Здесь же сначала должны явиться в мир персонажи, а только вслед за ними последовать живые люди». Сам он, к своему стыду, никак не мог заставить себя поверить в то, что вышедшие из-под Волшебного пера эпизодические фигуры слуг, крестьян и стражников такие же настоящие, полноценные создания, как и он сам. С одной стороны, конечно, вели они себя совершенно по-человечески: ели, спали, создавали союзы, плели интриги, славили наследника. Но Титуса не оставляло полубрезгливое ощущение, что придворные на самом деле вылеплены из некоего волшебного телесного цвета пластилина, а потом ночью тайком привезены в замок. Он даже почти не помнил их вычурных имен вроде Базилио или Лопес, которые сам же и придумывал в рукописи.

Притом ждать помощи с книгой, похоже, было неоткуда. Поделиться своей головной болью не удавалось даже с Мюллером. Слуга при первом же упоминании об охватившем наследника творческом кризисе выкатывал безумно глаза, прижимал указательный палец к губам и начинал нести какую-то ахинею про тридцать три способа поиска вдохновения, которые знал в юности, но сейчас, к сожалению, подзабыл. Архивариус же почти растворился в пестрой толпе придворных, Титус лишь иногда выхватывал взглядом его торжественную фигуру. Величаво, как заполненный золотыми монетами испанский галеон, Архивариус проплывал мимо, рассеянно оглядывая наследника Сан-Маринского сквозь толстые стекла очков и бормоча что-то под нос. Однажды Титус не выдержал, ухватил старика за руку и откровенно, как ребенок, поведал обо всем, что накипело на душе.

– Герои? Не выходят? – опять же величественно хмыкнул в ответ Архивариус. – Хороший автор всегда любит своих персонажей. Попробуй кого-нибудь полюбить, дорогой Титус, и, может быть, тебе откроются новые горизонты, н-да…

В общем, разговор, на который наследник, надо сказать, сильно рассчитывал, так ничего и не прояснил. Точнее, даже наоборот.

Творческий тупик и, как следствие, масса свободного времени мало-помалу оборачивались раздражительностью и тревожностью. Очень скоро мысли Титуса затянуло в беспокойный водоворот вопросов, что еще более усложнило работу над книгой. Кто все-таки эти люди, что выходят из-под Волшебного пера? Откуда они появляются? Кто на самом деле дает им жизнь, да еще вот так – не через рождение, а сразу с историей, прошлым, воспоминаниями? Чего они на самом деле хотят? К чему стремятся? Конечно же, никаких ответов не находилось, потому присутствие явившихся неизвестно откуда разумных живых существ начинало подспудно ощущаться Титусом в виде смутной угрозы, даже тяжелого предчувствия – в какой-то момент придуманный им мир, словно обезумевшая лошадь, понесется галопом и сбросит с себя творца, сломав ему притом шею. Правда, на самом деле предчувствие это скорее происходило от верного понимания, что время уходит, а он никак не может начать делать то, чего от него ждут. Нельзя же вот так, до бесконечности, расхаживать, обрядившись в средневековые одежды и притворяться «вашей светлостью»…

«Что за поток меня несет? Куда? Откуда? И, самое главное, зачем?» – мрачно размышлял Титус ранним утром, без всякого удовольствия наблюдая прекрасный, словно картина, вид из окна. Высоко-высоко какие-то птицы резали на части голубую гладь неба, покрывая ее сложными, запутанными узорами. Титус, вспомнив, что в древности по таким вот полетам птиц пытались предсказывать судьбу, мрачно подумал: «Да, непростая, видно, у меня судьба». От напряженного вглядывания в небо заломило глаза. Наследник тяжело вздохнул, захлопнул окно и неуверенно присел за стол. За пару дней, что он не брал в руки перо, бумагу покрыл едва заметный слой серой пушистой пыли, а в высохшей наполовину чернильнице утонул комар. Чертыхаясь, Титус достал комара, стер ладонью пыль с бумаги, но на том его воодушевление иссякло. Как раз в этот момент за дверью послышалась возня, затем раздался дружный взрывной хохот. Искренний и молодой, полный любви к жизни и душевного здоровья. Титус, которому в голову лезли со всех сторон исключительно мрачные мысли, скрипнул зубами от зависти. «Им весело! – раздраженно размышлял он, завалившись на кровать, которая в целях отпугивания моли благоухала лавандой, как целое лавандовое поле. – Чертовски весело! И понятно почему… Они могут жить, ни о чем не думая. Потому что обо всем думать и все за всех делать должен я, всемогущий, великий и ни на что не способный наследник Сан-Маринский…»

Чихнув два раза подряд от лаванды, Титус нервно выскочил за дверь и ледоколом пронесся через толпу слуг, что разом, как по команде, учтиво склонились в поклоне почти до задранных носов своих башмаков. Наследник гаркнул им: «Вольно!» и нырнул в боковую галерею. Там, убавив прыть, отправился бродить по замку, прислушиваясь ко всем звукам и пристально наблюдая за челядью. Не исключено, то была отчаянная попытка развеять мучающее его наваждение. Нет никакого замка, нет этих людей вокруг, ему просто колют в психбольнице новые уколы, от которых начались галлюцинации… А-а-а! Кто-то, столкнувшись случайно с наследником в темном переходе, со всей силы заехал ему под ребра. Очень даже по-настоящему. С кухни доносился звон посуды, стук колотушек, крики повара. Пахло пряностями, сеном и конским навозом. Все, все без обмана… Наваждение не развеялось даже после того, как Титус вышел во двор и окунулся головой в бочку с водой, стоявшую под темной от ягод вишней. Он собрал горсть ягод и отправил ее целиком в рот. Зрелые ягоды лопались от малейшего прикосновения, и теплый, нагретый солнцем вишневый сок сводил скулы. Поблуждав с час по замку и выпустив немного пар в каменных коридорах, наследник Сан-Маринский снова сел за покрытый пылью стол. Но волшебной перемены не произошло. Продолжительное созерцание листка бумаги с многократно обведенной чернилами фразой «Вторая глава» снова усилило сверлящую сердце тоску. Кто будет главным героем? Откуда он извлечет персонаж, способный дать уснувшей музе мощного пинка и вдохновить его на сотворение романа? Ответ не находился.

«Нет, не писатель я, – подумал Титус тоскливо. – Ошибся Архивариус, мелок я для такой роли. Горы мне не свернуть, скорее я себе шею сверну. Хотя… Может, это и есть аварийный выход?»

– Мюллер! – заорал Титус, сложив руки рупором. Вот кто ему поможет! Старый ведь, опытный. Наверное, не одного господина на тот свет проводил. «К-кх-х…» Как только он это умудрялся произносить?

– Чего изволите, сир? – слуга возник сразу же, словно стоял за дверью.

– Старина, – вкрадчиво спросил наследник, когда Мюллер притворил дверь. – Не скажешь, куда я попаду, если здесь со мной… что-то нехорошее случится? Ну понимаешь, да? Очнусь наверняка там, откуда меня увезли? Так?

Мюллер прищурился – возможно, даже как-то презрительно – и торжественно сообщил:

– Неисповедимы пути Господни, сир. Может, и туда попадете. А может, и нет. Кто же такое ведает!

Титуса ответ этот совсем не устроил – он почему-то был уверен, что Мюллер наверняка в курсе, куда попадают наследники-неудачники. Может, не комильфо спрашивать о таких материях в лоб и серьезно? Что ж, попробуем иначе… Соорудив на лице бездну страдания, Титус произнес голосом умирающего:

– Хорошо, давай напрямую. Где у нас в окрестностях лучше утопиться? Чтобы не особо далеко ехать… Кажется, есть какое-то озеро, откуда крестьяне привозят в замок рыбу. Глубокое оно, не знаешь ли, случаем? Впрочем, глубокое и не нужно, так как плаваю я неважно.

Слуга даже не улыбнулся.

– Меня уже предупредили о том, чтобы я сопровождал вас к озеру, – сообщил Мюллер в ответ. – А также следил за тем, чтобы к вам в руки не попадали веревки или яды.

– Яды? А вдруг у меня в комнате заведутся крысы? – попытался сыграть истерику Титус. – Мне просто необходим мышьяк! Чем я хуже Наполеона?!

– В герцогстве Сан-Маринском не водится крыс! – гордо ответил Мюллер и удалился с торжественным поклоном.

Наследнику, затеявшему весь этот балаган, в остатке было совсем не до смеха. Собственный слуга что-то от него скрывает и ставит его на место! Какой он, к черту, герцог Сан-Маринский, творец и повелитель всего сущего! Туда нельзя, сюда нельзя… Всего-навсего наемный работник, подрядившийся на непонятных условиях делать непонятно что… Хотя нет, постойте, на кое-что он все же способен!

«Значит, у вас тут нет крыс? – со злорадством подумал Титус, сжимая кулаки. – Ну тогда сейчас будут. Много-много крыс. Чтобы ты их увидел, Мюллер!» Вскочив на ноги, наследник ринулся к столу и Волшебному перу с твердым намерением устроить в Сан-Марино небывалое крысиное нашествие. До стола, однако, он так и не добрался – кто-то поставил ему подножку. Красиво раскинув руки в стороны, Титус зарылся носом в ковер.

– Ай-яй-яй, – раздался голос Архивариуса. – Надо быть осторожнее!

– Откуда вы взялись? – спросил Титус, выворачивая голову и пытаясь посмотреть наверх.

– Да так, проходил мимо, – доверительно ответил Архивариус. – Не люблю, знаешь ли, крыс.

Когда Титус встал, отряхиваясь и отплевываясь от противной на вкус пыли, Архивариуса и след простыл. Но наследнику было уже не до обид и задетого самолюбия. Боль от падения словно высекла искру и зажгла наконец что-то у него в воображении. Какой же он идиот! Главным героем книги должен, конечно же, стать ты сам! Человек, который прекрасно, в мелких деталях, знаком тебе вот уже тридцать лет (за исключением только досадных провалов в памяти). Надо всего-навсего списать главный характер романа с себя самого и отправить его путешествовать по придуманному тобой миру! Идея, вокруг которой он столько дней ходил кругами, была настолько проста, что Титус расхохотался, причем так, что сердобольный Мюллер пришел осведомиться, не изволили ли его сиятельство сойти с ума. Титус, не прекращая смеяться, показал знаками, что нет, все в порядке, и слуга удалился с чувством явного облегчения на лице. Титус же, охваченный желанием что-то немедленно сделать, плюхнулся за стол, схватил горстью Волшебное перо и принялся его жадно грызть. Вслед за тем утопил кончик пера в чернилах, закрутил в чернильнице небольшой водоворот и размашисто написал на белой бумаге:

«Спокойная и нерасторопная жизнь замка герцога Сан-Маринского была взбудоражена в этот вечер радостным известием. Из далекого похода на Святую землю нежданно-негаданно вернулся брат-близнец его высочества, прославленный воин и странствующий рыцарь, совершивший немало великих подвигов. Наследник Сан-Маринский, спустившись по лестнице вниз, сердечно обнял брата, встретив его прямо у ворот замка».

Так была начата вторая глава.

Перо противно скрипнуло и поцарапало бумагу. Плохая примета, помимо воли суеверно подумал Титус. Но, увлеченный новой идеей, тут же позабыл об этом. Вернувшись к рукописи, нашел в воздухе невидимую точку и попытался представить там собственное лицо. Воздух задрожал, затем будто раздвинулся в стороны, и Титус увидел своего двойника. Это был он сам – но жестче, решительнее и опытнее, с железными, задеревеневшими в многочисленных схватках мускулами и точно такой же волей к победе. Он умел искусно обращаться с мечом и луком, отлично держался на лошади, выпивал без всяких последствий бочонок пива. Возможно, именно таким подспудно мечтал быть и сам Титус в прошлой жизни, глядя на неотразимых мачо в рекламных роликах.

«Братья не виделись почти с самого дня рождения, так как родителям пришлось спрятать близнецов в разных городах, спасая их от преследования врагов семьи. Неудивительно, что гость с большим интересом разглядывал наследника Сан-Маринского, его замок и придворных. А за ужином рыцарь спокойным, даже безразличным голосом долго рассказывал брату о своей жизни, бесчисленных приключениях и великих подвигах…»

Титус принялся торопливо заполнять казавшееся бескрайним белое поле строчками воспоминаний – смутных или более четких, иногда настоящих, иногда наполовину придуманных… Он писал о себе так, каким был на самом деле. С самого раннего детства. Одни образы из прошлого вызывали к жизни другие, восстанавливая полузабытую цепочку лиц и событий, разорванную черной дырой затмения. Первая прочитанная книга, девочка, с которой он поцеловался в шесть лет; ожог тонкой кочергой, которую он зачем-то ухватил рукой; трещинки на белом потолке, что он складывал в рисунки, лежа с высокой температурой в самый разгар лета. А потом школа… Нет, здесь, конечно, будет другая школа. Университет… Такого тут просто нет. Работа в офисе… Такого, к счастью, тоже. Бодрой рысью Титус перешел к тому, чего с ним уже не случалось. Жизнь странствующего рыцаря – смелого, физически сильного, никому не уступающего… Прошло двадцать минут, сорок, час. Титус писал так, словно делал это последний раз в жизни и хотел очень многое оставить после себя на бумаге. Но часа через два Волшебное перо споткнулось, выпало из его руки, и Титус, полностью обессиленный и опустошенный, мгновенно заснул, уткнувшись головой в еще не просохшие чернила. Очнулся он, когда начало смеркаться, – от того, что Мюллер стоял рядом и бесцеремонно тряс наследника Сан-Маринского за плечо.

– Что? – встрепенулся заспанный Титус. – Обед?

– Обед был, когда вы, сир, изволили работать, – ответил Мюллер с достоинством. – Я решил вас не отвлекать, уж простите. Скоро ужин. Но дело не в этом.

– Тогда в чем же? – тупо поинтересовался Титус, опять закрыв глаза и уткнувшись головой в стол.

– К вашим владениям кто-то приближается, сир, – безразличным голосом доложил слуга, слегка позевывая в рукав.

– Что? – не понял со сна Титус. – Враги? Я же ничего такого не писал! Все на крепостные стены! Где мой меч, Мюллер? Почему же ты стоишь как столб?!

Мюллер посмотрел на наследника Сан-Маринского с явным сочувствием.

– Не знаю, друг это или враг, сир. Всего лишь один всадник. В любом случае стражники по причине позднего часа уже закрыли ворота, и вряд ли незнакомец рискнет в одиночку штурмовать замок. Что касается меча, то у вас его просто нет. Не изволили пока дать мне о том указание. Если меч нужен, закажу у кузнеца в городе. Обойдется он, правда, недешево. Никак не меньше двух золотых санмаринов.

Рассудительные речи Мюллера, напоминающие логичные рассуждения шизофреника, согнали с Титуса остатки сна. Один взгляд на лежавшую перед ним рукопись – и он все понял. Внутри что-то задрожало. Едет! Его двойник! Подъезжает сейчас к замку!

– Быстро! – заорал Титус в лицо отшатнувшемуся от него Мюллеру и вскочил на ноги. – Бежим на смотровую площадку!

Дежурившие на башне солдаты молча отдали наследнику честь. Истекая потом от стремительного восхождения, Титус облокотился на каменный зубец и высунул голову наружу. Солнце уже почти зашло, но было еще довольно светло. Далеко внизу по дороге медленно плелась крохотная черная точка. Когда он лихорадочно зашарил по карманам в поисках монеты, Мюллер усмехнулся и с размаху стукнул ребром ладони по подзорной трубе:

– Пожалуйста, сир!

Титус прильнул к окуляру – и чуть не упал от неожиданности. С другого конца трубы он словно увидел зеркало. На него смотрел Титус – почти такой же, как и он сам.

– Брат… – с трудом выдохнул Титус. – Он приехал…

– Н-да, очень, очень похож на вашу светлость. Прямо как две капли воды, – почему-то с сомнением промямлил Мюллер, которому пришлось сильно согнуть длинные ноги, чтобы заглянуть в трубу. – Что же, прикажете открыть ворота? Или будем все-таки трубить военную тревогу?

Титус пропустил шутку мимо ушей. Было, если честно, не до шуток. Сердце отчаянно колотилось в груди – так, словно старалось сбежать от него. Сейчас он встретится сам с собой. Бред какой-то…

– Я… я сам открою, – устало ответил Титус Мюллеру.

Они медленно спустились вниз по лестнице, пересекли внутренний двор и зашли под темный, невысокий свод крепостных ворот. Титус, хотя он никогда прежде этого не делал, взялся обеими руками за ручки колеса, на которое была намотана поднимавшая и опускавшая решетку ворот веревка. Мюллер и пара солдат бросились ему на подмогу. Колесо поддавалось легко и без скрипа. Убрав решетку, налегли все вместе на тяжелый тронутый ржавчиной засов. Ворота распахнулись. В очерченном каменной аркой проеме, на фоне темно-синего предзакатного неба Титус увидел прямо перед собой неестественно огромный черный силуэт лошади и всадника. Когда, освоившись с полумраком, он всмотрелся в лицо гостя, легкий озноб снова прошелся от затылка до пяток. Перед ним стоял второй Титус, наследник Сан-Маринский. Может, только более широкий в плечах и закопченный солнцем. Просто волшебство какое-то! До сих пор никак не привыкнет к этой штуке…

– Ну здравствуй, брат, – сказал всадник хрипло, и голос этот был голосом человека, многое повидавшего и вынесшего. – Наконец-то мы сошлись на этой земле. Во время осады Антиохии меня настигла радостная весть, что ты не только жив, но и владеешь, оказывается, титулом наследника Сан-Маринского. Как только город пал, я сразу же сел на корабль и отплыл в Сан-Марино… А ты и вправду точно мое отражение!

Титус не знал, что ответить. За спиной послышались голоса – придворные сбежались поглазеть на незнакомца.

– И когда же ты отплыл? – в конце концов задал вопрос наследник.

– Месяц назад, – ответил всадник, медленно трогая лошадь и въезжая в ворота. – Путь из Святой земли неблизок.

«Месяц назад я вообще не знал о герцогстве Сан-Маринском. Не мог такое представить даже в сумасшедшем доме», – подумал про себя Титус, но вслух ничего не сказал. Лошадь, тихонько цокая копытами, пересекла линию ворот. Всадник, завернутый в длинный выцветший плащ, покачивался в седле, будто на рессорах. Загоревшее лицо сливалось с быстро сгущавшимися сумерками – казалось, что вместо головы у него темное пятно. Толпа челяди настороженно замолкла, раздавалось лишь легкое цоканье копыт. Еще пара шагов, и лошадь встала. Незнакомец обвел глазами толпу, молча поднял в знак приветствия ладонь. Из-под лошадиной морды высунулась, как всегда лохматая, голова Мюллера.

– Я позабочусь о лошади, досточестивый рыцарь, – сказал он торжественно, раскачиваясь на своих длинных худых ногах. – Позвольте только узнать ваше имя.

– Не знаю… не помню, – странно ответил всадник, наморщив лоб. – Под Антиохией мне здорово засадили топором по голове. Половину памяти отшибло. Смешно, да? Брат, ты же должен знать, как меня зовут. Родители наверняка говорили тебе о том…

Титус словно рыбной костью поперхнулся. Как он мог забыть?

Но двойник, к счастью, не настаивал. Изящно, как цирковой акробат, он соскочил на землю. Плащ распахнулся, открыв короткую блестящую кольчугу и меч на кожаной перевязи. Встав на ноги, гость с хрустом расправил затекшие плечи. Покосившись на пестрый наряд Титуса, облаченного в подбитую мехом короткую тунику и смешные туфли с подвязанными носами, с деланым сожалением обронил:

– Да, кажется, на Святой земле я безнадежно отстал от моды!

Титусу шутка понравилась. Не исключено, что при случае он пошутил бы точно так же… Внутри потеплело.

– Отстал от моды? – переспросил он, улыбаясь. – Ничего, мы ее здесь быстро догоним. Тебе даже твоя лошадь не понадобится.

Не сговариваясь, они шумно расхохотались и обнялись. Титус, едва не свернув нос, ткнулся в плечо своего двойника. Выцветший зеленый плащ насквозь пропах степными травами, солнцем, по́том, ветром и дальними путешествиями. В волосах запутались семена каких-то растений. Светлая щетина больно царапнула щеку Титуса.

«Все, все самое настоящее», – содрогнулся наследник, вновь подумав мельком о чудовищной, невероятной силе, что волею случая оказалась в его распоряжении. Расспрашивая – весьма рассеянно – об осаде Антиохии, морском путешествии и пытаясь заодно выцепить из головы какую-то навязчивую, но пока недоступную мысль, Титус повел двойника в главный зал. Они уселись друг против друга за длинный дубовый стол, накрытый по торжественному случаю белоснежной, спускающейся до земли скатертью, помолчали, пока на круглых оловянных тарелках им не принесли незамысловатые, но отлично приготовленные и потому безумно вкусные яства: жареную дикую утку огромных размеров, только что испеченный хлеб – с огненной, обжигающей руки мякотью, фрукты и ягоды, которые еще двадцать минут назад висели на дереве, а еще несколько прохладных винных бутылок самых разнообразных форм. Судя по тому, с какой скоростью ел гость, рыцари в осадном лагере у Антиохии питались неважно. Тем не менее, сняв плащ, недоедавший на войне двойник показался наследнику еще более могучим и внушительным. Титусу, что подсознательно начинал чувствовать себя рядом с ним все более второстепенной фигурой, захотелось хоть чем-то удивить брата-рыцаря.

– Вот, – почему-то глупо соврал он, кромсая ножом свою половину утки, – сегодня на охоте из арбалета подстрелил. Сразу две штуки одной стрелой… Или три – точно не помню…

Они опять понимающе переглянулись и громко рассмеялись. Так, что в высоких сводчатых окнах, кажется, задребезжали цветные витражи.

– Помню эту сказку, – прохрипел двойник, запросто вытирая жирные руки о свои штаны. – Там еще у оленя на голове выросло вишневое дерево. После того, как в него стрельнул из пищали охотник.

Сообщив это, он метко выплюнул вишневую косточку в одного из проходящих рядом слуг. Тут, если честно, Титус насторожился. Во-первых, ни о каких сказках в рукописи он не писал. А во-вторых, так обращаться со слугами, даже сделанными из волшебного пластилина, было настоящим хамством. Но вслух ничего говорить не стал. Вместо того они обсудили наконец судьбу родителей, которыми двойник очень интересовался. Титус сдуру даже ляпнул, что родители, мол, живы-здоровы, разводят пчел и гусей. Вслед за чем пришлось придумывать длинную и не очень правдоподобную историю, как к нему дошли подобные новости и почему до родителей никак невозможно в данный момент добраться.

«Не писать же, в самом деле, в рукописи об отце», – содрогнулся он, представив, что произойдет следом.

Именно в этот момент, с тоской вспомнив о смерти отца, Титус поймал себя на мысли, что давно уже стемнело, поленья в очаге почти догорели, а все слуги, которых вокруг увивался добрый десяток, куда-то исчезли. Замок, как затонувший корабль, погрузился в мертвую, подводную тишину. И он один на один со взявшимся из ниоткуда двойником… Отчего-то стало жутко, как во время затянувшейся паузы в фильме ужасов, что, как ты знаешь, непременно закончится чьим-нибудь пожиранием. Хоть бы ворона, что ли, каркнула…

Скрипнула дверь. Титус вздрогнул и уронил локтем бокал с пятисотлетним вином. В зал, величественно шаркая по каменным плитам ногами в домашних тапочках, вошел Архивариус. Взглянул на вновь прибывшего, слегка поклонился и, хмыкнув в свои бесподобные усы, бесследно исчез.

– Кто это? – спросил, прищурившись, двойник.

– А… Местный библиотекарь, – выдохнул Титус, которому сразу стало легче. – Он за книгами следит. А заодно и за мной.

Двойник посмотрел внимательно вслед растворившемуся в полумраке Архивариусу, но ничего не сказал. Может быть, просто не успел. В этот момент на том месте, где только что стоял Архивариус, возник взлохмаченный Мюллер с бронзовым семисвечником в руке. Всем своим видом он давал понять, что сеньору – а заодно и его гостю – пора отходить ко сну. Уже выходя вслед за старым слугой из залы, Титус вдруг с удивлением заметил, что из-под разорванного рукава халата Мюллера проглядывают кольца железной кольчуги.

7. Картина

Ночные страхи рассеялись и оставили наследника вместе с самой ночью. На следующее утро к проснувшемуся в превосходном настроении Титусу вернулось ощущение, что он принял совершенно гениальное решение, создав себе двойника. Есть, по крайней мере, о ком подумать. Едва на пороге появился Мюллер, наследник осведомился у него, как почивали брат его светлости.

– Да неплохо они почивали, – переминаясь с ноги на ногу, промямлил Мюллер. – Только вот разговаривали во сне…

– Это как? – не понял Титус. – На весь замок, что ли?

– Да нет, – опять замялся Мюллер. – Тихо. Сами с собой. Я слышал. Проходил мимо их комнаты.

Титус, затягивавший сложносплетенные шнурки на ботинках, замер на мгновение, а потом задрал голову и внимательно посмотрел на Мюллера. Неисправимый маньяк-мистификатор… Странно, что наследник Сан-Маринский до сих пор не натыкался в коридорах на какое-нибудь местное привидение. Или на надписи кровью на полу. Например: «Титус, помни о кх-х!»

– Почему вы так смотрите, сир? – обиделся Мюллер, прочитав, кажется, мысли Титуса.

Наследник хмыкнул.

– Мюллер, ну признайся, что, проводив нас спать, ты вернулся и допил литра два вина, оставшегося после ужина. А? Не так ли обстояли дела?

Мюллер, фыркнув, поставил на стол поднос с горячим кофейником и круассанами. Но перед тем, как выйти, все-таки посчитал нужным ехидно заметить:

– Я, сударь, вино и прочие крепкие напитки с юности не употребляю. Здоровье, знаете ли, не позволяет.

Разговор этот Титус вскоре забыл, однако внутри, где-то на самом дне, остался неприятный, мутноватый такой осадок. Как будто вас однажды сильно напугали в темноте и вам не очень комфортно об этом вспоминать, хотя, конечно, ничего ужасного на самом деле и не было. «Кстати, зачем он надевал вчера кольчугу? – подумал рассеянно наследник, вспомнив вчерашний вечер. – Может быть, у него все-таки что-то психическое и началось обострение? Надо с ним тогда поаккуратнее. Может, на пару недель к морю отослать – пусть отдохнет немного. Поплавает, позагорает, успокоит нервы».

В коридоре Титус сразу же наткнулся на своего двойника. Тот прогуливался с рассеянным видом туда-обратно по коридору и о чем-то сосредоточенно размышлял. Наследник еще раз умилился своей мужественной копии и тут же, с ходу задумал несколько ярких эпизодов для сюжета рукописи.

– Здорово, – весело сказал Титус, приветствуя двойника за руку – честь, которой он больше никого здесь не удостаивал. – Уже думал о предстоящем тебе большом путешествии? Куда хочешь двинуться в первую очередь?

– Каком путешествии? – искренне изумился двойник, вытаращив глаза. – Я так выдохся на осаде Антиохии, что о путешествиях могу думать только с отвращением. Напротив, как раз думал о том, что хотел бы остаться в твоем замке подольше. По крайней мере, на ближайшие пару месяцев. Своего дома у меня нет, податься некуда. Ты же не будешь возражать?

Титус в ответ натужно закашлялся, чтобы было время обдумать такой поворот. Странно, но перо пока никак не передало замысел автора рукописи главному герою.

– Мне казалось… учитывая твои рыцарские заслуги… у тебя могут быть большие планы. То есть отправиться в долгое полное приключений путешествие… Вот, например… в Московию!

– В Московию? – Лицо двойника вытянулось. – Какого черта мне там надо? В Московии безумно холодно и круглый год все завалено снегом. Может, это ты сам, брат, туда собрался? Не советую… Кстати, чего тут у вас скукотища такая? Ни пиров тебе, ни танцев. У нас на войне веселее было. Я сегодня днем на охоту выезжаю. Присоединяйся, если хочешь. И пирушку надо устроить. Хотя бы по поводу моего прибытия. Ты подумай об этом на досуге.

«Н-да, непростой у главного героя характер, – подумал раздосадованный Титус, садясь за оставленные накануне в беспорядке листки рукописи. – Ну ничего, сейчас мы сделаем так, что тебя немедленно, страстно, всей душой потянет на какие-нибудь великие дела. Причем подальше отсюда. Так… Куда же мы тебя отправим?» Отыскав листок рукописи с картой, наследник начал прикидывать примерный маршрут, необходимый для написания книги с захватывающим сюжетом и цепочкой связанных друг с другом приключений. Едва в голове сложился кое-какой план, как в дверь постучали. Когда она открылась, на пороге вновь обозначился Мюллер. И опять вид у него был загадочный-презагадочный.

– Ну что там, Мюллер? – недовольно спросил Титус, пытаясь коситься одним глазом в рукопись. – Опять кто-то сам с собой говорил? Может, нам в замке дежурного врача завести? Ты с ним сможешь делиться всеми своими наблюдениями…

Лицо Мюллера осталось невозмутимым.

– Я пришел по делу, сир, – сообщил он с достоинством, как всегда аистом покачиваясь на длинных ногах. – Спросить по поводу картины.

– Какой картины? – со вздохом спросил наследник, подумав, что болезнь старого слуги принимает все более изощренные формы.

– Прямо напротив библиотеки кто-то повесил картину, сир. И сдается мне, что это неспроста.

– Неспроста? Почему неспроста?

– Потому что утром она висела там. А сейчас исчезла.

Титус был близок к тому, чтобы сорваться с места и вытолкать Мюллера из комнаты. Он что, за идиота его принимает? Надо срочно поговорить с Архивариусом…

– Это еще не все, сир…

– Не все? – процедил сквозь зубы Титус, закипая, словно большой железный чайник. – Что еще? Тебя также беспокоит статуя? Или…

– Нет, сир, – нетерпеливо перебил его Мюллер, который был настолько возбужден, что даже не замечал злости наследника. – Дело в том, что теперь она висит прямо рядом с вашей дверью.

Титус внимательно посмотрел на слугу. Потом, решительно отодвинув его в сторону, выскочил за дверь и огляделся по сторонам. Как ни странно, он действительно увидел картину. Она была совсем небольшая, высотой меньше чем в полметра и такой же ширины, но при взгляде на нее возникал весьма странный оптический эффект – она затягивала, как громадное батальное полотно на целую стену. Тебя словно хватали и швыряли в бездонный колодец через узкую, покрытую тусклой позолотой рамку. На холсте темными тонкими мазками художник мастерски выписал отвратительного гигантского змея с человеческим лицом, обвившегося вокруг древа в райском саду, на одной из веток которого призывно краснело непропорционально громадное, идеально круглое яблоко. Лицо этого жуткого создания, бледное, с черными, как угли, глазами, уродовала – и это было вполне подходящее слово – самая омерзительная улыбка из всех, что можно представить. Взгляд змея, тоже притворно ласковый, упирался прямо в стоящего перед картиной. Титус сделал пару шагов в сторону, однако черные глаза все равно не отпустили его. Несмотря на талант художника и архетипичный сюжет, картина вызывала тревожное и гадливое ощущение.

– Вот видите, – услышал он за спиной торжествующий фальцет Мюллера. – А говорили, что я сумасшедший!

Титусу стало очень неловко.

– Неправда, – стараясь говорить как можно мягче, ответил он Мюллеру. – Я просто имел в виду, что ты частенько много воображаешь. И иногда это заходит слишком далеко. Вот, признайся, почему вчера вечером ты расхаживал по замку в кольчуге? Опасаешься покушения?

Мюллер нервно осмотрелся по сторонам, потом тихонько взял Титуса за локоть и, осторожно ступая, словно в страхе куда-то провалиться, провел его обратно в комнату.

– Сир, – прошептал он там ему на ухо, торжественно выкатывая глаза. – В замке появился кто-то посторонний! Я, конечно, не говорю, что это какой-нибудь вурдалак…

Титус, не сдержавшись, скептически усмехнулся.

– Опять смеетесь, сир? – внезапно рассердился Мюллер. – А почему же вам стало не по себе вчера вечером? Когда я зашел в залу после ужина, на вас просто лица не было!

Вопрос этот поставил наследника в тупик. Он вспомнил свое вчерашнее состояние и осознал, что действительно его внезапно и беспричинно охватил жуткий страх. Тогда подумалось, что все дело в присутствии двойника. Однако страх этот на самом деле проникал откуда-то из коридора и растекался по комнате – словно сквозняком тянуло.

– И… ты видел его? – спросил наконец Титус, тоже переходя на шепот.

Мюллер ожесточенно помотал головой:

– Нет. Но чувствовал то же, что и вы, сир. Потому оделся, э… надлежащим образом и немного погулял по коридорам. А утром наткнулся на эту самую картину. Честно признаться, у меня от взгляда на нее просто мороз по коже!

Наследник Сан-Маринский с восхищением посмотрел на старого слугу. Прежде ему и в голову не могло прийти, что Мюллер способен проявить такую самоотверженность.

– А что по этому поводу думает Архивариус? – спросил он, вдруг с облегчением вспомнив о всемогущем библиотекаре. – Он ведь, наверное, способен разобраться, в чем тут дело.

Мюллер засопел, потом опять огляделся по сторонам и прошептал:

– Господин Архивариус вчера вечером изволили отбыть в неизвестном направлении. Сказали, что по делам. Когда вернутся – не сообщили.

Вот тут Титус, скажем честно, испугался по-настоящему. По замку разгуливает загадочное существо, способное одним своим невидимым присутствием внушать панический ужас. Кто-то непонятно зачем вывешивает на стены омерзительную картину со змеем-искусителем, возможно тоже с целью запугать обитателей замка в лучших традициях Хичкока. Притом главный герой его книги странным образом ведет себя вовсе не как послушный, находящийся во власти автора персонаж, а хранитель местных традиций Архивариус отбывает в неизвестном направлении! Неужели события в этом пластилиново-картонном мире, как он и предчувствовал, начинают развиваться помимо желания владельца Волшебного пера?.. В голове мелькнула безумная идея – или, скорее, слабая надежда, что все это изощренный, мастерски придуманный розыгрыш, в котором участвуют, сговорившись, Мюллер, Архивариус и двойник. Но нет, интуиция подсказывала – дело действительно дрянь. И в ближайшие часы все может закончиться чем-то очень нехорошим.

– Но как… этот чужак… смог незаметно проникнуть сюда? – внезапно подумал наследник вслух.

Ворота охраняются днем и ночью. Ночью, кстати, они вообще закрыты. Перемахнуть через пятнадцатиметровые стены без хорошего альпинистского снаряжения никак не выйдет – так же как и сделать без динамита подкоп через твердокаменные породы горы Титано. Разве что прилететь сюда на параплане. Да и то, наверное, такой полет должен был заметить кто-то из многочисленных слуг…

– Ладно, Мюллер, – торопливо прошептал Титус, которого все случившееся вывело из полусонного, вялого состояния, одолевавшего его последние дни. – Пункт первый – снять картину и сжечь ее в камине от греха подальше. Пункт второй – собрать всех стражников и часть слуг мужского пола, человек тридцать, вооружить их и расставить на ночь дежурить по всем коридорам и в зале для пиров. Если увидят что-нибудь непонятное, пусть орут во всю мочь… Тем более что я вряд ли буду спать. Да, и пункт третий – принеси мне, пожалуйста, тоже какое-нибудь оружие. Не уверен, что смогу им воспользоваться. Но, может, будет спокойнее…

Мюллер, как солдат, вытянулся по стойке смирно и глухо щелкнул пятками туфлей. Видимо, хотел показать, что замок окончательно переходит на военное положение. Глаза его прямо светились от счастья, и вообще было видно, что он страшно гордился собой.

– Да, – неожиданно пришла в голову Титусу еще одна мысль. – Не говори ничего моему брату. Зачем доставлять ему лишние волнения? Пусть отдыхает, набирается сил. Очень скоро ему придется снова сесть на коня и отправиться в далекий путь…

Мюллер опять приподнялся на носки и стукнул пятками. Титус распахнул дверь, чтобы проследить за тем, как слуга будет претворять в жизнь приказ по уничтожению загадочной картины, и тут же замер на месте с разинутым от удивления ртом. Никакой картины на стене уже не было. Абсолютно голый красный кирпич с прожилками застывшего раствора. Не веря глазам, он подошел к стене и тщательно обшарил ее руками. Однако не смог обнаружить даже следов крюка или гвоздя, на которых картина могла висеть, – если представить, что некий горе-шутник вывешивает ее то там, то здесь.

– Черт! – выругался наследник, чувствуя, как страх пропитывает тело, будто вода кусок сахара. – Она в самом деле пропала! Мюллер, беги, поднимай всех на ноги! Пока не случилось чего похуже!

Уже через полчаса замок напоминал муравейник в тот момент, когда только-только начинается дождь. Слуги, топая, как слоны, бегали по коридорам с вытаращенными глазами, размахивая кухонными ножами и половниками, – с риском скорее покалечить друг друга, чем неведомого врага. Все передавали друг другу шепотом страшное известие – в замке завелся то ли вампир, то ли вурдалак. А может быть, и то, и другое в одном лице. Да не один, а на пару с чародейской картиной, которая сама собой летает по воздуху и появляется прямо из пустоты то там, то здесь. Дело уже шло к вечеру, когда в комнату к Титусу ввалился двойник в забрызганных грязью сапогах. От него за версту несло по́том – то ли собственным, то ли лошадиным, а в каждой руке было по здоровенному белому грибу.

– Что тут у вас происходит? – спросил он, с удивлением озираясь по сторонам. Его недоумевающий взгляд уперся в лежавшие на письменном столе меч и небольшой арбалет, принесенные Мюллером для Титуса. По коридору в этот момент шумно протопала стража. – Кто-то собирается брать нас штурмом? На подъездах к замку я не заметил ничего угрожающего… Или же ты решился… провести учения?

Если честно, Титуса застали врасплох. Он не подумал о том, что слуги будут исполнять его приказ столь бестолково.

– Кто-то посторонний проник в замок, – в конце концов сухо ответил наследник, отрешенно глядя в окно. – Мы предпринимаем необходимые меры предосторожности. Советую и тебе особо не разгуливать по коридорам… Да, и если увидишь где-нибудь картину… со змеем и яблоком, постарайся… поймать ее. Дело в том, что картина эта… сама появляется и сама исчезает. Что она такое и зачем здесь, не знаю, но навряд ли это к добру.

Краем глаза Титус наблюдал за двойником. Тот как-то странно дернулся, словно лицо его свела судорога. Потом, совсем как прежде Мюллер, огляделся по сторонам.

– Что, – решил отплатить Титус той же монетой, – заметил что-то угрожающее?

Двойник молча прошелся туда-обратно по комнате и выдохнул шумно воздух перед тем, как пробормотать едва слышно:

– Значит, и правда было что-то неладное с той картиной.

Титус опешил, но вовремя спохватился. Спросил с деланым равнодушием, неосознанно пододвигая к себе поближе заряженный арбалет:

– С той картиной?

Ночные страхи вернулись в полную силу, сдавили грудь. Неужели двойник причастен ко всей этой чертовщине?

Тот в самом деле кивнул, словно собирался признаться в чем-то нехорошем.

– Я… наткнулся на нее в сокровищнице султана, когда мы взяли Антиохию и грабили город. Как увидел – тут же забыл обо всем остальном. О золоте, драгоценностях, пряностях… Ты видел лицо змея? Взгляда не оторвать! Настоящее колдовство, уж поверь мне…

– Так ты привез ее сюда? – торопливо перебил Титус. Этот рассказ напугал его гораздо больше, чем все россказни Мюллера о слоняющихся по замку вурдалаках. По той очевидной причине, что в рукописи не упоминалось ни о какой картине с чудесными свойствами, даже намека на нее не было. Но если все происходит здесь исключительно по соизволению Волшебного пера, откуда же тогда она явилась?!

– Да… привез. – Двойник словно то погружался в прошлое, то выныривал из накрывавших его воспоминаний. – Вчера… долго разглядывал ее перед сном. Я… иногда так делаю. Мне это… дает силу… Чувство, что все получится и любое желание исполнится… Как будто волшебного зелья выпиваешь и сам превращаешься в чародея… Чародей этот знает многое из того, о чем я никогда не слышал… Я не всегда с ним соглашаюсь. Часто мы спорим. Смешно, да? Вроде бы ты сам – и уже не ты…

«Господи, – с тоской и страхом подумал Титус, – что же я такое сотворил на свою голову? Как мне теперь из всего этого выбираться?»

– О чем споришь? – спросил наследник вслух, чтобы как-то поддержать иссякшего двойника.

Тот побледнел, потом вымученно улыбнулся:

– Да так. Чушь всякая. Неважно.

На том они и расстались. Вскоре замок начал быстро погружаться в темноту. На душе у наследника с каждой минутой словно прибавлялось по тяжеленному камню. В коридорах воцарилась поразительная душная тишина. Видно, стража, запуганная вдохновленными россказнями Мюллера, предпочла не исполнять приказ и попряталась по комнатам. Титус даже не думал о том, чтобы завалиться на свою герцогскую кровать с балдахином и мирно погрузиться в сон.

«Как же все-таки случилось так, что появилось нечто, не созданное Волшебным пером? – размышлял он, поглаживая с опаской короткий, больше похожий на удлиненный нож меч, который принес ему Мюллер. – Нечто нехорошее, даже ужасное, чего я совсем не хотел допускать здесь? Откуда оно пришло?»

Тут из-за двери раздался душераздирающий вопль – примерно такие Титус прежде слышал в фильмах о всякой дьявольской нечисти. Не то чтобы громкие, но глубокие, идущие скорее не из горла, а от всего человеческого естества, парализованного ужасом и безысходностью. Недолго думая, наследник схватил в руки заряженный арбалет, к которому уже не раз примерялся, и выскочил в коридор. Крик больше не повторялся. Напротив, было тихо-тихо. Слышалось только легкое потрескивание развешанных по стенам факелов. Он прикинул, откуда именно раздался вопль, и после некоторых колебаний направился в сторону библиотеки. Пытаясь не шуметь и осторожно держа перед собой в вытянутых руках арбалет, вскоре Титус добрался до места, где галерея резко сворачивала вправо и там уже упиралась в дверь библиотеки. Шаг, еще один, вот он уже почти выглянул из-за поворота… Внезапно что-то большое и темное, закрыв собой за доли секунды весь обзор, обрушилось на Титуса из-за угла. Он заорал от ужаса, так же, как орал кто-то несколько минут назад, и скорее машинально надавил пальцем на спусковой крючок арбалета. Стрела, глухо цокнув о потолок, исчезла в темноте. Впрочем, то, что придавило Титуса сверху, тоже отчаянно заорало, и наследник узнал этот голос.

– Мюллер! – рявкнул он на одетого в какие-то ржавые доспехи старого слугу, что лежал на Титусе и глядел на него круглыми от пережитого страха глазами. – Мюллер! Какого черта… Я же мог тебя пристрелить!

Мюллер постепенно приходил в себя. Его глаза вернулись в нормальное состояние. Он встал на ноги, молча помог наследнику подняться. Потом сделал опять же немой знак, попросив следовать за собой. Идти, впрочем, было недалеко. Слуга распахнул двери библиотеки, и здесь Титус тоже едва не вскрикнул от изумления. Все было перевернуто вверх дном, книги свалены в кучи, некоторые шкафы валялись на боку. Стол, из которого в свое время Архивариус извлек Волшебное перо, вообще, как показалось Титусу, разделали на дрова.

– Что это значит? – наконец глупо спросил он у Мюллера.

Тот в ответ только пожал плечами:

– Как только сам все это рассмотрел, сир, сразу же побежал доложить. Правда, нашел вас раньше, чем предполагал… Не знаю, что и сказать… Может, искали чего?

Искали? Да нет, не похоже. Скорее, тут побывал одержимый. Это какую же силищу надо иметь, чтобы вот так разложить дубовый стол!

– Мы должны осмотреть замок, Мюллер, – сам пугаясь собственного приказа, обреченно сообщил Титус слуге. – Похоже, все струсили и попрятались по комнатам. Никто не защитит нас, кроме нас самих. Ты готов?

Мюллер тут же вскинулся, звякнул железками на ногах.

– Так точно, сир! И не в таких переделках бывали!

– Тогда за мной! Идем тихо, оружием не гремим, слушаем во все уши!

Пошарив в коридоре по полу, Титус нашел свою стрелу и с грехом пополам вновь зарядил арбалет, искренне надеясь при том в глубине души, что стрелять ему сегодня больше не придется. Их совместный с Мюллером ночной дозор мог вызвать у возможных противников скорее приступ неудержимого хохота, нежели страх. Старик-слуга выглядел в своей ржавой броне до неприличия комично. Да и Титус, честно говоря, не походил на чудо-богатыря. Так, напоминая двух ряженых на карнавале, они с полчаса блуждали по замку и собирались уже отправиться в комнату к наследнику, чтобы обсудить ситуацию, как Мюллер вдруг бесцеремонно ткнул Титуса локтем под ребра. Это, вероятно, означало: «Стой и слушай!». И точно – со стороны бокового хода, ведущего к комнате, где расположился двойник, доносился какой-то говор. Нельзя было различить ни слова, все сливалось в сплошное «бу-бу-бу». Стараясь производить поменьше шума, наследник и Мюллер свернули в коридор. Звуки – заодно с красноватыми отблесками очага – проникали сюда через полуоткрытую дверь комнаты.

– …разве возможно такое устроить? – услышали они его голос. Похоже, двойник был в растерянности.

– Я помогу тебе, – ответил он вслед за тем сам себе, но уже иным голосом, резким и уверенным. – Ты должен получить то, что принадлежит тебе по праву.

– Да… Но как…

– Я буду направлять тебя. Главное, ты должен этого захотеть. Время скоро настанет.

«Вот, я же вам говорил!» – сделал знак наследнику Мюллер, подняв вверх указательный палец.

У Титуса от звука этих двух голосов по коже пробегала туда-обратно нервная судорога. Он снова ужаснулся тому, как в созданный им мир невесть откуда просочилась какая-то редкостная мерзость. Более того, похоже, она имеет всяческие виды на его, Титуса, Волшебное перо… Скрипнула дверь. Полоса красного света, расширившись, залила темный коридор.

– Кто здесь? – Титусу показалось, что двойник говорит своим вторым, резким голосом.

– Это мы, – неуверенно ответил наследник, выходя на свет. – Я и Мюллер.

– Зачем вы здесь? – странно спросил двойник, без тени улыбки оглядывая их горе-арсенал. – Вы подслушивали?

Титус не стал отвечать на вторую часть вопроса.

– Кто-то разгромил библиотеку, – сказал он, пытаясь заглянуть притом в комнату. – Обнаружив это, мы… пошли осмотреть замок. Услышали звук, э-э… разговора. Решили проверить, что здесь происходит.

Двойник усмехнулся. Обернулся, подставив лицо красноватым отблескам огня, и сухо сказал:

– Я нашел картину. Она вернулась обратно.

Титус и Мюллер, не сговариваясь, выставили вперед свое вооружение. Двойник с издевкой на лице распахнул до упора дверь:

– Ловите!

Выверяя каждый шаг, они вошли в комнату. Картина висела на противоположной от камина стене. От света тлеющих поленьев черно-красная и еще более потому зловещая и отталкивающая.

– Мюллер, – прошептал Титус, словно боялся спугнуть картину, – ты не побоишься взять ее в руки и бросить в огонь?

– Конечно, побоюсь, сир, – так же шепотом ответил Мюллер. – Но что же делать? Не вас же, наследника Сан-Маринского, подставлять под эту напасть?

Титус так и не понял, всерьез говорил слуга или подшучивал над ним. Осторожно положив меч на пол, Мюллер подкрался к картине, как подкрадываются дети к не очень общительной кошке, а затем одним движением крепко схватил ее. Картина не проявила никакой строптивости и вообще выглядела абсолютно обычно. Слуга попробовал отделить ее от стены, и она опять же поддалась без всякого сопротивления. Медленно, как сапер с миной, Мюллер пересек комнату и приблизился к камину, удерживая картину на уровне своей головы. Пламя было все ближе – вот Мюллер чуть приподнял свою ношу, приготовившись отправить ее в кучу рубиновых углей… Вот он оттолкнул картину от себя… В этот момент изо рта старика вырвалось странное восклицание, он повернул к ним лицо и дико глянул на Титуса. Тем временем картина, уже отпущенная им, падала в огонь. Достигнув же раскаленных углей, она просто вспыхнула и пропала – так, как будто была вовсе не картиной, а горстью пороха. Ни мощного взрыва, способного разнести ползамка, как опасался Титус, ни диких потусторонних воплей. Просто вспышка и пустота.

Мюллер же никак не мог прийти в себя. Все время зачем-то оглядывался по сторонам и хотел, кажется, заглянуть под кровать двойника. Не говоря ни слова, Титус взял его под руку и вывел в коридор. Так же молча они прошествовали к комнате наследника. Только перед тем, как расстаться, Мюллер опять странно глянул на хозяина и обронил с нервной ухмылкой:

– Сир, вы хорошо помните, что именно было изображено на картине?

– В целом да, – с нехорошим предчувствием ответил заинтригованный Титус. – Дерево с яблоком. И змей с человеческим лицом.

– Именно так, сир. Только вот когда я бросал картину в огонь, этого самого змея на ней уже не было. Да и яблока тоже. Просто пустое дерево. И все.

Титус внимательно посмотрел на старого слугу. Ему снова пришло в голову, что все это сложный, изощренный розыгрыш, имеющий своей конечной целью свести его, наследника Сан-Маринского, с ума. Правда, совершенно непонятно зачем. Но если Мюллер не обманывает, им это не сулит ничего хорошего. Если змея не было на картине, теперь он может быть где угодно.

– Конечно, сир, я мог и ошибиться, – решил немного успокоить наследника Мюллер, заметив, как на лицо Титуса возвращается нервное, загнанное выражение. – Темно ведь было.

Титус в ответ вздохнул, сказал устало:

– Я очень хочу, чтобы ты ошибся, Мюллер. Давай будем надеяться именно на это.

8. Пир феодалов

Раскаленное полуденное солнце безжалостно терзало гору Титано своими иглами-лучами, и даже в обычно прохладных каменных залах нельзя было укрыться от растекающейся повсюду духоты. Ветер совсем поник, воздух прогревался, как стоячая вода. Через окно, выходившее в сад, время от времени слышался глухой стук – не выдержав жары, падали только начавшие краснеть яблоки. Титус, у которого прямо с утра разболелась голова, сунулся было в замковый дворик проветриться. Но тут же сбежал обратно, почувствовав, что его словно засовывают в дышащую жаром каменную печь. Краем уха он успел поймать причитания двух крестьян, приехавших в замок на какие-то работы. Они обсуждали в тени крепостной стены навалившуюся на Сан-Марино засуху и горящие на севере леса. Да, не зря ему сегодня все время чудится запах гари…

Пожалев леса, Титус вяло упрекнул себя в том, что уже пятый день подряд не занимается погодой – и вообще ничем не занимается. История с картиной нагнала на него тоскливое, безвольное оцепенение. Да, страх ушел – но вместе с ним еще что-то. Уверенность, что именно он, наследник Сан-Маринский, заправляет всем происходящим вокруг. Может, где-то есть другое перо? Или еще некий волшебный предмет, влияющий на ход событий?.. В любом случае дождь вызвать он все-таки еще может. Нормальный такой ливень, что стоит стеной и способен за пару часов смыть висящее повсюду тяжелое, душное марево. Может быть, заодно оживит засохшее вдохновение, вернет размякшего творца к рукописи. Из-за жары мыслями прямо с раннего утра овладевает чудовищная лень и все, чего хочется, – это впасть в спячку. В голову приходят только мертвые, фальшивые слова, потому-то он никак не отправит свое второе «я» в путешествие. Хорошо, что особой срочности в этом вопросе пока нет. С той кошмарной ночи, когда невесть кто разнес в пух и прах библиотеку, все вроде пошло на лад. Они с двойником снова вместе вкусно ужинают, заводят длинные разговоры о том о сем и даже как-то сходили на рыбалку. Наследник Сан-Маринский, представьте, изволил поймать на две рыбины больше… Хотя, конечно, что-то все-таки поменялось. Иногда Титус улавливает в двойнике, этой собственной копии, загадочную примесь – тяжелую, радиоактивную, облучающую невидимыми вредоносными частицами…

Вернувшись к себе и устроившись за столом, Титус твердо решил: сейчас или никогда.

«Пора, пора, – как заклинание повторял наследник, перелистывая страницы. – Главный герой явно засиделся без дела, а когда человек бездельничает, ему в голову обязательно лезет всякая ерунда. Вот почему, как ни крути, моему брату нужно как можно быстрее отправиться в длительное путешествие, которое прославит его имя».

С именем, кстати, была загвоздка. Уже не раз Титус пытался добавить в рукопись эту несущественную деталь. Однако ничего не получалось – все приходившие в голову имена казались искусственными и смешными. Все, кроме имени Титус. В конце концов он решил, что двойник вполне может отправиться в путешествие и без имени. А после первого же славного подвига, как обычно поступали странствующие рыцари, возьмет себе какое-нибудь громкое прозвище. К примеру, Рыцарь Драконьи Зубы… Это, правда, походило больше на рекламу средневековой зубной клиники. Титус фыркнул и опять вернулся к карте. Для начала, наверное, надо организовать рыцарский турнир. Чтобы далеко не ходить, пусть он пройдет в Сан-Марино. Туда Титус сможет отправиться лично вместе с двойником, чтобы воочию наблюдать его победы и пополнять рукопись подробными описаниями рыцарских боев. Да-да, мелкие, но хорошо цепляющие читателя детали… А после турнира, который его двойник, конечно же, должен триумфально выиграть, пусть он отправится куда-нибудь подальше. Например, на корабле. Возможно, победителю турнира предложат поучаствовать в новой военной кампании. По пути герой разгонит орды обнаглевших морских пиратов… И вот что важно не упустить – в Сан-Марино у него появится прекрасная дама сердца, которая с нетерпением будет ожидать его возвращения с горячих африканских берегов. Может быть, в ее объятиях он позабудет о своих претензиях на титул наследника и Волшебное перо…

Воодушевившийся Титус бегло набрасывал план следующей главы, когда в комнату, перед тем демонстративно громко постучавшись, вошел двойник.

– Все работаешь? – спросил он как-то неприятно, по-кошачьи прищурившись. – Бумаги, чернила… Думаешь, это кому-нибудь нужно? Тебе, братец, неплохо бы съездить на войну, где сразу понимаешь, что к чему. Там, поверь мне, ты бы и не вспомнил о своих бумажках. Там – настоящая жизнь! Можно годы сидеть за столом и понять так гораздо меньше, чем за тот момент, когда мимо твоего уха, едва не задев его, пролетает сарацинская стрела!

– Да? – делано лениво переспросил Титус, прикрывая чистым листом исписанные страницы рукописи, на которые весьма беспардонно косился его гость. – Что же, может, ты и прав. Тем более что от писания портятся глаза и перо натирает мозоль на пальце… Знаешь, меня тоже утомило это неблагодарное занятие. Потому завтра мы устраиваем в замке грандиозный пир, о котором ты так давно мечтал. Разливное море вин, отборные яства, толпы слуг, прекрасные дамы и все такое…

Тут он немного приподнял чистый лист бумаги и покосился на свои наброски.

– Н-да… Приедут гости. Феодалы из Союза прибрежных городов. Целых пять высокородных сеньоров с челядью. Каждый просто неповторим в своем роде… В общем, весь высший свет побережья соберется здесь, в этих стенах. Ты доволен?

Двойник подозрительно покосился на Титуса, увлеченно расписывающего соблазны разгульной жизни.

– А, собственно… по какому поводу устраивается празднество?

– По поводу твоего, мой дорогой брат, отбытия в далекое путешествие, – деловито сказал Титус, опуская глаза и черкая что-то бессмысленное своим пером на белом листе бумаги. – Чтобы хоть как-то скрасить мне горечь расставания с тобой.

Даже не глядя на двойника, можно было догадаться, что тот просто рассвирепел.

– Путешествие? Я же тебе говорил, что не собираюсь ни в какое путешествие!

Лицо у него стало бледным-бледным, по глазам перебегали злобные огоньки. Очень они Титусу не понравились. Наследник, однако, был готов к такому повороту. Сказал ласково, косясь на Волшебное перо:

– Настроению свойственно меняться. Думаю, что наступит послезавтра и тебя потянет в дорогу. Да так, что ты ничего не сможешь с этим поделать.

Тут Титус осекся, осознав, что сказал слишком много. Но двойник, похоже, размышлял о своем.

– Как меня зовут? – набычившись и делая шаг к столу, спросил он. – Почему ты скрываешь мое имя? Пользуешься тем, что после удара по голове я многое забыл? Уж не потому ли, что этот замок и владения принадлежат мне? Кто из нас старший брат? Кто родился первым? Для близнецов даже минута имеет значение! Отвечай!

Вот, оно, прорвалось. Титус испытал бессознательное облегчение – не зря он сел за рукопись, чтобы отправить двойника подальше от себя. Добром бы все это не кончилось, точно… Хотя, конечно, можно понять главного героя его книги. Приехать с кровавой войны, погрузиться в комфорт местной жизни, а затем вновь, словно очнувшись после приятного сна, занырнуть в круговорот передряг и опасностей… Н-да, можно будет выстроить на том целую психологическую линию… Герой, озлобившийся по причине того, что вынужден вечно странствовать и не способен найти себе пристанища…

– Не знаю, какой ветер навеял тебе все эти мысли, – ответил он двойнику вслух. – Вроде бы и ветра никакого нет. Может, на тебя плохо действует жара? Ночью, говорят, должен быть дождь…

После того Титус демонстративно развернулся на стуле спиной к двери и принялся изучать собственные каракули. Однако, как ни пыхтел наследник в этот день над рукописью, ничего путного на бумагу не легло. Незадолго до захода солнца, так и не измыслив, куда отправится главный герой после рыцарского турнира в Сан-Марино, Титус быстро сотворил обещанный ночной дождь, попросил у Мюллера вина и отправился с ним на вершину Титано. Там удобно пристроился на теплом плоском камне и, раскупорив темно-зеленую с пузатым горлышком бутылку, жадно отхлебнул из нее. Стремительно темнело, вдоль линии невидимого уже побережья там и здесь светляками зажигались желтые огни костров. Возможно, именно вино подогрело его интерес, но внезапно ему очень захотелось узнать, что же происходит там, у моря. Подавшись вперед и щуря близорукие глаза, Титус принялся жадно рассматривать далекие огоньки на горизонте. Где-то жили своей жизнью придуманные им люди, которые сейчас, отработав честно день в поле или мастерской, спокойно ложились спать, даже не подозревая о сидящем на вершине горы Титано творце. Хотя… Разве это он на самом деле создал их? Нет, вся сила, вылепившая этот мир, она внутри Волшебного пера. Любой, кто возьмет перо, сможет повторить подобное. Остается один вопрос – зачем Архивариус отдал перо ему? Он что, немощный? Сам водить им по бумаге не может? Или слишком велик для такой черной работы?.. Одним глотком наследник допил бутылку и аккуратно поставил ее около камня. На востоке полыхнула яркая голубая вспышка – к Сан-Марино приближалась вызванная им гроза. Позже донесся глухой раскат грома. Слава богу, смоет всю эту ненавистную жару, потушит пожары, от которых страдают бедные крестьяне. Яблоки опять же смогут вызреть до конца… Небо озарилось яркими всполохами где-то уже совсем близко. Титус вздрогнул от испуга – и тут его осенило. Так вот в чем замысел старика! Мир, который он должен описать, уже придуман! Идея о нем запрятана в Титусе с рождения, как сундук с сокровищами на необитаемом острове. Нужно извлечь ее из себя и запустить этот мир, как запускают часы с маятником, подтянув перед тем вверх гири. Почему гири не желает подтягивать собственноручно его сиятельство Архивариус? Возможно, ему просто неинтересно, потому что он знает все и наперед. А вот понаблюдать, как некая посредственность тычется, словно котенок, туда-сюда… Появляется неопределенность, начинается игра… Играть, судя по всему, Архивариус большой охотник… Все это выглядело столь похоже на правду, что приступ вдохновения захлестнул Титуса вместе с обрушившимся на замок ливнем. В ту ночь наследник жадно, торопливо писал под шум дождевых потоков почти до самого рассвета. А под утро, задремав прямо за столом, даже не почувствовал, как Мюллер заботливо препроводил сонного Титуса до кровати. Потом слуга быстро просмотрел один за другим свежеисписанные листы, усмехнулся и одним движением губ задул оплывшие свечи.

Когда на следующий день Титус пришел в себя, яркое солнце уже вторглось в самые темные углы его комнаты. Во дворе замка кто-то радостно и самозабвенно орал. В районе кухни с треском и проклятиями кололи дрова, оттуда тянуло дымом и запахом жареного мяса. Крохотная серая птичка, заняв, как сцену, подоконник приоткрытого окна, заливала все вокруг своей песенкой, наверное красивой, но чересчур громкой для его похмельной головы. «Кажется, я здорово проспал, – подумал наследник, оценив масштабы солнечного наступления и замерив уровень головной боли. – Кстати, а где Мюллер? Почему, черт возьми, он меня не разбудил? Ведь на сегодня у нас запланирован грандиозный пир. Если не ошибаюсь, времени просто в обрез».

Титус весьма смутно помнил – ночью он много писал о празднике, который закатит вассалам щедрый герцог Сан-Маринский. Голова походила изнутри на турецкую баню: из клубов пара время от времени проступали какие-то загадочные предметы и тут же снова растворялись в нем. Проклиная выпитое накануне вино трехсотлетней выдержки, наследник соскочил с кровати и резво бросился к рукописи, желая узнать ближайшее будущее. Но добраться до стола не успел: кто-то с грохотом, возможно ногой, открыл дверь в его комнату.

– Мюллер? Это ты? – робко выдавил из себя Титус, страшась обернуться. Конечно, он прекрасно понимал, что благородный старый слуга даже под страхом смерти не стал бы подобным образом заходить в его покои.

Ответа не было. Не ожидая ничего хорошего, наследник заставил себя посмотреть назад. На пороге возвышалась высоченная фигура в фиолетовом бархатном костюме трудноописуемого покроя. Над белым воротничком рубашки Титус увидел черные глаза, одновременно сумасшедшие и веселые, острый горбатый нос и копну взлохмаченных темных волос.

– Что, нравится костюмчик? – неожиданно спросил гость, выговаривая каждое слово с непостижимым самодовольством. – Знаешь, сколько стоит? Дороже, чем та паршивая деревенька на подъезде к вашему замку.

И он назвал цифру, от которой бережливый Мюллер упал бы, наверное, в обморок.

«Кто этот тип? – лихорадочно думал тем временем Титус. – И что мне с ним делать?»

– Кстати, забыл представиться, – сообщил гость, вторгаясь дальше в комнату и удобно располагаясь в заляпанных навозом башмаках прямо на теплой разобранной постели Титуса. – Я Большой Феодал. Запомни – не просто какой-то там феодал, а Большой Феодал. Многие путают, и от этого с ними случаются неприятности. Я приехал сюда на пир, который устраивает его светлость наследник Сан-Маринский, сеньор нашего города, и вот хожу, осматриваю замок. Кстати, нельзя ли будет перекусить уже сейчас? Ты, судя по всему, заведуешь местной кухней. Похоже, ваш хозяин крайне добр, раз позволяет своим слугам дрыхнуть до полудня…

Титус начал что-то смутно припоминать. Покосился на рукопись, лежавшую на столе. Надо же было сотворить такого типа! И ведь ничего уже не исправишь… Как бы его отсюда повежливее вышвырнуть? Гость тем временем смерил наследника насмешливым взглядом черных глаз и опять весьма самодовольно сказал:

– А! Я ведь угадал? Вяленые туши, мешки с зерном и корзины с куриными яйцами… Бумаги на столе – запись приходов и расходов, три воза грудинки купили, один съели, два украли, а хозяину записал, что мясо испортилось! Я, дружок, гениален во многих отношениях, но больше всего горжусь своим умением читать по человеческим лицам. Вот твое лицо – круглое, белое, совсем не озабоченное великими замыслами. Здесь у всех такие лица… Прямо сонное царство какое-то. Кнута вам не хватает! Настоящего хозяина! Кстати, я бы основательно перестроил этот паршивый замок…

Тут наследник наконец вспомнил. Большой Феодал – правитель Замирканда, самого южного из прибрежных городов герцогства, человек неукротимой энергии, одним своим появлением способный расшевелить страну средних размеров. «Да, такой расшевелит все что угодно, – подумал Титус, слушая план перестройки собственного замка. – Он меня самого отсюда выселит».

– Я уже присмотрел для себя флигелек. Там всего четыре небольшие комнаты, – сказал тем временем Большой Феодал. – Для себя и своей жены. Мы с удовольствием погостим здесь пару недель, пока идет турнир. А может, и подольше. Думаю, уговорить твоего хозяина особого труда не составит, учитывая мое природное обаяние…

Последняя тирада отчего-то сильно разозлила Титуса. Присмотрел флигелек! Вот наглец! Еще вчера тебя в природе не существовало, а сегодня уже хамишь собственному творцу! Даже не пришлось напрягаться и фальшивить, чтобы выдать негодующим голосом:

– Слезьте с моей кровати и пойдите вон! Вы… Вы знаете, кто я? Вы ведь даже не удосужились о том спросить!

С каждым произнесенным словом голос Титуса звучал все грознее, а глаза Большого Феодала раскрывались все шире. Кажется, осмотрев повнимательнее комнату еще раз, он начал о чем-то догадываться. Следующей фразой Титус оправдал самые худшие его ожидания:

– Я Титус, наследник Сан-Маринский!

Большой Феодал сразу весь обмяк, как будто уменьшился в размерах, а затем кулем свалился с Титусовой кровати.

– Я… я не хотел, – лепетал он, судорожно пытаясь пригладить место, на котором только что располагался его зад. – Все будет исправлено! Ничего личного, сеньор! Ваш замок просто великолепен! Более того, восхитителен! Там внизу подарки на подводах… Репа и другие овощи… Сушеная рыба… Прошу это учесть при рассмотрении… Я… Я…

Спина гостя, который, восторженно глядя на Титуса, задом пятился к выходу, встретилась с закрытой дверью. Не отрывая взгляда от сеньора и по-прежнему счастливо улыбаясь, Большой Феодал нашарил кольцо, приоткрыл дверь и кубарем выкатился из Титусовой спальни.

Сам Титус, отдышавшись после своей гневной эскапады, неожиданно обнаружил, что у него отличное настроение. Похоже, вчера ночью из-под Волшебного пера вышел весьма колоритный персонаж. Да-да, самый первый живой характер в рукописи! Читатель такого проныру наверняка бы запомнил! Наследник в возбуждении прошелся пару раз туда-обратно по комнате, затем выглянул в окно и несколько минут с интересом наблюдал за происходящим во дворе, запруженном подводами и каретами. У парадного входа собралась толпа разодетых господ, беседовавших с двойником. Он попробовал вслушаться в их разговор, однако тут в дверь деликатно постучали знакомым стуком.

– Мюллер! – гаркнул Титус в ответ на стук, с отвращением разглядывая грязные следы, оставшиеся на полу от Большого Феодала. – Почему ко мне в спальню шастают все кому не лень?

Пока старый слуга с виноватым видом вычищал грязь и накрывал завтрак, Титус, во избежание новых сюрпризов, внимательно перечитывал написанное ночью. Нет, вроде все было по делу. Портреты и жизненный путь гостей-феодалов. Торжественность и великолепие пиршественного действа. Теплые слова прощального напутствия в адрес двойника. Отбытие брата при общем стечении народа завтрашним утром…

– Кто-то еще приехал? – спросил Титус Мюллера, водворяя пачку бумаги обратно на стол.

– Конечно, сир, все пятеро прибыли как миленькие, – с готовностью хохотнул Мюллер. – Куда же им деться, если вы их самолично пригласили? Остальные у крыльца с вашим братцем общаются. Он, кажется, готовился к их приезду. Откуда только узнал? Вышел с утра разодетый прямо к воротам… Первым изволил приехать сюда кавалер Хартманн. Так вот, он брата вашего за вас принял. Слез с лошади, припал на одно колено и все такое. А братец ваш молчок, словно так и надо. Я уж к нему подошел, говорю, нехорошо это, хозяин узнает – рассердится. Он зашипел на меня и сразу с глаз долой пропал. Пришлось мне кавалеру Хартманну самому объяснять, что к чему.

Хотя Титусу рассказ этот сильно не понравился, козни главного героя романа уже не смущали наследника. Очень скоро двойник отправится в путь, и все встанет на свои места. Каждый займется собственным делом. Закрутится сюжет книги, начнется история мира, придуманного Архивариусом. Сегодня он, Титус, самолично толкнет маятник, торжественно разрежет ленточку… Чем ближе был вечер, тем сильнее подступало непонятное волнение. За час до пира, когда Мюллер торжественно внес в комнату праздничный наряд наследника, сердце Титуса выстукивало нечто промежуточное между барабанной дробью и галопом. Церемония одевания, походившая скорее на священный обряд, только усилила ожидание чего-то невероятно важного, ради которого он, собственно, и очутился здесь.

– Нравится, сир?

Без тени фальши Мюллер смотрел на разодетого наследника с почтением, переходившим в обожание.

– Мюллер, Мюллер, – пожурил Титус слугу, подходя к тусклому зеркалу, покрытому паутиной черных трещин. – Не платье красит человека, а наоборот. Хотя, конечно, это и правда нечто… нечто…

Подобрать нужные слова в самом деле было непросто. Задачка определенно не для начинающего писателя. Титуса облачили в роскошный, покрытый золотыми узорами упленд – широкое и длинное платье с безразмерными рукавами. Также в комплект праздничного одеяния входили золотистая бархатная шапка, пояс с вычурным кошельком в виде раковины и остроносые кожаные туфли. На плечи ему легла узорная золотая цепь с подвеской-гербом герцогства Сан-Маринского. Все вместе это вызывало поначалу ощущение физической тяжести и неудобства. Однако стоило взглянуть на себя в зеркало, как Титус ощутил жгучую гордость за то, что именно он, а не кто-то там еще получил право распоряжаться Волшебным пером.

– Говоришь, мой братец пытался выдать себя за наследника? – спросил он у окончательно разомлевшего от восторга Мюллера. – Сейчас они поймут разницу!

Тут, повинуясь внезапно захватившему его порыву, Титус сунул зачем-то Волшебное перо в карман платья.

Гости-феодалы, челядь местная и приезжая, даже собаки – все-все уже ожидали наследника. Двухстворчатая дверь, скрывающая за собой главный зал замка, беззвучно распахнулась перед Титусом, как по мановению волшебной палочки. С верхней галереи открылся вид на запруженный пестрой толпой зал, уши заполнило бессмысленное жужжание сотен голосов. Многие тут же задрали головы, с любопытством уставившись на него, другие начали тыкать пальцами, пытаясь привлечь внимание остальных. Довольно быстро воцарилась полная тишина. Мюллер, как аист, торжественно вышагивая на длинных ногах, подошел к деревянным перилам, выгнул грудь колесом и торжественно проорал на весь зал:

– Ты-ытус, на-а-аслед-ни-ик Са-а-ан-Ма-арин-скы-ый!

Ответом был шелест платьев и скрип мебели. Гости, привстав со стульев и лавок, поклонились наследнику до пояса. Титус, смутившись, начал торопливо спускаться в зал. По пути запутался в упленде и чуть кубарем не скатился с лестницы. К счастью, этого, кажется, никто не заметил. Гости-вассалы, для которых рядом со столом наследника накрыли свой отдельный стол, стояли как солдаты на плацу все то время, пока Титус шествовал вниз. Большой Феодал и вовсе так вытягивался в струнку, что походил на ракету, которая вот-вот должна взлететь. Титус направился прямо к нему и, подойдя вплотную, ткнул под нос рукавом сверкающего золотом упленда:

– Что, хорош костюмчик?

– Хо-хо-рош! Просто великолепен! – льстиво пролепетал Большой Феодал, еще сильнее вытягиваясь вверх, счастливо улыбаясь и выкатывая глаза. – У меня такого никогда не будет!

Титусу захотелось дать ему щелчка по носу, но он все-таки сдержался. Торжественно дошагал до своего стола, набрал в легкие побольше воздуха и прокричал что-то вроде приветственного слова:

– Дороги-ие го-ости! Мы собрались здесь, чтобы вместе проводить в далекий путь моего любимого брата! Завтра он отправится исследовать неизведанные и опасные окраины мира! Давайте сделаем так, чтобы перед лицом испытаний, сражаясь с великанами или чудовищами, мой брат вспоминал этот чудесный вечер! Чем веселее будет вам сегодня, тем легче перенесет он бесчисленные испытания, которые выпадут на его долю. Очень на вас надеюсь! Добро пожаловать!

Тут запас воздуха в легких у наследника окончательно иссяк, в горле пересохло, и он надрывно закашлялся. На его счастье, грянула музыка, и вслед за тем воцарился немыслимый шум, который теперь не сумел бы усмирить и десяток герольдов с трубами. Весьма довольный своим многозначительным экспромтом, Титус уселся в резное деревянное кресло с широкими подлокотниками, которое, как и накрытый для него стол, стояло на небольшом возвышении. От прочих столов его отличала еще и огромная серебряная ладья, в которой была аккуратно сложена расшитая золотом салфетка с гербом Сан-Марино. С трудом поднимая утяжеленные уплендом руки, Титус завязал на шее салфетку и с чувством добротно сделавшего свою работу мастера окинул взглядом огромный зал, пока еще освещенный солнечным светом, проникавшим сюда через витражи из цветного стекла. На пространстве, равном по площади, наверное, половине футбольного поля, за составленными из досок столами уместилось до двухсот человек гостей и придворных. По воле Титуса все чины и ранги, за исключением гостей-феодалов и двойника, безбожно перемешались друг с другом. Стражники и рыцари, фрейлины и прачки демократично сидели локоть к локтю. Всем подали одинаковый столовый набор – толстую прямоугольную тарелку из черствого хлеба, оловянную кружку, нож и ложку. Угощение, похоже, запаздывало, и гости, разливая из медных кувшинов вино, бросали нетерпеливые взгляды на вереницу переминавшихся с ноги на ногу слуг в красных шапках. Те, в свою очередь, дожидались команды Мюллера отправляться на кухню. Сам Мюллер принимал доклад от повара в фартуке такого цвета, что Титус вскользь подумал о насущной необходимости улучшения санитарных условий в замке. Что именно эти двое обсуждали, услышать, понятное дело, было нельзя, однако Мюллер с видом инфарктника то и дело хватался за сердце и отчаянно жестикулировал. Могло показаться, будто слуга пытается дирижировать музыкантами на галерее, которые изо всех сил дули в свои скрипучие трубы и дергали струны средневековых инструментов, чьи названия Титус уже позабыл. Прошла минута, другая, и Мюллер наконец важным жестом дал долгожданный сигнал. К общей радости гостей и сновавших по залу длинноухих поджарых псов, слуги рысью ринулись на кухню. К столам Титуса и его гостей-феодалов немедленно принесли тазы, кувшины и полотенца, предложив вымыть руки пахнущей мятой водой. Зажурчало красное вино, наполняя тягучей струей бездонный кубок наследника Сан-Маринского.

– Ваша светлость, позвольте представить вам гостей…

Лицо Мюллера выглядело чересчур напыщенно, будто он в самом деле воображал себя дирижером всего происходящего. «Фальшивишь, мой друг, безбожно переигрываешь!» – едва не выпалил с хохотом Титус. В голове весело шумело от только что выпитого вина.

– Конечно же, позволяю, Мюллер, – сказал он вслух. – Вот только у меня чувство, что я с ними уже хорошо знаком…

Тут Титус не удержался и самодовольно хохотнул, похлопав по карману, где лежало Волшебное перо.

– Это как вам будет угодно, сир, – невозмутимо ответил Мюллер. – Однако традиция есть традиция.

Вслед за тем, наклонившись к Титусову уху, едва слышно прошептал наследнику:

– На вашем месте, сир, я бы вел себя поосторожнее и не распространялся особо о своих секретах. Тем более что это не только ваш секрет.

Титус, отнюдь не ожидавший от Мюллера подобного выговора, подвис, а слуга, не дав ему опомниться, провозгласил, перекрикивая адский шум:

– Кавалер Хартманн…

Из-за соседнего стола поднялся загорелый рыцарь среднего роста с холодными голубыми глазами и такой же холодной белозубой улыбкой.

«Как они умудряются сохранять тут зубы без зубных щеток? – подумал Титус, милостиво улыбнувшись вассалу. – Ах да, он же только вчера родился. Видимо, я так написал в рукописи…»

Ночью, воодушевленный грозой и вином, Титус, помимо раскрытия замысла Архивариуса, пришел к другому гениальному заключению – в тот самый момент, когда бутылка с остатками вина, выскользнув из рук, через секунду перестала существовать, превратившись в тысячу осколков. Чтобы заполнить рукопись правдоподобными характерами, совсем не обязательно размножать до бесконечности собственно наследника Сан-Маринского. Можно пойти иным путем. Разбить себя, как он только что разбил эту бутылку. Ведь любой из нас – будто солнечный свет, вроде бы однородный, но легко превращающийся в спектрографе в набор разноцветных линий. В нем, Титусе, тоже прячется бездна оригинальных характеров. Надо лишь присмотреться, занырнуть в себя поглубже. И вуаля – вот они, вокруг, будто толпа прохожих на улице, снуют туда-сюда. Твои страхи, желания, переживания, воспоминания и мечты. Такие не уживающиеся друг с другом, будто принадлежат двум-трем десяткам разных людей. Но, дорогой, все это ты. Строго говоря, нет никакого Титуса – есть сумма составляющих его персонажей. Их можно вылавливать для рукописи по отдельности, можно скрещивать, подобно тому, как художник, смешивая краски, получает совсем иной оттенок… Так, с использованием нехитрых приемов бытового психоанализа, и явились на свет пятеро его вассалов.

Хартманн был типаж, который Титус не единожды пытался взрастить в себе – впрочем, безуспешно. Железный человек, начисто лишенный эмоций и невероятно эффективный в достижении поставленных целей. Уже даже не человек, пусть еще не машина.

– Сеньор Москито!

Хитрая, непонятно что выражающая физиономия. Круглые очки в железной оправе. Гладкие манеры и отличного покроя костюм. Работая в прошлой жизни в турфирме, Титус отправлял на Багамы миллионера-нефтяника с похожей скучной внешностью. Неожиданно они разговорились. Миллионер рассказал невероятную историю – то ли вымышленную, то ли и вправду настоящую. Его еще пятилетним ребенком похитили у родителей и отвезли куда-то в Азию, где пытались вырастить из белого мальчишки профессионального убийцу. Тщательно изучив за десять лет это ремесло, он, видимо в качестве выпускного экзамена, перебил всех своих похитителей, забрал кучу денег и драгоценностей и вернулся на родину.

– Граф Разлуцкий!

Разлуцкий? Ах да! В прошлой жизни наследник обожал Достоевского. Потому, наверное, и захотелось, чтобы при дворе появился персонаж с загадочной русской душой… Что ж, добро пожаловать в герцогство Сан-Маринское. Климат у нас точно гостеприимнее, чем в Петербурге… Цепкий взгляд, плотно сжатый, молчаливый рот. Парень, кажется, в самом деле получился себе на уме. Надо будет прописать в рукописи, над какими вечными проблемами он размышляет…

– Счастливый Барон!

Обладатель этого чудесного имени поднялся из кресла при помощи слуги. Было заметно, что он не лишен некоторых достоинств, но в данный момент точно определить их представлялось делом крайне затруднительным, так как Счастливый Барон был изрядно пьян. Сторонний наблюдатель мог бы отметить лишь его длинный горбатый нос.

– В… ф… впечатлен, – пробормотал он тем не менее. – В… фпечатлен вашим замком. Особенно винными погребами.

Титус сначала хотел рассмеяться, но потом обиделся. Приехал к своему сеньору и напился как свинья. Будь я настоящим феодалом, ты бы уже лежал на соломе где-нибудь в погребах. Причем не винных.

– Очень польщен, – сухо ответил ему наследник. – Надеюсь, вы будете в состоянии оценить также и местную кухню.

Возможно, к раздражению по поводу столь беспардонного поведения примешивалось также что-то личное. Счастливый барон подозрительно походил на босса Титуса в туристическом бюро – безобидного и бесполезного сибарита, устраивавшего с сотрудниками регулярные попойки в офисе и по кругу, чисто из спортивного интереса, спавшего с сотрудницами.

– Большой Феодал! – продолжил тем временем Мюллер. Потом коротко и тихо добавил: – С супругой.

– Мы уже успели познакомиться, – едко прокомментировал Титус, припоминая, что Большой Феодал, кажется, явился как антипод собственной Титусовой лени и прокрастинации. – У нашего гостя есть несколько уникальных достоинств – например, читать по лицам. По моему лицу он прочитал, что я заправляю в замке стряпней и заготовкой провианта.

Большой Феодал лишь угодливо хихикнул в ответ. В поле зрения попала также его супруга – худая невысокая дама с короткой мальчишеской стрижкой и своевольным лицом. Она сделала поклон с таким видом, словно Титус только что одолжил у нее сотню золотых санмаринов.

«Н-да, – поморщился Титус, – женские характеры у меня выходят из рук вон плохо… Поправим по ходу дела. Испытания и трудности смягчают гордый нрав… А мне пора наконец дать отсчет истории этого мира, который зачем-то придумал Архивариус».

Наследник Сан-Маринский медленно встал со своего трона, решительно выдохнул воздух и приподнял тяжеленный кубок. За ним внимательно наблюдали, включая Мюллера, двойника и жену Большого Феодала, восемь пар глаз. Впрочем, Счастливый Барон свои глаза вскоре закрыл.

– Друзья! – доверительно сообщил Титус обладателям этих восьми пар глаз. – Да-да, именно друзья… (в этом месте Мюллер неодобрительно хрюкнул). Мы собрались здесь не просто так – выпить, закусить и послушать ужасную музыку…

– Да, нас ожидает также рыцарский турнир… – неуверенно вставил Счастливый Барон, опрокидывая в себя с закрытыми глазами очередную порцию вина.

– Совершенно верно! – ухмыльнулся Титус. – Турнир – отличная завязка для сюжета. То есть для начала истории Союза прибрежных городов!

Счастливый Барон наморщил лоб. Открыл один глаз.

– Истории? Почему же, позвольте узнать, она начнется именно сейчас? Я живу на свете уже… – тут он глубоко задумался. – В общем, много лет! И что, все это время не было никакой истории? Я был, а истории не было? Не согласен! Категорически не со-гла-сен!

Титус не стал спорить.

– Конечно, всегда что-то происходит. Люди рождаются на свет, рожают детей, умирают. Солнце всходит и заходит. Реки текут от истоков к устьям. Но разве это, дорогой барон, называется историей? Нет! История – это прежде всего сюжет. Причем не абы какой, а увлекательный! Не все становится историей – только самое стоящее. Как, например, в книге, куда попадает далеко не все, что приходит автору в голову…

Семь пар глаз плюс один полузакрытый глаз Счастливого Барона смотрели на Титуса, наследника Сан-Маринского. Глаза двойника притом шарили по нему, словно в попытке найти некую секретную дверцу.

«Расслабься, братец, – злорадно подумалось Титусу. – Завтра ты будешь уже далеко. Тяготы и опасности избавят тебя от тяжелых мыслей о тайне твоего происхождения. А секретная дверца – вот она, совсем рядом. Даже ключик здесь, со мной». И наследник в каком-то бессознательном порыве опять похлопал себя по карману.

Между тем его гости-феодалы заметно приуныли. Было очевидно, что непонятные рассуждения сеньора занимали их гораздо меньше, чем возможность вкусно поесть. Потому Титус, дабы не перегружать мозги гостей на пустой желудок, решил был кратким.

– В общем, – заключил он, вновь приподнимая оттянувший руку драгоценный кубок, – каждый из нас вскоре станет участником удивительных событий. Я это хорошо… Я в этом твердо уверен. За новую, интересную жизнь! За то, чтобы началась история!

Вассалы, у которых речь наследника оставила какое-то тревожное ощущение, вежливо похлопали, вслед за чем принялись наверстывать упущенное, жадно хватая с разных тарелок куски и запивая еду превосходным вином из подвалов Архивариуса. Официальная часть, судя по всему, закончилась, и они свободно могли предаваться радостям жизни, тем более что слуги подносили новые блюда примерно раз в десять минут. Только двойнику, похоже, было невесело на пиру, устроенном в его честь. Он катал ладонью хлебные шарики, совсем не пил и ни с кем не разговаривал. На фоне беззаботно пирующих главный герой книги смотрелся как-то особенно неприятно и даже пугающе: глаза бессмысленно блуждали по залу, губы то и дело криво ухмылялись, и даже уши, кажется, шевелились. Титус нутром чувствовал: вот-вот произойдет нечто нехорошее. Так оно и случилось – даже быстрее, чем он думал.

Словно подброшенный пружиной, двойник внезапно вскочил на ноги и с шумом сдернул со стола скатерть. Кружки, тарелки, кости и Счастливый Барон, по-детски спавший в тарелке с пудингом из миндального молока, полетели на пол. Великолепный и безумно дорогой наряд Большого Феодала в одно мгновение был безнадежно испорчен ногой жареной утки в остром соусе. Две сотни человек, разом перестав жевать, пить и разговаривать, разинув рты, смотрели на двойника. Один лишь Титус, деловито дорезая кусок в тарелке, сохранил полное спокойствие. Только через полминуты, положив нож, он не спеша вытер рот своей расшитой золотом салфеткой и поднял голову. Большой Феодал все еще держал в руках злополучную утиную ногу и с выражением немого ужаса на лице разглядывал пятна на костюме.

– Понимаю твое волнение, – голосом врача, увещевающего больного, произнес Титус в гробовой тишине. – Ты отправляешься в дальний путь и, возможно… не скоро вернешься. Но зачем же так напиваться по этому поводу?

Двойник со злобой швырнул на пол край скатерти, который сжимал в руке, уже полностью похоронив Счастливого Барона под остатками праздничного ужина.

– Вы все видели, что сегодня вечером я не выпил ни капли! – проорал он в ответ.

– Правда? – искренне удивился Титус. – Ну что ж, если ты выбрал путь воздержания для укрепления духа и тела, думаю, это неплохо. Во время путешествия тебе пригодятся и моральные, и физические силы.

Двойник, похоже, хотел еще что-то бросить себе под ноги, но на столе уже ничего не было. Тогда он пнул кучу мусора под ногами и попал прямо в Счастливого Барона. Тот очнулся и начал медленно вылезать из-под груды объедков и посуды. Наблюдать без смеха за ним было сложно, и скоро весь зал дружно хохотал, глядя на то, как кавалер Хартманн и сеньор Москито помогают пьянице встать на ноги.

Однако двойнику это веселье было некстати. Он с размаху засадил по дубовой крышке стола глиняной кружкой, и она разлетелась по залу множеством острых осколков. Один из них угодил в тарелку Титуса. Это наконец вывело наследника из себя.

– Ты кто такой? – заорал он в полной тишине, медленно поднимаясь с места и наклоняясь вперед. – Ты кто, чтобы так себя вести?

– А ты кто такой? – возразил в ответ двойник. – Кто из нас настоящий наследник Сан-Маринский? Отвечай!

Титусу показалось, что именно такое развитие событий он и предвидел сегодня днем, собираясь на пир. Не зря его фальшивый братец охорашивался утром перед гостями. Видно, все уши им прожужжал о том, как у него отняли титул и наследные владения.

– Хорошо, – сказал Титус, садясь обратно на место и засовывая руку в карман своего невообразимого упленда. – Сейчас я тебе покажу, кто я такой…

Тут взгляд наследника выхватил из толпы отчаянно жестикулирующего Мюллера. Тот махал Титусу руками и мотал головой. Но было уже поздно. Наследник вытащил из кармана перо и потряс им перед собой:

– Смотри, дорогой братец! Вот что получает настоящий наследник Сан-Маринский вместе с титулом. Что-то вроде короны – только в миллион раз полезнее!

Двойник делано расхохотался:

– Ты что, издеваешься над нами? Это же обыкновенное птичье перо! Наверное, из того жареного фазана, что сейчас подавали к столу…

Титус, даже не обратив внимания, что двойник уже говорит как бы от имени всех присутствующих, самодовольно улыбнулся. Он почувствовал себя неизмеримо высоким – таким, что гости начали казаться крохотными лилипутами, суетящимися где-то внизу, у подошв его башмаков из мягкой кожи. Сейчас он покажет, кто здесь настоящий, а кто явился на герцогский пир из его рукописи!

– Из фазана, говоришь? – ласково переспросил Титус, посматривая в сторону Большого Феодала, что наконец положил утиную ногу на стол и в задумчивости вытирал жирные руки о свой шикарный костюм. – Знаешь, что это такое? Волшебное перо! С его помощью я могу исполнить любое желание! Все, что вы захотите! Если, конечно, ваше желание мне понравится…

Тут кто-то наклонился сзади к его уху и прошептал:

– А как насчет меня?

Титус дернулся, по его телу волной прошла дрожь. Это был голос Архивариуса. Но обдумать факт внезапного появления своего загадочного покровителя наследник не успел. Большой Феодал, все еще созерцавший досадившую ему утиную ногу, видимо, решил превратить поражение в победу.

– Желание? – пробормотал он в гробовой тишине. – Ваше сиятельство, будьте так добры, превратите утиную ногу в кусок золота! На это я вполне смогу сшить себе новый костюм!..

Титус краем глаза покосился на стоявшего рядом Архивариуса, но тот молчал, усмехаясь, кажется, при том уголками рта. Именно эта усмешка – настоящая или воображаемая – воодушевила наследника. Ничего страшного не произойдет, если для исполнения желания его жадного вассала он использует перо. Потому наследник за неимением чернил обмакнул перо в вино и написал на своей белоснежной расшитой вензелями салфетке: «Кусок утки, лежавший на столе, неожиданно стал золотым». В этот момент Большой Феодал, что, не отрывая взгляда, наблюдал за утиной ногой, издал дикий вопль.

– Золото! – орал он, опасаясь тем не менее дотронуться до куска драгоценного металла. – Нога стала золотой! Чтоб я сдох на месте, если это не золото!

По залу пробежал шепоток. Большой Феодал тем временем, завладев новым сокровищем, осматривал его со всех сторон, щупал и даже пробовал укусить. Последнее окончательно убедило его в том, что в его руках настоящий желтый металл.

– Золото! – провозгласил он теперь уже гораздо более спокойным тоном и засунул слиток в карман своего платья. – Ваше сиятельство, а стул мой можете сделать золотым?

– Да хоть стол! – залихватски ответил вошедший в раж Титус, снова макая перо в вино. – Чтобы тебе хватило сразу на целый гардероб!

Большой Феодал от этих слов рухнул на колени и уцепился обеими руками за стол, что вот-вот должен был превратиться в золото.

– Жена! – истошно завопил он своей супруге, смотревшей на все происходящее с открытым от удивления ртом. – Зови кого-нибудь из прислуги, чтобы сразу несли стол во двор, в наш обоз! Человек десять, самых крепких!

Когда деревянный стол, за которым десять минут назад пировали вассалы Титуса, засиял знакомым желтым светом, в зале началось невообразимое. Все орали, стучали кулаками, ногами, тянули вверх свои кружки, тарелки и стулья, умоляя превратить их в драгоценный металл. Наследник Сан-Маринский, скользя взглядом по возбужденной толпе, внезапно осознал, что двойник, ставший причиной всего этого безобразия, куда-то благополучно исчез. Тем временем надо было что-то делать с разбушевавшейся толпой – так и не дождавшись, что их посуда обратится в золото, некоторые из присутствующих с решительным видом двинулись в сторону Большого Феодала, обхватившего свой золотой стол.

– Не отдам! – заорал тот, когда заметил надвигающуюся на него толпу. – Только через труп моей жены!

Супруга Большого Феодала, услышав это, в отчаянии заверещала и заметалась по залу. На помощь им пришел хохотавший Титус.

– Не волнуйтесь! – прокричал он в радостном самоупоении, глядя на толпу придуманных им мелочных людишек, охваченных алчностью и обезумевших при виде золота. – Каждый сможет получить то, что захочет! Потому что я Титус, наследник Сан-Маринский! Потому что я все могу! Я придумал все это! Я, а не какой-то там паршивый двойник, который даже не знает своего имени! Хотите золота? Пожалуйста! Сколько угодно!

С потолка в толпу посыпались сотни золотых монет – они летели медленно и плавно, и их можно было хватать, как опадающие осенью листья или большие хлопья снега. Однако, к удивлению Титуса, это совсем не помогло затушить разгоревшиеся страсти. Напротив, от вызванного им дождя из золота толпа обезумела еще больше. Там и тут вспыхивали ссоры, которые переходили в драки и даже поножовщину. Вскоре все двести человек, включая придворных дам, собак и слуг, будто смешались в один громадный живой клубок, катавшийся туда-обратно по огромному пиршественному залу. Титус – неожиданно для себя – растерялся, пусть у него в руках по-прежнему пребывало Волшебное перо. Что же написать, чтобы остановить весь этот бардак?! Дело тем временем принимало серьезный оборот. Несколько человек уже валялись на полу с головами, разбитыми скамейками или глиняными кружками. Кто-то, забравшись на верхнюю деревянную галерею, принялся отдирать от стены развешанные там в качестве украшения алебарды и мечи, бросая их в толпу.

«Что же может остановить это безумие?» – лихорадочно размышлял Титус, заодно прикидывая возможные пути отступления. Что способно заставить впавшего в бешенство человека мигом забыть обо всем и бежать со всех ног куда глаза глядят? Наверное, страх – панический, животный… Наследнику показалось, что он наконец-то нашел правильное решение. Титус схватил перо и начал что-то быстро набрасывать прямо на белоснежной скатерти герцогского стола. Не успел наследник поставить точку, как за окном потемнело. Мощный порыв ветра будто ударом гигантского кулака выбил цветной витраж высотой с трехэтажный дом, и тысячи сверкающих осколков разлетелись по залу. Вслед за тем блеснула голубая молния, и замок наполнился диким грохотом. Деревянная крыша зала от удара молнии провалилась в нескольких местах и вспыхнула так, будто весь день до того ее только и делали, что непрестанно поливали бензином.

– Пожар! Пожар! – завопили десятки голосов, и рой дерущихся начал быстро распадаться. Толкая друг друга, люди устремлялись к выходу, пытаясь увернуться от падающих сверху горящих кусков дерева. Никто уже не обращал внимания ни на россыпь золотых монет под ногами, ни на вцепившегося в золотой стол Большого Феодала, вопившего истошно:

– Помогите, помогите! Отблагодарю по-царски! Ножку… Нет, две ножки от стола и костюм с моего плеча!

Внушительных размеров фрагмент крыши рухнул как раз на золотой стол, и оглушенный Большой Феодал разжал свою мертвую хватку. Несколько его слуг, воспользовавшись благоприятным моментом, потащили хозяина к выходу. Титус, которого тоже здорово обдало жаром, вдруг осознал, что и ему пора уносить ноги. Быстро избавившись от тяжелого упленда, он сгреб ладонью Волшебное перо и побежал к деревянной лестнице, ведущей на верхнюю галерею. Краем глаза наследник заметил Мюллера и нескольких слуг, что, суетясь, выносили из заполненного дымом зала раненых. Мысленно поблагодарив Мюллера за эту услугу, Титус рванул вверх по ступенькам, проклиная собственное тщеславие и жадность Большого Феодала. Хотя нет, все ведь началось с двойника… Вот мерзавец! Сейчас же за стол – и отправить его в путешествие, немедленно, в одной рубахе, чтобы вся спесь из него выветрилась…

Одна из ступенек, на которую Титус поставил ногу, хрустнула и обломилась, как подпиленная. Наследник дернулся вперед, попытался сбалансировать, но тут и вторая ступенька, на которой стояла его нога, также разломилась надвое. Дико заорав, он рухнул в образовавшуюся в лестнице дырку и грохнулся на забросанный остатками еды и посудой пол. Голова наследника запрокинулась, руки разлетелись в стороны, ладонь, в которой было зажато Волшебное перо, безвольно раскрылась. Вдруг едва видимая в дыму и чаду фигура отделилась от стены и ринулась к поверженному Титусу. Тут что-то ужасно затрещало, словно рвали старые простыни, сверху посыпался целый фейерверк искр, а вслед за тем рухнула вниз основная часть догоревшей крыши, погребя под собой зал для торжественных церемоний.

9. История начинается

Титусу снился неприятный навязчивый кошмар – его, герцога Сан-Маринского, за какую-то мелкую провинность связали по рукам и ногам, а потом засадили в грязную, вонючую тюрьму к голодным и малокультурным арестантам. Он лежал на твердых нарах, и его спине было страшно жестко и холодно. Титус сосредоточился и приказал себе проснуться – он всегда поступал так, чтобы долго не задерживаться в неприятных сновидениях. Когда мозг наконец вынырнул из тоскливого кошмара и начал возвращаться к реальности, Титусу уже думалось о чем-то приятном. Еще не проснувшись до конца, в полудреме, он понял, что его так обрадовало.

«Отъезд. Сегодня двойник отправляется в путешествие, а потому закончится вся эта ужасная катавасия: появляющиеся и исчезающие картины, неприятные разговоры, драки, пожары и все остальное, что мешает спокойно жить. Книга пойдет как по маслу, тем более что у меня стали наконец получаться герои… Большой Феодал – я просто от него в восторге… Да и Счастливый Барон тоже весьма потешная фигура… Только вот для начала надо привести себя в порядок. Видно, я здорово вчера грохнулся с лестницы – голова так и раскалывается».

Проклиная в мыслях вчерашнюю выходку двойника, Титус попробовал помассировать правой рукой затылок. Удивительно, но рука ему не подчинилась. Внезапно наследник понял: он крепко-накрепко связан. Веревки были затянуты так сильно, что руки онемели по самые плечи. Кошмарный сон почему-то никак не хотел заканчиваться.

– Смотри, просыпается. Ишь как дергается… – услышал в этот момент Титус откуда-то сбоку.

Глаза открылись за тысячную долю секунды, словно через тело пропустили мощный электрический заряд. Первое, что увидел Титус, лежа с запрокинутой головой, был кусок затянутого серыми тучами неба и верхушка одной из крепостных башен. В нос ударил резкий запах гари – видимо, он лежал недалеко от места пожарища. Наследник попробовал приподнять голову – это, пусть и с трудом, ему удалось. Вокруг – хотя и на приличном расстоянии – толпились люди, чьи силуэты едва угадывались в утренней туманной дымке. Воздух был наполнен холодной росой, и все тело пропиталось невыносимой смесью холода и воды. От толпы отделилась одна фигура и сделала шаг по направлению к Титусу. Наследник, прищурившись, осознал: это двойник, одетый в ту самую парадную мантию, в которой Титус вчера встречал своих гостей-феодалов. Все в один миг прояснилось, как будто в бинокле навели резкость. Теперь двойник – это он, а двойник – Титус, наследник Сан-Маринский.

«Перо! Где перо?» – в отчаянии подумал Титус, чувствуя, как все плывет перед глазами. Когда он падал вниз, оно было у него в руке. А потом… Потом, скорее всего, его забрали. Ради того и затевался весь спектакль. Да, на шее двойника болталось подвешенное на золотой цепочке неказистое серое перо. То самое, которым Титус сотворил этот мир. Слезы брызнули из глаз, внутри стало пусто и гулко, следом все заполнила смесь жалости и ненависти к себе самому: «Скотина, последняя скотина! Вот и все, что ты смог сделать с волшебной палочкой Архивариуса… Теперь вообще не будет никакой книги! Да и тебя самого тоже…»

– Очухался наконец? – громко, на публику спросил двойник, приблизившись к Титусу осторожными шагами, словно к пойманному в волшебном лесу диковинному зверю. Казалось, он все еще чего-то опасается. – Тебя не могли привести в чувство несколько часов, думали, Господь сам покарал преступника за содеянное… Наверняка чувствуешь себя героем после того, как из-за тебя едва не спалили замок? Захотел сделать так, чтобы твои проводы нам хорошо запомнились?

«Ненавижу себя, ненавижу, – упрямо бубнил в мыслях Титус, закрыв глаза и решив не отвечать ни слова. – Жалкая, слабая, ленивая тварь. Если тебя вздернут сейчас на виселице, это будет достойным гонораром за твою рукопись».

– Боишься? – услышал тут наследник торопливый шепот прямо над ухом и понял, что невидимый ему двойник присел на колено. – Понимаешь теперь, каково это – быть пешкой, которую двигают с одного поля на другое? Или вообще жертвуют ею ради славы игрока? Хотел сделать из меня вот такую пешку, чтоб я ездил по свету и совершал подвиги под твоим именем?

Теперь Титус молчал в том числе и потому, что возразить было особо нечего.

– Слышишь ты меня, черт возьми, или нет?! – с досадой рявкнул двойник и, видимо, для того, чтобы побудить собеседника к разговору, вскочил на ноги и с размаху ткнул его носком сапога прямо под ребра. Титус задохнулся от боли, широко открыл рот и принялся заглатывать пропитанный гарью воздух совсем как выброшенная на берег рыба.

– Ну вот, рот ты уже открыл, – довольно произнес где-то над ним в звездной темноте двойник. – Теперь осталось что-нибудь сказать. Давай, поговори с любимым братом. У нас есть одно семейное дельце. Тебе это тоже может быть интересно. Слышишь меня?

Титус в ответ дернулся, попробовав крепость веревок. Выдохнул с трудом:

– Слышу…

– Вот и отлично!

Двойник снова присел рядом, наследник теперь видел его лицо. Голос сквозил деловитостью, будто и вправду они собирались обсудить нечто существенное. Следующая фраза и вовсе поставила Титуса в тупик.

– Предлагаю сделку, дорогой братец. Притом моя часть нашего обмена в любом случае будет ценнее всего, что сможешь дать ты.

Кажется, Титус начинал понимать. По крайней мере, то, что хочет предложить ему двойник.

– Ты удивишься, но я предлагаю тебе жизнь. Почему сегодня с утра его светлость столь щедры? Хочу, чтобы ты немного пожил в моей шкуре. Умереть сейчас – слишком легко для тебя… Хотя, может быть, ты и приспособишься? Чего на свете не бывает! Станешь известным рыцарем, героем легенд и преданий… Ну как? Нравится мой план? А теперь рассказывай! Живо! Кто из нас старший брат? Кто на самом деле наши родители и где они находятся?!

На лице двойника изобразился такой неподдельный интерес, что Титус даже пожалел его. Что он почувствует, когда узнает, как именно появился на свет?

– Ты… ты моя копия. Я создал тебя с помощью Волшебного пера.

Лицо двойника некрасиво, жалко дернулось. Как у человека, которому сообщили, что он тяжело, даже безнадежно болен. Кажется, ему снова захотелось дать Титусу ногой под ребра, но он сдержался. Видимо, сообразил, что это может затруднить дальнейший разговор.

– Зачем ты это сделал? – наконец спросил он так тихо, что даже лежавший рядом наследник едва расслышал вопрос. – Если тебе было здесь скучно, завел бы себе гарем.

Титусу стало ужасно неловко, словно он собирался рассказать о чем-то постыдном про себя. Щеки, несмотря на холод, покраснели, слова прилипали друг к другу, сваливаясь в один бессмысленный ком:

– Понимаешь… ты… главный герой книги, которую я должен написать для Архивариуса. Был должен написать… Зачем – не знаю, честное слово…

На лице двойника сменилось несколько выражений, от гнева до детской растерянности. Он уже почти поверил, но еще сопротивлялся.

– Откуда же тогда появился ты сам?!

– Это… другой мир. Меня привез сюда Архивариус. От него мне досталось и Волшебное перо.

– Где находится этот твой мир?

Титус искренне изобразил гримасу полного недоумения. Где-то он точно существует. Вот только подробно рассказать о его координатах здесь сможет опять же один только Архивариус.

– Твой мир тоже кто-то придумал Волшебным пером?

Наследник задумался над предположением, которое сейчас не показалось совсем уж безумным. Почему бы и нет? Хотя однозначно ответить на такой вопрос ему явно не по силам.

– Если этот библиотекарь так могущественен, почему тогда позволил тебе потерять перо? Ведь теперь никакой книги он точно не получит!

Снова вопрос не к нему. Хотя где-то в глубине души Титус все еще надеялся, что именно так оно и случится. Архивариус явится посреди толпы, рявкнет своим оперным голосом на самозванца и вернет пристыженного наследника в его комнату корпеть над толстенной пачкой бумаги.

Но Архивариус, увы, не появился даже после того, как двойник, посовещавшись с вассалами герцога и выступив затем в середину людского круга, торжественно огласил свой приговор. Титус в течение трех дней должен покинуть границы Союза прибрежных городов. Он не сможет вернуться сюда никогда под страхом смертной казни. Как только двойник закончил вещать, что-то тяжелое, многообещающе звякнув металлом, приземлилось на землю рядом с лежащим наследником. Объемистый дорожный мешок, от которого пахло снедью. Сверху из него выглядывала рукоятка меча в ножнах.

– Одежда, еда, деньги. Много денег, – двойник, на лице которого так и застыла жалкая, обиженная гримаса, ткнул в мешок носком его, Титуса, туфли. – Лошадь не даю, потому как ты все равно далеко на ней не уедешь… Удачи, братец! Помогите ему подняться!

Двое стражников быстрыми движениями кинжала перерезали веревки. Кровь хлынула в затекшие руки и ноги, заполнив их тягучей болью. Его поставили на ноги, а потом, слегка подталкивая в спину, повели к воротам замка. Кто-то еще подхватил мешок с вещами и понес следом. Толпа молча расступалась – десятки людских лиц, которые Титус прежде редко видел так близко, проплывали перед ним – напуганные, тупые, безразличные, злорадные. Он разглядывал этих людей и думал о том, что отныне стал всего лишь одним из них. Простым персонажем придуманного им мира. Неужели так может быть?

Наследник шел к воротам, кажется, целую вечность. И вот они были перед ним – темный свод, заполненная небом арка. Словно дверь в измерение, где действуют совсем иные законы – физики, чего угодно. Шаг, другой – и он пересечет линию между миром, где был всем, мог все, и миром, где обречен на долгую и мучительную смерть.

– Не надо отчаиваться, сир, – прошелестел за спиной знакомый голос, наполненный житейской мудростью. – Ищите во всем плюсы. Вот, к примеру, дорога. На ней, думаю, может повстречаться много чего интересного. Не придется высасывать сюжет из пальца. Да, и вам большой привет от Архивариуса. Он очень рекомендовал продолжить вашу рукопись. Поэтому я тоже положил ее в мешок.

Наследник вздрогнул. Надо же, Архивариус все-таки вспомнил о нем.

– Продолжить рукопись, Мюллер? – с горькой ухмылкой переспросил он, забрасывая мешок на плечо. – Ты уверен, что завтра утром я еще буду жив?

Мюллер покачал неодобрительно головой:

– Мы же не в банке, сир, где дают гарантии по срочным вкладам. Вот вам мнение старика, который много чего повидал в жизни. Если вас выбрали, в вас будут верить до конца. Думаю, это все, что нужно знать.

Видимо желая подбодрить наследника, он положил на его свободное плечо свою ладонь, которая показалась Титусу невероятно тяжелой и сильной. Но сила не давила, а, наоборот, вливалась в него, возвращая телу желание жить. Потом ладонь слегка подтолкнула Титуса, он сделал шаг, другой и пересек ту самую линию ворот, что так его страшила. Наследник обернулся, посмотрел на седые лохмы Мюллера и вдруг страшно захотел, чтобы этот странный старик, бывший его ангелом-хранителем в замке, отправился в путешествие вместе с ним.

Мюллер в ответ тихо рассмеялся.

– Вы простите, сир, но сюжет в этом самом месте разведет нас порознь – в рукописи нет упоминания, что слуга сопровождает хозяина в его странствиях по миру… Правда, кто знает, что случится потом? Может, мы еще и встретимся… Главное – ни в коем случае не забывайте, что я сказал. В вас верят, сир!

В него верят? В идиота, отдавшего самое ценное сокровище, которое только можно заполучить? Потерявшего все, даже свое имя? Хотя нет, имя он уже никому не отдаст! И Титус, задрав голову к почерневшей от времени каменной кладке, оглушительно проорал во всю силу своего голоса:

– Я-я-я Ти-итус, на-аследни-ик Са-ан-Мари-инский!

Гулкое эхо метнулось туда-сюда, спугнув с крепостных стен сварливую стаю галок. Под их хриплые причитания наследник вышел из ворот и, размазывая по грязным щекам слезы, потопал по усыпанной гравием колее. Огромное, еще не раскалившееся красное солнце величественно всплывало прямо напротив из-за горизонта. Минут за десять Титус дошел до изгиба дороги и, не сумев одолеть искушения обернуться, все-таки посмотрел назад. Не было видно ни души, только между зубцами воротной башни он заметил чью-то грузную фигуру. Приглядевшись, Титус осознал, что, похоже, это Архивариус. Его охватила непонятная радость, от сердца сразу отлегло.

«Я еще вернусь», – с непонятной даже самому себе уверенностью подумал он, не углубляясь в то, зачем, когда и как именно вернется. Затем, устроив поудобнее на плече мешок, повернул за поворот и быстро зашагал под гору.

10. Сан-Марино

Наследник был в пути без отдыха уже больше трех часов. С горы вниз шагалось весело, хотелось уйти от замка подальше – туда, где никто не знает герцога Сан-Маринского в лицо. В ответ на простодушные расспросы пастухов, гнавших навстречу по дороге коз, он резво сочинил незатейливый рассказ о том, как с утра пораньше нежданно-негаданно решил отправиться в путешествие и теперь держит путь на побережье, чтобы найти местечко на торговом корабле. Пастухи, странное дело, в басню легко поверили.

– Вам, господин, тогда в город сначала надо, – участливо посоветовал один из них, в смешном кожаном чепчике на голове.

– Какой город? – безучастно переспросил Титус.

– Как какой? – Пастух, кажется, удивился, лицо его покрылось морщинами от умственного напряжения. – Здесь поблизости один-единственный город, Сан-Марино. Там сейчас как раз рыцарский турнир собирается и большая ярмарка оттого. На рынке, слышал, полно иноземных купцов, они точно помогут сесть на корабль. Город же отсюда недалеко. Вон на тот холм заберетесь, – он ткнул грязным пальцем в ясный горизонт, – оттуда увидите как на ладони.

И правда, Сан-Марино открылся Титусу в тот момент, когда уже порядком вспотевший и измученный жарой наследник медленно вполз на вершину обозначенного пастухом холма. Ему понадобилось несколько минут, чтобы окинуть взглядом вихлявую линию крепостной стены, вытянувшиеся вдоль двух-трех главных улиц коробки домов и раскиданные беспорядочно зеленые квадраты огородов и фруктовых садов. Выбеленные известью стены отражали солнце с такой силой, что слепило глаза. Неподалеку в желтоватые скалы врезалось зелено-голубое море и на песчаной отмели отдыхало с полусотни больших одномачтовых кораблей. Едва различимые на таком расстоянии повозки, растянувшиеся по ведущей из гавани дороге, натужно везли в гору прибывшие морем грузы. Рыночная площадь тоже была хорошо видна – Титус вычислил ее по скоплению множества людей, походивших на медленных, заспанных муравьев. Туда, в этот муравейник, предстояло забраться наследнику Сан-Маринскому, творцу этого мира, чтобы существовать там отныне на общих основаниях.

«Может, и правда все к лучшему? – поразила Титуса отчаянная мысль. – Ты так переживал, что Архивариус ждет от тебя великий роман, который тебе никогда не осилить. Теперь же все проще простого. Можно ни о чем особо не думать. Все, что требуется, – встречать происходящее спокойно и с достоинством. Так, наверное, поступил бы настоящий наследник Сан-Маринский».

Улыбнувшись через силу, он вытянул из своего мешка меч в ножнах и неумело, в мучениях прицепил его на пояс за продубевший кожаный ремешок. Странствующий рыцарь? Не самая тяжелая роль в этом странном мире. Могло быть и похуже… Через час или около того Титус уже подходил к городским воротам – едва дыша, стараясь не пускать в себя запах гниющей тины из давно не чищенного рва. Как наследник ни пытался слиться с толпой крестьян, проскользнуть незаметно в город не удалось.

– Ты кто такой? – остановил его у ворот бородатый стражник в шишаке и стеганой куртке, оглядывая с подозрительным прищуром хорошо одетого чужака. Потом, уже молча, положил многозначительно руку на рукоять кинжала и пальцем поманил Титуса к себе. Внутри у наследника похолодело. За все время дороги от замка до города он так и не удосужился придумать себе мало-мальски правдоподобную биографию. Стражник между тем, кажется, привык, что на его вопросы отвечают сразу.

– Ты что, глухонемой?! – взревел он, в мгновение почти вытащив из ножен зеркально-гладкий кинжал, на лезвие которого тут же весело прыгнули сразу несколько солнечных зайчиков. – Отвечай быстро! Кто такой и зачем сюда прешься?

От страха, адской смеси ароматов чеснока и кислого пива, исходившей от стражника, Титуса начало отчаянно тошнить. Заикаясь и сдерживая изо всех сил позывы, он пролепетал первое, что пришло на ум:

– Я… из свиты сеньора Большого Феодала… Он… правитель города Замирканда на юге страны. Иду из замка герцога, где гостит мой сеньор, на ярмарку. Купить для него… местных сувениров.

– Да, – уже более миролюбиво согласился стражник, выразительно провожая глазами повозку с дородными, весело хихикающими крестьянками. – Лицо у тебя нездешнее. И ростом ты на две головы выше меня. У вас в Замирканде все такие дылды? Кстати, деньги-то есть, чтобы покупать эти… как ты их там назвал? Черт меня раздери, если я про такое прежде слышал!

Деньги? Кажется, двойник что-то говорил о деньгах. Порывшись в мешке, Титус с облегчением извлек попавшуюся под руку золотую монету с собственным профилем.

– Ого! – с уважением выдохнул стражник, быстро-быстро потирая руки, словно они замерзли. – Целый санмарин! У нас слуге за целый месяц столько не заработать! Может, мне тоже к вашему сеньору податься?.. Знаешь, ты это… мне его оставь, на хранение. А то ведь на ярмарке даже не заметишь, как сопрут. У нас народ черный, мерзавец на мерзавце… Я же тебя ни о чем больше не буду спрашивать. К примеру, зачем в нашем мирном городе нужен такой здоровенный меч.

Черные глаза жадно блестели из-под железного шлема, рука снова взялась за кинжал. Титус все понял, решил не спорить. Монета тут же бесследно исчезла в кожаном мешке, висевшем у стражника на поясе, а наследник, вместе с подоспевшей толпой крестьян, тащивших в город деревянные клетки с отчаянно кудахтавшими курами, милостиво был допущен в городские ворота. Крестьяне казались самыми настоящими, говорили о том, о чем и положено им говорить. Сколько яиц у кого приносит в неделю несушка, почем берут купцы с юга мешок муки и какой оброк на эту осень установил местный староста. Вскоре крестьянская делегация с клетками нагнала пару подвод с зерном и овощами из соседней деревни, уныло катившихся по немощеной, грязной улице, и вот так, уже одной торжественной процессией, они добрались до базарной площади. Но прежде чем увидеть рынок, Титус еще за пару кварталов учуял его носом. Дух сырой кожи – тяжелый до того, что сбивал с ног, почти наркотическая вонь тухлой рыбы и отбросов, восхитительный аромат свежеиспеченного хлеба, какой-то дикий, напоминающий антисептик парфюм местного розлива. Именно запахи, которые он хорошо запоминал почти с младенчества, заставили Титуса окончательно поверить в то, что сотворенный им мир – самый что ни на есть настоящий и живой. Как породистая борзая, он жадно втягивал ноздрями воздух, переживая странную, возбуждающую радость от каждого нового открытия, сделанного обонянием.

Базарная площадь, обжатая по периметру трехэтажными домами с обмазанными глиной стенами, несмотря на полуденное время, все еще была заполнена народом. Продираясь через сбитую в кирпич толпу и прижимая к груди свой драгоценный мешок, Титус глядел главным образом себе под ноги, опасаясь угодить в одну из зловонных канав, куда из окрестных домов, похоже, запросто сливали помои. Пару раз нога в сапоге из мягкой кожи все-таки погружалась в жадно чавкающую грязь, и тогда в голове мелькала мысль, что, пожалуй, он перестарался с натуралистичностью декораций для книги. Вскоре измученному вонью, сутолокой, выкриками торговцев Титусу начало казаться, что «иноземные купцы», которых он разыскивает в этом аду, пребывают лишь в воображении встретившегося ему наивного пастуха. Он собрался с духом, как мы обычно делаем, когда есть нужда говорить на иностранном языке, которым плохо владеешь, и спросил о предмете своих поисков оборванца, жадно рвавшего на части и поедавшего большую булку – по всей видимости, только что испеченную и примерно тогда же украденную.

– На другом конце они сидят, там почище и не так рыбой воняет, – обнадежил мальчишка, махнув рукой в сторону моря. – Сразу их узнаете – одеты красиво, духами от них за версту несет… Только все равно народ гнилой, ничего у них не допросишься.

Не успел наследник сделать и десяти шагов в указанном направлении, как его цепко схватили за локоть.

– Уважаемый! – тонким голоском заверещал кто-то возле него. – Предложение, от которого вы не сможете отказаться!

Развернувшись, Титус узрел толстого лысого монаха в заплатанной рясе. Свободной рукой тот держал на весу прикрытую холстиной корзину, из которой выглядывали замасленные веревочные четки.

– Всевозможные святыни, – прошептал монах Титусу, доверительно подмигивая левым глазом. – Только вчера доставлены особым освященным кораблем из Святой земли. Индульгенция на отпущение всех грехов – в прошлом, настоящем и будущем. Гадание по руке, ноге, глазам и внутренностям… то есть по внутренностям животных.

– Тороплюсь, дружок, извини, – попытался с достоинством вырваться на свободу Титус. – И свои внутренности предпочитаю никому без особой нужды не показывать.

Но монах не отставал. Дернув Титуса за руку так, что тот чуть не нырнул носом в кучу навоза, он вывернул его ладонь вверх, близоруко поднес к носу и начал бубнить что-то на латыни. Тут лицо его перекосила странная гримаса, рот удивленно приоткрылся, показав шеренгу редких зубов.

– Ах, сир! – зашептал он. – Вас ждут тяжелые испытания, но вы, достойно выдержав их, сделаетесь властелином судеб тысяч людей…

Титус вздрогнул, рассмеялся нервно:

– Похоже, приятель, ты рассказываешь скорее о прошлом. К тому же, боюсь, этот трюк заготовлен у тебя для каждого встречного.

Монах не ответил. Отпустив безвольно руку наследника, мгновенно затерялся в толпе. Титус же, со странным томлением внутри вспоминая его слова, вновь начал продираться в указанном направлении через плотное людское кольцо. Впрочем, сам торговый ряд с предметами роскоши – разноцветными, переливающимися на солнце тканями, металлической посудой и искусно выкованным оружием – оказался на удивление пуст.

– Сколько стоит вон тот кувшин? – робко поинтересовался наследник у одетого в мрачный, темно-фиолетовый наряд худого остробородого купца и не глядя ткнул пальцем в прилавок.

Тот хитро глянул на него:

– Тебе на корабль, что ли, надо?

– Угу, – кивнул головой Титус, пораженный такой прозорливостью.

– А куда плыть-то?

– Да все равно, – с легким сердцем ответил наследник. – Только чтобы побыстрее и подальше отсюда.

Купец хмыкнул:

– Экий ты быстрый! Ловят тебя, что ли? Впрочем, мне наплевать… если, конечно, у тебя найдется чем заплатить.

Титус, что ожидал такого вопроса, похлопал с уверенным видом по своему дорожному мешку. Уловив насмешливый взгляд, решительно запустил туда руку и достал пригоршней штук двадцать сан-маринских золотых. Купца тут же перекосило.

– Спрячь! – яростно зашипел он. – Спрячь немедленно! Тут у всего базара столько денег не сыщешь… Сборище воров и попрошаек… Отойдешь чуток в сторону, ножиком порежут, никто и не увидит… А увидят, так никто слово против не скажет! Оно известно, что голодранцы только радуются, когда вор порядочного человека грабит!

Дрожащими руками запуганный Титус кое-как засунул монеты обратно. Торговец, подергивая свою длинную бороденку, словно желая вытянуть ее еще больше, нагнулся к уху наследника:

– Завтра утром, после того как откроют ворота, приходи на пристань. Там увидишь корабль с красно-белым флагом, что в полдень отплывает на Мальту. Договорюсь, чтобы доставили тебя туда всего за десять санмаринов – пять сверх того мне. Если слышал, местный рыцарский орден ищет повсюду молодцов для войны с пиратами. На Мальте тебя точно даже сам дьявол не отыщет… А я хоть денег подзаработаю, все равно никакой торговли нет!

Тут купец с превеликим отчаянием махнул в сторону разложенных на прилавке отрезов ткани и серебряной утвари, словно только что расстался с последней надеждой вообще что-нибудь продать в своей жизни. Обсудив все еще раз, они расстались, пожав на прощание руки. Титуса, поначалу сильно обрадовавшегося, как все легко уладилось, посетила через некоторое время мысль: пытающийся запугать ворами торгаш сам стремится заманить богатого дурака в ловушку и сорвать куш. Он брел, глядя себе под ноги, и размышлял о том, что завтра его могут просто-напросто ограбить и утопить, вместо того чтобы везти куда-то на корабле. Хотя, с другой стороны, от судьбы не уйти. От той судьбы, что состряпает ему двойник с помощью Волшебного пера. Наверное, засел прямо с утра за его, Титуса, столом и сочиняет одну казнь египетскую за другой для собственного творца…

– А вот и Титус, наследник Сан-Маринский!

От этого выкрика где-то у него за спиной перебило дыхание. Наследник обернулся в полной уверенности, что взгляды прикованы к тому месту, где он стоит. Но нет – все смотрели в сторону сцены из нестроганых деревянных досок с двумя цветными занавесками вместо декораций. По сцене, прихрамывая, расхаживал актер в золотой маске, блестящей короне и с предлинным бутафорским мечом в руке. Стоявший рядом светловолосый молодой человек в заплатанной одежде унылого болотного цвета хрипло декларировал:

– Смотрите невероятное представление великого писателя Шекспируса, повествующее о славных деяниях его сиятельства герцога Сан-Маринского! Чудовища, пытки, месть и настоящая любовь! Титус избавляет свое герцогство от дракона!

Как позже понял Титус, сам чтец и был «великим писателем Шекспирусом». Действие развивалось стремительно. Уже через пару минут на сцену выползло нечто лохматое, длинное и рогатое, изображавшее дракона. Потом раздался несильный взрыв, словно подожгли горсть пороха. Толпа тем не менее ахнула и отступила. Актер в золотой маске что-то заорал о прекрасной даме, разбежался и со всей силы стукнул мечом по дракону. Меч переломился пополам, дракон забился в судорогах и упал. Из-под хвоста чудища раздался ворчливый голос:

– Мог бы и полегче, поганец…

Но публика все равно была в восторге. Все хлопали, орали и улюлюкали по поводу уничтоженного дракона. В этот момент на сцене появился еще один актер, одетый в волочившееся по полу серебристое платье. По всей видимости, то была прекрасная дама, ради которой главный герой бесстрашно сломал свой деревянный меч.

– О, милый Титус! – взревел загримированный под красавицу актер испитым голосом. – Мне было так страшно, так страшно в заточении! Я все время ждал… ждала, что ты придешь и освободишь меня из ужасной темницы!

Тут красавица гепардом прыгнула на шею своему освободителю. Тот или не устоял под ее весом, или запутался в складках длинного платья, но оба возлюбленных дружно грохнулись прямо на поверженного ранее дракона. В ответ дракон заверещал несколькими голосами, а затем развалился на части – из-под лохматой шкуры, потирая ушибленные места, с проклятиями выскочили сразу трое. Публика умирала от хохота, хлопала до изнеможения, а потом насыпала актерам целую корзину пирогов и булок.

Как оказалось, в этой части рынка для желающих поразвлечься был разбит целый лагерь аттракционов. Сначала вниманием Титуса завладели стрелки из арбалета, пытавшиеся попасть в несколько небольших зеленых яблок, подвешенных на веревке к деревянной балке. Потом он протиснулся к силомеру, у которого сгрудилась самая большая толпа зевак. Тут надо было хорошенько засадить молотом по железному штырю – подлетавшая вслед за тем вверх штуковина, похожая на перевернутую оловянную кружку, показывала силу удара. Так как Титус выглядел почти великаном, вскоре его вытолкнули к молоту, всячески поощряя показать свою удаль. Взявшись за нагретую солнцем ручку, Титус почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. То была хозяйка аттракциона – высокая тонкая девушка с длинными бело-лунными волосами, что отвесно спускались вниз из-под остроконечной войлочной шляпы. Когда ее серо-зеленые глаза встретились с глазами наследника, она улыбнулась – правда, как-то грустно, тоже по-лунному, и едва заметно поощрительно кивнула головой.

– Посвящаю этот удар вам, – провозгласил Титус, вспомнив только что увиденную пьеску, потом размахнулся и ударил с такой силой, что железная штуковина, долетев до самого верха, сорвалась со штыря и упала в толпу, которая исторгла из себя в ответ десятки возгласов – как восторженных, так и испуганных. Наследнику стало неловко, что он испортил машину, однако хозяйку аттракциона, похоже, это ничуть не смутило. Напротив, она радостно рассмеялась, захлопала в ладоши, а потом достала из корзины подвядший венок из полевых цветов.

– Победитель! Главный силач на ярмарке! – громко провозгласила девушка и повесила венок на шею Титусу. Ему даже показалось, что она хотела его поцеловать, но затем передумала.

Тем временем народ, осознав, что глазеть больше не на что, так как силомер вышел из строя, начал быстро разбредаться. Вскоре Титус остался один на один с девушкой в остроконечной шляпе. Она, правда, теперь совсем не обращала на него внимания, собирая – вновь с печальным лицом – вещи в свою корзину. Титус, постояв без толку с минуту, тоже развернулся, чтобы ретироваться, но воспоминание о несостоявшемся поцелуе остановило его.

– Вы… уже уходите? – глупо спросил он, снова поворачиваясь к девушке.

Она поняла, что вопрос о другом. Подняла на него взгляд, и печаль опять на время испарилась из серо-зеленых глаз.

– Благодаря тебе у меня теперь куча свободного времени.

Титус так и не понял, похвалили его или, напротив, упрекнули в поломке аттракциона. Пробормотал, снимая венок:

– Очень о том… жалею. Не хочется, чтобы вы… уходили…

Его вознаградили за это жалостливое признание именно тем ответом, на который он рассчитывал:

– Ну что ж, можем уйти вместе. Правда?

Не успел Титус выразить радость, благодарность, восторг и так далее, как незнакомка бесцеремонно водрузила ему на шею вместо венка тяжеленную корзину на веревке и быстро зашагала прочь с базарной площади, резво перепрыгивая босыми ногами через грязные лужи. Титус изо всех сил поспешил следом. Он уже не был уверен в том, что завтра утром отправится на Мальту или куда-то еще.

Оставив почти опустевший к этому часу рынок, они вернулись на главную улицу, пересекавшую город от одних ворот до других, и долго брели по ней, болтая о тысяче самых разных вещей. Титус узнал, что незнакомку зовут Лея, она работает в бродячем цирке, приехавшем в Сан-Марино на рыцарский турнир. В цирке есть акробаты – Лея одна из них, – шуты, дрессировщик, два медведя, осел, три собаки и енот, а передвигается все это хозяйство на целых пяти повозках. Сам Титус рассказывал о себе скудно и уклончиво, повторив скороговоркой уже проверенную на стражнике легенду. Зовут его Панавир (так, кажется, именовались ректальные свечи, которые регулярно принимал в прошлой жизни его дедушка). Он благородного происхождения, прибыл в город на турнир со свитой Большого Феодала, сеньора Замирканда. В общем, все было замечательно, пока Лея не поведала такую историю:

– В шесть лет я сильно заболела. Меня отвезли к одной колдунье, и пришлось там остаться на целый месяц. Так вот, иногда перед сном вместо сказки колдунья гадала мне. Очень хорошо помню, говорила несколько раз – встретишь благородного кавалера – высокого ростом, слагающего стихи и родившегося за тридевять земель. Он очень поможет тебе, а ты потом поможешь ему… Случаем, не пишешь стихи?

Наследник, смачно жевавший сорванное где-то по дороге яблоко, надрывно закашлялся. Похоже, он сильно переменился в лице, потому как Лея озабоченно спросила:

– Что с тобой? Корзина тяжелая?

Титус решительно замотал головой:

– Не ел сегодня еще ничего… Из-за этого наверное, голова закружилась… Стихи я писал только в ранней юности.

Девушка смотрела на него с такой жалостью, словно он признался, что сильно болен.

– Что же сразу не сказал, что голоден? Зайдем в «Кролика», это по дороге.

– Кролика?

– Харчевня так называется. А о чем стихи писал? Про любовь к прекрасной даме?

Титус уже пришел в себя.

– Да нет, скорбел по поводу того, что состарился, – улыбнулся он, вспоминая последний школьный год перед выпуском. – Но стихи были дурные. Вот, послушайте…

Усмехнувшись в качестве прелюдии, Титус, подвывая, продекламировал:

Все как прежде, но это лишь призрак,

Лишь виденье потерянных лет,

И последняя горькая тризна,

И забытый навеки обет.

…Нет, не обед, а обет! Ха-ха-ха! И это в шестнадцать лет у меня была горькая тризна!

Так, хохоча над цитатами из его ранних поэтических опытов, они добрались до «Кролика», двухэтажной глинобитной харчевни, на вывеске которой был грубо намалеван кролик, держащий одной лапой рыцарский шлем, а вторую положивший на поверженную лисицу. Внутри прояснилось, почему заведение удостоилось именно такого названия. Посередине полутемной душной залы на высокой деревянной подставке возвышался слюдяной аквариум, где, как в мавзолее, помещалось чучело огромного серо-коричневого кролика. Почти все дно аквариума, видимо «на счастье», было засыпано мелкими монетами, которые попадали туда через прорезь сверху. Сбоку красовалась грамота с восковой печатью, сообщавшая следующий факт:

«Сей кролик, привезенный на ярмарку крестьянином Лукой в осенний праздник урожая, признан чемпионом Сан-Марино среди своих сородичей. Мы, нижеподписавшиеся, свидетельствуем, что кролик был очень недурен на вкус и отлично подошел к кьянти, которым в тот день угощал нас любезный хозяин этого славного заведения».

Следом шли несколько фамилий участников памятной трапезы с перечислением их занятий.

– Так ты вырос в Замирканде? Расскажешь о нем?

Титус покосился на свою новую знакомую. Была она там или нет со своим цирком?

– Да… это… большой город. Больше, чем Сан-Марино. Мои родители были учителями. Учили детей в, э-э… школе.

Она рассмеялась. Покачала головой.

– В стихах у тебя получалось лучше! Наверное, надо сначала тебя покормить.

Как раз в этот момент между ними втиснулось что-то необъятное в грязном фартуке, накрыв животом крышку стола.

– Пить, есть? – прохрипел трактирщик, прицениваясь взглядом к наряду Титуса.

– Веселиться, – попробовал пошутить Титус, но хозяин заведения юмора не понял.

– Веселиться – это на ярмарку, – прохрипел он, обдавая гостей тяжелым дыханием. – У меня здесь выпивают, закусывают и играют в кости. А если кто хотя бы стул задумает ради веселья сломать, я тому сам все кости переломаю!

Грубость грубостью, но в стряпне хозяин «Кролика» разбирался. Титус, уплетая за обе щеки яичницу с салом, вспоминал, что именно так готовила в детстве мать, когда бабушка присылала из деревни посылки с домашней тушенкой, салом и колбасой.

– И давно вы в цирке… работаете? – спросил он, отодвинув вычищенную до блеска хлебом оловянную тарелку.

Лея опустила голову.

– Я там не работаю. Я в нем выросла.

Замолчала, ковыряя без смысла ножом остатки яичницы. Похоже, они оба что-то недоговаривали про свою жизнь. Вдруг захотелось поговорить начистоту, возможно, даже рассказать, кто он такой на самом деле.

– А я завтра уплываю отсюда на корабле. На Мальту, – как бы между делом сказал наследник, разглядывая посетителей, главным образом крестьян с ярмарки. Все они поглядывали на Титуса без особой симпатии.

Лея встрепенулась:

– На корабле? Это же опасно!

Ее лицо скривилось, как от боли.

– Опасно? Из-за штормов?

Она в волнении взялась обеими руками за миску.

– Нет… Пираты… Грабят корабли и захватывают заложников. Мой отец… он уже три месяца в плену у пиратов. Они требуют выкуп – такой большой, что, даже если взять все, что зарабатывает цирк за целый год, все равно не хватит.

Теперь ясно. Печальные зеленые глаза, грусть и тяжелые паузы.

– Выкуп? И сколько же?

Лея всхлипнула пару раз. Потерла пальцем нос.

– Двадцать золотых санмаринов. Представляешь себе? Я больше двух никогда за раз не видела.

Титус подмигнул ей:

– Сейчас увидишь.

Он занырнул под стол и принялся деловито копаться в своем дорожном мешке. Потом в пару приемов достал плотные металлические столбики, тускло светящиеся золотом, и поставил их на стол. Ровно двадцать санмаринов. Кажется, Лее захотелось уколоть себя лежавшим под рукой ножом.

– И это… все твое? – выдохнула она.

Титус замотал головой:

– Нет, уже ваше.

Маленькое, объяснявшееся одной только щедростью двойника чудо необычайно вдохновило Титуса. Он снова чувствовал себя так, будто способен лепить реальность простым прикосновением пера к бумаге и обозревать спустя полчаса плоды своего творчества в подзорную трубу. Лея была поражена, пару минут не могла сказать ни слова. Потом начала поочередно плакать, смеяться, отказываться от денег. Титусу пришлось на ходу придумывать бредовую историю про найденный несколько дней назад на берегу моря пиратский клад. В конце концов деньги каким-то невероятным образом переместились в корзину Леи. Когда они расставались, с ее лица исчезло все лунное и печальное. Она казалась солнечной и счастливой. На прощание наконец-то поцеловала его – в щеку, но по-настоящему.

– Тогда увидимся на турнире, Панавир. Мы даем сегодня вечером представление прямо у ристалища.

Титуса накрыл небывалый прилив вдохновения – пожалуй, так он не чувствовал себя даже в замке, будучи властелином целого мира. Жизнь, еще пару часов назад казавшаяся ямой с пауками и змеями, красной ковровой дорожкой стелилась прямо под ноги. Нет, определенно Архивариус не мог просто так взять и бросить его! Как вообще можно было в такое поверить? Старик, конечно же, помогает наследнику Сан-Маринскому. Да и как может не помогать, если завещание написано на его, Титуса, имя? Потому надо действовать смелее, даже наглее! Вот, к примеру, взять да и вернуться сегодня вечером в замок. Выгнать пинками из своей комнаты двойника, закатить победный пир, пригласив на него новую знакомую вместе с ее цирком…

Нарисованные воображением картины казались столь убедительными, что захотелось немедленно отпраздновать новый чудесный поворот в своей судьбе.

– Трактирщик! – заорал он таким голосом, словно увидел привидение.

Толстый живот навалился на стол:

– Пить, есть?

– Пить! – возбужденно ответил наследник, протягивая золотую монету. – Это за яичницу и за все, что выпью. Сдачи не надо.

После пары кружек плотного, с медовым привкусом пива в голове зашумело, ноги наполнились приятной, томящей тяжестью, щеки раскраснелись, будто вернулся в тепло с мороза. Через какое-то время, проведенное Титусом в расслабленной туманной неге, на улице раздались звуки трубы и десятки глоток вокруг радостно заорали: «Турнир, турнир!»

– А, жара спала, и эти бездельники отправляются махать копьями, – проворчал за стойкой трактирщик-мизантроп. – Хоть бы они все сдохли!

Титус хотел было поинтересоваться, почему хозяин «Кролика» так не любит рыцарские турниры, как его осенила гениальная мысль. Турнир – отличный шанс триумфально вернуться обратно в замок! Он сядет на коня, возьмет в руки копье и, никем не узнанный под закрытым забралом, выиграет поединок у двойника! А затем, стоя над поверженным противником, откроет лицо и объявит, что вернулся истинный наследник Сан-Маринский! Наверняка Архивариус все так и задумал для книги!

Захмелевший Титус вскочил на ноги, подхватил полегчавший мешок и устремился прочь из «Кролика», влившись на улице в возбужденную, тоже уже хмельную толпу простого люда. Не пришлось даже соображать, куда именно направиться. Людской поток сам вынес его к заросшему зеленой травкой, похожему на футбольное поле ристалищу, разбитому за крепостной стеной, у той ее части, что располагалась дальше всего от моря. При виде устроенных в три ряда трибун желание поучаствовать в турнире разгорелось еще сильнее. Даже не думалось о том, откуда он возьмет коня, латы и шлем для поединка, как поедет верхом первый раз в жизни. Архивариус, конечно же, обязан все устроить! Вдобавок сломанный силомер и пара литров пива внушили Титусу непробиваемую уверенность в своих силах. Окружающие, почти все ниже его на целую голову, казались хилыми, слабосильными карликами. Ледоколом расталкивая зевак, наследник уверенно пробивался к ристалищу. Разукрашенное яркими флагами поле было огорожено веревками, на которых развевались красные, желтые и зеленые ленты. С трех сторон его окружали заполненные богато одетыми зрителями трибуны, с четвертой, перед цепью стражников, толпились простолюдины. Тут же был устроен въезд для участников турнира.

– Едут! Едут! – волной пронесся ропот по толпе.

Привстав на носки и почти вывернув шею, Титус разглядел, как к ристалищу торжественно приближаются десятка два конных рыцарей без шлемов. Он узнал Большого Феодала, судя по виду уже полностью оправившегося от вчерашнего конфуза, а также кавалера Хартманна, чье бесстрастное лицо сейчас казалось радостным и возбужденным. Кавалькада проехала в нескольких метрах от него – он в деталях рассмотрел вычурные турнирные доспехи рыцарей, украшенные насечками и орнаментом. Отсутствие двойника еще больше укрепило Титуса в его намерениях. Вассалы при виде сеньора, конечно же, немедленно снова присягнут ему на верность! Наследник, что наконец протиснулся в передний ряд зрителей, подлез под ограждавшие ристалище веревки, чтобы попасть на поле.

– Ты куда? – заорал стоявший неподалеку широкий, как шкаф, толстый стражник. – Назад, болван! Там полагается быть только рыцарям!

– Я рыцарь… – неуверенно отозвался Титус, чей план, если честно, не предусматривал каких-либо объяснений. – Хочу участвовать в турнире… Ради… прекрасной акробатки из цирка…

Толпа вокруг дружно захохотала.

– И как же тебя зовут, рыцарь? – поинтересовался, отдуваясь, пузатый стражник.

– Титус, наследник Сан-Маринский, – пробормотал под нос Титус, прекрасно понимая, что ему никто не поверит.

Хохот почти оглушил его.

– Да ты парень, видно, перепил, – крикнул кто-то из толпы. – Мы тебя днем видели на ярмарке, где ты молотом махал. Но рыцарский турнир – это тебе не силомер. Тут звание, кровь нужны!

– Одет ты, конечно, хорошо, – продолжил между тем стражник, намереваясь, должно быть, поглумиться вволю над перепившим горожанином. – Но где же твой конь, твой оруженосец или, на худой конец, твой герб? Эй… ты куда, черт тебя побери?!

Титус, которому надоело играть роль шута, предпринял очередную попытку перебраться через веревки на поле, где рыцари на лошадях уже выстраивались друг напротив друга для открытия турнира. Когда стражник отбросил его за шиворот назад, наследник, недолго думая, схватился за меч.

– Прочь с дороги! Ты просто герой десятого плана… Я придумал этот паршивый мир и тебя заодно… Хотя… Как же я мог сотворить такого урода?

Произнося эту вдохновенную речь, Титус размахивал над головой мечом, с легким свистом рассекая воздух. Ему казалось, что толпа, завороженная этим зрелищем, вот-вот отхлынет в стороны и он, разрубив клинком огораживающую поле веревку, торжественно вступит под восторженные возгласы дам на ристалище. Однако вместо этого произошло то, чего он никак не ожидал. Стоявшие сзади зрители внезапно схватили его за руки и заломили их за спину, а разозлившийся стражник, подскочив одним прыжком, нанес наследнику мощный удар по носу, безнадежно, на всю оставшуюся жизнь сломав переносицу. В одно мгновение дорогое платье Титуса было залито густой темной кровью. Державшие наследника, видимо опасаясь запачкаться, отпустили его. Оглушенный Титус, неуверенно покачиваясь на ногах, стоял и покорно ждал, пока похожий на огромную обезьяну стражник занесет кулак, а затем залихватским ударом свалит его на землю. Тут на турнире как раз подали сигнал к началу первого боя. Про Титуса быстро забыли. Только двое воров, решивших обшарить карманы богато одетого незнакомца и валявшийся рядом мешок, оттащили наследника через толпу в сторонку, а потом, сделав свое дело, бросили тело у дороги, на большую смердящую навозную кучу.

Книга вторая

1. Навозник

Одинокий удар колокола казался бесконечным. Каждый раз, уже третий год подряд, наводил на одну и ту же мысль. Чудилось в нем что-то архиважное, но оборвавшееся на полуслове. Тайна из прошлого, которую никогда не разгадать. На самом деле девять вечера, atra hora[2]. Час, когда монахи разбредаются по кельям молиться перед сном. Титус числился в монастыре послушником, для него колокол означал, что можно с тайным удовольствием растянуться на прикрытых сеном деревянных досках, гордо именуемых кроватью, и почувствовать собственное тело. Услышать, как оно робко пытается напомнить о себе: я здесь, с тобой, пусть ты и не замечал меня целый день. Он давно привык засыпать под эту тяжелую, никогда не проходящую боль в мышцах. Даже, наверное, радовался ей – так проще было не вспоминать. Со временем начало забываться само имя. «Титус, Титус», – отзывалось эхом в памяти, а он рассеянно соображал – откуда, о ком?

Все, кто жил в монастыре, оставляли свое прошлое за воротами, сбрасывали, как старую одежду. Родиной и семьей, породившими Титуса, отныне значилась обыкновенная навозная куча. Монахи беззлобно звали его Навозник, имея в виду историю появления в братстве, казавшуюся весьма поучительной и доказывающую, что даже столь презренная субстанция может иметь отношение к высшему промыслу. Все в монастыре знали: вон того парня, слава Господу, нашли в куче навоза во время первого турнира. Знание это было окончательным, никто не приставал к Навознику с назойливыми расспросами, кто он такой и откуда взялся на самом деле. Рыцари-госпитальеры припозднились в тот день на открытие турнира и, видимо, чтобы оправдаться в собственных глазах богоугодным делом, подобрали и отправили в обоз чужака в окровавленной одежде, лежавшего на придорожной куче конского навоза. И не абы как лежавшего, а раскинув руки, подобно распятому Христу. Титус очухался только через сутки, пришел в себя от дорожной тряски. Подводы с закупленными на ярмарке окороками, полотном и солью весело катились на юг, в портовый город Бари. В местном монастыре госпитальеры устроили перевалочный пункт на пути в Палестину, где шла бесконечная война, измысленная ради явления двойника. Он, если честно, ничего не запомнил из того путешествия – лишь вездесущий запах копченой свинины, из-за которого до хрипа выворачивало наизнанку. Прожив у монахов с месяц, Титус решил остаться здесь навсегда.

Монастырская жизнь оказалась чертовски удобна как раз тем, что редко оставляла наедине с собой – и заодно с мутным донавозным прошлым. Подъем в пять утра летом и в шесть зимой. Тяжелый физический труд до упаду – не наказание, а насущная необходимость, иначе в мире со средневековым хозяйственным укладом просто не выжить. Титус занимался тем, чего никогда в жизни прежде не делал, и это тоже помогало. Копал грядки под овощи – длинные, как дорожки в бассейне. Обкладывал жирным, пахнущим так, что плыло сознание, навозом виноградник, важный источник доходов для монастыря, потому как вино продавали в город. Обливаясь по́том, колол на дрова кряжи размером со стол. Молол каменными жерновами зерно, собирая пото́м муку специальной метелкой. Носил на кухню по сорок ведер воды за утро. После дел хозяйственных ухаживал за ранеными рыцарями, которых кораблями привозили раз в месяц из Палестины в здешний лазарет. Под присмотром лекаря – сухого, общавшегося одними только знаками старика, от которого всегда пахло полынью, – варил снадобья из трав, менял, стиснув зубы, заскорузлые от крови повязки, а еще в качестве нехитрого развлечения завел обычай рассказывать раненым сказки, истории о городах с каменными домами в десять этажей, самодвижущимися экипажами и летающими быстрее ветра железными птицами с людьми внутри. Ровно в три вместе со всеми шел обедать в просторную трапезную. Здесь их встречал незамысловатый, но страстно желаемый, как можно желать единственный осязаемый прием пищи в день, набор блюд: чечевичная похлебка, хлеб, чеснок, орехи, редко рыба, с которым расправлялись быстро, но на удивление чинно. Остаток дня он посвящал занятиям военным делом заодно с теми из обитателей лазарета, кто уже встал на ноги. Тут поначалу исполнял роль шута, над которым, опять же добродушно, потешались опытные воины. Но шло время – Титус мало-помалу высох, оброс мышцами, стал жестким, как пихтовая доска. Только ночами вспоминал свою странную, составленную из двух половинок жизнь.

Воспоминания приносили с собой неопрятный, похожий на ком грязного тряпья ворох вопросов. Почему все так вышло? Могло ли выйти иначе? Или же было предопределено ему заранее, как роль? Он спрашивал, понимая, что ответов у него нет, потому, наверное, с некоторых пор начал перед сном общаться вслух с Архивариусом – то есть, конечно же, с воображаемым Архивариусом, чей величественный облик проступал поверх давящих на сердце мыслей. Тот, правда, тоже не отвечал – разве что иногда буркал неразборчиво себе под нос нечто многозначительное. Обычно молча слушал, поблескивая толстыми стеклами очков, будто посылая в пространство световые сигналы азбукой Морзе. Чтобы поддержать беседу, Титус рассказывал заодно о том, как прошел день.

– Подтянулся на перекладине пятьдесят раз. Три года назад еле-еле получалось пять.

– Изучали на фехтовании новый прием, «укус гадюки». Первым же выпадом повредил плечо наставнику. А когда-то он смеялся надо мной: крестьянин с палкой.

– Смешно вспомнить, прежде я боялся подойти к лошади. Теперь могу запрыгнуть на нее, когда та бежит рысью.

Он не замечал, как пытается сообщить о себе нечто такое, чтобы Архивариус мог порадоваться за прогоревшего избранника. Еще, наверное, то было что-то вроде устного дневника, ведь писать на бумаге, хоть убей, он теперь не мог – с самого дня изгнания из замка не прикасался к перу, при одной мысли о том тело начинало трясти, словно в лихорадке. Даже на птиц с длинным оперением не смотрел, когда на рынке проходил мимо рядов с дичью. Выговорившись, облегчив душу, к полуночи Титус обычно засыпал.

Но в последнее время даже разговоры с Архивариусом не помогали одолеть тревожную бессонницу. Вот и сейчас внутри беспокойно ворочалось противное, холодное – как змея туда забралась. Всему виной эти слухи. В городе, куда приходилось выезжать с разного рода поручениями, начали поговаривать: вода во время приливов поднимается выше обычного. Каждый раз море по чуть-чуть прибавляет, отвоевывает себе часть берега. Поначалу он не обратил внимания. Мало ли о чем болтают в тавернах пьяные рыбаки? Но слухи о потопе не выдохлись, не заглохли, как случается с кабацкими небылицами, – напротив, разрастались, словно снежный ком. Он пытался отойти в сторону, прогнать предчувствия, камнем тянувшие в почти забытое прошлое. Но этот шепчущий что-то бессвязное, будто больной в бреду, шлейф из случайно подслушанных слов и тягостных выражений незнакомых лиц снова и снова задевал его. Мысль, прячась и лицемеря, все равно билась над загадкой морских приливов, заполняя тело тягучей, долго не отпускающей тоской.

«Нет, так не заснуть. Надо выйти, остыть».

Ночная свежесть в самом деле окатила за порогом с головы до ног – будто занырнул после духоты кельи в холодную воду. Спрятавшись за колонной галереи, Титус жадно, как спасенный только что утопающий, хватал ртом влажный воздух. Было самое начало марта. Ночь выдалась облачная, безлунная. Монастырский двор освещал рваный, жонглирующий тенями свет факелов. Засевший в оливковой роще прямо за монастырской стеной соловей свистел так, что звенело в ушах. Когда же он внезапно оборвал трель, Титус услышал голоса, доносившиеся из обращенного во двор оконца башни.

– Все выше и выше, – сухо сказал первый, незнакомый ему. Возможно, то был кто-то из начальников ордена, прибывший утром на корабле. – Сегодня в прилив вода залила причал. Люди напуганы, нельзя делать вид, что ничего не происходит. В городе отловили очередного проповедника, он утверждает – в море накануне Судного дня завелось чудище Левиафан. Оно растет день ото дня, потому и поднимается вода.

Второй голос, низкий и звучный бас аббата, ответил после долгой паузы:

– Когда это началось? В январе?

– Да. С тех пор вода все время прибывает.

– Может быть, на севере выпало больше снега, чем обычно?

– Не смешите меня, ваше преосвященство. Паломники рассказывали, зима выдалась самая обычная. И потом сколько нужно снега, чтобы вода в море поднялась на три локтя?

– Что же это, по-вашему?

– Новый потоп.

Аббат молчал. Внутри у Титуса что-то натянулось, он ждал, чтобы тот лишь посмеялся в ответ, и так разговор был исчерпан. Но аббат вместо того спросил, тяжело и неохотно:

– За что же Господь решил столь сурово покарать нас?

– Люди снова возгордились. Решили, что им дозволено менять устроенный порядок жизни. Вот вам лишь один пример. Недавно я был на Мальте, где по приказу наследника Сан-Маринского извели леса, чтобы сеять пшеницу. Теперь там пересохли все ручьи, обмелели реки, населению грозит засуха и голод. Вмешательство в божественный промысел привело тысячи людей к страданиям. Если же люди сами себя мучают, какой смысл в их существовании? Разве для того создал нас Господь?

– Да, – задумчиво согласился аббат, – наследник Сан-Маринский творит странные дела. На побережье повсюду шастают его люди, что все перекраивают на свой лад. А еще я слышал о машинах, которые он собирает в замке. Они работают сами, без людей. Говорят, наследник заключил сделку с дьяволом.

Собеседник аббата кашлянул, как будто от слова «дьявол» у него запершило в горле.

– Даже если это правда, вряд ли орден способен что-то сделать. Наследник слишком могущественен, чтобы свергнуть его силой.

– Что же остается? Молиться?

– Построим новый ковчег. Если начать немедленно, управимся за полгода. Решение уже принято, осталось выбрать место. Ваши послушники и монахи тоже понадобятся нам.

– Сколько человек он вместит?

– Не более сотни вместе с живностью и припасами.

Поселившаяся в Титусе змея ожила, дернулась, заметалась. Чтобы удержаться на ногах, он отступил на пару шагов, подперев спиной холодный камень колонны. Кажется, однажды так уже было. Воспоминания, которых он почти не помнил, скорее переживал заново, явились и больше не уходили. Ночь прошла совсем без сна, в каком-то другом, но совсем не чужом ему измерении. А ранним утром, когда через крошечное оконце кельи начал стекать неспелый сероватый свет, он решил отправиться в путь – сегодня, сейчас.

2. «Рай для усталого путника»

Никто не спросил Титуса, почему он уходит. В монастыре жили по старому правилу – все от Бога. Если собрался уйти – значит, есть на то его воля. Молча выдали на дорогу хлеба и немного серебра. Огорчился, пожалуй, только наставник, обучавший Титуса военному ремеслу. Ветеран палестинских походов, с лысой головы до волосатых ног покрытый шрамами, каждый с историей на час-полтора. Титус был для него чем-то вроде ходячих чудесных мощей. Обезьяна, что прямо на глазах разогнулась, расправила плечи и превратилась в человека.

– Ты ведь, мать твою, даже не знал, что при ударе мечом надо выставлять одну ногу вперед! – вспомнил он с удовольствием неуклюжую заготовку, принятую в работу три года назад.

– Да, я очень поменялся с тех пор, – рассеянно согласился Титус, но следом пришла саднящая мысль: зачем, ради чего, когда все проиграно и потеряно?

Пожав так многому научившую его руку, он закинул за плечо полупустой мешок, легко вместивший жалкие пожитки послушника. Завернутый в холстину каравай черного хлеба, несколько головок чеснока, большой нож, старое одеяло и перевязанную шерстяной ниткой рукопись наследника Сан-Маринского. Когда сделал первый шаг к монастырским воротам, словно отраженное в зеркале, вспомнилось утро, когда его выгнали из замка.

Я еще вернусь.

Он усмехнулся без радости, вспомнив то обещание. Прежняя обида выветрилась без следа. Архивариус ведь и правда ошибся в нем, доверив рукопись бездарю и дураку. Мысль о возвращении в замок казалась теперь одной из тех небылиц, которые Титус придумывал для раненых. Обличье неприметного Навозника, выстраданное в поле, на кухне, в лазарете, приросло, прикипело к телу. Он, Навозник, не понимал, зачем и куда надо уходить. Титус почти заставил себя выйти за ворота монастыря.

Дорога на север вдоль побережья, грунтовая колея шириною в две повозки, вовсю праздновала приход весны. Украсила себя по этому поводу веселой, яркой каймой из свежей травы – пусть скоро та выгорит, пожухнет на жестком южном солнце, а потом и вовсе закопается под слой тяжелой, серой пыли. Но пока все-все, включая Титуса, были приглашены на продолжавшееся почти круглые сутки весеннее празднество с птичьими хорами и цветочными карнавалами. Под вечер, когда солнце скатывалось за горы, придорожные акации и кипарисы начинали безбожно благоухать – так, что набальзамированное их ароматами тело было готово, кажется, презреть закон всемирного тяготения и воспарить в воздух. Даже воображаемый Архивариус, время от времени появлявшийся рядом, выглядел уже не столь отстраненно. Бросал в сторону Титуса одобрительные взгляды и вроде бы даже один раз подмигнул из-под толстых стекол очков.

Чтобы сберечь скудную стопку монет в мешке, Титус ночевал под открытым небом, улиткой втягиваясь в короткое, латаное-перелатанное одеяло из шерсти, из-за старости даже растерявшее тяжелый запах. Но на третий день погода испортилась, зарядил унылый бесконечный дождь. Пришлось укрыться на постоялом дворе с интригующим названием «Рай для усталого путника». Вывеска изображала трактирщика, вручавшего, видимо, тому самому усталому путнику с котомкой за плечами целую копченую свиную ногу и кружку с пивом. Снизу к вывеске двумя цепочками была прикреплена качавшаяся на ветру деревянная табличка: «Проверено инспектором постоялых дворов № 5 наследника Сан-Маринского. Еда мерзкая, но не опасна, комнаты годятся для проживания простолюдинов». Внутренности постоялого двора, душные и жаркие, скорее напоминали ад, а не рай. Внизу, в трактире, набилось человек пятьдесят разного люда, местного и заезжего. У неисправного очага, примерно половину дыма направлявшего на копчение собственно гостей, сушилось на вешалах мокрое вонючее тряпье. Комнаты для сна ютились на втором этаже – крохотные клетушки размером со склеп, отгороженные тонкими дощатыми стенами. Осмотрев каморку, что размерами оказалась меньше его кельи, Титус без особого желания спустился вниз на ужин и скромно устроился с краю длинного стола. В ожидании трактирщика осторожно приглядывался к публике вокруг. Как раз поблизости от него, хватая поочередно за одежду то одного, то другого соседа, изливал душу здоровый, как медведь, безбожно пьяный крестьянин со свернутым набок носом и круглым, будто арбуз, пузом:

– Лысый Андреа проиграл мне десять кружек пива… Можете позавидовать… сегодня я пью за его счет… С месяц назад мы поспорили, поднимается ли вода в море… Так вот, вчера его огород превратился в соленое болото! Можно прямо на грядках солить огурцы… Ха-ха!

Титус представил, как кривоносый, хлюпая ногами и грязно ругаясь, бродит по затопленным грядкам, выхватывая время от времени из воды огурец и с жадным хрустом перекусывая его пополам. Тот между тем, позабыв радость от выигрыша, через какое-то время впал в беспричинную ярость и, схватив очередного собутыльника за грудки, принялся надрывно орать:

– Почему поднимается вода?! Какого черта мы должны терять свою землю и голодать?! Кто за это ответит?!

Тут в зале чудесным образом повисла полная тишина. Оставив свои разговоры и тарелки, все дружно развернулись и уставились на кривоносого, будто до того лишь искусно притворялись, что слушают вовсе не его. На Титуса же навалилась дурнота – совсем как тогда, ночью в монастыре. Он с отвращением уперся взглядом в свою плошку с бобовой похлебкой. Вместо черных бобов почудились копошащиеся в вареве живые гигантские сороконожки. Когда же в полной тишине раздался чей-то голос, от неожиданности он утопил в тарелке ложку.

– Творец мира оставил нас. Перестал поддерживать жизнь своим дыханием. Потому стихии вновь соединяются в одно, как было в начале времен. Вода, земля, воздух и огонь – все опять сольется воедино!

Головы как по команде развернулись к очагу, где в облаке смрадного пара от сохнущего тряпья, спиной к веселой компании, сидел высокий худой постоялец в монашеской хламиде. Слова он произносил громко и торжественно, как произносят в суде приговор. Могло даже показаться, что факт разрыва отношений между людьми и творцом мира не ужасает его, а, напротив, завораживает и даже восхищает. К остальным он так и не повернулся, будто разговаривал сам с собой. Его ответ – непонятный, да еще свысока – только раззадорил пьяницу с кривым носом. Он пришиб кулаком стол, заорал:

– Чем же мы так обидели твоего распрекрасного творца?! Какие у него к нам счеты? Не смеши, монах… Разве пялюсь я на букашек, что снуют у меня под ногами?

Видимо желая на деле продемонстрировать отношение творца всего сущего к ничтожным людишкам, он смачно плюнул перед собой, ненароком угодив прямо в Титуса. Приятели кривоносого пришли в восторг оттого, как ловко тот уел монаха, и немедленно потребовали от трактирщика еще пива, дабы отпраздновать этот успех. Сквозь их радостные вопли Титус едва расслышал, что ответил человек в черном:

– Букашкой, болван, стал ты по собственной глупости… Человек есть пятая и главная стихия, что должна была соединить остальные четыре. Хотя, согласен, глядя на тебя, помыслить такое сложно…

Кривоносый уже не слушал. Приложившись к новой кружке, кажется, вообще позабыл об этом разговоре. Заметив Титуса, полез к нему обниматься через стол, брызгая слюной и обливая все вокруг пивом:

– Давай, повеселись с нами, молчун!

Погоняв ложкой разварившуюся гущу в миске, Титус поплелся наверх, в комнатушку. Рухнул без сил на жесткий деревянный чурбан, уперевшись взглядом в хилые полоски света, пробиравшиеся осторожно из коридора через дверные щели. Дурнота не отпускала. Все услышанное выпало внутри тяжелым осадком, от которого мутило, как после пары бутылок вина. Монах говорил о конце света так, будто знал наверняка. Слова откуда-то приходили к нему, он только озвучивал их, как приговор созданному Титусу никчемному миру. Едва заявился обычный вечерний гость, Архивариус, Титус спросил, еле двигая ртом:

– Значит… все и вправду кончено?

Архивариус, по обыкновению, величественно хранил молчание.

– Почему… мне не сказали сразу, еще в карете? В завещании не было ни слова о конце света! Я точно это помню!

Опять непроницаемое молчание. Возможно, Архивариус имел в виду, что после драки кулаками не машут. А может, и не это вовсе, понять было нельзя. Титус, пусть и вибрировал, как отпущенная струна, не знал, о чем еще спросить. Потому, наверное, Архивариус вскоре незаметно исчез, оставив его наедине с собой. Тем временем внизу, в таверне, нарастал какой-то шум: спорили, гремели лавками, били кружки. Похоже, там завязалась неслабая драка. Потом, уже совсем рядом, раздался топот ног и кровожадный крик:

– Стой, придурок! Пора на ужин к Левиафану!

Дверь распахнулась настежь. В комнатушку ввалился тот самый монах, что спорил с кривоносым.

– Помогите! – прошипел он, пытаясь припереть дверь худым телом. – Они обезумели! Хотят утопить меня, чтобы остановить потоп!

Титус вскочил с топчана, а монах в этот момент как раз отлетел к нему под ноги, отброшенный мощным пинком в дверь. На пороге стоял пузатый пьяница и, ухмыляясь, потирал свои огромные волосатые ладони. Но войти он не успел – удар той же самой дверью в лицо остановил его на пороге. Словно о чем-то вдруг задумавшись, кривоносый схватился за голову и начал раскачиваться из стороны в сторону. Сзади напирали его дружки.

– Жертва! Жертва! – дико орали они.

Разбежавшись, насколько позволяла комнатушка, Титус врезался незваному гостю головой в живот. Тот отлетел с остальными преследователями на перила галереи, они треснули, как сухая ветка, и человек пять или шесть попадали с воплями вниз. Сам кривоносый, схватившись за живот, лежал на полу, как огромный карп, жадно хватал воздух ртом и таращил изумленные красные глаза на Титуса.

Подхватив одной рукой мешок с пожитками, а второй – монаха, Титус потащил его к оконцу на противоположной стороне галереи. Им наперерез, ощетинившись палками и кочергами, карабкалась по лестнице целая толпа. Добежав до лестницы в тот момент, когда голова первого из преследователей поравнялась с перилами, Титус со всей силы треснул по ней мешком. Скорее от неожиданности, человек не удержался, потерял равновесие и опрокинулся на спину, увлекая за собой авангард всего отряда. Благодаря этой заминке хватило времени, чтобы выпихнуть монаха в оконце, а потом самому прыгнуть следом.

Титус шлепнулся задом на что-то склизкое и вонючее. Перевернулся пару раз, словно от желания вываляться со всех сторон. Опять навоз – свежий, терпкий, наверняка из свинарника. Хорошо хоть дождь как из ведра. Схватив за капюшон оцепеневшего от ужаса монаха, побежал прочь, хлюпая по лужам, скользя на уплывающей из-под ног грязи и размышляя о том, как неожиданно изменился план с сухим ночлегом.

3. Угрюмый лес

Монах, как оказалось, был ранен. Кривоносый разбил глиняную кружку ему об голову, подло подкравшись сзади. Дождь смыл и остановил кровь, но рану, как рассудил Титус со своим лекарским опытом, лучше было перевязать. На окраине деревни они наобум постучались в дом с огоньком в окне, видимо к какому-то зажиточному крестьянину. Сжалившись или испугавшись, тот дал им полбутылки водки и обрывок чистого холста. Ночь, стуча зубами от холода и слизывая по каплям водку с горлышка, провели под навесом в чистом поле. Утром, продрогшие и невыспавшиеся, зашагали дальше на север, прочавкав в грязи по щиколотку мимо свеженького, намалеванного на деревянном щите синего указателя «Сан-Марино, 50 лиг».

– Почему они набросились на тебя? – спросил Титус после двух часов молчания и бульканья жижи под ногами.

Монах ответил, глядя в одну точку перед собой:

– Людям кажется, что можно избежать смерти, если вместо тебя умрет кто-то другой.

– Отчего ты так уверен в близком конце света?

Монах ткнул пальцем в небо:

– Что ты видишь?

– Там? Солнце.

– А там?

– Деревья, лес.

Попутчик Титуса покачал блестящим, гладко выбритым затылком.

– Солнце, лес… Эти слова ничего не скажут о сути вещей. Я вижу не солнце, не деревья, а стихии, которые их сотворили. Солнце – это земля и огонь, лес – вода и земля. Все вокруг состоит из воды, огня, земли и воздуха, и наш мир существует только потому, что все четыре стихии находятся в равновесии.

Титус вспомнил уроки физики: электроны, кружащие по орбитам атомов; Луну, миллионы лет верно сопровождающую Землю; Солнечную систему, где каждая планета добросовестно спешит по проложенному для нее неведомыми силами пути.

– И равновесия больше нет?

– Да, я это чувствую.

Он не стал уточнять, что чувствует монах. Долго шел молча, размышляя, куда и зачем идет, раз все уже окончательно решено. Только ближе к закату пришел ответ: наверное, все-таки хочет узнать напоследок, каких чудес ожидал от него, убогого, Архивариус. Намеревается отыскать этого хитрого всемогущего старика, чтобы понять, по какой причине тот настолько верил в недоделанного писателя, что поставил на него целый нерожденный мир.

Дорога вела строго на север, и через каждые пять лиг попадались новенькие синие указатели «Сан-Марино» – те всякий раз словно бы насмешливо кивали Титусу в сторону навозной кучи, где три года назад бесславно завершилось его правление. Рельеф в этой части полуострова выглядел более пологим, потому наступление моря было очевиднее, чем на юге. Они видели затопленные хибары рыбаков, встречали крестьянские семьи, бредущие со своим скарбом навстречу, отвечали на их тревожные расспросы. Населяющая побережье людская масса зашевелилась, как растревоженный дождем муравейник, начала расползаться с насиженных мест. Вскоре Титус с ужасом понял: он чувствует это тревожное движение у себя внутри, словно от всего вокруг к нему протянуты невидимые нити, которые, то ослабевая, то напрягаясь, передают напрямую сигналы от миллионов живых существ. Эти нити – невероятно прочные, уходящие в тысячах направлений – порой напрягались до звона, до гудения, так, что тело, казалось, вот-вот разорвет на части. Ощущение то балансировало в шаге от безумия, но мысли о нем, вот странность, приходили красивые – рука так и тянулась записать их. Может, думал Титус, бессознательный страх всеобщей смерти, как чудовищные силы гравитации, действующие внутри черной дыры, сверх всякой меры приблизил друг к другу все живое, сделал бытие меньше, плотнее, взаимозависимее? Потому и созданный им мир ощущается как одно существо – напуганное, дрожащее, мечущееся в поисках спасения. Или же, посещало его новое откровение, Волшебное перо ничего не создавало из пустоты, потому как пустота всегда и останется пустой, а забирало для своих чудес в нем, творце, кусочек чего-то, чтобы вылепить то, о чем он писал. Не разросся ли весь этот мир из него, Титуса, как вырастает дерево из семечка? Не потому ли боль и отчаяние всех этих существ – его боль и отчаяние? И умирать придется не только за себя, но и за них тоже? За каждого человека, за животных, птиц, самого последнего муравья?.. Черная, тянущая жилы безысходность временами влекла к земле с такой силой, что хотелось упасть в нагретую дорожную пыль, в ноги отрешенно бредущим навстречу людям и заорать: «Это я, слышите, я виновен в том, что вы лишились земли, крова, покоя и всего-всего!» После одного из таких приступов, когда воля Титуса долго билась в конвульсиях где-то у него под ногами, в голову червем пролезла мыслишка, что завелась в воспоминаниях о вечере на постоялом дворе. Может, и правда чья-то смерть способна спасти этих людей? Вот только стать жертвой должен именно тот, кто по-настоящему виновен. Кто своей бездарностью и ленью обрек мир на смерть… Титус зацепился за это как за последний шанс, мысль начала быстро прорастать в нем, проникая, как вирус, во все иные умозаключения и перекраивая их под себя. То был вполне себе выход – понятный, отменяющий боль, снимающий ответственность.

Огибая горную гряду, дорога занырнула в вековечный лес, мрачный, враждебный, себе на уме – совсем как в детских сказках. Громадные ели до высоты в два человеческих роста были плотно закутаны в траурные саваны из паутины, в воздухе стоял крепкий, веками настоявшийся запах плесени и гнили, ноги по щиколотку утопали в опавших иглах, противно щекочущих ноги. На опушке попался очередной синий указатель, а еще прибитая к нему доска с объявлением:

«Обитавший в сем лесу зловещий людоед Рыгало Третий по приказу наследника Сан-Маринского изгнан из своего замка, и отныне проход здесь безопасен. К осени будущего года дорога будет расширена, в середине леса построен постоялый двор. До тех пор желающим путешествовать более комфортно рекомендуем объехать лес по окружному пути с юга».

Прочитав это, Титус соорудил на лице угрюмую усмешку. Он сам когда-то придумал страшный-престрашный лес по мотивам сказок братьев Гримм и проложил сквозь него узкую, извилистую тропинку. Двойник, по его замыслу, должен был совершить здесь пару ярких подвигов, среди прочего изгнать из замка вышеупомянутого жуткого людоеда и спасти десяток заточенных в башне отчаявшихся пленников. Людоеда Титус, помнится, выписывал особо тщательно, желая раз и навсегда покончить с избитыми клише. Хотя тот был, как водится, под три метра ростом, с кулаками-гирями и мощностью в десяток лошадей, однако имел неожиданные для своего типажа слабости: выращивал в саду розы и играл в шахматы с пленниками на съедение. Как правило, увы, выигрывал, так как был совсем не глупым.

Лес, надо сказать, Титусу-литератору удался на славу. По задумке, все, кто попадал сюда, должны были чувствовать беспричинный, почти мистический страх. И правда – безысходность как влага пропитывала все вокруг и, кажется, капала сверху, с корявых еловых лап. Даже переставлять ноги стало заметно тяжелее, будто изменилась сила земного притяжения. С наступлением же сумерек по телу крохотными ртутными капельками начал растекаться панический ужас, словно температура поползла вверх. Титусу один раз, потом вновь померещилось – кто-то крадется следом, укрываясь за темными пирамидами елей. На ум пришел бессердечно изгнанный двойником из своего законного жилища трехметровый людоед. Нет, тут скорее крупное животное или человек обычных размеров. Он не удержался и спросил безразличным голосом у бредущего рядом монаха:

– Ты ничего не видел?

– Нет. А что такое?

Титус всмотрелся в лицо спутника, и оно вдруг показалось неискренним, фальшивым, как у плохого актера. Все поплыло перед глазами.

«Почему он так спокоен? Не потому ли, что знает наверняка – за нами кто-то идет? Но кто же? Через этот лес не ездят, повозки делают крюк южнее. Здесь некого грабить и нет разбойников… А вот в той деревне, которую мы проходили вчера днем. Да-да… Пара мерзких типов, у церкви. Монах подошел к ним и довольно долго говорил о чем-то. Но вот о чем? Что у них общего? Не просил ли он их о какой услуге? Может, я проговорился во сне? Сказал, кто такой и что натворил? И монах понял, кто должен стать жертвой ради общего спасения?»

– Похоже, зверь, – сказал Титус вслух, вглядываясь в тропинку позади и нащупывая через мешковину рукоятку ножа. – Надеюсь, не волки.

Стемнело так быстро, словно кто-то взял и задул серый, блеклый свет, протекавший вниз через плотное еловое сито. Они сошли с дороги, так как вокруг стало темно хоть глаз выколи, и остановились привалом на крохотной прогалине между елями, зажавшими полянку со всех сторон клешнями-лапами. Разожгли молча костер, пожевали каменные хлеб и сыр. Страх не уходил – напротив, теперь Титус чувствовал себя живой мишенью. Обхватив руками колени, он пододвинулся близко-близко к огню, будто надеялся слиться с ним и стать невидимым для врагов. От пламени волнами шло расслабляющее тепло, но тело трясло колючей мерзкой дрожью. Он воображал, как из-за еловых лап его спину разглядывает сейчас, ухмыляясь, тот самый бродяга со шрамом под глазом, которого они видели в деревне. Приценивается, как половчее сунуть нож в основание шеи, пробует пальцем, остро ли лезвие… Раскачав себя такими мыслями, он вскочил на ноги и выхватил из мешка собственный нож.

– Зови убийц! Пусть делают свое дело! Вот, даже нож для них готов!

С размаха швырнул под ноги капуцину нож – с такой силою, что тот, стукнувшись глухо рукояткой о выступающий из земли корень, высоко подпрыгнул вверх.

– О чем ты говоришь? Какие убийцы?

Монах спросил с таким искренним удивлением, что Титус немедленно пришел в себя. Вопрос, будто волшебное заклинание, сорвал с разума липкую паутину из страха и безумия. Он понял: нет никаких убийц, кроме тех, что завелись в его воображении. Лес, созданный внушать страхи и сомнения, подчинил его своей воле. Он подсел обратно к костру, снова так близко, что огонь обжигал ресницы. Стало еще тяжелее. Похоже, мысль о скорой смерти не только пугала, но и давала надежду на избавление.

– Кажется, я схожу с ума.

– Мне тоже тяжело. Честно скажу, никогда не видел места мрачнее этого. Потерпи немного – завтра до полудня мы должны пройти этот лес.

Титус стукнулся лбом в колени.

– Нет, из моего леса мне не выбраться… Знаешь, может, и правда нужна… жертва… которая всех спасет… Ведь я… виноват во всем этом… В потопе… В затопленных грядках… В том, что люди бредут по дорогам, сами не зная куда… Что дети…

Монах придвинулся, взял осторожно за руку холодными, как лед, пальцами.

– Мои речи, видно, сильно взволновали тебя. Но людей множество, и, поверь, едва ли не каждый в ответе за то, что происходит, потому как живут и не думают о том, кто они и зачем их сюда прислали. Взять на себя всю вину – это не подвиг, а гордыня. Ложись спать – утром станет легче.

Но Титус уже не слышал. Признание, которое он три года носил в себе, ощущалось внутри тяжелым, инородным предметом с острыми краями. Его трясло от желания наконец-то исторгнуть его из себя. Покопавшись в мешке, он дрожащими руками извлек оттуда рукопись. Развязал не с первой попытки туго затянутый шнурок:

– Вот, взгляни.

Монах пару минут перебирал страницы с рисунками и записями.

– Что это?

– История того, как появился наш мир.

Слова хлынули потоком, словно в груди пробили ломом дыру. Он рассказывал обо всем сразу, без особого порядка и хронологии. Про Архивариуса, замок, Волшебное перо, двойника, турнир и беловолосую циркачку. Монах не перебивал, не переспрашивал и не уточнял. Сидел в прежней позе, рассматривал, не моргая, огонь. Когда слова иссякли, над прогалиной повисла душная тишина, нарушаемая лишь писком комаров, отважно прорвавшихся сквозь дымовую завесу.

– Ну? – не выдержал Титус.

Монах вздохнул:

– Здорово у тебя выходит придумывать всякие байки. Будь я на твоем месте, рассказывал бы эту историю на ярмарках, заработал серебра на еду и приличную одежду. Или вот предложил бы ее театру в Сан-Марино. Знаешь, что это такое – театр?

– Знаю… – пробормотал Титус. На большее не было сил, потому разговор иссяк. Монах, как это уже с ним бывало, тоже занырнул куда-то с концами. Когда очнулся, сказал:

– Давай спать. Я устал от твоих речей, словно грузчик.

Титус и сам будто перетаскал на монастырскую кухню без роздыху полсотни ведер воды. Встанешь – зашатаешься, весь мокрый от липкой испарины. Но отчаяние словно вышло из тела вместе с потом. Он с наслаждением завернулся в ветхое одеяло, закрыл блаженно глаза. Впервые за последнее время не думалось о потопе. В голове белкой вертелась только прежняя мысль – зачем же он понадобился Архивариусу? Что такое в нем скрыто, без чего тот не мог обойтись? Ночью ему приснился сон. Они с Архивариусом опять сидели вдвоем у камина в парадной зале замка. Старик, читая газету «Вечернее Сан-Марино», время от времени кряхтел и ворчал себе под нос: «Говоришь, я все могу? Зачем же тогда ты на свет появился, как полагаешь? А я рассчитывал на тебя, дорогой. Надеялся, придумаешь что-то стоящее… Даже вот в газете о том написали». Потом замок исчез, и Титус увидел женское лицо, отчего-то, правда, закрытое наполовину, по-восточному, платком. Но даже лишь глаза – внимательные, немного строгие – показались ему знакомыми. Он потянулся рукой, чтобы отодвинуть платок, но девушка мягко уклонилась в сторону и прошептала ласково: «Спи, спи – скоро уже вставать». Утром Титус проснулся бодрым, даже веселым. Они наспех перекусили царапающим десны сухим хлебом и, не поминая ни единым словом вчерашнюю исповедь, отправились дальше. Выход из Угрюмого леса обнаружился через пару часов. Здесь их пути разошлись. Титус шел дальше на север, в Сан-Марино, монах поворачивал на запад, вглубь побережья. На прощание он сказал с улыбкой, самой первой за все время:

– Я придумал, как сделать твою историю еще занятнее. Смотри: двойник так завидовал настоящему наследнику, что решил с помощью Волшебного пера погубить придуманный им мир через потоп, а вслед за тем создать свой, где будет чувствовать себя полным хозяином и господином.

4. Снова Сан-Марино

Город Сан-Марино открылся Титусу так же, как и в первый раз, – далеко внизу, будто разложенный на огромном плоском блюде. Ярко, словно случилось все вчера, вспомнилось остальное. Шумная и грязная ярмарка, аттракцион с молотом, лунноволосая циркачка Лея, удар в переносицу, запах крови, пробирающийся в мозг через навозный смрад. Он вспоминал и, прищурившись, разглядывал башни и городские стены, похожие отсюда на макет средневекового города. Скорее, даже радовался, что видит место, где сгинул бездарный наследник Сан-Маринский и навозной кучей был порожден на свет никому не известный Навозник. В самом деле, можно ли ожидать от него слишком многого? Легкость из-за осознания своего никчемного происхождения кислотой разъедала чувство вины, быстро прожгла эту гнойную корку, и Титус внезапно почувствовал себя безмерно, невыразимо свободным – та, неудавшаяся жизнь закончилась жирной вонючей точкой, и он не имеет к ней никакого отношения, пусть они и побывали вместе с наследником Сан-Маринским в одной и той же навозной куче… Примостившись на нагретом солнцем плоском камне, Титус мысленно призвал к себе на военный совет Архивариуса.

– Так-так. Добрался, поздравляю… Но каков же твой план? – спросил сам себя наследник, представляя притом лицо, которое он не видел уже целых три года, но помнил в самых мелких деталях.

– Попробую для начала разузнать про своих старых знакомых… феодалов… Надеюсь, они еще здесь появляются, – пробормотал Титус, надеясь втайне, что теперь-то содействие Архивариуса станет более заметным и он подкинет более свежую идею.

Но Архивариус в ответ только как-то неопределенно кивнул. Мол, ну-ну, посмотрим на этих твоих знакомых. Кто знает, что с ними тут сталось за три года? Ты вот, поди, тоже был властелином мира, а сейчас голодранец голодранцем.

Городские ворота Титус миновал на этот раз на удивление гладко. Возможно, по той заурядной причине, что совсем не выглядел аппетитной добычей, из которой можно без труда вытрясти несколько монет. Впрочем, успех этот можно было также связать с тем, что над будкой стражника красовалась видная издалека доска с воодушевляющей надписью: «Стражники не должны брать с приходящих в город никаких поборов. Если кто-то поступил таким образом, сообщите об этом магистру».

– Ты кто? – лениво спросил Титуса стражник, обкусывая большое зеленое яблоко.

– Пи… писатель, – ляпнул наследник, сам не зная почему.

– Пиписатель? Никогда не слышал о таких.

– Сочинитель рыцарских романов…

– На рынок, что ли? Побираться?

– Вот-вот, – суетливо подтвердил Титус.

– А рынка сегодня нет. Среда, – все так же лениво продолжил стражник и бросил огрызок через плечо, угодив в какого-то сонного крестьянина. – Ладно, проходи, пи-писатель. Может, повеселей в городе станет. А то одни проповедники конца света. Развелось, как тараканов…

За три года, проведенных Титусом в монастыре, город не то чтобы заметно преобразился, но посвежел и помягчел, покрылся знаками какой-то иной жизни. Главную улицу, прямой линией прорезающую Сан-Марино с востока на запад, замостили булыжником, и теперь проезжающие по ней телеги грохотали так, что закладывало уши. В каждом квартале были устроены окруженные невысокой изгородью колодцы, на самих изгородях, покрывая их, как новогодние украшения елку, пестрели яркие, издали заметные таблички: «Мойте руки перед едой и задницу на ночь», «Воду нужно кипятить», «Ешьте только свежие продукты», «Вши и блохи разносят опасные болезни» и так далее в том же духе. Все питейные, едальные и спальные заведения, как это уже и раньше доводилось видеть Титусу, были проверены инспекторами герцога и определены в различные категории: для простолюдинов, зажиточных бюргеров и «господ высшей категории». Два раза Титусу попалась на глаза вывеска «Школа» и один раз – «Общественная больница». Все это вместе, если честно, выглядело как насмешка над его собственным весьма бессмысленным правлением с малеванием закатов и самолюбованием в упленде перед зеркалом. В какой-то момент сгорающий от стыда Титус даже почти повернул обратно, чтобы убраться прочь из города, но тут его внимание привлекла толпа впереди, окружившая стоявшего на бочке человека. Бочка была большой и высокой, видимо из-под эля, потому головы зрителей упирались одетому в рясу оратору прямо в коленки. Лицо его едва проглядывало через волосы, и создавалось впечатление, что большой ком шерсти издает рыки и хрипы, которым внимают десятка три слушателей. Подойдя ближе, Титус начал разбирать, как эта какофония складывается в грозные слова:

– Левиафан велик, как гора, и похож на слона, только вместо ног и хобота – щупальца толщиной в десять локтей! Пока он растет, как растет ребенок в утробе матери. Но вскоре наступит час – и он выползет на сушу, чтобы отказаться от морских рыб и насытиться человеческим мясом!

Люди стояли и молча слушали, открыв рот. Потом кто-то зарыдал.

Титус внимал пророчеству, размышляя о том, каких же размеров должен быть Левиафан, чтобы уровень моря поднимался, и задавался справедливым вопросом, сможет ли такая громадина вообще заметить людей, когда в конце концов выберется на сушу. Кроме того, была непонятна мотивация Левиафана по смене среды обитания и диеты. Разве что полное истощение рыбных запасов. Отметив про себя слабые места в проповеди, наследник решил все-таки повременить с возвращением в монастырь и отправился дальше. Добравшись до центральной площади, он собрал целую коллекцию прогнозов на ближайшие месяцы. Картина получалась пусть и весьма неприглядная, но на удивление целостная, как будто всех проповедников обучали теории грядущего апокалипсиса в одном месте. Выглядела она приблизительно так:

– Левиафан завелся в море, потому что люди сливают туда все нечистоты, физические и духовные.

– Нечистот стало очень много, главным образом оттого, что наследник Сан-Маринский пытается повсюду вырубать леса под запашку, прокладывает дороги, а также открывает школы и заставляет всех мыть руки.

– Левиафан не сам вылезет из воды, его выгонит оттуда небесный огонь, что обрушится на землю.

– Наследник Сан-Маринский прекрасно обо всем этом осведомлен, потому как гора Сан-Марино потихоньку растет вверх и при всеобщем потопе замок будет недоступен морским водам.

– Ничего предпринимать не надо, так как все уже обречены, нужно думать лишь о том, какое место тебе уготовано на небесах.

Уже у самой Рыночной площади, где мощеная дорога внезапно обрывалась вместе с оптимистичным плакатом «Через полгода здесь уже не будет никакой грязи», Титус угодил в засаду. Улицу почти перегораживала деревянная телега, на которой, свесив ноги, сидел опрятно одетый человек благообразного вида с большой железной кастрюлей в руках. Трое или четверо его напарников, цепко хватая прохожих за руки или плечи, пытались подогнать их поближе к телеге, громко предлагая заблаговременно выкупить места в раю:

– Всего четверть санмарина – и сам ключник Петр распахнет перед вами ворота рая! Да еще скажет: «Добро пожаловать!» Братья и сестры, позаботьтесь о вечной жизни! Можно покупать вскладчину!

Титус, ловко увернувшись от двух зазывал, избрал для движения столь мудреную траекторию, что при том случайно задел плечом и сшиб кого-то с ног. Глянув себе под ноги, наследник обомлел: в луже вонючей грязи сидела, раскинув надувшийся, словно парашют, подол платья, жена Большого Феодала. За три года она почти не изменилась – короткая стрижка, нос пуговкой, сжатые, как для поцелуя, тонкие злые губы. Рядом валялся мешок, из которого торчал кусок длинной французской булки. Лицо жены Большого Феодала мало-помалу становилось темно-пунцовым от злости. Титусу даже показалось, что вода в луже под ней закипела и начала превращаться в пар.

– Ну, чего уставился?! – вскрикнула она наконец. – Дай мне руку, а потом, увалень, тебе придется заплатить за испорченное платье! Надеюсь, у тебя найдется пара санмаринов! Хотя по внешнему виду этого не скажешь… Но можно отработать у нас на кухне. Согласен?

Титус с бессознательной робостью протянул руку, бормоча какие-то искупительные слова. Стараясь не запачкаться, он попробовал вытащить следом из грязи мешок со снедью.

– Что-то мне твоя рожа знакома, – озадаченно пробормотала тем временем пострадавшая, отряхивая платье. – Где же я тебя могла видеть? Уж не прислуживаешь ли ты, случаем, в замке?

Титус, ошалевший от того, что все так ловко складывается, отчаянно замотал головой, пытаясь, вероятно, одновременно сказать и «да», и «нет». При этом он усердно счищал с булки ошметки грязи в надежде придать ей первозданный вид.

– У тебя что, трясучка? Ты, случаем, не припадочный?

Жена Большого Феодала боязливо отдернула руку, схватившись за свой мешок. Но сделала она это столь поспешно, что отчищенная до блеска булка обломилась примерно посередине и занырнула в грязь уже без всяких шансов на спасение.

Наследник раскрыл рот, чтобы снова извиниться, но вместо того непонятно как у него вырвалось:

– Неужели не узнаете? Я Титус, наследник Сан-Маринский!

Жена Большого Феодала криво усмехнулась, смерила заросшего бородой Титуса взглядом, которым на рынке разглядывают выставленных на продажу коров или лошадей, и убежденно отрезала:

– Нет, ты просто какой-то проходимец, что, надо признать, и правда немного похож на герцога… Но, поверь, такие трюки тебя не спасут! А ну плати за платье, иначе закричу так, что стража не только от ворот – из герцогского замка прибежит!

Тут Титус снова повел себя так, как он вовсе от себя не ожидал. Схватив собеседницу за руку, сильно сжал ей запястье и приказал шепотом:

– Веди меня к Большому Феодалу.

– Да как ты смеешь… – взвилась та.

– Веди, а то опять в грязь посажу.

Несмотря на явную неубедительность такого довода, жена Большого Феодала, скрипнув от злости зубами, немедленно сменила гнев на полную покорность, дав Титусу пищу для размышлений по поводу непоследовательности созданных им женских характеров, и повела его за собой. Минут через пятнадцать блужданий по зловонным переулкам они достигли сложенного из глиняных блоков двухэтажного дома с вывеской, на которой грубо намалеванный, похожий на снежного человека в шляпе бюргер разворачивал газету «Вечернее Сан-Марино».

– Вот, – жена Большого Феодала показала Титусу свой профиль с почти невидимым носом-пуговкой. – В таких вот хоромах и обитает сегодня мой муженек. Ну и я с ним заодно.

Они прошли в пропахшую гарью, табаком и псиной просторную комнату, приплюснутую сверху низким закопченным потолком и скудно освещенную дневным светом, проникавшим сюда через полуоткрытые окна. По стенам в деревянных рамочках были развешаны номера «Вечернего Сан-Марино», отпечатанные на толстой желтоватой бумаге. В центре комнаты кто-то сидел к ним боком за столом, своими размерами похожим на бильярдный, и что-то яростно писал дергавшимся туда-обратно огромным гусиным пером. Титус узнал черные всклокоченные вихры Большого Феодала.

– Входите, входите, – сказал тот, не оборачиваясь. – Вы, наверное, пришли за газетой?

– Нет, дорогой, – сладко пропела его жена. – Я гостя тебе привела. Говорит, наш старый знакомый.

Увидев Титуса, Большой Феодал сразу же признал его, несмотря на худобу и спутанную бороду, которую наследник в монастыре саморучно ровнял раз в месяц ржавым обломком бритвы.

– А, еще один герцог пожаловал – уж не знаю, кто из вас поддельный, кто настоящий… Мне, признаться, до этого дела нет. У меня теперь свое дело – я газету печатаю. Правда, с грамотностью пока туговато, народ не желает в школы ходить, что открывают по приказу герцога… Ну что ж, больше картинок, меньше текста…

Титус подобрал со стола газетный номер, на котором стояла свежая дата – 15 марта, и узрел на первой странице гигантский заголовок:

«Цены на зерно вырастут к осени в 3 раза в ожидании конца света».

Большой Феодал почему-то засуетился:

– А что? Людям очень полезно знать… Конец света, может, еще и не наступит, а кушать надо всегда. Зная примерную цену, можно заранее рассчитать свои траты.

– Ну а тыквы? – опять внезапно для самого себя спросил Титус с плохо скрываемой злостью. Что-то в происходящем очень раздражало его, хотя он сам навряд ли понимал, в чем именно дело.

– Тыквы? – не понял Большой Феодал.

– Что с тыквами будет? Каковы виды на урожай? Солить их будут или мочить?

Хозяин дома здесь просто-таки взбеленился – вскочил со стула, глаза его засверкали, хохолок на голове вздыбился, руки зашарили по поясу, видимо разыскивая давно исчезнувший оттуда меч. Он повелительно махнул рукой в сторону стоявшей в дверях жены, и она немедленно исчезла.

– Ты на что, дорогуша, намекаешь? – прогрохотал вслед за тем Большой Феодал, угрожающе прищурившись. – Что я ничтожеством стал? Всякой дребеденью занимаюсь?

Повисла долгая пауза, в течение которой Титус, не вступая с хозяином комнаты в поединок взглядами, на который тот его явно вызывал, изучал заголовки развешанных по стенам газет: «Наследник Сан-Маринский выиграл третий турнир подряд», «В Палестине снова вспыхнули военные действия. Кто виноват?», «Гений-изобретатель представил публике телегу с шестью колесами», «Проституция на улицах города: за и против».

– Ну да, – ответил между тем сам себе Большой Феодал, неожиданно сдувшись и возвращаясь обратно за стол. – Пришлось выбирать занятие по душе – жизнь понесла, как бешеная лошадь. Герцог наши с женой владения прибрал к рукам – мол, ради общего блага и прогресса. Вроде как каждый должен что-то полезное делать. Н-да… Я-то еще ничего. Счастливый Барон, сходи глянь, на городской площади в грязи пьяный валяется. Москито в торговцы подался, добывает в горах уголь и привозит сюда на мулах раз в неделю. Хартманн где-то в Палестине, Разлуцкий в кругосветное плавание отправился… Не знаю, на что он вообще рассчитывает. Земля-то плоская!

Титус сглотнул судорожно, поискал глазами, куда бы присесть. Кажется, его дохленький план совсем откинул копыта.

– Что ж ты в лице так переменился? – съязвил хозяин, возвращаясь к неоконченной заметке и начав что-то ожесточенно править пером на листке бумаги. – Рассчитывал, что мы как один достанем из сундуков доспехи, встанем под твои знамена и быстренько организуем поход на замок? Титул и владения замыслил вернуть? Надоело простым смертным по миру шататься? Кстати, кто это тебе так нос-то своротил?

Совладав кое-как с комком в горле, Титус пробормотал:

– А Архивариус?

– Кто-кто?

– Хранитель библиотеки замка. Старик такой в очках. Он еще на пиру был, когда… после которого я ушел…

Большой Феодал подвис. Похоже, пытался вспомнить, где в замке располагается библиотека и были ли у него на нее планы.

– Нет, не слышал. Ни про библиотеку, ни про этого Архивариуса. Тем более не видел его.

Обнаружив в углу комнаты расшатанный табурет, Титус тоже примостился у стола. Идти некуда, идей больше ни одной. Комната казалась замурованным могильным склепом без единого выхода. Пару минут тишину нарушал лишь яростный скрип пера о бумагу. Наконец Титус выдавил из себя:

– Что говорят у наследника про потоп?

Большой Феодал бросил с остервенением перо на стол.

– А, и ты туда же! Явился проповедовать последние дни? Или, может, спасти нас, грешных?!

– Хочу понять, почему бездействует… мой брат… Один росчерк Волшебного пера…

Большой Феодал резко вскочил на ноги, подбежал к окошку, что располагалось сильно ниже высоты его роста, и попробовал, согнувшись, просунуть в него голову. Титус не сразу опознал этот его маневр как меру предосторожности.

– Черт его знает… Может, не в его власти, а может…

Титус вспомнил слова монаха.

– Сам это придумал?

Большой Феодал, стоя у окна, долго смотрел в одну точку на полу. Потом принялся широкими нервными шагами обмерять комнату.

– Такие разговоры я вести не собираюсь! Болтуны у нас в Вонючем остроге сидят, рядом с рыбными рядами… Мне в этой халупе как-то уютнее… А тебе по старой памяти могу дать совет, совершенно бесплатный! Если ты, как я понял, решил пером обратно завладеть, одному тебе не справиться. Нужны помощники! Сорвиголовы, которым в отличие от меня не терпится умереть до срока, только чтобы поинтереснее…

Титус вяло усмехнулся:

– Предлагаешь ватагу разбойничью собрать?

– Вот-вот, – живо отозвался Большой Феодал, теперь с воодушевлением сев верхом на стуле и засунув за ухо перо. – Классика жанра! Устроить заговор! Нужен десяток таких… безбашенных, что пойдут за тобой хоть на край света. А я помогу собрать сию отвязную компанию – за скромное вознаграждение, конечно, но все в рамках разумного!

Тут Большой Феодал занырнул под стол-бильярд, откуда некоторое время торчали его пятки в протертых до дыр башмаках. Раздался чих, другой, и через пару минут изрядно запылившийся издатель «Вечернего Сан-Марино» радостно предстал перед Титусом, обнимая огромную бухгалтерскую книгу.

– Вот она, родная, – заботливо сказал он, щелчком сбивая с нее пушистые бесформенные пылинки. – Всю мою жизнь можно по ней проследить… Твое намерение вернуть титул и перо, дорогой наследничек номер два, фантазийно прежде всего потому, что ты пребываешь в гордом одиночестве. Замыслы твои никому не известны и не интересны… Что мы должны предпринять, чтобы все поменялось? Правильно! Дать рекламное объявление в моей газете! Заплатив всего пять… ну ладно, по старой дружбе – три серебряные монеты! Волшебная сила рекламы спасет мир от потопа!

Наследник разглядывал стоящего перед ним Большого Феодала со сложным чувством, наполовину состоявшим из отвращения, наполовину из гордости. Каков персонаж, а?! Сумел творчески развить все, что заложил в него автор, и теперь намеревается заработать на своем создателе!

– Ну так что, по рукам?

Тут в голове у наследника откуда ни возьмись прогремел раскатистый бас Архивариуса:

– А что, неплохая идея!

От неожиданности Титус невольно зажал уши руками. Большой Феодал понял это по-своему.

– Что, и три монеты много? Вижу, совсем ты обнищал! А ведь прежде стол мог превратить в золото… Ну хорошо, хорошо! По дням, когда не работает рынок, действует дополнительная скидка. Так что всего две монеты! Меньше не могу, нерентабельно! Бумага, печатный станок, то да се – набегает, в общем!

Титус хотел резонно возразить, что предприятия по спасению мира не начинаются с рекламных объявлений, однако на этот раз кто-то будто зажал ему рукой рот. Поэтому вместо возражения у Титуса получилось что-то вроде:

– Ахтыерундушговор!

Это можно было трактовать как угодно. И Большой Феодал, как всегда, объяснил все в свою пользу.

– Вот и отлично! – довольно воскликнул он, подставляя свой стул поближе. – Был уверен, что мы сговоримся… Кстати, где ты собираешься остановиться, пока не возьмешь штурмом замок? Ха-ха! Еще не решил? Тут недалеко есть гостиница «Антоний и Клеопатра». Тараканы водятся, но вот клопов вывели, представляешь? Недавно появилось новое средство от них – клоповин. Кстати, прикольное на вкус, некоторые даже в колбасу его добавляют… Итак, если нет других идей, место встречи будущих спасителей человечества мы назначим именно там!

Объявление появилось на свет быстро, без особых мук творчества. Вот как дословно оно звучало:

«Желающие принять участие в опасном, возможно последнем в их жизни, приключении, целью которого является остановить мировой потоп, приглашаются в пятницу, 22 марта, после полудня в гостиницу „Антоний и Клеопатра“. Спросить послушника из Бари. Вознаграждение участникам предприятия не гарантируется».

– Откликнутся как раз те, кто нужен! – потирая руки, вещал Большой Феодал. Две затертые серебряные монеты лежали перед ним на столе и своим тусклым блеском явно поднимали настроение. – Отморозки, головорезы, авантюристы, бузотеры!.. Жена!

Когда жена Большого Феодала – уже в новом платье – вошла в комнату со смешанным выражением злости и интереса на лице, хозяин дома сгреб со стола деньги и благостно сообщил:

– Дорогая, в качестве премиальной услуги проводи нашего… друга в «Антония и Клеопатру».

На следующий день газета «Вечернее Сан-Марино», печатавшаяся в ста сорока трех экземплярах, была расклеена во всех людных местах города Сан-Марино вместе с объявлением Титуса.

5. Заговор

В пятницу с раннего утра Титус был сам не свой. Беспрестанно мерил нервными шагами убогую квадратную комнатушку на втором этаже постоялого двора «Антоний и Клеопатра». В глубине души, конечно же, ему страстно хотелось, чтобы спасать мир по объявлению вызвался лично Архивариус или, на худой конец, Мюллер. Хотя более вероятным казался другой итог этой затеи: никто вообще не придет. Зря он только мучился, прилаживая к лицу вонючим, пахнущим псиной клеем вторую, фальшивую бороду и усы, чтобы скрыть всякое сходство с наследником Сан-Маринским… Ближе к полудню Титус окончательно убедил себя в том, что именно так все и произойдет.

– Нет, никого, – раз в пятый вполголоса повторил наследник, остановившись у хлипкой двери и прислушиваясь к звукам в коридоре. Вот кто-то храпит в соседнем номере после вчерашней попойки. Торопливый перестук ножей на кухне. Трактирщик что-то крикнул внизу, на первом этаже…

Тут часы на площади начали гулко отсчитывать удары. Титус, повернувшись к окну, принялся считать следом за часами. Вскоре он поймал себя на мысли, что часы бьют уже в шестнадцатый или семнадцатый раз, а это, согласитесь, весьма странно. Все, однако, быстро объяснилось. Из-за волнения наследник принял за бой часов стук в дверь. Стучали, надо сказать, так, как обычно стучат заговорщики в книгах, – сначала сильный удар, потом два слабых, и так несколько раз. Мюллер! Точно старина Мюллер, мистификатор чертов! Дрожащей от возбуждения рукой Титус отодвинул засов и радостно распахнул дверь.

Вместо Архивариуса или Мюллера на пороге обнаружился белобрысый молодой человек весьма нетипичного для средневекового города вида – чистенький, с крайне вежливым лицом, в аккуратных очечках с серебристым отливом металлической оправы. Одет был гость с ног до головы во все зеленое, словно хотел спрятаться от кого-то в лесу. Лицо, кажется, также отсвечивало зеленью. Титус, как ни странно, немедленно вспомнил, где и при каких обстоятельствах он видел этого странного субъекта. Во рту появилось кислое послевкусие – как от пары незрелых яблок.

– Приветствую хозяина этого чудесного жилища, – странно начал разговор гость, топчась на пороге жалкой комнатки и время от времени тоскливо улыбаясь. – Сиятельная Фортуна почти самолично вручила мне газету «Вечернее Сан-Марино» с вашим роковым объявлением, и я сразу понял – судьба направляет меня по благословенной колее! Так как уже пять недель, как я нахожусь в поиске музы вдохновения, думаю, острые ощущения, как отточенные пики, заставят эту негодницу наконец проснуться и вспомнить обо мне!

Титус закашлялся, словно в воздухе стало тесно от множества напыщенных и ненужных слов и он поперхнулся одним из них.

– Вы…

– Я Шекспирус. Автор театральных постановок и собиратель древних преданий. Чрезвычайно, до невозможности приятно познакомиться!

Очутившись внутри комнатушки, ловец муз робко присел на застеленную грязной ветошью кровать и, судя по отрешенному выражению лица, сразу же отправился путешествовать куда-то в параллельные миры. Так, в совершенном молчании, они провели еще минут двадцать.

Тут в дверь опять постучали – так сильно, что Титус поначалу решил, что ее хотят выбить. Следующим, кто клюнул на объявление, оказался белобрысый детина с наивными, как у ребенка, голубыми глазами и, что бросалось в глаза в первую очередь, внушительных размеров животом. Такие обширные животы, по представлению Титуса, могли принадлежать в Средневековье только зажиточным купцам или отвергнувшим земные блага монахам. Но он не угадал.

– Меня зовут Павлис. Вообще-то я сельский староста, – смущенно пробормотал толстяк, сместив глаза в сторону так, словно внезапно сильно окосел. – Избран на общем деревенском собрании пятого февраля – ста двадцатью голосами против семидесяти. Но так получилось, что в данный момент мне нужны… эти самые… приключения. Притом обязательно надо остаться живым и непокалеченным, чтобы потом жениться. Обещаете?

Если честно, Титус от столь неожиданного захода на время вообще утратил дар речи, потому лишь молча кивнул головой. Второй заговорщик оказался еще более странным, чем первый. Староста между тем проследовал в комнату, по дороге, как катком, отпихнув наследника в сторону животом.

«Чудесная компания собирается! – обреченно размышлял Титус, исподлобья разглядывая гостей и жалостливо вспоминая потраченные на объявление в «Вечернем Сан-Марино» две серебряные монеты. – Вместо спасающих мир героев – толстяк-староста, который, видимо, решил по-худеть с помощью слова „приключения“, и литературная бездарность угнетающего вида, ищущая вдохновение, которое на самом деле никогда ее не посещало. С такими помощниками я точно преуспею… Черт бы побрал Большого Феодала с его советами!»

Пока Титус пребывал в расстроенных чувствах, явились еще двое. Сначала молодой гвардеец из герцогской стражи – с неохватными плечами и распахнутой до упора улыбкой на сияющем лице. Звали его по причине благородного происхождения крайне длинно – Ромео Рубаро Розмарио Серео де Леон, хотя к имени прилагалось короткое казарменное прозвище – Лев. Он долго молча улыбался, тряс в приветствии руку Титуса, а потом выдал одной порцией, взахлеб:

– Наконец-то что-то стоящее! Какая скука охранять городские стены и наводить порядок на рынке… Когда слышу, что времена короля Артура прошли, так на душе тоскливо становится, что просто хочется шею кому-нибудь сломать… Ты ведь тоже веришь, что драконы живут на вершинах африканских гор, да? Не может быть, чтобы ни одного не осталось!

«Ребенок-переросток, начитавшийся в детстве сказок», – уже почти без всяких эмоций, холодно заключил про себя Титус, чувствуя, как надвигается катастрофа. И тут же вспомнил, что по крайней мере один дракон, созданный им ради подвигов двойника Волшебным пером, действительно обитает поблизости от египетских пирамид, торжественно облетая их каждое утро, – особенно тщательно, кажется, была выписана его движущаяся тень на желтых египетских песках.

Прошло еще минут пять, и, звучно шаркая на весь коридор огромными туфлями, на второй этаж забрался городской ростовщик Михаэль. Узрев вытянутые от удивления лица искателей приключений, он заявил, что при условии подходящих процентов готов профинансировать из собственных средств любое безумное предприятие, так как именно подобные затеи во все времена оказывались наиболее доходны. Затем исчерпывающе пояснил, как его угораздило очутиться в такой не подходящей собственному статусу компании:

– У меня есть подозрения, что потоп плохо отразится на торговле. Потому, так сказать, лучше быть поближе к делу, чтобы понимать, что вовремя продавать, а что покупать… Кстати, чем это у вас так нехорошо пахнет? Будто на псарне. Заходите в мою лавку, советую приобрести там парфюмерную воду «Тайные желания» всего за полтора санмарина. Можно в кредит под разумный процент. Разумеется, с залогом.

Титус, подергав рукой фальшивую бороду, смущенно закашлялся, а Михаэль, подобрав фалды фиолетового лапсердака, подсел к остальным заговорщикам, подозрительно принюхиваясь по очереди к каждому. Однако, как ни удивительно, очень скоро все гости, несмотря на разницу в возрасте и сословном положении, сумели перезнакомиться друг с другом и начали оживленно беседовать, обсуждая вовсе не потоп, а магию, старые карты, волшебные предметы и закопанные на кладбищах сокровища. Прислушиваясь к разговору, Титус то проваливался в отчаяние без дна, то был готов громко хохотать над собственным планом. Да это же просто цирк на колесах… Без медведей и слонов, конечно, – но один староста чего стоит! А если на пару с ростовщиком… Единственный выход из ловушки, куда он угодил, поддавшись сладким уговорам Большого Феодала, виделся теперь так: поблагодарить всех за визит, а следом с дурацкой ухмылкой на губах сообщить, что все присутствующие стали участниками веселого розыгрыша на злобу дня, устроенного по заданию издателя газеты «Вечернее Сан-Марино», о чем в следующем номере будет напечатана презабавнейшая статья. Когда часы пробили два, истомившийся Титус, заключив, что перед смертью не надышишься и продолжать весь этот балаган нет смысла, наконец решился. Он встал, вышел, как и задумывал, на середину комнаты, помахал руками, дабы привлечь внимание, и с глупой улыбочкой сказал:

– Мои дорогие… искатели приключений! Искренне благодарю, что смогли выделить время и заглянуть сегодня в «Антония и Клеопатру». Знакомство с вами доставило мне истинную радость. Хочу сообщить вам…

Тут в дверь опять постучали. Стук был неравномерным, с подъемами и перепадами, чем-то похожим на мелодию барабанщика. Сердце Титуса екнуло. Он снова подумал о Мюллере с его фокусами. Но вновь ошибся. На пороге стоял худой, среднего роста мужчина лет сорока в черной кожаной куртке грубого покроя, отделанной сверху рыжим мехом. Можно сказать, выглядел он вполне заурядно: открытый высокий лоб с залысинами, перевязанные куском материи седеющие волосы до плеч, здоровенный нос картошкой. Но Титуса поймал на крючок взгляд – казалось, стоявший на пороге знает о тебе все, что знаешь ты сам, – и, возможно, даже больше. В руках незнакомец держал длинный и громоздкий предмет, завернутый в чистый белый холст. Белизна эта отчего-то необычайно поразила наследника – возможно, просто оттого, что за три года он отвык от чистых людей и чистых вещей.

– Я Марк, трубадур, – сказал тем временем гость низким, хрипловатым голосом, что никак не вязался с его худой комплекцией. – Сочиняю и пою песни. В общем, ничего особенного. Это здесь мне могут рассказать про потоп?

Титус, только что собиравшийся распрощаться с гостями-заговорщиками, с удивлением понял, что план вновь переменился. Раз! – и внутри у него перещелкнуло. Виной тому определенно был последний гость. Бог весть почему, но очень захотелось, чтобы тот остался. Фраза «Знаете, я просто пошутил» сгинула где-то в глубинах его гортани, так и не родившись. Внимательно осмотрев напоследок пустой коридор и закрыв дверь на засов, Титус вместо того с непонятной для себя радостью объявил, что сходку спасителей мира можно наконец-то начинать.

– По пути сюда вы наверняка встретили не одного проповедника, рассказывающего про конец света, – торжественно заговорил он, вглядываясь в лица своих гостей. – Однако все они твердят о том, что мир вот-вот погибнет и сделать ничего нельзя. Это не так. Я знаю, как надо действовать. Потому и собрал здесь тех, кто желает мне помочь. Но прежде чем перейти к обсуждению плана, хотел бы еще раз спросить: все ли готовы принять участие в крайне рискованном предприятии? Или же кого-то привело сюда исключительно любопытство или скука? Если так, прошу немедленно покинуть наше тайное собрание!

Титусу ответила тишина. Возможно, все обдумывали, как лучше отдать концы: участвуя в заговоре или утонув во время потопа. Потом кто-то, кажется Леон, зверски скрипнул зубами. Наверное, в знак самых серьезных намерений. Затянувшейся и становившейся уже неприличной паузой в конце концов решил воспользоваться ростовщик Михаэль.

– Все-таки прошу уточнить, насколько достоверны сведения о неминуемости конца света? – спросил он деловито, жестикулируя притом руками. – Поймите, это очень важно для определения цен на те или иные товары! Ошибка может обойтись в целое состояние!

Титус устало вздохнул:

– К сожалению, сомнений в том почти нет. Чтобы заработать, смело можете делать ставку на гробы.

Ростовщик зацокал языком:

– Какие же гробы, если все затопит? Где хоронить-то? Только если плавать в них вместо лодок… А что, это идея!

Тут остальные дружно, как целый клубок гадюк, зашипели на ростовщика. Всем хотелось поскорее услышать, ради чего их здесь собрали.

Титус согласно кивнул, словно захлопнув последнюю дверцу, через которую возможно было улизнуть из комнаты.

– Хорошо, перейдем к делу. Должен предупредить – все, о чем я расскажу, нужно держать в секрете. Иначе вы очень быстро окажетесь в Вонючем остроге у пристани и встретите конец света одними из первых.

Леон опять издал необычный звук – вроде как взвизгнул по-собачьи от восторга. Сельский староста, напротив, передернул жирными плечами, испуганно вжался в стену, у которой сидел. Титус внезапно понял, что все эти эмоции – такие разные и искренние – очень его занимают. Каждый из заговорщиков – за исключением, наверное, трубадура, смотрелся как свежеиспеченный, только-только со сковороды, персонаж. Прямо бери голыми руками – и на бумагу.

– Итак, – сказал он, прислушиваясь к шумам собственного сердца и снова смутно вспоминая что-то из прошлой жизни, – помешать концу света можно только одним способом…

Тайный план Титуса по спасению мира выглядел, признаемся сразу, так же незатейливо, как и надежда собрать под свои знамена бывших вассалов. Пробраться (пока непонятно как) в замок, выкрасть там (пока непонятно как) Волшебное перо, с помощью которого затем все и устроить. Скорее всего, звучало это тоже не очень убедительно. По крайней мере, ростовщик Михаэль натянул на лицо такую улыбку, будто его только что попытались обвесить, причем в собственной лавке.

– Волшебное перо? Вроде звали принять участие в серьезном, прибыльном предприятии, а теперь рассказывают какие-то детские байки, какие даже моя бабушка Рахиль на ночь не рассказывала! Чаю хотя бы могли предложить, если уж больше предложить нечего!

Помощь пришла оттуда, откуда Титус ее не ждал.

– Осмелюсь высказать скромное предположение, что это не совсем байки, как вы изволили выразиться. Даже совсем не байки или, говоря литературным языком, мифология, – жеманно подал голос искатель вдохновения, литератор Шекспирус. – Я не единожды слышал про перо от слуг, когда бывал при дворе герцога. Так как моим хобби является коллекционирование и литературное обрамление преданий седой старины, то, разумеется, ваш покорный слуга заинтересовался подобным произведением народной мысли и обратился напрямую к герцогу Сан-Маринскому за более подробными разъяснениями…

– Нельзя ли вашему сиятельству говорить попроще? Я не понимаю и половины слов, – застенчиво попросил толстяк-староста.

– Увы, мой друг пейзан, я поэт, – ответил, тяжко вздохнув, Шекспирус. – Мой тяжкий крест – усложнять примитивные формы жизни, облекая их в высокие и гармоничные выражения… Так вот, герцог от моего наипочтеннейшего вопроса пришел в высшую степень ярости. И потребовал никогда его светлость больше о сем предмете не расспрашивать. Из чего я сделал трезвый и логичный вывод: Волшебное перо в самом деле существует!

– Странно, – пробормотал Титус себе под нос. – Прежде он, напротив, считал перо главным доказательством своего права на наследство и тыкал им направо и налево…

– Что же рассказали тебе слуги герцога про Волшебное перо? – спросил между тем Леон, слегка подпрыгивая на лавке от нетерпения.

Шекспирус с сожалением развел руками:

– Увы, не много. Рассказы их отличались скудностью и, скорее, лишь будили мой аппетит познания, чем насыщали. Кроме того, слова одних, как две пересекающиеся дороги, расходились с повествованием других. Кто-то утверждает, что герцог случайно нашел в замке Волшебное перо. Оно было спрятано в секретной комнате, которая вслед за тем исчезла, и никто с тех пор не может ее обнаружить, сколько ни ищи. В противоположность им выступает хор голосов, согласно которым герцогу привезли перо из похода в Палестину, где, вместе с прочими бесценными вещами, оно пребывало в сокровищнице султана. Как бы то ни было, наследник Сан-Маринский хранит сей чудесный артефакт под подушкой в своих покоях. Перо все разукрашено золотом и драгоценными каменьями – без меры, так, что его тяжело держать в руке…

– Ерунда, – не удержался Титус. – Нет там никакого золота и каменьев! На вид – обычное гусиное перо. Самое обычное…

– Так ты его видел?!

В экстазе Леон подпрыгнул заметно сильнее, и тщедушный ростовщик, сидевший на другом конце лавки, буквально подлетел вверх.

– Да. Три года назад мне… приходилось бывать в замке.

От саднящих воспоминаний Титус сцепил ладони и потер их друг о друга.

– Ну хорошо, – не унимался Михаэль. – Если перо и в самом деле существует, как вы утверждаете, почему бы тогда герцогу лично не прекратить все это безобразие с потопом? Может, нет никакой нужды устраивать сомнительные заговоры и тратить время, которое возможно с пользой провести, занимаясь торговлей? Скорее всего, герцог просто не в курсе того, что происходит. Отец учил меня: дорогой, не пытайся продать осла по цене лошади, иначе сам окажешься ослом!

Честно говоря, крыть это было особо нечем. Но теперь на помощь Титусу, точно так же нежданно-негаданно, поспешил Леон.

– Уж поверьте мне, в замке отлично знают о потопе! – сообщил он с очевидной радостью от того, что может повлиять на ход разговора. – Мой старый приятель состоит в замковой страже – так вот, его сиятельство едва ли не каждый день получает с гонцами донесения о том, что происходит на побережье!

Ростовщик, получив столь исчерпывающий ответ, заметно приуныл. Достав из кожаного мешка на поясе небольшую черную книжицу, принялся сосредоточенно изучать в ней какие-то записи. Скорее всего, прикидывал, какую часть товара удастся распродать до конца света. Титус решил с пользой для себя использовать эту минуту замешательства главного скептика из числа заговорщиков. Торопливо, пока тот не придумал, о чем бы еще эдаком спросить, он подвел итог первой сходки спасителей мира:

– Теперь вы знаете, что мы должны сделать. Предлагаю как следует все обдумать и собраться снова через два дня, чтобы обсудить наш план. Еще раз – обо всем молчок!

Расходились свежеиспеченные заговорщики и правда в полном молчании, хмурые и подавленные. Никто уже не обсуждал драконов, сокровища и прочую ерунду. Проводив их, Титус в изнеможении прилег на кровать. Не было даже сил содрать с лица вонючую бороду и умыться. Он пролежал вот так, без движения, минут десять, а потом кто-то вдруг сказал:

– Как-то все слишком просто!

От испуга наследник едва не свалился с кровати. Озираясь дико по сторонам, вскочил на ноги. В углу комнатушки сидел на полу, подпирая стенку, трубадур Марк. Похоже, он не ушел с остальными, чего Титус совсем не заметил, потому как трубадур за все время не обронил ни единого слова и почти слился с обстановкой комнаты.

– Что… что просто?

– Кажется, я слишком погрузился в свои мысли… – спохватившись, трубадур поднялся с пола и начал отряхивать штаны от приставшей к ним пушистой пыли. – Неужели все уже ушли?.. Ах, да! Я про Волшебное перо. Очень уж просто – взять, черкануть им на бумаге, и – бац! – все сразу станет как раньше!

Титус вздрогнул. В глубине души, если честно, его также смущала незатейливость плана.

– Понимаю, похоже на сказку. Я тоже сначала не мог поверить. Но так оно и работает. Все, что напишешь, все сбывается. Мы остановим море…

Трубадур упрямо потряс шевелюрой:

– Дело не в море. Потоп начался не просто так. Случилось что-то еще.

Спину Титуса обожгло холодом. Вспомнился монах с его проповедью в таверне «Рай для усталого путника».

– Ты говоришь загадками.

– Мы, трубадуры, похожи на одно большое ухо. Слушаем все вокруг: людей, море, деревья, ветер, небо – и переводим, что услышали, на язык песен. Часто сами не понимаем, что же такое залетело в это ухо… С некоторых пор появился странный, неприятный звук. Знаешь, как едешь на телеге, а у нее колесо болтается, стучит – вот-вот сорвется… Послушай!

Тут трубадур неспешно и уважительно развязал свой футляр-саван и извлек на свет деревянную гитару примерно такого же вида, какие встречались Титусу в прежней жизни. Взяв ее в руки, Марк снова уселся на пол, задумался на мгновение, словно прислушиваясь к колебаниям мирового эфира, а вслед за тем провел левой рукой по струнам. Тут случилось невероятное – едва струны завибрировали, Титус с первыми же звуками провалился непонятно куда. Музыка, как струя воды, обволакивала со всех сторон, растворяла в себе, и вот так, разбавив собой эту невидимую воду, он стекал в потайное, спрятанное от обычных смертных пространство, заполненное намеками, знаками и возможностями, пусть и невидимыми, но ощутимыми, как предметы в темной комнате. Да, и здесь он, конечно же, сразу услышал тот самый скрип. Причем все четыре колеса – а может, их было и двенадцать, как у трейлера, – скрипели совершенно по-разному. Один скрип был скорее жалобный, другой – скорее торжественный, третий – вызывал мысли о сливочном масле – и так далее. Скрип звучал как голос, и Титусу хотелось поговорить с каждым колесом по отдельности – и со всеми вместе, выслушать их рассказ о том, какими дорогами они ездили, что за камни били их обода, в какой глине они вязли… Мелодия оборвалась. Он повисел еще секунду в этой заполненной намеками пустоте, а потом его швырнуло обратно на кровать в маленькой вонючей комнатке.

– Вот как-то так, – услышал он голос Марка, все еще не видя его. – И стук этот все громче… Ничего другого уже почти и не слыхать… Пару месяцев оттого вообще не могу писать песен. Когда увидел объявление, подумал: наконец-то мне расскажут, в чем дело.

Титус покраснел. Приклеенная борода начала чесаться совсем безбожно.

– Про телегу?

– Можно и так сказать. Про телегу, на которой трясется по ухабам наш грешный мир. По какой такой причине она сломалась?.. Не имею ничего против перьев и прочих волшебных предметов, но не верится, что с их помощью можно ее починить, да еще на полном ходу. Скорее тут нужно быть искусным кузнецом.

Титус попробовал улыбнуться:

– Увы, кузнецов среди нас нет. Все больше люди свободных профессий. Может, вот только староста прежде занимался в своей деревне кузнечным ремеслом?

Когда трубадур ушел, Титус на всякий случай тщательно обыскал комнату, даже под кровать заглянул. Из головы не шло, как Марк, просто потрогав струны гитары, отправил его неизвестно куда. А как хорошо сказал про телегу! Как точно! Талант! Не то что он, бездарь… Сам не понимая зачем, Титус залез в мешок, достал оттуда потертую, запачканную грязью рукопись. Разгладив листы, долго рассматривал карту, над которой когда-то пыхтел, высунув от усердия язык. Может, не телега, а карета? Та самая, на которой его привезли в Сан-Марино?

Вспомнилась изначальная пустота мира вокруг, чужая, но вызывающая безмерный восторг, как самая мощная октава Баха. Вслед за тем – темнота чрева кареты, где, как прикосновение к коже, он ощутил присутствие Архивариуса. Отчаяние, в котором он пребывал совсем недавно, отпустило. Теперь казалось, что во всем происходящем вскоре обнаружится некий смысл. Всю ночь наследнику снилось, что он работает помощником кузнеца.

6. Приключения начинаются

Уже на следующий день Титусу удалось извлечь прямую выгоду из своего положения главаря заговорщиков. Сельский староста Павлис, по стечению обстоятельств также остановившийся в «Антонии и Клеопатре», великодушно предложил перебраться к нему комнату и заодно взял наследника на полное довольствие. Поскольку в закромах у Титуса оставалось лишь несколько жалких медяков, предложение подоспело как раз вовремя. За ужином, приняв на грудь пару кружек белесого слабенького пива, толстяк тут же простодушно выложил Титусу подноготную своего участия в предприятии по спасению мира.

– Все из-за Марии… – лепетал он, щедро приправляя вареные бобы с бараниной вздохами и закатыванием глаз. – Такое дело, понимаешь… влюбился… И родители ее не против… Но она… Говорит, мне надо похудеть и стать более мужественным… Самый быстрый путь к тому – рискованное, опасное приключение… Позавчера я приехал с обозами из деревни на рынок – и тут твое объявление…

Титус расхохотался – так, что слегка отклеилась фальшивая борода на щеке.

– Чтобы похудеть, надо ничего не есть после пяти вечера. А еще не пить во время еды. Приключения не обязательны.

Толстяк от удивления даже перестал жевать:

– Вообще не ужинать? Да как же такое возможно?

Ответить Титус не успел – кто-то развязно хлопнул его по плечу. Обернувшись, он увидел мальчишку лет двенадцати, рыжего и наглого.

– Для вас письмо, сеньор, – сообщил тот, издевательски гримасничая и ухмыляясь во все лицо.

Кусок баранины встал у Титуса поперек горла.

– Письмо? Ты что-то перепутал, приятель. Некому здесь писать мне письма…

– Нет, все верно, – упрямо замотал головой посыльный. – Сказали – пойдешь в гостиницу «Антоний и Клеопатра» и спросишь сеньора, который живет вместе с толстяком-старостой… Так что вот письмо, и делайте с ним что хотите! Платить не надо – все заплачено. Сказали – у вас денег нет…

Махнув письмом перед носом у наследника, мальчишка тут же пропал с глаз долой. Недоверчиво, словно бумага могла быть пропитана ядом, Титус взял двумя пальцами со стола сложенный треугольником листок и изучил его на свет.

– Кто это пишет тебе письма в городе, куда ты только позавчера приехал? Да еще знает, что у тебя нет денег? – спросил Павлис, отодвигая в сторону пустую тарелку и тоскливо обшаривая глазами стол. Кажется, он по-прежнему был голоден.

– Сейчас узнаем, – сухо ответил Титус, разворачивая сложенную бумагу. Руки слегка тряслись – он был уверен, что наконец-то получил весточку от невидимого, но внимательно наблюдающего за своим горе-протеже Архивариуса. В самом деле, при желании содержание письма можно было трактовать именно таким образом.

«У тебя в этом городе есть друзья, – сообщало послание. – Также можешь доверять тем людям, что приходили к тебе вчера в гостиницу. Не отказывайся от их помощи, некоторые могут оказаться полезны для твоего заговора. Жди, скоро я напишу снова».

Титуса окатил душ из радости и восторга, сердце зашлось в экстазе, перешло на галоп. Тем не менее, прочитав вслед за тем письмо вслух, он всего-навсего осторожно заключил:

– В конце концов, его мог прислать кто-то из заговорщиков для создания романтической атмосферы.

Староста немедля вызвался самостоятельно обследовать письмо. Тщательно ощупал его, оставив на бумаге, к неудовольствию Титуса, жирные следы, обнюхал и даже, кажется, попробовал на вкус.

– Думаю, писала женщина.

– Что, духами пахнет? – фыркнул Титус, представив, как Архивариус вместе с Мюллером, забавляясь и хохоча, щедро брызгают на листок парфюм из большого розового флакона с грушей.

– Нет, духов здесь я не учуял, – задумчиво протянул Павлис. – Но буквы все как на подбор – ровненькие, округлые. Строки аккуратно одна под другой. Моя Мария так же пишет. Да и сама она такая – ровненькая, округлая… Ох… Не заснуть мне теперь.

Трактир постепенно пустел – время близилось к полуночи. Хозяин шумно сдвигал стулья, а его молодая, но уже, видимо, с испорченным характером жена, переругиваясь со всеми подряд, собирала по столам грязную посуду. Павлис, отложив письмо, принялся откровенно позевывать в рукав, несмотря на щемящие воспоминания о прекрасной Марии. Вскоре, оглянув в полудремоте трактир, староста изъявил желание отправиться наверх и предаться отдыху.

– Пойду прошвырнусь, – неожиданно бросил в ответ на это Титус, сверля глазами входную дверь. Таинственное послание вызвало небывалый прилив сил, желание что-то немедленно делать. Он был уверен, что присматривающий за ним Архивариус где-то неподалеку. Возможно, уже расставил по городу некие знаки, чтобы было легче исполнить задуманное им. Хочет помочь горе-наследнику, но притом деликатно обставил все так, что сам вроде бы ни при чем.

– Приключений ищешь? – протяжно зевнул еще раз Павлис. – Ты, того… поосторожней с ними. Без тебя никакого заговора не получится. А кто, кроме нас, спасет мир? Если же не спасем, то и свадьбе не бывать!

Похоже, староста истратил последние силы, чтобы отстроить эту цепочку заключений, вслед за тем чары сна окончательно завладели им. Слегка покачиваясь и скрипя ступеньками, он величественно отправился на второй этаж. Титус же, накинув на голову капюшон плаща, как ошпаренный выскочил на улицу – так, будто Архивариус мог поджидать его прямо у порога «Антония и Клеопатры».

Огни к этому часу уже потушили, было поразительно тихо, и о большом городе напоминал только зловонный запах сточных канав, которые по-прежнему оставались знаковой приметой городской жизни, несмотря на все прогрессивные веяния. Весь вечер лил ливень, но облака, сделав свое дело, быстро ушли, полностью расчистив небо. Гостиница располагалась на площади, потому крыши домов почти не препятствовали намерению полюбоваться звездными красотами. На западе, где-то над невидимой горой Титано, в иссиня-черном небе царственно сияла непостижимо яркая Венера, там же всходила почти уже созревшая луна. Не прошло и пяти минут, как судьба вознаградила Титуса за его порыв. Пересекая площадь, он невольно подслушал разговор двух крестьян – те, скорее всего, не успели распродать товар за один день и заночевали прямо на телеге – лежа под овечьими шкурами и разглядывая новорожденные звезды.

– Да клянусь же тебе! – убеждал один из них сотоварища голосом, каким обычно рассказывают на ночь детям страшные истории. – Я по той дороге всю жизнь езжу и всегда к полудню добирался от деревни до ворот замка! А тут на днях отправился туда с возом дров. И, веришь ли, приехал уже аккурат к тамошнему обеду! А он, как ты знаешь, у его светлости герцога бывает никак не раньше двух часов! Да и лошадь вся выбилась из сил, словно подъем стал круче…

– Ерунда! – зевая, протянул второй голос. – Просто поздно выехал, да еще вдобавок нагрузил телегу больше обычного.

– Да нет же, загрузил как всегда! – не уступал первый крестьянин.

– Ну, значит, перепил накануне, потому все делал в два раза медленнее, – хохоча, сделал вывод его собеседник.

Первый огрызнулся ругательством, но сразу вслед за тем сказал примирительно:

– Давай-ка на боковую. Завтра кровь из носу нужно не проворонить момент, когда сюда заявится кастелян городского магистра. Если не всучим ему первыми наше вино, это непременно сделают молодчики из соседней деревни. Сегодня вечером видел в трактире их хитрые рожи. Наверняка привезли какую-нибудь кислятину. Лучшее вино на всем побережье – наше… Так?

– Да, кум… Тут я с тобой полностью согласен! Хотя… Давай на всякий случай еще раз попробуем! Доставай!

Вслед за тем с телеги послышалась возня и журчание жидкости. Титус же в глубокой задумчивости побрел прочь, вскоре оставив площадь и углубившись в лабиринт узких, темных улочек, где нужно было продвигаться почти на ощупь. Услышанное подтверждало речи проповедников о том, что гора Титано растет, становится все выше. Неужели потоп и правда устроен двойником, решившим вот так все обнулить, а затем, усевшись на смотровой площадке замка, расчертить новую карту? Представилась картина, схожая с библейскими гравюрами Дюрера: вырастающая из бесконечных волн вершина горы Титано со сложным лабиринтом замка – и на подступах к ней, со всех сторон, копошащаяся живая масса из тысяч обреченных на скорую гибель человеческих существ. Видение это, ужасное, но вместе с тем символичное и даже величественное, захватило воображение. Титус, будто стоящий перед наброском художник, начал насыщать его красками, мелкими деталями, запустил в него движение…

Через некоторое время с ним приключился конфуз: замечтавшийся наследник споткнулся в кромешной тьме о заблудшую, видно сбежавшую с рынка, свинью. Та с пронзительным визгом унеслась прочь, а он, напуганный от неожиданности ничуть не меньше, наконец-то осмотрелся вокруг – и окаменел. На фоне черного, молчаливого, как склеп, дома прямо по курсу кто-то словно вырезал светлый квадрат. Не сразу дошло, что это распахнутое окно. Потом в квадрате света возник женский силуэт: длинная шея, короткие волосы, приподнятый вверх упрямый подбородок. Титус с удивлением осознал, что однажды уже имел возможность лицезреть этот самый профиль. Позабыв о картинах апокалипсиса, наследник устремился в сторону окна. Но тут случилось непредвиденное. Сверху на него обрушился мощный водяной поток – видимо, редкий городской любитель чистоты принял недавно вечернюю ванну. Пока Титус отплевывался и отряхивался, окно, издевательски хлопнув, закрылось, и в мире опять воцарилась непроницаемая тьма. Он решил хотя бы запомнить место и, не придумав ничего лучше, приложил к стене дома испачканную грязью пятерню, а потом, дрожа от холода и отжимая мокрые штаны, поплелся искать обратную дорогу в «Антония и Клеопатру».

Когда наследник уже почти добрался до гостиницы, за спиной у него раздался гулкий, сотрясающий землю стук копыт. Даже не оглянувшись, он резво отпрыгнул на всякий случай в сторону и притаился в темноте. Вскоре, подпрыгивая на булыжниках, но издавая притом удивительно мало шума, мимо проехала запряженная четверкой лошадей карета, обдав Титуса запахом лошадиного пота и смазки для колес. Подвешенные к кузову спереди и сзади фонари давали мало света, но его все-таки хватило, чтобы Титус успел заметить на дверце герб. Ему показалось, что он признал и саму карету. Ту самую, на которой его и привезли когда-то в замок.

Архивариус! Наконец-то! Из мокрой холодной дрожи сразу перекинуло в жаркий озноб. Догнать, броситься старику в ноги… Ухватиться за щиколотки, биться в колени головой – пока тот не пообещает хороший конец для всей этой слепившейся, как первый блин, истории… Со всех ног Титус припустил по лужам вслед за каретой. К счастью, та уехала недалеко. Экипаж с пустыми козлами стоял у одного из безликих трехэтажных домов, вода еще капала с ободов колес, а лошади суетливо топтались на месте, словно не в силах остановиться. Подкравшись вплотную, наследник смог рассмотреть герб на дверце. Молоток, шестерня, заглавная буква А – совсем не то, чего он ожидал. Убедившись, что карета пуста, Титус присмотрелся к дому и узрел знакомую вывеску – бюргер, разворачивающий газету «Вечернее Сан-Марино». Дом Большого Феодала!

Тут одно из окон в доме легко осветилось – похоже, кто-то зажег свечу, и ушей наследника достигли невнятные звуки чьего-то голоса. Выглядело все так, что Большого Феодала подняли из кровати и он препроводил гостя в кабинет. Титус встал под окном, что оказалось не закрыто до конца, вжался в стену, вытянувшись вверх на носках. Голос снова что-то сказал. Теперь слышимость была лучше, потому Титус почти сразу понял, кто именно находится в доме. Он уже поверил в то, что все кончено, – окончательно и бесповоротно, но тут второй участник разговора, издатель «Вечернего Сан-Марино», протяжно зевая, выдал фразу, которая вернула наследника к жизни:

– Да мало ли, ваше сиятельство, шатается по городу безродных бродяг, что ищут на свою голову приключений? Разве виноват я в том, что одному из них взбрело в голову дать объявление в газете? Мое дело маленькое – предложить услугу и получить за то плату. Не знаю, что тот свинтус потом натворил, – но я, ваша светлость, совершенно ни при чем!

Честно говоря, к концу этой реплики тон Большого Феодала приобрел ярко выраженный издевательский оттенок, словно он давал понять, что на самом деле, конечно же, прекрасно осведомлен о том, кем был тот безродный бродяга.

– Часто бродяги дают объявления в твоей газете? – сухо спросил двойник, чей голос производил какое-то тяжелое впечатление, будто его обладатель был неизлечимо болен и через любой издаваемый звук делился своими страданиями с окружающими.

– Чего же вы хотите, ваша милость, сами пооткрывали везде школ… Газету может прочитать кто угодно, хоть бродяга, хоть знатный господин, – равно как и использовать ее в рекламных целях. А если даже кто чтению и письму не обучен, так вот он, ваш покорный слуга, облекает их примитивные мысли в простые и понятные слова. За что и получает свою скромную мзду…

Разговор на время умолк. Сердце Титуса еще выделывало невероятные кульбиты, но поворот сюжета, когда Большой Феодал за пару золотых продает своего бывшего сеньора, во что Титус сначала уверовал, они, похоже, уже проехали. Теперь ему скорее было любопытно, как издатель «Вечернего Сан-Марино» станет изворачиваться дальше. А еще – по какой именно причине не сдал горе-наследника.

– Это первое подобное объявление в твоей паршивой газетенке, – сказал наконец ночной гость, видимо еще раз прочитав поразивший его текст, так как вслед за тем раздалось шуршание бумаги.

– Газета моя, осмелюсь сообщить, вовсе не паршивая, раз ее даже ваша светлость читает, – ничуть не смутясь, возразил Большой Феодал. – Что до остального, народ в последнее время только и болтает про конец света. Вам, ваша светлость, от народа-то в замке далеко, а у меня эти свихнувшиеся проповедники с утра до ночи под окнами орут. Собственно, в том и есть роль свободной прессы, чтобы сообщать верхам, как живут низы, – и, конечно, наоборот… Так вот, в головах у людишек сейчас сплошная мифология. Кто-то верит, что в море завелся Левиафан, готовый вот-вот сожрать все человечество, кто-то рассказывает небылицы про гору Титано – будто она с каждой неделей становится все выше…

Тут Большой Феодал, уже не сдерживаясь, позволил себе весьма едкий смешок. Ответа не было.

– Говорят также, – продолжил он тогда, – что в замок в больших количествах свозят бобы и чечевицу, которые, как известно, в отличие от прочих зерен могут храниться по несколько лет, потому-то их запасают перед возможными осадами противника…

– Хватит! – тихо приказал двойник. – Я приехал сюда посреди ночи не ради того, чтобы выслушивать байки, которые пересказывают в городе. Скажи одно – это точно был не он?

Возможно, здесь Титус был даже польщен. Всемогущий владелец Волшебного пера спустя целых три года опасается возвращения истинного наследника! Так, что, прочитав газету, посреди ночи сорвался с места, уселся в карету и проскакал с ветерком десяток-другой миль по серпантину!

– Он, ваша светлость, – это кто?

– Тот, о ком я спрашивал тебя в последний раз в замке.

– Что-то припоминаю… Старик в очках?

– Да.

Титус окаменел. Такого он вовсе не ожидал. Двойник охотится за Архивариусом? Но зачем? Боится, что старик помешает его бесчеловечному замыслу?

– Ваша светлость, заверяю вас еще раз, ко мне приходил какой-то сумасшедший бродяга – видимо, один из тех глашатаев конца света, что наводнили в последние недели город, – вещал тем временем Большой Феодал. – Судя по тому, как он разговаривал со мной, Господь не даровал ему и капли ораторских способностей, потому сей бродяга и решил воспользоваться таким чудесным изобретением прогресса, как газета. Что до меня, мое дело маленькое – если платят, я напечатаю все что угодно. Ответственности за содержание коммерческих, любовных и прочих объявлений газета не несет – вот, тут даже написано это, почитайте, правда, боюсь, шрифт слишком мелкий…

– Довольно! Сколько лишних слов… Так, значит, то был не он?

– Нет же, клянусь своей женой!.. Хотите, дам хороший совет? Объявление на розыск в нашей газете! Приметы такие-то, награда такая-то! И обойдется все удовольствие… в жалкие пять санмаринов!

Двойник помолчал, видимо обдумывая всерьез предложение Большого Феодала. Наконец сказал все так же сухо:

– Уж если я не могу его отыскать, то кто-то другой навряд ли сможет… Лучше расскажи о том бродяге. Сколько ему лет? Как выглядит? Ты и правда думаешь, что он из Бари?

Редактор «Вечернего Сан-Марино» хихикнул:

– Да вы, ваша милость, и сами все можете проверить. Зачем полагаться на мою нестойкую память? Пошлите людей в «Антония и Клеопатру», пусть разузнают, кто там живет да что за публика собиралась в прошлую среду. Если, конечно, вообще кто-то отозвался.

Титус уже дернулся было бежать со всех ног на постоялый двор спасать добродушного Павлиса, как двойник ответил:

– Прошло три дня. Не думаю, что бродяга может позволить себе жить в гостинице. Он просто хотел назначить встречу в приличном месте… Кстати, а почему газета попала в замок только сегодня? В условиях подписки значится – на следующий день. Я специально проверил договор.

Повисла неловкая пауза – кажется, Большой Феодал пытался измыслить правдоподобную историю, почему же случилась задержка с доставкой корреспонденции.

– Ладно, мне пора, – сказал двойник, так и не дождавшись ответа. – Если сможешь что-то разузнать про старика, получишь тысячу санмаринов. Целую тысячу золотом, ты понял?

Ответа не последовало. Титус сделал логичный вывод, что Большой Феодал близок к обмороку. Спрятавшись за углом напротив, он подождал, пока двойник выйдет на улицу. Одним махом тот вскочил на козлы, развернул экипаж и, оглушительно свистнув, рванул обратно по улице. Титус же, покинув свое убежище, едва не столкнулся нос к носу с Большим Феодалом. Тот стоял со свечой у двери и задумчиво смотрел вслед растворившейся в темноте карете.

– Чисто дьявол, – услышал Титус его бормотание. – Тысяча санмаринов!.. С другой стороны, на кой ляд мне деньги, если слухи верны? Ах, ты идиот, тупой идиот! Знаешь, о чем надо было попросить? Место в замке!..

Заметив жмущуюся к дому напротив фигуру в капюшоне, издатель «Вечернего Сан-Марино» поначалу в смятении отступил, испуганно перекрестился, но затем, опомнившись, рявкнул на всю улицу:

– Ты кто такой?! Пошел прочь, а то стражу позову!

Уже глухой ночью, оставив на лестнице цепочку мокрых следов, обессиленный Титус ввалился в комнату Павлиса на втором этаже «Антония и Клеопатры». Как он ни старался меньше шуметь, староста все равно проснулся и добродушно спросил:

– Ну что, попались ли достойные приключения на твоем пути?

– Целая куча, – искренне ответил Титус, сдирая мокрую одежду.

Павлис почмокал губами.

– А мне приснилась Мария. Представляешь? Мы шли вместе по полю, заросшему укропом. Знаешь, укроп очень хорошо добавлять при солении огурцов. Мария делает отличные огурцы. Когда мы поженимся, у нас на свадьбе будет с десяток банок, не меньше…

Зевнув, Павлис опять уснул, время от времени довольно причмокивая во сне. Наверное, теперь ему снилась будущая свадьба и много-много соленых огурцов. Титус, напротив, долго не мог забыться. Он, если честно, размышлял над крайне необычным вопросом: почему Павлис, как и тот пьяница в трактире, упоминает про соленые огурцы? Нет ли в том, возможно, какого-то тайного знака? Может быть, Архивариус живет в городе на постоялом дворе с огурцом в названии? Или же рядом с местом, где он скрывается, горожане выращивают огурцы? Каждая новая мысль была фантастичнее предыдущей, и в конце концов причинно-следственные связи вовсе отпустили размышления Титуса на все четыре стороны, и те плавно перетекли в глубокий сон.

7. «Ромео и Джульетта»

Вторая встреча заговорщиков в «Антонии и Клеопатре», на которой Титус, собственно, и намеревался обсудить план похищения Волшебного пера из замка, получилась на редкость короткой. Едва наследник оглядел присутствующих и убедился, что участвующие в заговоре как миленькие явились все до единого, произошло непредвиденное. Мимо уха Титуса что-то угрожающе просвистело. Здоровенный камень влетел через полуприкрытые ставни и угодил в коленку ростовщику, который тут же, истошно заохав, принялся прыгать на одной ноге туда-обратно по комнате. Морщась от его воплей, Титус наклонился и поднял камень, завернутый в кусок дешевой желтой бумаги. Это было новое письмо.

«Скоро вас навестит городская стража. Потому, пока не поздно, бегите в номер, что прямо напротив вашей двери. Под окном стоит телега с сеном. Надеюсь, спрыгнуть вниз вы сможете без моей помощи. Вечером приходите в театр, если хотите наконец начать действовать».

Теперь Титусу тоже показалось, что письмо написано женской рукой.

Но сейчас было не лучшее время для графологических изысканий. Пятеро заговорщиков вопрошали его взглядами, что же происходит. Он в два шага подскочил к окну, шире приоткрыл ставню и зорко оглядел оживленную, заполненную народом площадь.

– За нами следят, да? – не удержавшись, восторженно прошептал Леон.

– Возможно, – пробормотал Титус, заметив нескольких стражников, что-то обсуждающих у входа в «Антония и Клеопатру». – Я сразу предупредил: это не игрушки…

Закончив совещаться, стражники с решительным видом начали по одному заходить в трактир. Было очевидно: идут они туда вовсе не для того, чтобы опрокинуть кружку-другую пива.

– Быстро! – рявкнул Титус. – Все за мной!

Дверь напротив с грубо нацарапанным на досках углем номером 13 в самом деле была открыта. Комната выглядела почти так же, как и та, что они занимали с Павлисом, но из-за букетика цветов в стакане, аккуратно застеленной кровати и яркого половика на дощатом полу казалась больше и светлее. На столе ровной стопкой лежала знакомая желтая бумага. Ударом кулака Титус распахнул ставни. Под окном, выходящим в грязный двор, стоял одинокий воз с сеном. Похоже, таинственный обитатель комнаты приготовил его на тот случай, если самому придется срочно покидать «Антония и Клеопатру», причем не через главный вход.

Первым, понятное дело, придерживая свою кипу, легко спорхнул с подоконника ростовщик Михаэль. За ним без лишних слов последовали Леон и Марк. А вот со старостой вышел конфуз. Он просто-напросто отказался прыгать.

– Я не могу! – почти рыдал Павлис, расставив руки в стороны и цепляясь за стены. – Тут слишком высоко!

– Прыгай! – зашипел на него наследник. – Марии это понравилось бы! Она хочет, чтобы ты стал смелым!

– Мария! – возопил тогда староста, словно та действительно присоединилась к ним. – Неужели ты правда хочешь, чтобы я превратился в калеку?

Тут Титус сделал то, чего приличные люди обычно не делают, – дал старосте мощного пинка. Тот, не издав ни звука, покорно начал свободное падение вниз. В коридоре тем временем послышался шум. Можно было различить слова трактирщика, уверяющего, что в гостинице нет и никогда не проживало подозрительных постояльцев.

Когда оконный проем занял позеленевший больше обычного служитель Мельпомены и Талии, Титус, вспомнив о письме, торопливо спросил:

– Что сегодня ставят в театре?

Шекспирус удивленно воззрился на него, уже свесив при том одну ногу вниз. Вслед за тем пролепетал, закатив глаза:

– «Ромео и Джульетту», мою пьесу, созданную по мотивам народных легенд и сказок. Сюжет являет нам одновременно пример глубокого трагизма и драматизма. Ваш покорнейший и приятнейший слуга будет исполнять роль…

Не дослушав эту прекрасную тираду, Титус пятерней предательски подтолкнул литератора в спину, а затем, подождав, пока тот скатится с телеги, отправился следом. За углом его поджидали Павлис и ростовщик, вызвавшийся приютить у себя бездомную парочку заговорщиков, – скорее из опасений, что те сдадут его с потрохами в случае поимки.

– Вечером мы идем в театр, – сообщил по дороге наследник Павлису. – Там будет пьеса про любовь, тебе наверняка понравится.

– Значит, вечер у нас без приключений? – спросил тот с надеждой, вытирая со лба пот и снимая прилипшие клочки сена.

– Именно. Расслабимся и славно проведем время.

Титус не лукавил. Ввиду последних событий его мало-помалу затягивало в воронку осторожной, но все-таки эйфории, которую подпитывало живое ощущение, что Архивариус наконец-то принял его судьбу в свои руки и все теперь будет выходить как по маслу. В самом деле, не прошло и недели, как никому не известный послушник из Бари явился в Сан-Марино, а у него здесь уже множество явных и тайных друзей, которые помогают ему в заговоре против самого герцога! При том некоторые – вот, к примеру, Большой Феодал – совершают поступки явно вопреки собственной натуре. Другими словами, все эти люди как будто крепко повязаны одним сюжетом… Сюжет этот начинал все больше занимать Титуса еще и по причине наличия в нем пока второстепенных, но многообещающих деталей вроде силуэта-камеи в ночном окне, округлого почерка «как у Марии» или букетика цветов на столе в гостинице. Объяснение, щекочущее воображение, было почти уже готово. Архивариус, дабы лично не следить за стражниками и не подгонять под окна наследнику возы с сеном, отправил заниматься подобными мелочами некую прекрасную барышню, заодно скрасив Титусу рутинное предприятие по спасению мира. Да и позвали его сегодня вечером, заметьте, смотреть не «Гамлета» или «Короля Лира», а «Ромео и Джульетту»! Титус уже был почти влюблен – то ли в сам сюжет, то ли в помогающую ему придуманную незнакомку. Неудивительно, что он припомнил вдруг о материях, которые мало занимали его в монастыре. Первый же вопрос, заданный наследником в доме ростовщика, прозвучал неожиданно даже для него самого:

– Дорогой Михаэль, нельзя ли в целях поддержки нашего чудесного заговора выделить мне и моему товарищу приличное платье? На что способны заговорщики-голодранцы?

Ростовщик от неожиданности закашлялся, потом начал натужно кряхтеть, видимо надеясь таким вот незатейливым образом отделаться от Титуса. Но не тут-то было.

– Помыться тоже не мешало бы, – добавил наследник, недовольно поведя носом. – Конечно же, в горячей воде. Нам не нужно привлекать к себе лишнего внимания!

Михаэль совсем зашелся в приступе кашля, будто больной чахоткой. Титус и бровью не повел.

– Ну и перекусить чего-нибудь. На какие великие дела способен голодный заговорщик, у которого урчит в животе? Я был бы не против жареной курицы и свежего каравая… Подавился чем-то? По спине постучать?

Узрев здоровенный кулак Павлиса – тот по доброте душевной хотел немедля прийти страждущему на помощь, – Михаэль осознал, что ему не отвертеться. Придется для благородного дела спасения мира все-таки пожертвовать парой нарядов – из тех, которыми он приторговывал в своей лавке. Отмоченные в горячей воде и завернутые в простыни, Титус и Павлис долго разбирали завалы одежды, извергнутые из нескольких громадных деревянных ларей. После долгих примерок, во время которых Титусу приходилось играть роль Марии («Как ты думаешь, Марии приглянется этот цвет? Эти штаны достаточно мужественные? Не слишком ли выпячивается живот?»), Павлис переоделся в длинное купеческое платье ядовито-зеленого цвета и похожий на поварской колпак головной убор, переливавшийся, как кожа игуаны, изумрудным отливом. Одев капризного старосту, Титус быстро приглядел себе подбитую снизу мехом черную куртку, модные остроносые туфли и красный берет с длинным пером, которое свисало на плечо. Единственное, что теперь смущало наследника, – это грязная фальшборода, которая, похоже, доживала свой недолгий век и уже даже не источала прежнего запаха кошачьего помета. В конце концов он решил прикрыть лицо плотно прилегающей к коже черной матерчатой маской.

Михаэль понял его по-своему:

– Отличная маскировка! Тем более что местные аристократы иногда позволяют себе появляться на публике в крайне загадочном виде. А еще вы могли повредить глаз в поединке. Или же ваше лицо изуродовала оспа…

– Или акула, – зевнув, добавил Павлис. – Столько всего бывает в жизни. Не то что в книгах. Там сразу понятно, чем все закончится.

– Это точно, – согласился Титус. – Готов поспорить, что в новой пьесе, которую мы идем смотреть, в конце все должны умереть.

За три года изгнания Титуса театральная жизнь в Сан-Марино, надо сказать, совершила громадный скачок вперед. Театр переместился с базара, где развлекал незамысловатыми пьесками приехавших на рынок крестьян, во внушительных размеров деревянное здание на окраине, напоминавшее рассчитанный человек на двести-триста сарай, выстроенный в форме пятиугольника и скудно украшенный снаружи сухими цветами и выгоревшими лентами. Со всех сторон в наступающих сумерках к театру стекались темные фигуры горожан. Большинство местных театралов были навеселе – непрестанно раздавались взрывы хохота и нетрезвые выкрики. Заплатив на входе по две серебряные монеты (Титус немедленно воспылал завистью к сумасшедшим заработкам Шекспируса), они были допущены в храм муз, где после недолгих блужданий нашли два пустых места в середине зала.

Средневековый театр изнутри выглядел отнюдь не так неказисто, как это можно было вообразить, наблюдая его снаружи. Полумрак драпировал скудость обстановки и, подобно аперитиву, возбуждал желание узреть на сцене нечто необычное. Лавки для зрителей хитроумно располагались на разных уровнях, постепенно поднимаясь от ближних рядов к более дальним, дабы ничья шальная голова не загораживала сцену – тем более что снимать шляпы и колпаки здесь, похоже, еще не приучились. Полукруглую сцену освещали расставленные по периметру железные светильники высотой в человеческий рост, отбрасывающие на стены театра гигантские, фантастические тени, которые можно было тоже посчитать частью представления. Единственным, что приземляло и не давало воспарить безмятежно к высотам прекрасного, были, конечно, запахи. Очевидно, что жители Сан-Марино – даже те из них, кто ходил в театр, – мылись без четкого графика и понимания того, что подобное легкомысленное отношение к гигиене может составить проблемы окружающим. Впрочем, чтобы частично компенсировать пахучую атмосферу, привлеченную сюда зрителями, пол в театре устилал толстый слой сена, имевший среди прочего и функцию ароматизатора.

У начала представления не было точного времени, зрители собирались, когда начинало темнеть, и актеры выходили на сцену, едва наполнялся зал. Титус вертел головой, пытаясь обнаружить прекрасную незнакомку, что пишет твердым округлым почерком, но со всех сторон были видны только грубые мужские физиономии. Наконец в глубине сцены прозвенел колокольчик, а занавес – фиолетовая штора, расшитая блестящими звездами, – вздрогнул и начал медленно разъезжаться в стороны. Слышалось чье-то напряженное сопение и тихие ругательства. Публику, впрочем, подобные издержки ничуть не смутили. Когда на сцену вышел, как всегда одетый в зеленое, Шекспирус, его воодушевленно встретили хлопками и пьяными криками «Ура!». Титус, сам того не желая, вновь ощутил зуд профессиональной зависти.

– Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте, – с завыванием сообщил залу Шекспирус, в знак скорби прикрыв ладонью глаза, и так собрал еще один урожай аплодисментов.

– Смотри-ка, ты угадал! Разбудишь меня, когда все умрут? Не люблю я этих трагедий, – проворчал разочарованный Павлис, что надеялся увидеть историю о счастливой любви, которая заканчивается свадьбой и щедрым угощением.

Титуса тоже мало занимало происходящее на сцене. Вместо того наследник, мысленно поделив зал на квадраты, которые привязал к светильникам на сцене, вновь принялся тщательно просеивать в полутьме глазами зрителей с упорством золотодобытчика, выискивающего золотые песчинки. Стратегия эта в конце концов принесла ему успех. Как раз в тот момент, когда на сцене Джульетта – на самом деле переодетый в платье мужчина с низким голосом – извергала страстный монолог, Титус внезапно узрел то, что искал. Он почувствовал это как близкий взрыв – в голову ударила волна тепла, потом было ощущение легкой контузии. Рядом ниже, несколькими местами левее от него, нарисовался тот самый профиль, который он лицезрел во время своей ночной прогулки. Как и он, девушка была в маске – голубые очки с серебристыми блестками звезд закрывали верхнюю часть лица. По странному совпадению ее кремовое платье походило на платье Джульетты на сцене. Титус жадно изучал прекрасный профиль, уже ни минуты не сомневаясь в том, что видит автора подметных писем и таинственную обитательницу соседней комнаты в «Антонии и Клеопатре», которая помогла избежать заговорщикам встречи с городской стражей.

Блестки на маске незнакомки вспыхнули, перебросив в сторону Титуса идущий со сцены свет. Видимо, она повернула к нему голову. На сцене тем временем началась потасовка: звенело железо, звучали проклятья, потом, к радости зрителей, раздался чей-то прощальный вопль. Напуганный им Павлис, не приходя в сознание, обрушился на колени Титусу, лепеча что-то во сне. Когда наследник водворил это глыботело на место и вновь попробовал найти взглядом блестящую маску, чудесное видение испарилось. Вместо того, однако, он приметил троих стражников в шлемах и кольчугах – те медленно пробирались вдоль рядов в сторону сцены и всем, кто пришел на представление в масках, приказывали показать лицо, которое вслед за тем подсвечивали фонарем. Наследник немедленно с ужасом вспомнил: письмо! Он забыл послание с приглашением в театр во время побега из гостиницы!

С силой пихнув в бок своего товарища, Титус прошептал:

– Тревога, малыш. Кажется, сейчас будут проверять билеты.

Дальше все происходило очень стремительно. Перед стражником, который зачищал левый от Титуса проход, выросла из полумрака женская фигура в кремовом платье. Бац! Человек в кольчуге согнулся пополам и медленно осел на пол.

– За ней! – заорали двое других.

Незнакомка метнулась в сторону сцены и исчезла из виду. На сцене в этот момент отец Лоренцо – Шекспирус с подушкой под рясой – надрывался по поводу безвременной кончины влюбленных:

– Джульетта! Бедная Джульетта! Она и Ромео мертвы!

За кулисами женский голос задорно вскрикнул:

– А ну-ка получи!

– Джульетта умирает… это последний аккорд ее скорбного прощания с жизнью… – неуверенно промямлил отец Лоренцо.

Тут послышался грохот, вслед за тем уже мужской вопль. Пятясь задом, на сцене явилась незнакомка в кремовом платье и маске – с тонким длинным кинжалом в руке. Зал взорвался аплодисментами.

– Джульетта! Живая! – заорал кто-то в восторге. – Яд не подействовал!

Вслед за «Джульеттой» на сцену из-за кулис выскочили двое стражников с мечами наперевес. Выглядели они так, будто незнакомка сильно вывела их из себя. У одного на щеке алела длинная царапина, ремешок, на котором держался шлем, был разрезан. Отступив еще на пару шагов, «Джульетта» вдруг коротким движением, почти без замаха, метнула свой кинжал и попала в бедро одному из преследователей. Тот взвыл, схватился за ногу, сделал несколько бессмысленных шагов и в конце концов свалился со сцены. Теперь девушке противостоял лишь один-единственный антагонист, но на этот раз она осталась совершенно безоружной.

– Все, тебе конец! – прорычал стражник, подступая ближе и размахивая мечом.

И тогда произошло вообще что-то малопонятное для публики. Обернувшись к зрителям, «Джульетта» крикнула сердито:

– Ромео, ну где же ты? Долго мне тебя ждать?

Титус сразу понял – обращаются именно к нему. Отбросив в сторону побелевшего от ужаса, цепляющегося за него Павлиса, он ответил срывающимся голосом:

– Я здесь, Джульетта!

Что случилось потом, наследник помнил словно позавчерашний сон. То есть смутно или еще хуже. По словам Павлиса, публика пришла в исступление (слышались возгласы: «Живо гоните его на сцену!» и «Смотри-ка, он переоделся в могиле!»), а Титус, передвигаясь, словно павиан, огромными скачками, в одно мгновение оказался на сцене, где, по-простецки бросившись стражнику в ноги, решительно атаковал впавшего в замешательство противника, а затем треснул его, поверженного и обезоруженного, головой об пол. Когда же на помощь тому пришел третий, оклемавшийся от удара незнакомки между ног, Титус плашмя ударил его захваченным мечом со всей силы по плечу и, конечно, что-то там поломал. Противник завопил от боли, спрыгнув со сцены прямо в передние ряды.

В общем, победа была красивой, а разгром – полным. Зал, без преувеличения, ликовал. Люди прыгали на месте, орали каждый свое и в исступлении лупили в ладоши. Наследник смотрел на них сверху и ощущал себя автором гениальной пьесы, которую только что отыграли на сцене. Кто-то тронул его за руку. Он повернулся и увидел рядом с собой блестки звезд и веселые глаза в темных прорезях.

– Спасибо… Ромео.

Голос прозвучал насмешливо, и Титус густо покраснел под маской. Снова неистово зачесалась приклеенная борода.

Начал съезжаться, натужно скрипя веревками, занавес. Лиловая ткань постепенно стирала орущий, возбужденный зал, разгоряченные лица и устремленные оттуда на сцену сотни влюбленных глаз. Через мгновение они остались вдвоем. За кулисами кто-то кричал, чертыхался, требовал неизвестно у кого немедленно навести порядок, но к ним, на сцену, выйти никто не решался. Титус отчего-то тоже боялся повернуться лицом к незнакомке в маске – стоял и косился на нее краем глаза. Ее руки еще были сжаты в кулаки, грудь красиво дышала под корсетом. Титус с удивлением понял, что девушка совсем молода, ей от силы лет двадцать.

– Я… не очень задержался? – глупо спросил он, понимая, что пора уже начать говорить, так как времени в обрез.

– Ты оставил письмо у себя в комнате, – выдохнула девушка вместо ответа. – Так?

Он молча развел руками.

– Весь ваш заговор – просто игра для детей. Даже здесь мне пришлось тебя спасать, вместо того чтобы красиво провести вдвоем вечер.

Теперь Титус опустил голову.

– Так вы придумали, как выкрасть перо?

– Откуда вы все знаете?!

– Рыжие мальчишки очень хорошо слышат, даже через двери. Запомни на будущее. Так что насчет плана?

Титус замялся:

– Мы как раз хотели это сделать, когда… когда ты помогла нам бежать. Но… план непременно появится, мы просто должны собраться…

Незнакомка улыбнулась.

– Я уже все придумала сама. Жди письма, мне нравится писать тебе письма. А теперь нам пора разбегаться. Мы стоим здесь уже целых две минуты. Попроси твоего друга вывести тебя отсюда через черный ход.

Титус, оглушенный этим снисходительным нахальством, словно очнулся. Его распирало от вопросов, но он понял, что успеет задать в лучшем случае один-единственный:

– Где Архивариус? Почему он скрывается от меня?

Девушка внимательно посмотрела на него:

– Я не знаю, где он.

– Что?

– Никогда с ним не встречалась. Хотя понимаю, о ком речь. Это тот, кто привез тебя в замок и сделал герцогом.

Незнакомка, легко шелестя платьем, исчезла за кулисами. Титус проводил ее глазами, а заодно и овладевшую им сладкую иллюзию, что наконец-то в действие вступил Архивариус – напрямую или через некое доверенное лицо. Выбравшись из театра через заднюю дверь, он долго поджидал за углом, пока расходящаяся возбужденная толпа прибьет к нему Павлиса – к счастью, даже в полутьме того легко было признать по дурацкой высокой шапке.

– Ох, это ты… – облегченно выдохнул сельский староста, когда Титус ухватил его за локоть. – Ну и напугал ты меня в театре… А ведь обещал, что вечером обойдется без приключений!

Титус пожал плечами:

– Ну… приключения – они такие. Иногда сами тебя находят.

Уже неподалеку от дома ростовщика, когда толпа окончательно рассеялась и они остались наедине, Павлис вдруг спросил:

– А у вас это с Джульеттой… серьезно?

– Что? – поперхнулся Титус.

– Любовь…

Похоже, староста притом мечтательно закрыл глаза, потому как тут же смачно вступил в грязную лужу.

– Не думаю, что дело в любви, – ответил Титус, правда весьма неуверенно. – Эта девушка всего лишь нам помогает.

Павлис еще раз смачно чавкнул грязью, вслед за чем направился к стене дома неподалеку, часть которой использовалась как доска объявлений и была сплошь залеплена листками бумаги разных размеров. Отрывая один листок за другим, староста принялся молча очищать от грязи свои штаны. Вдруг один из листков чем-то привлек его внимание. Он поднес его под свет уличного факела, внимательно изучил, а затем с довольной ухмылкой поспешил к Титусу:

– Смотри-ка! Твоя Джульетта! Причем совсем не на театральной афишке! Разыскивается за грабеж!

Глянув на бумажку, Титус обомлел. Рисунок женского лица был примитивен и груб, но наследник сразу понял, о ком речь. Ниже имелась подпись: «Награда сто санмаринов. Предводительница шайки разбойников из Угрюмого леса. Приметы такие-то. Называет себя Лея».

8. Письмо от Леи

Новая постановка «Ромео и Джульетты» наделала в городе много шума. Шекспирус проснулся на следующее утро настоящей знаменитостью – о том, что случилось в театре, болтали в трактирах и на рынке, а Большой Феодал, успев в последний момент внести правки в уже сверстанный выпуск газеты, посвятил спектаклю четвертинку первой полосы, где речитативом соревновались друг с другом заголовки один драматичнее другого: «Гора Титано становится выше: слухи или научно доказанный факт?», «Вечерняя драка в театре принесла постановке невероятный успех» и «Цены на зерно продолжают стремительно расти в ожидании всемирного потопа». Похоже, «Вечернее Сан-Марино» впервые уделило столько внимания творчеству Шекспируса да и театру вообще, потому как, когда на следующий день после обеда тот объявился в доме ростовщика, под мышкой у литератора были зажаты свернутые в трубку целых четыре номера. Поднявшись в кладовую, где жили заговорщики, он в своей неповторимой манере начал заполнять пространство ненужными словами, отчего Титусу очень скоро захотелось прочистить уши.

– Вы явили невероятную щедрость души и осчастливили меня вмешательством в размеренный ход пьесы, представленной на суд публики вашим покорным слугой… Сердечно благодарю ваш яркий гений за воскрешенную из могильного мрака Джульетту – сам бы я никогда не посмел столь решительно отвергнуть законы театрального единства времени, места и действия…

Смиренно склонив голову и стараясь притом ничего не слышать, Титус волей-неволей вспоминал вчерашний вечер – где-то у него над головой раскручивалось обратно невидимое веретено, на которое плотно намотались образы и чувства. Спускавшиеся оттуда нити оплетали его и переносили в прошлое, но, конечно же, не прошлое вообще, а такое, каким он его запомнил. И главным в том прошлом оказывалась не долгожданная встреча с таинственной незнакомкой или яркая победа над стражниками, которую вполне можно было зачесть как реванш за сломанный когда-то нос, а восторг и аплодисменты публики. С усилием отряхнув с себя это коварное чувство, наследник вернулся в комнату.

– …таким образом, если сбросить со счетов не имеющие влияния на торжественный ход истории и не стоящие нашего внимания многочисленные обстоятельства, мы получим в великолепном финале непреложный и блистательный успех…

– Спасибо, – не выдержал Титус, растратив весь запас терпения, до самой последней капли. – Мне тоже очень понравилось. Честное слово.

Здесь наследник не кривил душой. Поход в театр привел к неожиданным и, можно сказать, драматичным последствиям: он снова мог думать о перьях без всякого содрогания. Более того, уже хотелось за перо взяться и писать. О чем? О, у него просто глаза разбегались, столько он пережил и повстречал с тех пор, как оставил монастырь. Да вот хотя бы Лея – это же просто ходячий авантюрный роман! Девушка-разбойница! Предводительница бандитской шайки в двадцать лет! Путь от цирка до Угрюмого леса – готовый сюжет, нужно только взять и завернуть его в подарочную бумагу! Наблюдались, правда, и кое-какие побочные эффекты от их с Павлисом выхода в театр. Теперь по городу были развешаны уже бумажки с портретом Титуса (то есть он тоже в некотором роде стал знаменитостью) – разумеется, в маске. Главной приметой злоумышленника значился «гигантский рост», что в самом деле немедленно выдавало его с потрохами, потому как наследник возвышался над толпой среднестатистических горожан подобно Гулливеру. Пришлось затаиться, отсиживаясь в доме ростовщика, лишь вечерами выбираясь для моциона на ветхий балкончик, с которого открывался вид на мощенный камнем внутренний дворик. Тот, кстати, был обитаем – здесь коротали свой век две апатичные собаки загадочной породы и невыразимой словами расцветки. Оживлялись они, лишь когда повар ростовщика, сутулый карлик в грязном чепчике, выносил во двор остатки ужина и молча, не удостаивая ликующие прыжки собак ни единым словом, сбрасывал объедки на каменные плиты. Скорее всего, карлик считал собак пустым местом, ненужной прихотью ростовщика, которая, в отличие от него самого, не исполняет в хозяйстве никакой полезной роли, и потому, будь у него возможность, он выгнал бы их со двора или даже отравил. Напротив, в картине мира Титуса эти две унылые собаки представлялись крайне полезными существами. Наблюдая за их бездействием, он стремительно, до краев наполнялся желанием действовать. Правда, вместо того проводил время, играя в шахматы с самим собой и томительно ожидая письма от Леи – день, другой, еще два. Та уже почти затмила в его глазах Архивариуса – обо всем осведомленная, повсюду успевающая, знающая, каким должен быть следующий шаг. Вместе с ней Титус снова поверил в невозможный прежде счастливый конец. История превращения Леи из циркачки в прекрасную разбойницу, будто списанная из приключенческого романа конца XIX столетия, захватила его воображение. Налицо был сюжетный замысел – события сталкивались лбами, треск стоял будто в бильярдной, из тех столкновений являлась равнодействующая сила, увлекавшая саму Лею и все ее окружение в придуманное кем-то будущее, где наверняка все заканчивалось красивым хеппи-эндом. Хотелось присоединиться к этому уже придуманному красивому сюжету, вместо того чтобы мучиться над своим собственным.

Наконец письмо, которого он так ждал, подоспело. Доставил его прежний рыжий проныра – скорее всего, он выследил их убежище в тот самый день, когда заговорщики позорно ретировались из «Антония и Клеопатры». Пробежав глазами написанное на квадратном бумажном листе, Титус невольно ощутил разочарование, будто легкую горечь под языком, – в послании Леи не нашлось даже намека на личное, все по делу. Начиналось оно с короткого, но крайне важного пояснения, раскрывавшего, каким именно образом циркачка с пепельными волосами вернулась в его жизнь. Все было похоже, с одной стороны, на чудо, а с другой – объяснялось заурядной случайностью. «Я заметила тебя со спутником, когда вы шли через Угрюмый лес. Было понятно, что с вас нечего взять, но твое лицо показалось знакомым. Я решила проследить за вами и услышала все, что ты рассказал у костра монаху. Захотела тебе помочь и пошла следом. В городе у меня есть друзья, которые помогали следить за тобой».

Видимо, друзей было немало, потому как следила эта компания не только за Титусом, но и за другими заговорщиками, собрав уйму ценных сведений. «Со старостой все оказалось просто – его знали на рынке, куда он часто приезжал вместе с крестьянами своей деревни. Ростовщик, который скрывает от казны больше половины доходов, тоже не походил на шпиона. Стражник, по словам сослуживцев, всегда был рубахой-парнем и мечтал о далеких путешествиях. Самым подозрительным казался автор пьес для театра – он иногда бывает в замке и даже пару раз общался с герцогом. Но я узнала в театре – он не соврал тебе в первый день, когда сказал, что не может больше писать и находится в поисках вдохновения. Хозяин театра уже три раза грозился его уволить и найти другого писаку».

Сам план похищения Волшебного пера не выглядел слишком замысловатым, но, возможно, именно потому звучал убедительно. «Через две недели в замке состоится пир, – писала Лея своим аккуратным почерком. – Герцог собирает гостей со всего побережья, чтобы сообщить им нечто важное. В число приглашенных под своими именами вам не попасть, но герцог заказал Шекспирусу специально для пира пьесу, и вы сможете пробраться туда под видом актеров. Я плохо знаю замок – тут мне понадобится твоя помощь. Мы можем поступить так…»

Пока Титус, сидя на источающем запах полыни сундуке с товаром, читал письмо, вспоминал замок и представлял, как втиснуть в его стены и башни нарисованный широкими мазками замысел Леи, его компаньон, сопя у наследника над ухом, всячески пытался подсмотреть через плечо, что за ужасные приключения подстерегают заговорщиков в ближайшем будущем. Наконец, не удержавшись, спросил тревожно:

– Ну что, это же не опасно? То есть я понимаю, что наверняка опасно. Но не настолько опасно, чтобы быть совсем опасным?

Титус делано нахмурил брови:

– Думаю, гораздо опаснее, чем даже совсем-совсем опасно. К тому же, увы, на пиру герцога нельзя будет наедаться. Нам будет не до колбас, вин и пудингов.

Голос старосты зазвенел от волнения:

– Что?!

Наследник вздохнул, покачал обреченно головой:

– Быть заговорщиком – нелегкий труд. Он сродни монашескому обету… Сходи-ка лучше к Михаэлю, попроси его позвать сюда нашего литературного гения. Похоже, нам снова придется поучаствовать в его чудесной пьесе.

Староста окаменел, лицо переменилось так, словно в рот ему силой запихнули тухлятину. Впрочем, и сам Титус, узнав, что за пьесу заказал Шекспирусу двойник, вздрогнул и переспросил:

– Что-что?

– Пьеса, посвященная грозной и печальной теме окончания земного пути человечества. Я назвал ее «Четыре всадника», она будет являть собой символическое действо…

– Пьеса о конце света? – перебил удивленный Титус.

– Именно так.

– Он что, хочет повеселить ею гостей на пиру?

– Не могу знать хитроумных планов его сиятельства относительно предстоящего пира. Однако хотел бы скромно заметить, что высокое искусство обязано не столько веселить толпу, сколько пробуждать в каждом из нас особое состояние сопереживания, именуемое в философских трудах катарсисом…

– И что же, в пьесе мир обречен погибнуть?

– Печально признавать сей факт, но, увы, да. Утонуть в бездонных пучинах океана.

Титус задумался. Потом, взлетев высоко, почти до неба, на гребне какой-то своей мысли, внезапно выпалил:

– А что, если мы снова изменим финал? Развернем его? Перевернем с ног на голову?

Шекспирус, выкатив в изумлении глаза, почти со страхом смотрел на наследника.

– Но кто же может спасти на ровном месте целый обреченный мир?

– Deus ex machina[3]. Он же всегда есть у нас в запасе, правда? Чем драматург Шекспирус хуже драматурга Еврипида?

9. Пир

Утро того дня, когда заговорщики собирались проникнуть в замок, чтобы похитить Волшебное перо, выдалось нелогично безмятежным. Наследника разбудил карлик-повар, заявившийся во внутренний дворик чертыхаться и колоть дрова. Блаженно подставляя лицо новорожденным солнечным бликам, Титус прислушивался к ругательствам, и, о чудо, они тоже радовали его. Звуки и образы, принятые извне, попадали в невидимый, подогреваемый утренним солнцем котел, и солнечное тепло тут же сплавляло их вместе в удивительное зелье, один-единственный глоток которого давал силы на дни, даже недели вперед. Титус лежал и размышлял с радостным удивлением о том, что спустя целых три года после изгнания из замка он все еще жив. Более того – теперь может сделать так, чтобы выжили и тысячи других, пострадавших от его глупости. Едва повар, бросив на камни с лязгом топор, принялся собирать наколотые дрова, Титус бодро вскочил на ноги и побежал во двор, к колодцу, облиться холодной водой. Оттуда стрелой помчался греться и завтракать на кухню, где уже вовсю пылал огромный очаг. На душе по-прежнему было солнечно. Пришли воспоминания из прошлой жизни – как ни странно, хорошие. Так он чувствовал себя в дни рождения, когда очередной прожитый год сваливается с плеч и ты подсознательно надеешься начать с чистого листа – намного лучше и интереснее.

Спустя пару часов к дому ростовщика подкатил запряженный парой лошадей фургон, разрисованный цветными пляшущими буквами: «Всевозможные увеселения. Театр драмы и комедии Сан-Марино». В фургоне обнаружились позеленевший больше обыкновения, с глазами навыкате Шекспирус и бесстрастный, будто статуя, Марк. Половину повозки занимали сложенные друг на друга закрытые деревянные ящики, на которые литератор примерно раз в десять секунд бессознательно косился через плечо, после чего его лицо, кажется, становилось еще более зеленым. Другие две повозки с актерами театра и реквизитом уже направились прямиком в замок. Приблизительно в этот же час Леон, вызвавшийся охранять в день пира покои герцога, прогуливался туда-обратно по крепостной стене, нетерпеливо всматриваясь в спираль дороги, а ростовщик Михаэль, покряхтывая и потея от страха, вместе с мальчишкой-помощником выводил из конюшни лошадей, на которых заговорщики собирались улизнуть, прихватив с собой Волшебное перо.

Где-то на полпути к замку фургон нагнал остальную часть передвижного театра, там же решили устроить часовой привал, свернув с дороги на опушку молодого, только оперившегося соснового леска. На траве расстелили куски холста, выложили дорожный перекус – вчерашний хлеб, сыр и несколько жареных куриц. Потом актеры, разбившись на пары, начали повторять роли для пьесы, а Титус, которого тянуло побыть одному, тихонько отошел обратно к дороге и улегся в траву, словно занырнул на дно мелкого, сплошь заросшего водорослями пруда. Он надеялся скрыться от всего и всех, но, напротив, сразу попал в иной, невидимый сверху, но плотно, до самых краев забитый обитателями микромир. Здесь в избытке наблюдались все те же хлопоты, нередко встречались драмы и даже трагедии. Сначала муравьи таскали мимо носа Титуса соломинки, вызывая умиление пресловутой деловитостью, но вслед за тем в поле зрения явилась целая рыжая процессия, что, как катафалк, увлекала своим потоком огромного черного жука – неподвижного, видимо уже парализованного ядом. Титус захотел было его спасти, но тут же подумал, что жук, во-первых, уже наверняка мертв и, во-вторых, вмешательство в природные законы вступит в противоречие с чем-то обязательным, что управляет всем вокруг, нарушит негласный священный обет, который дают живые существа в обмен на жизнь. Может статься, Архивариус точно так же рассматривает сейчас их повозки с заоблачных высей, и любое его действие – вроде бы на стороне добра – будет выглядеть так же дико, как если бы Титус отнял у муравьев их законную добычу. Припомнился похожий на медведя пьяница из «Рая для усталого путника», вопрошающий небеса о человеческих бедах. «Чем я, ничтожная букашка, могу расстроить всемогущего создателя? Разве сам пялюсь все время на букашек, что ползают у меня под ногами?» Почему монах был так уверен, что они совсем не букашки у творца под ногами? И расстояние между ними вовсе не такое, как между Титусом и вот этими муравьями? Он снова долго разглядывал муравьев, которые казались совершенными в своем знании, куда надо бежать и что делать в каждый момент времени. Тоже пришло желание – забыть обо всем, стать частичкой этой жизни, ни хорошей, ни плохой, заполненной исключительно делами, расписанной от начала и до конца законами природы. Превратиться в козявку, которая в любой момент времени знает, причем вовсе не из головы, чем себя занять. По чьей блажи человека взяли и вытащили из столь идеального круговорота, где каждому расписана его роль?

«А вот и доказательство того, что мы не козявки, – подумалось ему. – Козявка в отличие от меня не может желать быть не козявкой. У меня же есть выбор. Я могу стать наследником Сан-Маринским, козявкой, вообще кем захочу».

Кто-то тронул его за рукав. То был Марк – он жевал соломинку и глядел почему-то в сторону.

– Пора. Мы выступаем.

Спустя час Титус увидел замок – высоко-высоко, на вершине темного конуса горы возник призрачный силуэт, похожий скорее на живое существо, гигантскую хищную птицу. Видение не запустило никакого эха внутри, не отозвалось болью, сожалением или, напротив, радостью. Возможно, мелькнула мысль, это оттого, что перед ним одни только стены и ничего больше. Архивариус пребывает непонятно где, Мюллер, очевидно, тоже не остался прислуживать двойнику. К воротам театральный обоз подполз уже после полудня, когда небесные весы начали склоняться к западу. Из каменной арки, украшенной щитом «Добро пожаловать!», выглядывал длинный пыльный хвост повозок и карет. Часть из них пропускали внутрь крепостной стены, большинство же распрягали прямо у стен, где была выстроена временная конюшня с навесом, поильней и кормушками. Продвигалась очередь медленно: желающих проехать в замок подробно опрашивали и заодно досматривали.

– Мы… п… п… приглашены его си… си… сиятельством для представления новейшего произведения поэтического искусства… – ожидаемо скис у ворот Шекспирус, что из-за болотного цвета лица сильно смахивал на ожившего утопленника. – Си… сия постановка…

Стражник замотал головой, словно отгоняя противную муху.

– Какая сисия? Адское пекло, говори проще! Ни слова не понимаю!

– Сия… сия… трагедия… – литератор, казалось, доживал последние мгновения на этом свете и уже не в силах был связать одно слово с другим.

– Мы артисты театра, – торопливо перебил его Марк, поглядывая на Титуса. – Приехали повеселить герцога и гостей пьесой о конце света.

– Вот теперь ясно, – расслабился стражник и шумно высморкался на землю. – Есть в списке артисты, кастелян?

Отступив в сторону, он открыл им похожего на мартышку юркого старикашку в коричневом кафтане, стоявшего за облезлой переносной конторкой.

– Артисты… – заблеял кастелян, водя пальцем по свисающему к земле бумажному свитку. – Где они у меня тут… А вот! Всего десять человек и три повозки с реквизитом, которые надо пропустить в замок. Пьеса «Четыре всадника», повествующая о кончине рода человеческого в пасти чудища по имени Левиафан…

Стражник заставил вылезти всех из повозок. Их пересчитали и каждому задали вопрос, кого он собирается изображать на сцене.

– Чудище, – буркнул наследник, стараясь смотреть в землю.

– Чудище, – спокойно сказал Марк, разглядывая стражу своими ясными, потусторонними глазами.

– Чу… чудище, – пробормотал последним Павлис.

– Разве в представлении будет три чудища? – искренне поразился кастелян. – В описании пьесы есть только одно!

– Одно – но притом весьма большое. Представляешь, каким оно должно быть, чтобы сожрать всех людей до единого? – резонно возразил Марк.

Начали досмотр повозок. Шекспирус затрясся, словно в лихорадке, выстукивал зубами чечетку, невнятно бормотал что-то – возможно, молитвы. Титус нежно приобнял его, наблюдая за стражниками. Те, кажется, уже изрядно устали к этому часу. Осматривали фургоны без особого рвения, тем паче что очередь из экипажей сзади постоянно росла. И все же обратили внимание на эти чертовы ящики!

– А это что такое?

Шекспирус отключился, тяжело повиснув на руке у Титуса. Марк, перехватив взгляд наследника, сместился на пару шагов и тоже дружески приобнял лишившегося чувств литератора.

– Машина, – спокойно ответил между тем Титус.

– Что?

– Машина для Бога. Он тоже будет участвовать в представлении.

Стражник мелко перекрестился, резко задернул полог.

– Проезжайте! Наш герцог сильно охоч до машин…

Бесчувственного Шекспируса молча закинули в фургон, и процессия наконец проследовала дальше. Миновали ворота, через которые наследник был позорно изгнан из замка три года назад. Титус вновь не смог нащупать в себе прежних болей и обид. Те рассосались без следа.

По другую сторону стены было плотно, шумно и бестолково. Повозки и экипажи, которым разрешали проехать в замок, ставили рядами в одном конце замкового двора, люди теснились в другом. Зажатая стенами толпа почти сплошь состояла из родовитых и зажиточных горожан, что, понятное дело, не очень-то привыкли к подобному обращению. Лица выглядели или рассерженными, или унылыми, в толпе то и дело вспыхивали ссоры. Актеры нашли кое-как место для повозок, распрягли уставших лошадей и отвели их на конюшню. Начали перетаскивать реквизит на только что сколоченную, пахнущую свежеобструганным деревом сцену, откуда со скандалом пришлось согнать десяток-другой гостей.

– Фургон поставил, где договаривались, – отчитался Марк, вернувшись с конюшни. – Леон застолбил нам место еще с утра.

Уже смеркалось, когда двери пиршественного зала наконец-то распахнулись – с руганью и криками тех, кого толпа во время ожидания к ним прижала и кому теперь пришлось потесниться. Из раскрытого входа на полутемную площадь обрушился сноп чисто-белого, похожего на электрический, света. Черная, бесформенная живая масса в ответ забурлила и начала втягиваться в сияющее пятно входа, где тут же бесследно исчезала, будто сгорая в печной топке. Преодолевая границу между тьмой и ярким светом, гости чувствовали себя подобно таракану, попавшему в световое пятно фонарика на темной кухне. Казалось, в один миг все недостатки и изъяны, как внешние, так и внутренние, вдруг стали не просто очевидны – выпуклы для окружающих. Потому, вероятно, многие неосознанно вжимали голову в плечи и начинали испуганно оглядывать собственный наряд. Когда Титус, в свою очередь, тоже вступил в зал, он наконец понял, каким образом удавалось получить столь ослепительное освещение. Множество огромных, в человеческий рост, стеклянных ламп были расставлены на верхней галерее отремонтированного после пожара зала. С помощью хитроумной системы зеркал свет стократно усиливался и обрушивался вниз, напоминая световую лавину, извергаемую прожекторами на стадионе. Почти утопленные в ней, гости нерешительно проходили к длинным столам, застланным белоснежными скатертями и заставленным утварью, – и здесь их вновь оглушали собственным ничтожеством.

– Неужто серебро? – выдохнул поблизости от Титуса какой-то знатный городской торгаш в свежайшем, с иголочки пурпурном кафтане. – Каждому гостю, без разницы, какого сословия, по серебряному прибору! Да еще хрусталь!

Перешептываясь в таком вот духе и цокая языками, все кое-как расселись. Прошло минут десять вязкого, неуютного ожидания, потом с галереи раздались торжественные звуки труб, похожие на крики слонов в брачный период.

– Его сиятельство Титус, наследник Сан-Маринский, главный управитель всего видимого вокруг, живого и неживого, разумных людей и подвластной им природы! – провозгласил визгливо чей-то малоприятный голос, заставив наследника с грустью вспомнить о Мюллере.

Вместе со всеми Титус поднялся с места и склонился в почтительном поклоне перед невидимым пока двойником, не испытав при том ничего унизительного. На галерее, в центре колеблющегося заодно с пламенем светильников яркого пятна, что зеркала, видимо, намеренно рисовали именно в этом самом месте, возникла переливающаяся миллионами бликов человеческая фигура. По залу тут же снова пошел гулять восторженный шепот. Герцог спускался по лестнице, ни на секунду не расставаясь с волшебным пятном света, и каждый его шаг, как шлейф, сопровождали многоголосые ахи и охи.

– Драгоценные камни! – исходил восторгом рядом с Титусом прежний торгаш. – Да их там не меньше тысячи у него на одежде!

Двойник, как и в свое время Титус, сел за одинокий стол на возвышении, неподалеку от лестницы с галереи. До той части зала было весьма далеко, но Титус все равно заметил странные блестящие трубы шириной примерно в человеческую руку, которые, изгибаясь, шли с обеих галерей к месту, где сидел хозяин замка. Там, где они сходились, над столом выпирала вверх похожая на раскрывшийся бутон трубка. Титусу что-то это напомнило – из той, прежней жизни. Не успел наследник сообразить, что именно, как случилось невероятное – отовсюду, со всех сторон прогрохотало:

– Добро пожаловать, дорогие гости!

Женщины завизжали от ужаса, кто-то залез под стол, третьи принялись истово креститься. Титус, приглядевшись, заметил, что сложная трубопроводная система оплетает стены и потолок зала. Наверное, догадался он, хозяин замка вещает именно через нее. Сам двойник между тем не выказал никаких эмоций по поводу массовой паники, хотя Титус, если честно, запросто ожидал от него порции злодейского хохота. Когда страсти поулеглись, заговорил снова – тем самым уставшим, выжженным дотла голосом, которым разговаривал с Большим Феодалом.

– Граждане прибрежных городов… Я собрал вас здесь потому, что у меня есть две важные новости – как водится, одна плохая, другая хорошая. Хотя всему свое время… Давайте начнем пировать и радоваться приходу весны, тем паче что следующую многие из нас могут и не увидеть… Да, не все наверняка знают, что лежит слева от тарелки, – это вилка. Ею весьма удобно сопровождать еду в рот. Также советую пользоваться салфетками, а не вытирать руки об себя… Если кто-то не понял, о чем речь, обратитесь за подробным руководством к слугам… Сейчас же нести еду, вино! Музыка! Да начнется наш пир!

В дело решительно вступил барабан, снова загудели трубы-слоны. Двери на кухню распахнулись сами собой, выпустив марширующий в ногу дивизион прислуги с жареным и пареным на металлических подносах. Вслед за тем, словно артиллерию, вывезли на необычного вида тележках массивные бочки с вином, причем по цвету бочки было сразу понятно, в какой находится красное, а в какой белое. Каждый слуга с кушаньем и каждая винная бочка следовали по точному маршруту – так, что все три бесконечных стола, занимавших зал, получили совершенно одинаковый набор и количество яств. Выпив и закусив, гости мало-помалу отошли, гул голосов постепенно заполнил исполинский пиршественный зал до самого потолка. Торгаш, что уселся за стол напротив Титуса, захлебываясь от восхищения, пытался оценить затраты герцога на пир:

– Если, скажем, на наряд пошла тысяча драгоценных камней – возьмем самые мелкие, да еще со скидкой на опт, – так это выходит пять тысяч санмаринов! Посуда – триста серебряных блюд – еще три тысячи! Лампы с зеркалами – вообще не знаю, кто такое смог бы в городе смастерить, но, положим, по сто санмаринов они стоят, то есть еще пять тысяч… Да, герцог – это сила, вот что я вам скажу!

Блюда сменились несколько раз, прежде чем сидевший молча и, как кукла, неподвижно двойник напомнил о себе. Гости опьянели от вина, размякли от жареной оленины и крольчатины, пирогов и пудингов, и, похоже, настало самое время немного всех расстроить.

– Первая новость – как водится, плохая, – прогрохотал двойник, опять перепугав гостей. – Последние месяцы я вел наблюдения за уровнем воды в море – с тех самых пор, как появились слухи о том, что оно начало захватывать сушу. Мои слуги каждый день делают замеры в различных точках побережья и немедля сообщают о результатах. Так вот… Вода на самом деле быстро прибывает… Я сделал математические расчеты… Они показывают, что города на побережье будут затоплены до конца года…

Голос двойника, сухой и бесстрастный, надломился и умолк. В нем не было, к удивлению Титуса, злорадства, только еще больше прежней тоски, что накрывала сверху пиршественный зал, будто плотное облако едкой пыли.

– Это еще не все, – снова заговорил двойник, после того как дал гостям немного обдумать первую новость. – На одной из башен моего замка установлен мощный телескоп, который почти каждую безоблачную ночь я использую для наблюдений за звездами и планетами. Некоторое время назад мне удалось заметить новую звезду – с каждой неделей она разгоралась все ярче, вскоре ее можно будет уже увидеть простым глазом сразу после заката в западной стороне. Оказалось, то не звезда вовсе, а большая комета… По моим расчетам, в конце августа она упадет в море, из-за чего поднимется волна высотой в сто локтей и зальет сушу на много миль вглубь.

Тут пол пиршественного зала вздрогнул по всей длине – раз, другой, третий. Так, как будто под ним сидело нечто огромное и живое, отчаянно пытающееся пробиться на пир, уловив запахи мяса и сыра. Алое вино в хрустальной посуде задрожало, истерично задребезжала серебряная утварь. Гости снова повскакивали с мест и с криками: «Дьявол! Дьявол!» устремились кто под стол, кто к дверям. Титус сам поначалу вскочил на ноги, но, бросив взгляд на двойника, увидел, что тот даже не поменял позы. И тут он вспомнил – гора Титано растет.

– Успокойтесь, – с заметным раздражением провозгласил тем временем двойник, приподнимая полный кубок с вином, но, кажется, без намерения из него выпить. – Мы с вами пируем на вершине древнего вулкана. Нет ничего удивительного в том, что порой здесь трясет… Дайте, наконец, сказать хорошую новость! Как только я пришел к выводу о неизбежности потопа, то начал самые тщательные приготовления к тому, чтобы хотя бы часть человечества смогла его пережить…

Он все-таки сделал несколько глотков в полной тишине, что немедленно воцарилась вслед за его словами, – скорее для того, чтобы притушить волнение. Потом снова заговорил:

– Даже мне неведомо, сколько продлится потоп. Я определил срок в один год, предположив, что продержаться больше уже нельзя. Исходил первым делом из количества продовольствия, которое возможно разместить в кладовых замка, и числа едоков, что с этим продовольствием справятся за двенадцать месяцев. Также логично было учесть, где и как эти люди будут спать, отправлять свои естественные потребности без угрозы вызвать эпидемию, заниматься физическим трудом, чтобы сохранять силы. Путем проведенных мною разнообразных подсчетов удалось получить цифру – не более трехсот человек. Это помимо замковой прислуги. Именно столько прибрежных жителей я готов принять у себя в замке.

Тишина не прерывалась, но теперь стала другой – зловещей, давящей на сердце. Все вокруг, конечно же, думали об одном – каким именно образом наследник Сан-Маринский выберет триста человек из сотен тысяч жителей побережья?

– Все просто, – ответил двойник на этот никем не высказанный, но висящий в воздухе вопрос. – Чтобы продолжить человеческий род после его, вероятно, полного исчезновения, нам нужны молодые и здоровые юноши и девушки. А чтобы узнать, кто именно попадет в их число, мы бросим жребий. Дабы осуществить жребий среди множества людей, я придумал провести лотерею! Будут напечатаны лотерейные билеты двух видов, которые в течение следующего месяца бесплатно раздадут на рыночных площадях прибрежных городов юношам и девушкам до двадцати лет. Потом так же открыто на главной площади Сан-Марино мы выберем номера трехсот счастливых билетов. Вы здесь для того, чтобы услышать о моем плане из первых уст… Да, остальные, скорее всего, погибнут от потопа или голода. Но это, к сожалению, все, что я могу для вас сделать.

Гости, все до единого, продолжали безмолвствовать – непонятно даже, сколько времени растворилось, истаяло в этом тягостном молчании. Да и само время, казалось, достигло своего предела, словно закончился песок в самых главных песочных часах. Ведь только что их, приглашенных на пир, всем скопом приговорили к смерти. Даже сидевший напротив Титуса торгаш сжал кулаки, уперевшись взглядом в лежавший на столе серебряный нож. Но двойник, конечно же, все предусмотрел. Музыка смолкла, и вместо быстро ретировавшихся барабанщиков и арфистов к перилам галереи с четырех сторон по команде выступили стрелки с арбалетами. В первые же мгновения мятежа – если бы таковой вдруг начался – они перебили бы не меньше полусотни гостей.

– Что ж, – двойник повертел головой, как будто хотел понять, не собирается ли кто высказаться и, возможно, даже что-то возразить, – надеюсь, вы все поняли верно… Чтобы не допустить лживых сплетен, слухов и искажения моих слов, я велел отпечатать на памфлетах подробный план проведения лотереи. Памфлеты будут раздавать при выходе из зала. Кроме того, подробное описание лотереи вы найдете в газете «Вечернее Сан-Марино»…

Армия слуг вновь решительно пошла в атаку на пирующих, без жалости забросав их новыми яствами и винами. Но гости уже и так сдались, начав потихоньку расходиться. Впрочем, как сообщили Титусу соседи по столу, страже было приказано не выпускать из замка ни единого человека до десяти вечера. Потому толпа лишь вяло перетекала во внутренний двор, где ее развлекали глотатели огня, акробаты – и, конечно же, готовился поразить написанной для герцога Сан-Маринского пьесой передвижной театр Шекспируса.

– «Четыре всадника» – ужасающее и поучительное действо, живописующее достойный горького сожаления конец всех людей без исключения по причине беспощадного и всеобъемлющего морского потопа! – провозгласил прежний визгливый голос.

Двойник, вместо того чтобы выйти во внутренний двор замка вместе со всеми гостями, поднялся обратно на галерею и перешел в ту ее часть, что располагалась над входными дверями. Часть стены оказалась заменена здесь огромной деревянной ставней на шарнирах, ее отодвинули – и вуаля! Герцог уже сидел в кресле в окружении стражи и, словно с балкона в театре, наблюдал за происходящим на сцене, установленной прямо напротив и ярко освещенной десятком светильников. Раздвинулся занавес, открыв зрителям склоненного в задумчивости автора пьесы, облаченного в привычный зеленый костюм.

– Нет повести печальнее на свете, чем повесть о потопе и комете, – в самом деле очень грустно сообщил Шекспирус и без того расстроенным гостям.

Спектакль начался.

10. «Бог из машины»

Титуса происходящее на сцене занимало лишь в той степени, что оно последовательно и неизбежно вело к развязке, тому финалу, который он предложил Шекспирусу, подправив конец пьесы. Двойник, читавший лишь изначальный ее вариант, вне всякого сомнения, изрядно удивится. Но наследник думал не о нем, а о публике – как отзовется она? Может ли пьеса сделать так, что свежеприговоренные к смерти поверят в спасение? И если поверят, есть ли на самом деле, как ему кажется, шанс, что вера эта что-то изменит? Поможет ему сегодня заполучить Волшебное перо и переписать все как надо?

«Зачем он собрал здесь всех этих людей? – размышлял Титус, наблюдая, как главный герой, прекрасный и разумный рыцарь Громменталь, сражается сразу двумя деревянными мечами с первым всадником Апокалипсиса, рыцарем по имени Потоп. – Кормил, поил, теперь вот показывает пьесу, за которую заплатил Шекспирусу целых десять золотых монет. Не проще ли было напечатать сегодняшнюю речь и указ о лотерее в „Вечернем Сан-Марино“? Он что, хотел насладиться своей властью? Показать собственное величие на фоне их ничтожества? Или же, напротив, загладить вину, которую, возможно, чувствует?»

На стене, прямо над ведущими в замок воротами, появился человек с факелом. Навряд ли кто-то обратил на него внимание, так как все смотрели на ярко освещенную сцену. Но Титус, напротив, обратил – потому как ждал именно этого. Человек – это был не кто иной, как Леон – помахал факелом. Сигнал, означавший, что все идет по плану. Лея уже находится там, где условились, и все подготовила. В нужный момент надо лишь побежать в назначенное место и сделать то, о чем они договорились. Титус не чувствовал страха, волнения или чего-то еще, что обычно полагается испытывать перед подобными испытаниями. Скорее любопытство по отношению к задуманному Архивариусом сюжету. Неужели и правда ему удастся сегодня поставить счастливую точку в этой странной истории?

– Известья грозные со всех сторон к нам мчатся! С востока, с лучами солнца, с юга, с горячим суховеем, со снегом и пургою с севера…

– А запад? Что сулит он нам?

– Дайте приглядеться!

Придворный звездочет рыцаря Громменталя, старик с длинной ватной бородой и в расшитом бумажными звездами халате, припал глазом к склеенному из бумаги же телескопу.

– Нет избавленья и на западе, монсир! Я вижу бледный лик, обличьем схожий с маской мертвеца! То рыцарь Голод! Во весь опор он скачет к нам, чтобы добить всех тех, кто избежит мечей Чумы, Потопа и Кометы!

Финал пьесы был близок. Титус начал потихоньку пробираться к левому от входа углу пиршественного зала, за которым, отделенная от места гуляний деревянным барьером, была устроена временная стоянка для прибывших в замок экипажей. Пока шел, неосознанно потирал друг о друга ладони – сейчас они ему пригодятся. Стражи в замковом дворе не было видно – вероятно, потому, что главной своей задачей в сложившихся обстоятельствах она полагала охрану герцога. Да и сами стражники, если на то дело пошло, наверняка чувствовали бы себя в толпе весьма неуютно. Сама же толпа благодаря кудеснику сцены Шекспирусу полностью была захвачена зрелищем того, как четыре всадника Апокалипсиса, видимо, чтобы разбить все надежды Громменталя на самые мелкие осколки, вытащили из морской пучины на сцену Левиафана – сшитый из мешковины костюм с зубастой пастью и длинными, как у муфлона, рогами, в который запихнули сразу троих актеров. Титус, никем не замеченный, проскользнул под деревянным барьером на стоянку экипажей. Тут было темно хоть глаз выколи. Прижавшись к стене пиршественного зала и вытянув руку, он двинулся вперед, считая шаги. Когда прошел почти пятьдесят, рука наконец наткнулась на то, что он искал. Веревка. Во время пира бывшая циркачка Лея забралась по отвесной стене вверх на тридцать локтей и закрепила на крыше веревку, по которой Титусу предстояло сейчас подняться. Крыша была интересна заговорщикам исключительно тем, что на нее выходили окна основного здания замка, к которому был пристроен зал. Того самого коридора, по которому воодушевленный Титус когда-то таскал книжные тома из библиотеки в свою комнату. Наследник потянул за веревку – проверял – и заодно дал сигнал Лее. Потом снова потер ладони, вспомнив, как в монастыре не единожды в день подходил к перекладине и подтягивал свое тело, сначала тяжко и сквозь слезы, потом легко и в радость. Ухватился за тонкий, режущий ладони шнур и аккуратно полез вверх, цепляясь ногами за выпуклости или, напротив, выбоины в древней стене. Не сказать, что подъем не доставлял никаких проблем, все-таки ничем подобным он прежде не занимался, но продвигался наследник довольно быстро, оказавшись наверху минут через пять. Так как он считал секунды с того самого момента, когда улизнул с площади, то примерно представлял, что должно происходить со славным рыцарем Громменталем. Пожалуй, вот именно сейчас ему особо не позавидуешь. Рыцарь обезоружен, и храбреца вот-вот должен пожрать Левиафан. Спасти его может только чудо. До чуда еще около тридцати секунд…

– Ты неплохо справился.

– Ты тоже.

Он почти не видел Лею, только ее темный силуэт. Но почти чувствовал, как она улыбается.

– Получилось открыть ставни?

Теперь она фыркнула.

– Думаешь, за мою голову просто так дают сто санмаринов? Я открыла окно сразу, как только залезла. Уже почти заснула тут. Чем кормили на пиру?

– Жареная оленина и крольчатина… Вот-вот будет сигнал.

– Ты точно хочешь пойти один?

– Да.

– Почему ты уверен, что оно там?

– Герцог занимает все ту же комнату, что и я, ночует и работает только в ней. Оно точно там.

Внизу, на сцене, вот-вот должны были спасти мир. «Бог из машины» собирался вылупиться из бумажного шара, который, по идее Титуса, символизировал погибающую землю, предназначенную Левиафану на ужин. Одет Deus ex machina был в безразмерную красную сутану, лицо украшали гигантский нос, усы и огромные квадратные очки. Возможно, Титус так желал возвращения Архивариуса, что решил устроить это хотя бы в пьесе.

– Сигнал… – успел предсказать он, приседая.

А потом грохнуло и затрясло так, словно мир действительно погибал у них под ногами. Пришла горячая, пахнущая серой волна воздуха. Те самые ящики из повозки. Первосортный порох, сдетонировавший после того, как Марк принял второй сигнал со стены над воротами. Повозка стояла особняком, у арсенала, там, где ее оставили при содействии Леона, сославшись на необходимость свободного доступа во время представления якобы для того, чтобы подносить необходимый реквизит. По расчету Леи, после взрыва герцог, пока все не прояснится, будет оставаться с охраной на месте, в пиршественном зале. У Титуса не менее получаса, чтобы пробраться в его комнату и найти Волшебное перо.

Снизу пришла еще одна волна, на этот раз состоявшая из множества людских криков. Похоже, гости в панике ломились обратно в зал, но их туда и не думали пускать.

– Пошел! – толкнула Лея оглушенного Титуса, и он тут же послушно вскочил на ноги, срывая на ходу с лица ненавистную бороду, подтянулся на руках и перевалился через открытую ставню внутрь коридора.

Там, пригнувшись, как под обстрелом, осмотрелся. Коридор выглядел совершенно безлюдным – и он сразу узнал его. От воспоминаний перебило дыхание. Он же ходил по вот этому каменному полу еще в те времена, когда в мире существовали только трое – наследник, Мюллер и Архивариус! Выпрямившись, Титус развернулся и быстрым шагом – но не бегом – отправился в сторону комнаты герцога. В кармане мелодично позвякивала связка с отмычками, он шел и повторял про себя уроки Леи – как подобрать отмычку по форме замочной скважины. Раздался топот. Кто-то бежал ему навстречу. Титус притормозил, напрягся. Из-за поворота выскочили двое слуг в одинаковых камзолах.

– На замок напали! Быстро к себе! – рявкнул он, не дав им опомниться. Те умчались быстрее ветра – даже, кажется, не успев разглядеть, кто именно на них наорал.

Перед Титусом была дверь комнаты – той самой, куда проводил его Мюллер в день прибытия в герцогство Сан-Маринское. Он вытянул из кармана кольцо с отмычками – руки дрожали, железо позвякивало. Но замок вскрыл быстро, потратив не более минуты. Спальня совсем не переменилась за три года, которые он провел в монастыре. Даже тяжелые шторы на окнах, похоже, остались прежними. Деревянный пол едва слышно скрипнул под его сапогами. Годы изгнания словно провалились в черную дыру в памяти, все случившееся с ним казалось сюжетом проглоченной ночью за бокалом тысячелетнего вина книги. Древнее вино подействовало на прочитанное, как чудодейственная живая вода, тщательно перемешав его с реальными воспоминаниями из жизни – так, что не разделить. Титусу захотелось заорать, как прежде, во всю глотку: «Мюллер!», но тут он увидел его. Прямо перед ним, на аккуратно убранном столе, рядом со стопкой папок, верхняя из которых имела пометку «На подпись», лежало перо. Немного потрепанное, с белыми мутноватыми прожилками и запачканным чернилами острием. Перо было то самое, он узнал бы его из тысяч одинаковых перьев. Всем своим видом оно словно говорило: сделай последние пару шагов и возьми меня. Титус подчинился, шагнул, протянул руку к перу… В этот момент над головой у него щелкнуло, и спустя секунду что-то тяжелое обрушилось наследнику на голову, тут же отключив от внешнего мира.

11. Разговор по душам

Когда Титус более-менее оклемался, диспозиция выглядела следующим – крайне невыгодным и унизительным – для него образом. Он сидел на голом полу, расставив ноги и прислонившись спиной к стене, запеленутый в подобие рыболовной сети. На голове у него, очевидно, набухала здоровенная шишка, но сама голова, к счастью, была вполне цела. Тяжело тянуло пороховой гарью. Из-за окна доносились разрозненные крики и команды – скорее всего, там заканчивали тушить пожар. Прямо напротив, закинув ногу на ногу, расположился на стуле двойник в прежнем, усыпанном алмазами кафтане. Он с философским видом рассматривал точку на стене где-то чуть повыше Титусовой головы и рассеянно поедал виноград из голубой фарфоровой миски. Первое, что сообщил двойник очнувшемуся наследнику, прозвучало, надо сказать, неожиданно:

– Ты здорово подкачал мускулатуру, братец. Что ж, вполне разумно. Без крепких кулаков в созданном тобой первобытном мирке в самом деле трудно выжить. Правда, с головой у тебя по-прежнему плохо. Устроил такой переполох только ради того, чтобы как следует получить молотком по башке. Славный механизм, не правда ли?

Двойник мотнул подбородком куда-то вверх. Титус попытался последовать взглядом в этом направлении, но тут в глазах опять заискрило, и внешний вид хитроумного механизма так и остался для него загадкой.

– Зачем ты явился сюда?

– За пером, – тупо ответил наследник, не имея сил что-то придумывать и изворачиваться.

Двойник поставил миску на пол и внимательно посмотрел ему в глаза. Спросил вполне серьезно:

– За пером? И зачем же оно тебе вдруг понадобилось?

– Мне… не нравится твоя идея с потопом.

Двойник приподнял брови, что, скорее всего, выражало высшую степень изумления.

– Моя идея?

В голове у Титуса вот-вот должен был взорваться вулкан. Он прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Но вулкан искрил, и подожженные искрами мысли сгорали еще до того, как Титус успевал поймать их. Так прошло несколько минут. Потом Титус услышал, как двойник встал, раздалось журчание воды. Вслед за тем сетка, которой Титус был связан, натянулась и тут же ослабла. Он напрягся, открыл глаза. Двойник стоял рядом с металлическим кубком и кинжалом. Руки наследника были теперь свободны.

– На, выпей.

Половину воды наследник выпил, половину вылил на голову, чтобы притушить извержение. Кажется, даже услышал, как вулкан шипит в ответ. С мыслями сразу стало лучше.

– Ты… чувствовал себя… обиженным. Потому решил начать все заново…

Двойник вернулся к винограду, вылавливая из миски по одной зеленой ягоде и пристально рассматривая их перед тем, как отправить себе в рот.

– Мне в самом деле очень не нравилось все, что ты придумал. И быть вторым всегда сложнее. Не буду отрицать, идея развернуть события обратно, к их началу, посещала меня. Но…

Взгляд Титуса, подобно хронометру, измерял частоту, с которой двойник расправляется с ягодами. Отрезки времени совпадали до секунды. Двойник ел виноград, будто машина. Титуса осенило – на самом деле за размеренностью движений прячется страх, сильный, глубокий, уже давно пропитавший насквозь вот эти самые шторы на окнах и вообще все вокруг.

– Ты опасался, с тобой может тоже что-то случиться, раз ты был придуман мной?

– Да. И еще я помнил о том, кто привез тебя сюда и дал тебе Волшебное перо. Того, кто был настоящим хозяином всего вокруг.

– И что же ты решил?

Двойник встал со стула, как-то неуверенно обошел вокруг него, остановившись неподалеку от стола. Потом покопался в одной из многочисленных папок и извлек из нее листок.

– Написал вот это.

Почерк почти не отличался от почерка Титуса – может, только чуть сильнее кренился вправо, вытянутые вверх буквы походили на парусные яхты, идущие скопом под сильным ветром.

Манифест

Никто не спрашивает у нас разрешения, когда мы приходим в этот мир. Хочется ли нам попадать в то место, о котором мы ничего не знаем? Даже очутившись здесь, мы можем начать задавать вопросы только через много лет. И никто не обещает ответов. Некоторые не могут найти их до конца жизни и годами чувствуют, что приходили сюда зря.

Здесь есть изначальная несправедливость, которую возможно исправить только одним способом – раз уж мы очутились тут, изменить этот мир так, как нам кажется это необходимым. Подчинить своим нуждам и требованиям живую и неживую природу вокруг. Сделать четкий план по поводу необходимых преобразований. Человек должен стать единственным распорядителем того мира, который создал непонятно кто и куда его отправили без всякого на то согласия. Каждый угол планеты, каждый кусок земли должен быть изменен и переделан в соответствии с волей этого единственного хозяина и управителя, чтобы вызывать чувство внутреннего согласия с фактом собственного бытия. Да будет так.

Титус, наследник Сан-Маринский

– Думаешь, это… связано с потопом?

Двойник аккуратно, двумя вытянутыми пальцами, забрал листок у Титуса, задумчиво свернул его в трубку.

– Не знаю. Бумаге этой почти три года, а уровень моря начал подниматься совсем недавно. Наверняка известно лишь одно – едва я написал это, перо утратило свои чудесные свойства.

Титус даже не понял сразу, о чем речь.

– Какие свойства?

– Стало самым обычным пером. Я храню его как память о тех сказочных временах, когда за пять минут можно было наполнить подвал замка золотыми слитками или построить новый порт на побережье… Но, как ты мог догадаться, я получил кое-что взамен. Обрел с тех самых пор способность придумывать могущественные машины, которые меняют всю нашу жизнь. Если удастся пережить потоп, я в самом деле выстрою совсем другой мир.

Титус окаменел, не в силах двинуть ни единой частью тела. Он словно очутился вдруг внутри туннеля без начала и конца, откуда невозможно выбраться. Оставалась только одна надежда.

– Я тебе не верю.

Двойник вздохнул, пододвинул стул к столу, снова вытащил из-за пояса кинжал.

– Давай, вспомни старые добрые времена. Надеюсь, тебе будет не очень больно почувствовать разницу.

Остатки сетки были разрезаны – теперь Титус оказался полностью свободен. Сам до конца не понимая, что именно и зачем он делает, наследник поднялся на затекшие ноги и уселся за стол. Занес руку, чтобы взять перо, но она зависла на полпути, как будто другая, невидимая рука остановила ее и сейчас они боролись в воздухе. Притом Титус не обращал никакого внимания на эти две борющиеся руки, он целиком сосредоточился на том, чтобы изучить глазами перо в наимельчайших деталях, провести тщательную экспертизу, дабы определить его подлинность. Да, без сомнения, перед ним лежало сейчас то самое перо, которое когда-то вручил свежеиспеченному наследнику Архивариус. Слегка распушенное у основания и чуть-чуть надломленное у кончика. Но – внезапно понял Титус – перо было мертвым. От него не исходило никаких волн и вибраций. Вся сила и энергия ушла, оно ничего больше не хотело от наследника.

– Да, ты прав.

Он перестал бороться с невидимой рукой и вскочил из-за стола, как будто убегая со всех ног от большого соблазна или разочарования. Весь их заговор казался теперь воспоминанием о какой-то чудовищной глупости, которую совершил в детстве, и, хотя с тех пор прошел не один десяток лет, возвращаться к ней мыслями все равно неудобно и стеснительно. Сожаление об этой глупости было таким жгучим, что Титуса совсем не волновали иные насущные вопросы – к примеру, как поступит с ним двойник и что вообще случится дальше.

Внезапно двойник спросил сам:

– Архивариус в пьесе – твоя идея?

– Да, – просто ответил Титус, не способный даже подумать о том, зачем его спрашивают и стоит ли сознаваться.

– Получилось неплохо. Я почти поверил в счастливый конец.

– Что?

– Уже несколько недель я пытаюсь его разыскать. Он по-прежнему жил в замке после того, как ты… ушел. Просто жил. Ни разу не пытался поговорить со мной – а я с ним. Исчез, как только перо потеряло свою силу. Вместе с библиотекой. Теперь там вместо входа просто стена. Когда я приказал ее пробить, оказалось, что за ней находится пиршественный зал.

Титус тупо разглядывал двойника, который сейчас стоял рядом у стола и легонько подбрасывал на ладони перо. Совсем так, как прежде это делал сам наследник. Было ощущение, что он смотрит в зеркало.

– Знаешь, – продолжил двойник, оставив наконец перо в покое. – Странно, что помнят его только двое. Ты и я. Больше никто, у кого бы я ни спрашивал… Почему?

– Зачем ты искал его?

– Затем, что «Бог из машины», наша последняя надежда, как бы нерационально это ни звучало… Может, ты сможешь его найти? В конце концов, он выбрал и привез сюда именно тебя…

В дверь постучали.

– Скрой лицо, – прошептал двойник, и Титус послушно накинул на себя капюшон.

Вместе с открывшейся дверью в комнату из коридора прорвалась новая волна гари и дыма. Явился, судя по всему, начальник замковой стражи – без шлема, в короткой позолоченной кольчуге и алом плаще. На лице его можно было заметить пару черных мазков сажи – правда, довольно изящных, словно сделанных нарочно, дабы подчеркнуть пребывание в гуще событий.

– Пожар потушен, ваша светлость, – сообщил он. – Взорвалась повозка, стоявшая рядом с арсеналом. Видимо, порох – никак не меньше трехсот фунтов. Чья повозка – мы пока не выяснили… Хотя взрыв был сильный и сгорело пол-арсенала, никто не пострадал. Только несколько гостей переломали в давке ребра. Сейчас все вернулись в зал и ждут начала дознания…

Двойник покосился в сторону сидящего на стуле Титуса.

– Не надо никакого дознания. Отпускайте всех по домам, пусть едут.

– Но, ваша светлость…

– Это просто несчастный случай.

– Понял, ваша светлость.

– Вот этого человека лично выведи за ворота – так, чтобы его никто не видел и ни о чем не спросил. Он мой шпион, я отправляю его в город с тайным заданием.

Двойник указал пальцем на наследника, чтобы не осталось никаких сомнений, о ком именно речь.

– Слушаюсь, ваша светлость.

– Иди же, – сказал двойник Титусу и, когда тот на деревянных ногах проходил мимо, добавил шепотом: – Найди его, обязательно найди!

12. Прощание

В тот вечер Титус ни единым словом не обмолвился о том, что с ним произошло. Даже Лее. Заговорщики, конечно же, и без того понимали – хитроумный и рискованный план не сработал. Но все равно жаждали узнать – во-первых, по какой именно причине, во-вторых, нашел ли Титус Волшебное перо и, в-третьих, не встретил ли случайно в покоях герцога. Титуса с головой засыпали этими уже ненужными вопросами, он, в свою очередь, упрямо отмалчивался и наконец скрылся от назойливых соратников в одной из повозок с реквизитом. Закопался там, как в нору, между вешалками, на которых, покачиваясь туда-сюда и источая запах чужого пота, возвращались в город латы из фольги рыцаря Громменталя и халат со звездами придворного мудреца.

Удивительно, но наследник совсем не чувствовал выжигающего внутренности разочарования, которое, по идее, должно было прилагаться к постигшей его неудаче. Напротив, подспудное облегчение, что незатейливая схема, не требующая ничего, кроме обезьяньего умения залезть по веревке на крышу, оказалась мертворожденной. Повозка тряслась и раскачивалась на ухабах, а наследнику вспоминались слова трубадура Марка: «Очень уж просто: взять, черкануть им на бумаге, и – бац! – все сразу станет как раньше!» Да, черт возьми, просто до пошлости, аж скулы сводит. Марк, в отличие от него, с самого начала понимал, что заговор обречен. Как, чем он чувствует эти законы, согласно которым все устроено? Что так может быть, а вот так нет? Можно ли и ему, грешному, развить слух до такой степени, чтобы услышать скрип мировой телеги?

Титус отодвинул от правого уха шершавый халат звездочета, прислушался. Повозку то и дело потряхивало, но никакого скрипа не было слышно. Он состроил грустную рожу, но вслед за тем уже без всякого принуждения с удовольствием улыбнулся, вспомнив свой новый сценический успех. Придуманное без всякого Волшебного пера изящно вплелось в реальность и изменило ее свойства. Разве не потому двойник отпустил его, что поверил в будущее, увиденное на сцене? Если так, то не доказывает ли внушенная через пьесу вера, что Титус, приложив некие усилия, сможет расслышать то, что доступно Марку, и донести, не расплескав, до других? Да, тыком, да, наугад – но слабый ветерок время от времени уже оживляет его дряблые паруса. Не оттого ли желание писать превращается уже в настоящую чесотку? Почти с вожделением – и опять же без всякой горечи – вспоминалось, как всего пару часов назад Волшебное перо лежало перед ним, он даже почти взял его в руки. Теперь, когда перо утратило свои чудесные свойства, наследнику почему-то было проще представить себя с любым другим письменным инструментом в руке.

Ночью он спал от силы часа два. При свете свечи и под сопение Павлиса, похожее на неумелый, шепелявый детский свист, листал слипшиеся страницы рукописи, перечитывая написанное когда-то Волшебным пером. Уже перед рассветом его озарило, что надо сделать за оставшиеся до конца света несколько месяцев. Он или отправится путешествовать с Марком, если тот согласится взять его с собой, или пойдет бродить по свету один, пытаясь превратиться в одно большое ухо, прислушиваясь ко всему вокруг и превращая это в слова. Сила и желание, которые он чувствует, важнее даже конца света. Да-да, ему совершенно ясно, что это имеет значение, несмотря на тот очевидный факт, что очень скоро его бренное тело отправится на корм рыбам… Проснувшись поутру, Титус долго лежал с закрытыми глазами и с тихо тлеющей радостью размышлял о том, что жизнь теперь предопределена, как прямой отрезок шоссе на равнине, но в этой предопределенности есть огромное преимущество, так как ничто ненужное, иллюзорное, уводящее в тупики и лабиринты тебя не искушает. Минуты, оставшиеся до подъема, казались самыми последними, отведенными в земной жизни на ничегонеделание и приятную лень, – скоро он встанет, наденет свою прежнюю одежду, соберет в мешок нехитрые пожитки и сделает на-конец то, что был должен сделать с самого начала… Павлис сладко сопел в кровати по соседству, свернувшись под одеялом калачиком и напоминая так ожившего спящего снеговика. Титус, стараясь не шуметь, аккуратно заправил постель и стопкой сложил на ней одежду ростовщика. Оделся в старые, но постиранные монастырские вещи. Рассеянно подумал о том, что ростовщик наверняка жалеет о потраченных на заговор немалых средствах, но, увы, возместить ему потерянные вложения он не в силах. Более того, придется напоследок разорить Михаэля на чашку кофе и кусок хлеба с сыром. Впрочем, скаредность, надо сказать, его совсем не портит. Напротив, придает узнаваемости, даже обаяния. Возможно, оттого, что он смотрит на него и остальных заговорщиков подобно автору произведения – тому всегда хочется приклеить на каждого персонажа ярлык, чтобы читатель мог без проблем отличать его от других, как цветные фломастеры в коробке. Правда, вот Большой Феодал уже явно перерос уровень, когда всю натуру можно определить одним прилагательным. В последнем акте проявил себя как герой в развитии, поставленный в новые для себя обстоятельства… Представился заголовок последнего номера «Вечернего Сан-Марино» накануне конца света: «Завтра Самый Последний День. Проверьте, не забыли ли вы сделать что-нибудь важное. Например, оформить подписку на нашу газету…»

Войдя в кухню, Титус остолбенел. Вместо карлика-повара у горящего очага стояла с чашкой в руке Лея. Лицо у нее было бледным, под глазами благородная чернота. Похоже, вообще не спала. Лея покосилась на его обноски, улыбнулась как-то через силу:

– Собрался обратно в монастырь?

– Пока даже не знаю куда, – честно ответил Титус.

Он молча сделал себе кофе, залив кипятком молотые зерна из висевшего над очагом чайника, и сел за стол, чувствуя то же самое стеснение, что и при мысли о потраченных на него Михаэлем деньгах.

– Что случилось в замке? Ты нашел перо?

Кажется, Лея спросила об этом лишь для того, чтобы с чего-то начать разговор.

– Да. Но оно больше не волшебное.

– Ты уверен?

– На все сто. Извини, что тебе пришлось зря вылезти из своего леса.

Лея улыбнулась – той самой лунной улыбкой, которую он видел три года назад.

– Я бы все равно из него вылезла, когда его залило бы водой. А так напоследок вышло интересное приключение. И очень приятное.

Она бросила на Титуса взгляд, который можно было понять только одним определенным образом. Наследник тут же под бородой начал краснеть, борода отчаянно зачесалась. Но романтический поворот разговора почему-то не увлек за собой. То, что еще вчера заставляло возбужденно трепыхаться сердце, сейчас отступило на дальний, весьма смутный план и, скорее, даже казалось неуместным. Он отвел взгляд и попробовал запить свою неуверенность большим глотком обжигающего кофе, который заставил его закашляться.

– Когда ты уходишь?

– Как только проснется Павлис. Надо бы с ним попрощаться. Думал даже написать письмо Марии о том, каким он был смельчаком. Может, они еще успеют до конца лета пожениться и провести счастливый медовый месяц.

Снова прежний взгляд, и снова Титус попробовал сбежать от него в свою чашку.

– Останься до вечера. Думаю, другие твои друзья тоже хотели бы с тобой попрощаться.

Титус вздохнул. Долгие проводы – лишние слезы. Перспектива провести вечер в компании соратников по неудавшемуся заговору казалась чем-то вроде приглашения на поминки.

– Твоей вины здесь нет. Откуда ты мог знать про перо? Но они рисковали жизнью. Причем в отличие от меня делали это впервые. Останься, пожалуйста.

Она не просила – приказывала, хотя говорила – видимо, намеренно – мягко, даже вкрадчиво. Приказывала смыслом сказанного: они отозвались на твой призыв, поверили тебе, пошли за тобой, а ты не способен даже сказать им за то спасибо. Пытаешься сбежать рано поутру. Если все на самом деле так безнадежно, надо собраться, честно объявить заговор не достигшим своих целей и распустить его.

Титусу вдруг и правда стало почти по-детски, до стесненного дыхания, стыдно. Он снова надолго закашлялся и отставил чашку в сторону.

– Хорошо. Ты права. Давай отложим все до завтра.

Лея не сдержалась, улыбнулась во все бледное лицо – то ли радовалась тому, что Титус остался, то ли своей победе. Напротив, в Титусе поселилось нехорошее предчувствие, что безжалостно ковыряло его до самого вечера. Казалось, что он уступил напрасно и неоправданно – задержка в городе на целый день украдет то время, которое уже целиком завещано рукописи. Хотя наследник еще не знал, о чем именно будет писать, он уже чувствовал в себе это желание, как поток воды, который вот-вот прорвет плотину и превратится в мощный водопад, что, падая с заоблачных высот, будет выделять в окружающее пространство непостижимую по своей мощи энергию. Для того нужно было совсем немного – поставить точку, подвести черту, остаться наедине с пером и рукописью.

«Ладно, всего один день, – в конце концов сказал себе Титус. – Черт с ним. Я и правда им многим обязан, пусть весь заговор выглядел с самого начала полной комедией и только Лея спасала его».

Когда около семи часов вечера Титус вошел в гостиную Михаэля и увидел заговорщиков, уже сидящих в полном составе за освещенным семисвечником столом, он тут же вспомнил, что кому из них должен и чего они никогда от него не получат. Михаэль – деньги за постой, а также ценный совет, что продавать, а что покупать накануне конца света. Шекспирус – сюжет новой пьесы со счастливым (трагическим) окончанием. Леон – достаточную для него львиную порцию острых ощущений. Павлис – руку и сердце желанной Марии. Марк – ответ на вопрос, как починить хромающую на пару колес мировую телегу. Он настолько погрузился в подсчет количества и веса собственных грехов перед ними, что не сразу заметил косые, напряженные взгляды, которыми его встретили. А когда заметил, не придал им особого значения. В конце концов, у вожака неудавшегося заговора мало шансов сохранить популярность. Да и собрались они по весьма невеселому поводу. Наследник уже открыл рот, чтобы выдавить из себя нечто прощальное, жалостливое и наполненное симпатией к соратникам, как вдруг понял, что все за столом смотрят не на него, а на Лею. Только она одна, уже не бледная, а почему-то с немного зловещим, подсвеченным красным светом очага лицом, глядела в его сторону. Титуса почти озарило, что именно сейчас произойдет, – и Лея, все-таки опередив его мысль, тихо, но жестко сказала:

– Отклей, наконец, свою ужасную бороду. Покажи нам настоящего наследника Сан-Маринского.

13. Возвращение наследника

Надо признать, сам Титус прежде не раз с удовольствием размышлял о том, что произойдет, узнай его соратники правду. Смаковал в воображении комическую сцену примерно такого свойства:

Литератор Шекспирус, зеленея больше обычного и стекая, подобно желе, с табурета:

– Ваше высочество! Брависсимо! Что за чудесный спектакль! Как тонко вы сыграли роль!

Павлис, хлопая глазами и работая челюстями в два раза быстрее, – благоговейное молчание.

Леон вытягивается во фрунт.

Ростовщик, достав из кармана монету, пытается сравнить профили, а потом незаметно улизнуть за дверь.

Марк – только он один – с лукавой усмешкой невозмутимо остается на месте.

Сам Титус, насладившись произведенным фурором:

– Ну-ну, друзья. Я не тот, за кого вы меня принимаете. Вернее, тот самый, настоящий.

Но сейчас, когда разоблачение случилось на самом деле, заговорщики просто-напросто молча уперлись в него глазами и пристально рассматривали с головы до ног – так, как будто Титуса только что выставили на продажу. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять эти взгляды. Обреченные на смерть, которым щедрым жестом вдруг подарили надежду на чудо. Он, Титус, виделся им сейчас волшебным талисманом, способным защитить от потопа, кометы и любых иных напастей, добавься они к уже известным. И если у человека в обычном состоянии такой поворот событий вызвал бы множество лишних вопросов, обреченный на смерть, цепляясь за любую надежду, с воодушевлением принимает все на веру.

– Скажи им, – снова заговорила Лея, которая до того наблюдала за немой сценой со спокойным торжеством режиссера, добившегося наконец нужного от актеров уровня исполнения в своей пьесе. – Ты ли настоящий наследник Сан-Маринский? Первый и законный обладатель Волшебного пера? Избранный тем, кто называл себя Архивариусом?

Титус не испытывал сейчас к Лее ничего плохого. Возможно, напротив, даже восхищался тем, как все было подстроено. Да, она обманула его. Но по причинам, которые, вероятно, сложно было назвать корыстными или низкими. Более того, внутри у Титуса все последние дни подспудно зрело предчувствие того, что неизбежно, без возможности выбора, придется снова, сняв фальшивую бороду, встретиться с созданным им миром лицом к лицу – чтобы что-то сказать и что-то сделать. Нет, даже так – зрело это с тех самых пор, как он, отправившись в путешествие, смотрел в глаза попадающимся навстречу людям и боялся того, что в какой-то момент его узнают. Но взять перо и писать, глядя вот в эти ждущие чуда глаза, будет сложнее и беспокойнее, чем странствуя в одиночку по побережью.

– Да, это я.

Он ответил нехотя – но притом, признаемся, не без внутреннего удовольствия и удовлетворения.

Взгляды сидевших за столом быстро, но заметно поменяли свою природу – как солнечный свет под влиянием сбежавшего облака. Мягкая, робкая надежда обратилась в слепящий глаза восторг, почти обожание. Титус понял, что дверца мышеловки захлопнулась. Он, правда, еще попробовал сделать вид, что по-прежнему свободен, сказал делано бодро:

– Ну и что? Что это меняет?

– Ты не можешь уйти, – ответила Лея именно то, что Титус и ожидал услышать. – Ты должен спасти нас.

Заговорщики хором выдохнули и, словно позабыв о Титусе, начали шумно переговариваться друг с другом, обсуждая коварство двойника, изгнавшего законного наследника Сан-Маринского из замка, и то, в каком незавидном положении окажется герцог после появления истинного владельца титула. Конечно, никто и сейчас не запрещал ему уйти, но Лея была права – уйти он уже не мог, только сбежать. Весь его прекрасный замысел разбился вдребезги, и впереди маячила одна сплошная неизвестность. Впрочем, утро следующего дня все прояснило. Оно началось с того, что Титуса, который, надо признать, накануне с горя залил в себя не один кубок вина, кто-то отчаянно, по-кошачьи царапал за кончик носа. Когда он раскрыл глаза, то узрел ростовщика, что стоял перед ним, согнувшись пополам, и делал руками странные жесты, напоминавшие какой-то восточный танец. Титус хотел было сообщить, что сильно сожалеет по поводу задержки в доме Михаэля еще на одну ночь и сегодня обязательно найдет себе другое пристанище, как ростовщик торжественно проблеял:

– Ва-а-аша све-етлость…

Титусу на мгновение почудилось, что он по волшебству перенесся в прошлое, причем кто-то коварным образом отправил туда же ростовщика, подменив им старика Мюллера. Но крохотная комнатушка у кухни слишком отличалась от его герцогских покоев, потому все быстро встало на место. Кроме «вашей светлости», потому как Михаэль повторил снова:

– Ваша светлость… надеюсь, я не слишком побеспокоил вас, пытаясь разбудить?

– Нет, – глупо ответил Титус и рывком приподнялся на своем плотном, как камень, топчане. Голова отчаянно трещала с похмелья, не хватало воздуха.

– К вам пришли, ваша светлость, – проблеял Михаэль, видимо успокоившись насчет того, что беспардонно царапал Титусу нос.

– Пришли? – переспросил наследник, озираясь по сторонам. – Кто?

– Люди. Ваши подданные.

Ростовщик, как клещ, уцепился за Титуса и, кажется, умудрялся не отпускать его все то время, пока тот, еще в полусне, одевался в свои обноски. Затем увлек в темный, пропахший камнями и гнилым деревом коридор, а там, по скрипучей лестнице, на два пролета вверх. Раскрылась, обдав Титуса солнечным светом, какая-то дверь, его с силой протолкнули вперед, и наследник, сделав несколько шагов, очутился посередине светлой, уставленной красивой мебелью комнаты. Не дав ему опомниться, Михаэль потащил Титуса за руку дальше – на игрушечный балкончик с красивой кованой решеткой, изображавшей розы и иные цветы. Титус зажмурился от яркого света, потому сначала лишь услышал довольный, сытый рокот толпы, которая наконец увидела то, чего ждала.

– Вот он, истинный наследник Сан-Маринский! – прокричал кто-то снизу, и Титусу даже почудилось, что он распознал голос Большого Феодала.

Толпа вновь довольно заурчала, и только вот тут Титус раскрыл глаза. То, что он увидел, превзошло самые смелые ожидания. Площадь, на которой стоял дом ростовщика, была запружена народом.

– Поприветствуйте ваших подданных, – шепнул сзади ростовщик и, видимо для убедительности, ущипнул наследника за шею. Поставленный перед фактом, Титус медленно поднял руку и вяло, будто столетний старец, помахал ею в воздухе.

Теперь толпа взревела, как двигатель спортивного мотоцикла. Титус понял, что совершенно не знает, что делать дальше. Хотя понимал: от него чего-то ждут.

– Скажите, – в самом деле пробормотал назойливо за спиной Михаэль. – Скажите им что-нибудь.

Подняв над головой сжатый кулак, Титус выкрикнул вниз:

– Да здравствует Сан-Марино! Спасибо, что пришли сюда!

Толпа снова взревела. Титус с облегчением ретировался обратно в комнату, сел в услужливо предложенное Михаэлем кресло.

– Что случилось? Откуда…

Михаэль понимающе кивнул, достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги и потряс им в воздухе:

– Газета «Вечернее Сан-Марино». Специальный утренний выпуск, ваша светлость! Почти целиком посвящен вам… Знаете, я всегда верил в важность свободной прессы. Сегодня она нужна нам как никогда! Видите, как люди верят всему, что написано в газете!

Приняв от ростовщика спецвыпуск «Вечернего Сан-Марино», Титус некоторое время в оцепенении держал его на весу, не решаясь раскрыть и узнать, о чем же таком этим утром известила горожан «свободная пресса». Потом, тяжело вздохнув, все-таки развернул и тут же увидел набранный слоновьим шрифтом заголовок «Тайна наследника Сан-Маринского раскрыта!». Сосредоточившись на разглядывании заголовка лежавшей на коленях газеты, Титус не уловил, откуда в его руке появилась чашка с горячим, дразнящим своим крепким запахом кофе. Жадно глотнув, наследник погрузился в чтение передовицы, состряпанной Большим Феодалом.

Целых три года от нас скрывали тайну, узнав которую вы можете не поверить собственным ушам. Однако все написанное ниже является чистой правдой до самой последней буквы. Наследник Сан-Маринский, занимающий в данный момент замок на горе Титано, – самозванец и узурпатор, отнявший власть у своего брата-близнеца. Притом есть все основания полагать, что постигшие нас в последние месяцы несчастья обрушились на простых людей именно по его прихоти. Дело в том, что вместе с замком самозванец захватил могущественный волшебный предмет, исполнявший все желания своего владельца. Выглядел он как самое обычное перо для писания чернилами на бумаге. Источники нашей газеты сообщают, что с некоторых пор Волшебное перо утратило свою силу. Не исключено, случилось это вслед за тем, как самозванец задумал страшное злодейство – уничтожить всех людей на земле, кроме себя самого.

Титус, тяжело вздохнув, подумал о Лее. И здесь она приложила свою искусную руку с длинными, красивыми пальцами. Это было тем более очевидно, что ниже наполовину вымышленной истории о том, как именно Титус заполучил титул герцога Сан-Маринского, красовалось интервью бывшей циркачки, а ныне прекрасной разбойницы: «Лея, главарь шайки разбойников из Угрюмого леса: „Только истинный наследник Сан-Маринский способен спасти всех нас“».

– Он просто взял и отдал мне двадцать золотых санмаринов. Представляете? Только-только узнав мое имя. Чтобы я смогла заплатить выкуп за своего отца. Правда, пираты все равно убили его. Чтобы отомстить им, я решила создать разбойничью шайку и так встала на неправедный путь…

Я сразу узнала его, когда увидела с монахом в Угрюмом лесу. Мне захотелось отплатить добром за то, что он для меня сделал. Наследник выглядел потерянным, даже отчаявшимся. Он считал себя виноватым в потопе, так как не смог удержать Волшебное перо в своих руках и его забрал самозванец…

Думаю, если вернуть все как было и восстановить справедливость, потоп можно остановить. Для того настоящий наследник Сан-Маринский должен вернуться в замок. Можно ли это осуществить и как именно – должны решать граждане Сан-Марино…

Я не знаю, кто такой Архивариус, и никогда его не видела. Думаю, что это могущественный маг, способный творить любые чудеса. Навряд ли он просто так выбрал именно его наследником Сан-Маринским и вручил заодно Волшебное перо. Возможно, изгнание герцога так расстроило Архивариуса, что он наслал на наш мир все эти напасти…

Забавно, что на обороте Большой Феодал умудрился поместить ту самую, обещанную двойником рекламную заметку, как именно будет проводиться в городах побережья лотерея по выбору счастливчиков, что попытаются переждать конец света в замке герцога: «Его сиятельство отдает решение на волю случая, дабы никто не посмел обвинить его в предвзятости и предпочтениях в чью-то пользу».

«Каков персонаж, а!» – снова восхитился Титус, подумав о Большом Феодале и ярких линиях его характера. Только сейчас, осмотревшись, он заметил, что ростовщик незаметно исчез. Рядом с креслом стояла на столике пустая чашка из-под кофе. В открытое окно по-прежнему затекал ровный, словно рокот моря, шум голосов. Наследник осторожно, бочком, чтобы его нельзя было при желании заметить с улицы, подобрался к балконной двери и выглянул наружу. Народ не расходился. Более того, людей стало еще больше. Тут снаружи аккуратно постучали. Титус ринулся обратно в кресло, уселся и принял самый непринужденный вид.

– Да-да. Войдите.

Снова пришел Михаэль.

– Ваша светлость… – завел он подобострастно волынку, разглядывая мягкий, пурпурных оттенков ковер на полу и, очевидно, размышляя при том о ценах на ковры. – Осмелюсь предложить вам переодеться в нечто более подобающее для герцога Сан-Маринского. Хорошо, конечно, что народ увидел вас в этих тряпках, они поняли, как сильно вы были обижены и страдали, но теперь пришло время возвыситься над толпой, в которой вы были потеряны целых три года… Прошу вас, проследуйте за мной в мою лавку, и мы подберем вам новую одежду. У меня как раз есть отличные панталоны, наполовину белые, наполовину красные, и башмаки с золотыми шпорами! Да, и эта комната теперь в вашем распоряжении – до того момента, когда ваша светлость сможет переехать со всеми надлежащими почестями в замок на горе Титано и отблагодарить тогда за все усилия своего покорного слугу Михаэля…

Титус не сопротивлялся, даже безропотно натянул на себя клоунские красно-белые штаны. Пришла, сдавила неотвратимость происходящего с ним. Он должен смириться с теми декорациями, в которых придется отныне проводить свою жизнь. Но что же он должен делать по-настоящему? Скорее всего, лишь один человек – помимо Архивариуса и Мюллера – способен ответить на этот вопрос. Трубадур Марк. Он слышит не только то, что говорят. Он слышит и понимает гораздо больше, чем все остальные. Вчера за столом Марк сидел и молчал. Правда, он почти всегда молчит. Но вчера, кажется, то было какое-то особенное молчание. Он не хотел давить, не кричал заодно с остальными: «Ты, Титус, подлинный наследник Сан-Маринский, только ты способен спасти нас от неминуемой смерти!» Отчего? Знал что-то, что для остальных было скрыто?

– Где Марк? – рассеянно спросил наследник у ростовщика, когда тот во время своего очередного спорадического появления вкатил в комнату столик с орехами и сладостями.

– Ваша светлость, так как наш заговор явно пошел в гору, хозяин «Антония и Клеопатры» предоставил вашим соратникам для проживания свои лучшие номера. Деньги для того были собраны за два часа, после того как новость о подлинном наследнике распространилась по Сан-Марино. Горожане взяли постоялый двор под свою охрану, так, чтобы заговорщики могли без всякой опаски проводить там время и обдумывать свои планы.

Впервые за все утро Титус улыбнулся:

– Значит, не только я изменил обстановку к лучшему?

– Вы, очевидно, приносите удачу, ваша светлость! Потому-то в народе разлилось такое воодушевление, потому стар и млад готов поддержать вас в борьбе с самозванцем! А я, со своей стороны, вновь обрел надежду, что мои вложения в это рискованное дело вернутся сторицей, как то и обещано в древних священных книгах.

Выйти из дома теперь оказалось целым делом. Его светлость обязательно надо сопровождать. Его светлость непременно нужно охранять. Его светлость может запачкать чудесные панталоны, которые Михаэль по доброте душевной и с надеждой на хорошие проценты предоставил его светлости. Потому, конечно, учитывая состояние городских дорог в это время года, предпочтительнее передвигаться на паланкине или в карете…

– Я просто пойду, – отрезал Титус, решительно встав с кресла и пытаясь намеренно резкими движениями разорвать липкие сети разглагольствований ростовщика.

Но Михаэль оказался прав. «Просто пойти» в «Антония и Клеопатру» у наследника не вышло. Хотя за пару часов толпа почти разошлась, неподалеку от двери дома ростовщика дежурили человек двадцать, которые при виде Титуса, скорее всего опознав его по царственным бело-красным панталонам, хором закричали:

– Слава настоящему наследнику Сан-Маринскому! В пекло самозванца!

Титус помахал вяло в ответ, что, к его удивлению, вызвало настоящий взрыв эмоций. Его окружили, начали кидаться в ноги, пытаясь поцеловать модные панталоны, плакали от счастья и тут же с перекошенными лицами мазали себя грязью и грозили адскими муками двойнику. Похоже, делавшие все это думали, что доставляют тем Титусу несказанное удовольствие, но на самом деле они только серьезно задерживали его продвижение в сторону постоялого двора. В последующие минут двадцать Титус смог отойти от дома ростовщика на расстояние, которое за то же самое время проползла бы не самая быстрая черепаха. В конце концов наследник пустился на хитрость:

– Друзья, кто из вас хочет исполнить мое личное и крайне важное поручение?

Конечно же, немедленно отозвались все до единого.

– Отправляйтесь на рынок и найдите там для меня э-лек-три-че-ские лам-по-чки, – выдал он первое, что пришло в голову, и вот так наконец остался один.

На первом этаже «Антония и Клеопатры», в трактире, закинув сапоги на стол, сидел в одиночестве Большой Феодал, философски прихлебывая время от времени из огромной чашки кофе. Завидев Титуса, вскочил неловко на ноги, расплескав на себя чашку, но даже не обратил на то внимания.

– Ваша светлость! Какая честь!

Честно говоря, это было неожиданно и свежо. Титус прищурился, попробовав отыскать на лице Большого Феодала следы иронии, но его черные цыганские глаза смотрели ровно и преданно.

– Что… что ты здесь делаешь? – только и нашелся сказать Титус.

– Жду новостей, ваша светлость! – бодро отрапортовал тот, вытягиваясь по-военному. – Вам, наверное, приятно будет узнать, что тираж газеты с вашей историей был в три раза больше обычного и разошелся как горячие пирожки! Я заработал за день пятьдесят санмаринов… Теперь все, что касается вашего заговора против самозванца, – наипервейшая сенсация! А так как штаб заговорщиков разместился в «Антонии и Клеопатре», то и новости, стало быть, следует караулить именно здесь… Вот, видите, ваша светлость пожаловала – тоже хлеб, добавим в хронику важных событий за день… Кстати, ваша светлость, не извольте гневаться, но как насчет откровенного интервью на целую страницу? Так сказать, подлинный наследник Сан-Маринский срывает покровы… Да, и очень интересно про этого, как его, Архивариуса… Куда же вы, ваша светлость?!

Титус метнулся от Большого Феодала к лестнице на второй этаж так стремительно, как будто убегал от разъяренного ротвейлера. В гостинице царила непривычная для уха тишина – похоже, хозяин изгнал всех остальных постояльцев, оставив только заговорщиков. Комнату Марка наследник определил легко – за дверью негромко, но с упорством тренькала гитара. Марк, казалось, совсем не удивился визиту. Сказал, распахнув дверь:

– Проходи.

Титус нерешительно зашел и осмотрелся. Большая, светлая комната. Действительно, лучше, чем была у них с Павлисом. На стенах даже висели, правда слегка криво, гравюры с видами Сан-Марино. Он сел на стул, Марк подошел к раскрытому окну. Оба помолчали, потом трубадур спросил своим хриплым, простуженным голосом:

– Ты рад?

Титус, если честно, приготовил ответ заранее:

– Не очень.

– Почему же?

– Все… слишком просто…

Они переглянулись – Титус хотел было улыбнуться, но лицо Марка, сосредоточенное, даже озабоченное, не дало появиться на свет этой второй улыбке сегодняшнего дня.

– Какая-то пошлость несусветная… – продолжил Титус, отводя взгляд. – Злодей в один прекрасный день выгнал законного правителя из замка. Изгнанник три года скитался по миру, набирался сил да ума-разума, а теперь должен вернуться, сразиться со злодеем в честном поединке и занять свое исконное место… И тогда все снова станет хорошо… На самом деле все не так… Все… сложнее… Я не стал бы таким, если бы меня не выгнали из замка… Правильно сделали, что выгнали… Я был полным идиотом… Да и он никакой не злодей… Просто чего-то не понимает о жизни…

Марк повернул голову против света, превратившись в слепой, темный профиль с большим носом.

– Что тебе самому кажется важным?

Титус не колебался ни минуты:

– То, что мой… брат поверил в переписанный мною конец пьесы. И, кажется, это определенным образом повлияло на то, как он ко мне отнесся. В общем, сущая чепуха по сравнению с тем, что надо куда-то бежать и как-то спасать человечество…

Марк поднял вверх указательный палец:

– Вот-вот! Чепуха! Но при том кажется важным! У меня тоже так, песни из чепухи растут. Увижу листок желтый на дороге или дерево странное – и понеслось. Никогда, представь, не случалось такого, чтобы сел, взял в руки гитару и сказал себе: сочиню-ка сегодня песню про любовь, ведь это же так важно! А вот как придумаю из чепухи, спою кому-нибудь, сразу есть чувство, что сделал нужное и важное дело… Зачем сшиваю слова рифмами в песни? Откуда приходят рифмы, куда потом песни уходят? Понятия не имею. Но уходят куда-то – это точно!

Титус вздохнул:

– Так что же мне делать?

– Как что? То, что считаешь важным. Сшивай слова вместе. Они сами уйдут куда надо.

Большой Феодал сидел внизу в прежней позе – задрав ноги на стол, обхватив руками чашку. Но чашка накренилась и была, видимо, уже давно пуста, а по трактиру разносился энергичный и разнообразный по тембру храп. Титус проскользнул мимо, одарив по дороге бывшего вассала почти восхищенным взглядом и по-отечески пожалев его за часы бесплодного сидения.

Миновав кольцо из пестрой, вооруженной топорами и цепями охраны, выставленной горожанами вокруг «Антония и Клеопатры», Титус на полпути к дому ростовщика столкнулся с процессией примерно человек в тридцать. Те были чрезвычайно возбуждены, маршировали быстрым шагом и постоянно что-то выкрикивали во все стороны света – видимо, потому у наследника получилось, спрятавшись за угол дома, не попасться им на глаза. Он стоял там, высунув одно ухо и пытаясь разобрать, чего же хотят участники процессии. Когда понял, сначала хотел рассмеяться, но сразу вслед за тем его с головой окатила волна какого-то священного ужаса.

– Э-лек-три-че-ские лам-по́-чки! Мы ищем э-лек-три-че-ские лам-по́-чки!

Вернувшись, Титус отыскал в лавке Михаэля – тот занимался тем, что смазывал смолой сундуки, надеясь таким образом сохранить товар от воды, когда начнется потоп.

– Чего изволит ваша светлость? – ростовщик смешно вытянул перед собой руки, чтобы не испачкать смолой замызганный фартук, словно протягивая их навстречу Титусу.

– Принесите перьев для письма, чернил и много бумаги, – сказал Титус, глядя на водонепроницаемый сундук. – И можно попросить, чтобы ко мне сегодня больше никто не приходил?

14. Союз прибрежных городов

Прошел месяц, медленно наливающийся теплом апрель. Титус задумчиво проводил его глазами, как мы провожаем проезжающий по улице автобус, заполненный незнакомыми людьми и едущий в неизвестном направлении. Какие-то детали, конечно же, способны привлечь наше внимание, но мы даже не разделяем автобус и тех людей, которых он везет. Апрель был там, по другую сторону слюдяных окон, а он, Титус, здесь, в комнате, заваленной бумагой, уставленной пустыми чашками и плотно забитой никому не видимыми, кроме него самого, образами новой книги, начатой в тот самый вечер, когда наследник Сан-Маринский вернулся от Марка. Титус торопился – до конца света оставалось менее четырех месяцев. Писал жадно, упиваясь каждой строчкой, отрекаясь каждым написанным словом от прежнего трехлетнего воздержания. Почти не выходил на улицу и узнавал новости главным образом из «Вечернего Сан-Марино», чей тираж рос как на дрожжах и уже приближался, кажется, к десяти тысячам экземпляров, которые в мгновение ока расходились по всему побережью.

Жизнь в городе, описанная бойким пером Большого Феодала, бурлила, била через край и мало напоминала юдоль отчаяния и скорби, которую вот-вот должны захлестнуть волны потопа. Напротив, казалось, город пережил нечто вроде революции и теперь живет исключительно надеждами на прекрасное будущее, что наступит вместо предсказанного ужасного конца, даже назло ему. В Сан-Марино непрерывно возникали – и зачастую тут же распадались – всевозможные союзы и комитеты горожан, выступавшие за или против самых разнообразных материй – от ношения или неношения шапок по воскресеньям и сохранения или замены городского флага до Союза уверовавших в восьминогого Левиафана и Комитета в поддержку истинного наследника Сан-Маринского. Члены этих объединений проводили бесчисленные собрания, сходки и шествия и главной своей задачей, похоже, видели отличие от участников прочих собраний, ради чего одевались самым неожиданным образом или же украшали свои одежды весьма диким сочетанием цветов. Так, например, участники комитета в поддержку истинного наследника повсюду ходили на высоких каблуках, дабы показать, что находятся выше всех и потому обо всем осведомлены лучше других. Самым же многочисленным и стабильным из всего этого зоопарка неизменно оставалось Братство электрических лампочек. Дважды в день, в восемь утра и в восемь вечера, они устраивали торжественное шествие по главной городской улице, вышагивая от восточных городских ворот к западным и раздирая глотки криком:

– Э-лек-три-че-ские лам-по́-чки! Мы ищем э-лек-три-че-ские лам-по́-чки!

Впрочем, к середине месяца у них в Сан-Марино появились достойные конкуренты. Откуда-то с юга в город заявилась толпа бродяг, называвшаяся Свидетелями пяти стихий. Так как горожане разогнали всех стражников герцога, эти свидетели беспрепятственно проникли в город и нашли тут благодатную почву для своих проповедей, смысл которых заключался в том, что для спасения человечества непременно нужно вновь привести в гармоническое состояние четыре стихии – огонь, воду, землю и воздух, а соединит их пятая стихия – человек. Потому надо принести небесам жертву, и вся проблема заключается в том, чтобы правильно ее выбрать. Титуса посещали смутные сомнения относительно происхождения этого учения, пока однажды они не превратились в уверенность: после прочтения в «Вечернем Сан-Марино» заметки, посвященной этой зловещей, набирающей силу секте, а заодно и интервью с ее главарем по имени Джузеппе.

Этот мрачный персонаж, поражающий размерами своего живота, сам похожий на Левиафана, объявил себя целителем человечества от смертельного недуга. Его лекарство – тоже смерть. Но смерть не всех, а того одного, кто виновен в людских бедствиях… Имя нашего собеседника – Джузеппе. Он рассказал нам, что пришел к своей вере через «озарение».

– Было дело, однажды вечером в трактире… Вдруг понял – надо убить кого-то и тогда вся эта хрень прекратится… Просто нашло озарение, понимаешь, оттуда, свыше… Решили убить монаха, но тот сбежал, помог ему один придурок… Так я понял, что жертву нужно найти, а не первого встречного кошмарить… Как найти? Я будто запах чувствую – похож на запах пирогов с печенью и луком… Иду на него… Так мы пришли сюда, в Сан-Марино… Здесь запах отчетливый. Думаю, идет с горы, из замка самозванца… Что мы хотим сделать? Да, навряд ли самозванец выйдет за городские ворота и предаст себя в наши руки. Будем собирать сторонников… Тысячу, десять тысяч, сто… Потом пойдем в замок и сметем его с лица земли…

Какие еще новости узнавал Титус из газеты?

Вода продолжала прибывать – не слишком быстро, но при том было понятно, что через пару месяцев она достигнет невыразимого, но предсказуемого критического уровня и сразу же затопит очень большие пространства.

Виды на урожай становились все хуже – похоже, никто уже и не надеялся его собрать. Титус иногда задумывался над тем, откуда подвозят припасы в город и надолго ли их хватит, но затем отгонял от себя эти мысли как малозначительные. Революционная лихорадка между тем охватила не только Сан-Марино. Другие города тоже восстали против власти герцога. Ходили слухи, что собирается некая армия, которая вскоре выступит в поход на самозванца. По другим сведениям, в Сан-Марино вот-вот должны были прибыть рыцари из Палестины… Титус относился к чтению газеты «Вечернее Сан-Марино», теперь выходившей исключительно по утрам, как к важной и ответственной работе. Вместе с ней он словно проживал какую-то другую, необязательную жизнь, что давало ему полное основание сосредоточиться на жизни обязательной, той книге с весьма неожиданным сюжетом, которую он начал писать.

Впрочем, получилось так, что одну новость – причем не самую последнюю – он узнал сам, выйдя однажды ближе к вечеру через черный ход из дома ростовщика подышать свежим воздухом. Наследник крался как тать, натянув низко на голову капюшон плаща, – благо день был дождливый, избегал людных толп и собраний всевозможных объединений горожан, что, несмотря на погоду, продолжали месить грязь своими процессиями. На Рыночной улице наследника обогнала вереница карет с вычурными гербами на дверцах. Титус запомнил один из них – торговые весы и хлыст, которым подстегивают лошадей. В тот самый момент, когда он разглядывал герб, занавески над дверцей раздвинулись и показалось тонкое женское лицо – надменное и притом любопытствующее. Затем экипажи – Титус насчитал их ровно десять – с грохотом скрылись из поля зрения.

– Кто бы это мог быть? – с наигранным интересом спросил голос прямо у него над ухом. Хитро поблескивая своими черными глазами, в двух шагах от Титуса стоял Большой Феодал и тоже смотрел вслед экипажам.

– Понятия не имею, – честно ответил наследник.

– Правда? Между тем ваша светлость только что узрела баронессу Лисиво собственной персоной.

– Баронессу? – переспросил Титус, начиная что-то подозревать. – Ищешь сюжеты для раздела светской хроники?

– Скорее для военной, – буркнул Большой Феодал, беспокойно оглядываясь по сторонам. – Баронесса возглавляет Совет одиннадцати городов, у которого всего две задачи – вести торговлю и объявлять войну. Как видите, изволила она прибыть сюда вместе со всем советом! О торговле сейчас может думать, пожалуй, только состоящий в нем от Сан-Марино ростовщик Михаэль. Значит, остается война!

Спина похолодела – Титус еще ничего не знал, но уже понимал, что все поменялось. Наследник развернулся и со всех ног припустил к дому ростовщика. Экипажи в самом деле вкривь и вкось стояли поблизости, полностью перегородив улицу для проезда. На пороге дома, рядом с приоткрытой дверью, обнаружился Павлис, отчаянно, будто дозорный, вертевший головой. Распознав Титуса, он радостно хлопнул в ладоши.

– А вот и ваша светлость! Мы вас уже заждались! Баронесса Лисиво готова выслушать ваш план.

Титус споткнулся и чуть не нырнул лицом в грязь. Выслушать план? Разве у него был какой-то план?

Павлис, внешне соблюдая все знаки уважения, схватил Титуса за руку своими короткими толстыми пальцами и увлек внутрь дома, передав там Михаэлю, который, в свою очередь, потащил Титуса переодеваться в парадное платье, вслед за чем уже вдвоем с вновь появившимся Павлисом они отвели его в гостиную на первом этаже. Здесь по-домашнему пылал камин, было тепло и сонно. Перед камином стояло полукругом одиннадцать стульев, десять из которых были заняты людьми разного возраста, пола и телосложения, но все они без исключения были со вкусом, превосходно одеты. Взгляд сразу выделил из вереницы лиц то самое – тонкое, но крайне надменное. Баронесса. Одетая в черное с серебристыми блестками платье и с какой-то книгой в руках. Титус сразу понял, что в этой комнате главная скорее она, а не он, наследник Сан-Маринский. Тем не менее все десятеро дружно встали и склонились в поклоне при его появлении – баронесса, правда, исполнила его так, что поклон можно было принять за ироничный кивок. Без единого слова Михаэль провел Титуса к высокому обитому бордовой тканью креслу, поставленному прямо напротив стульев. Когда наследник сел, также уселись все остальные. Следующие пару минут они провели в молчании – кажется, члены совета изучали внешность Титуса, сравнивая ее со своими воспоминаниями о герцоге. Наконец баронесса сообщила:

– Да, вы похожи как две капли воды.

Если бы не какое-то загадочного происхождения обаяние в ее голосе, он легко мог бы показаться низким и грубым. Титус не нашел, что ответить и молча кивнул головой.

– Ваше желание восстановить справедливость похвально.

– Э-э… э…

– Ваша скромность также заслуживает всяческих похвал.

– Баронесса…

– Мы обдумали предложенный вами план.

– План?

– Он кажется наиболее разумным в сложившейся ситуации. Через две недели у вас будет пять тысяч солдат и осадные орудия.

– Что я буду должен со всем этим сделать?

– Взять штурмом замок. Изгнать оттуда самозванца.

– Думаете, это остановит потоп?

Баронесса Лисиво пришпилила наследника к стулу холодным взглядом своих темных глаз. Целых три секунды Титус упивался надеждой, что его все-таки оставят в покое. Но вслед за тем баронесса сказала голосом, по тону напоминающим стук молотка на аукционе:

– Народ так думает.

Потом добавила:

– Народ всегда знает правду. Мы с вами не можем этого объяснить, но это так.

Дальнейший разговор состоял исключительно из приземленных деталей: собравшиеся подробно обсуждали, как разместить и накормить в Сан-Марино пятитысячную армию, кто сколько будет за то платить, а также среди прочего какие доспехи и оружие уже заказаны истинному наследнику, дабы все могли сразу понять, кто есть кто.

– Я никогда не руководил армией, – неуверенно попытался изменить русло беседы Титус.

– Не страшно. Вы просто символ. Символ надежды на спасение. Наше знамя, которое поведет остальных за собой.

Глаза баронессы Лисиво снова остановились на Титусе. Он мог поклясться, что она подсчитывает в уме общую сумму инвестиций, только что сделанных в истинного наследника Сан-Маринского.

– Я всегда подозревала, что дело здесь нечисто… Эти странные совпадения, из-за которых герцог неизменно выигрывал в торговле. Даже меня ему всегда удавалось обводить вокруг пальца. Меня!

Баронесса, все еще исследуя наследника оценивающим взглядом, рассмеялась сухим, жестким смехом, словно никому из смертных не дозволялось обмануть баронессу Лисиво, даже обладателю Волшебного пера. Титус тяжело вздохнул: похоже, он не только знамя надежды, но и орудие мести за неудачные торговые сделки прошлого.

Вернувшись к себе, наследник обреченно залез с ногами в кресло и долго сидел вот так, разглядывая по очереди то свои красно-белые коленки, то стол напротив, покрытый толстой россыпью бумаги. Последние события означали конец двойной жизни, которую он вел целый месяц, формально изображая истинного герцога и занимаясь притом своими делами. Теперь из него хотят сделать что-то вроде ларца с мощами, посадить на коня и отправить впереди людской толпы штурмовать замок. Сотни, тысячи погибнут от стрел, пороха и чудесных машин двойника, но все равно армия будет столь велика, что остановить ее не удастся. Замок падет, двойника разорвут на мелкие клочки. Все это – от имени и во имя его, Титуса, истинного наследника Сан-Маринского. А затем очень скоро станет понятно, что море не приняло жертву… Грустный какой-то конец, право слово.

Кто-то постучал в дверь. Титус уставился на нее, затаив дыхание, как будто его можно было услышать снаружи. Он не хотел никого видеть, не хотел ничего говорить. Дверь тем не менее медленно приоткрылась. На пороге стояла Лея в зеленом охотничьем костюме.

– Ну что, вашу светлость можно поздравить? Через две недели мы возьмем штурмом замок!

Титус молчал.

– Ты не рад? Или так обрадовался, что не можешь сказать ни слова?

– Я очень устал от встречи с баронессой, – пробормотал он наконец, запоздало снимая ноги с кресла. – Мне, наверное, нужно отдохнуть…

Лея фыркнула игриво, зашла в комнату, плотно прикрыв за собою дверь. Титус прежде не видел ее такой – напористой, но притом податливой, хотя хорошо чувствовал, зачем именно она пришла. В самом деле, мягко ступая, Лея приблизилась к его креслу, обошла наследника, как кошка добычу, по кругу и уселась на ковер прямо рядом с его коленями. Опять же как кошка, игриво потерлась о них плечом. Он смутно припоминал свои трепетные мысли о таинственной незнакомке, подкидывающей ему в окна письма и оберегающей каждый его шаг. Нет, все ушло совсем в другую сторону. Это точно не та концовка, что нужна всей этой истории.

– Ты совсем меня не замечаешь. Все пишешь и пишешь. О чем, зачем?

Он почувствовал себя загнанным в самый последний, самый тесный угол.

– По сюжету у нас должны быть романтические отношения, да?

Лея вздрогнула – дрожь ее, кажется, прошла и через его тело.

– Похоже, ты уже перестал различать, где твоя книга, а где настоящая жизнь.

Лицо Титуса вспыхнуло – он произнес вслух то, что должно было остаться мыслью. Пробормотал в оправдание:

– Как тут разобраться, если все началось с моей рукописи…

Лея уже стояла на ногах. Он не успел заметить, как она поднялась с ковра.

– Ты стал тем, кто ты есть, благодаря мне. И сделала я это потому, что… так к тебе отношусь.

Наследник молчал, уперевшись взглядом в кусок лилового ковра под ногами. Язык стал свинцовым, просто невозможно было выговорить «спасибо тебе», которое от него так ждали. Он и сам не знал, благодарен ли. Не дождавшись ответа, Лея вышла. Титус, просидев без движения еще с полчаса, вслед за тем тоже стремительно вскочил с кресла, подбежал к столу и начал лихорадочно тасовать свои бумаги. Он принял решение, что еще до конца дня должен сбежать из Сан-Марино.

15. Побег

Приказав доставить себе с кухни целый каравай хлеба и круг твердого сыра, Титус, как священную реликвию, почти со слезами умиления извлек из сундука заплатанные обноски, в которых прибыл в Сан-Марино в начале весны. Странным образом, словно предчувствуя будущее, он не избавился от них после возведения в ранг законного наследника Сан-Маринского. Теперь, в благодарность они подарят ему возможность снова стать тем, кем он хочет. Впрочем, герцог в красно-белых панталонах должен был исчезнуть не прямо сейчас, а пожить еще немного, чтобы дать Титусу шанс выбраться из дома. Запихнув в плотно набитый бумагой и едой мешок еще бутыль с чернилами и одежду, наследник накинул темный плащ с капюшоном, маскировавший его внешность во время регулярных выходов из дома. В таком виде, с мешком за плечами, он сильно смахивал на вора, только что ограбившего дом ростовщика.

Окинув взглядом свои покои, Титус понял, что не может обнаружить в себе ни малейшего сожаления по тому поводу, что расстается с ними. Лучшая комната в доме ростовщика ощущалась как клетка в зоопарке, в которой его, Титуса, выставляли напоказ, словно экзотическое животное. Подумав вдруг о чем-то, он достал обратно из мешка чернила, перо, взял чистый лист бумаги и написал: «Я, наследник Сан-Маринский, вынужден оставить вас по особой для меня надобности. Назначаю на все время моего отсутствия замещать меня девицу по имени Лея. Повелеваю исполнять все ее приказы, как военные, так и гражданские. Да пребудет с вами удача». Подписав эту странную бумагу – то ли приказ, то ли завещание, – Титус почувствовал необузданную радость. Хотелось раз за разом перечитывать эти строки, как будто то было лучшее из написанного им в жизни.

На лестнице под дверью неуверенно мяукнула кошка. Она приходила к нему вечером в один и тот же час, выпрашивая остатки ужина. Наследник понял, что пора, и осторожно приоткрыл дверь. Кошка тут же уткнулась ему в ноги и начала обтирать высокие кожаные сапоги на шнурках.

– Кш-ш, – мягко отогнал он ее и начал, крадучись, спускаться по лестнице, стараясь держать мешок так, чтобы при случае прикрыть его телом. Кошка, подумав немного, отправилась вниз вслед за ним.

Титусу повезло. Михаэль, похоже, все еще совещался на встрече Союза одиннадцати. Повар и остальная прислуга жарили и парили угощение на кухне. Всем было явно не до наследника. Титус пробрался к черному ходу и выскользнул на улицу.

Уже стемнело, но пока еще света оставалось слишком много для того, чтобы увидеть обсыпанное звездами небо. Только на юго-западе зловеще пылала, похожая на глаз циклопа, ярко-красная то ли звезда, то ли планета. Забравшись в курятник, Титус быстро переоделся. Опостылевшие красно-белые панталоны сначала хотел с наслаждением забросить куда-нибудь подальше, но затем, пожалев сердце Михаэля, аккуратно сложил и оставил на видном месте. Плащ он решил взять себе – только извалял его в соломе и грязи, чтобы придать нужный вид. Из курятника наследник вышел, уже выбросив из головы все мысли, кроме тех, что касались его книги.

Внутренний дворик дома ростовщика и улица перед ним были заполнены людьми – челядь, приехавшая вместе с членами совета, ждала, когда хозяева начнут разъезжаться по постоялым дворам. В толпе, где почти все друг другу были незнакомцами, Титус в капюшоне и даже его мешок не вызвали никаких подозрений. Он протиснулся между судачащими об ужине слугами и вырвался наконец на фарватер улицы, что вел прямо к Портовым воротам. Ярко-красный глаз в небе был его путеводной звездой, пусть, чтобы увидеть ее, наследнику приходилось все время оглядываться. Он должен был спешить, до закрытия ворот оставалось не более часа. По пути Титусу, конечно же, повстречались искатели электрических лампочек (около сотни, все до единого с зажженными фонарями) и последователи секты Джузеппе (шли по улице и шумно втягивали в себя воздух носом). Перед самыми воротами, в кольце слушателей, стоял проповедник и вещал, тыкая пальцем в небо:

– Комета уже явилась сюда! Через четыре месяца она обрушится на ваши головы! Избежать этого удастся, только если мы захватим замок герцога и казним самозванца! Если престол вновь займет истинный наследник Сан-Маринский!

Титус еще раз оглянулся на звезду – знакомые контуры созвездий успели проступить поверх потемневшего неба, и та тоже выглядела явной самозванкой, нахально расположившейся над поясом Ориона и изображавшей, видимо, сердце охотника. Скорее всего, это действительно была открытая двойником смертоносная комета. Стражники не сказали ему ни слова, даже не обратили внимания на фигуру в плаще и с мешком на плечах, потому как были увлечены спором о том, окажется ли морская волна при падении кометы столь высока, что перехлестнет собой крепостную стену. Титус, пытаясь казаться ниже, прошмыгнул мимо и припустил по темной дороге прочь от Сан-Марино. Но, едва голоса стражников затихли, сбавил шаг и позволил ногам идти так, как им самим заблагорассудится. В его распоряжении имелась вся бесконечность полей, он мог заночевать где угодно, и торопиться было некуда, тем более что наследник до сих пор так и не решил, куда направиться. Только глубоко за полночь, подбирая себе место для ночлега, Титус внезапно понял, где сможет в эти последние дни укрыться от целого мира. В опустевшем замке шахматиста-людоеда, которого во имя прогресса и развития торговли слуги двойника выжили из Угрюмого леса.

Весь следующий день Титус шагал по дороге на юг – против течения мощного человеческого потока, непрерывно двигавшегося в сторону Сан-Марино и несущего туда людей, домашних животных и повозки. Как наследник понял из обрывков разговоров, и стар и млад перемещались на север, чтобы вступить в «народную армию», которую собирал под своим началом проповедник Джузеппе. Теперь наследнику, вот чудо, при всем желании не удавалось отыскать на лицах следов отчаяния и подавленности. Напротив, люди казались возбужденными, даже радостными. Предвкушение расправы над ложным герцогом Сан-Маринским внушило надежду, вытеснило страх, как тяжелый газ вытесняет собой легкий. Все стремительно уверовали в то, что с концом света, слава богу, покончено, – осталось только добраться до самозванца и вздернуть его на крепостной стене. Будто тлеющий в глиняной плошке уголек, он нес через эту толпу тихое желание остаться наедине с самим собой. Его голову занимали практичные, далекие от философских вопросы: как отыскать в Угрюмом лесу замок людоеда и наладить там быт в течение оставшегося до конца света времени. Он размышлял о том, водится ли поблизости от замка какая-то живность и, если водится, как он будет ловить и разделывать зайцев, косуль и кабанов. Сколько добыча пропитания будет занимать времени и останется ли у него в остатке хотя бы три-четыре часа в день на то, чтобы писать.

Шел третий день, когда Титус узрел на горизонте темно-синюю полоску, и сердце его зажглось от радости. Он еще раз с благоговением подумал об убежище, где никто его не найдет и он сможет закончить то, что начал. Сжал крепче мешок, встряхнул его. Чернила в бутыли недовольно булькнули, и Титус зажмурился от удовольствия, представив, сколько букв он сможет еще создать с помощью этой чудесной бутыли. На окраине леса обнаружились покинутые временные домики для рабочих и небольшая делянка с поваленным лесом – судя по всему, деятельный двойник, как и обещал, начал строительство дороги, и только хаос в отношениях с прибрежными городами помешал этим планам. Титус тщательно обыскал оба домика, но не обнаружил там ничего ценного – за исключением не очень умело сработанного лука с порванной тетивой. Решив, что лук вполне может пригодиться для добычи пропитания, он забрал его себе и быстро углубился в лес, надеясь найти замок еще до темноты. Примерное его расположение наследник смог определить по собственной рукописи: час ходьбы на север от большого плоского камня на тропинке, где он, умствуя, начертал в свое время Omnes ducunt ad ogre[4].

На этот раз Угрюмый лес не лез в душу и голову, не заселял воображение мрачными фантомами, а, напротив, заботливо укрывал от свихнувшегося мира лапами огромных елей. Чем глубже Титус забирался в его паутинные, пахнущие гнилью и распадом сумерки, тем больше забывал о том, что оставил у себя за спиной. Появилось чувство, что он едва ли не родился в этом лесу, провел здесь лучшие годы жизни и потому будет полным счастьем встретить конец света именно здесь. Камень, позеленевший, обросший мхом, был на месте, но перевернут, видимо строителями дороги, надписью вниз. Теперь он стал просто камнем с приставшими сбоку подсохшими комками черной, с прожилками корешков земли. Вычислять, куда именно повернуть, Титусу не пришлось – от камня к замку вела различимая, до сих пор существующая тропка, очевидно протоптанная когда-то тяжелыми башмаками людоеда размером в целый локоть. Через каждые шагов двадцать по бокам ее встречались валуны размером с лошадиную голову, которыми людоед-шахматист с любовью вымостил дорогу к дому. Титус двинулся по тропке открыто, без опасений. Может быть, даже что-то напевая – вслух или про себя, не разобрать. Уже стемнело, когда он почувствовал, что тропинка мало-помалу начала забираться в гору. Замок располагался на лысом, свободном от леса холме, что по прихоти воображения Титуса причудливо возвышался над кронами самых высоких деревьев. Замок был невелик, с одной-единственной каменной башней, красиво выстроенной в форме шахматной ладьи. Рядом с ней почтительно теснились деревянные сараи и постройки для скота. Все это опоясывал глубокий, с заостренными кольями на дне ров.

Подъем означал скорый отдых – и, возможно, целую пару страниц книги на ночь. В мешке еще было много хлеба и сыра – значит, в ближайшие дни число этих страниц можно будет заметно приумножить, так как он проживет их, не заботясь о том, где и как найти пропитание. Последние огромные ели перед подножием холма… Сразу стало свободнее дышать, Титус с удовольствием втянул в себя побольше воздуха и поднял глаза вверх. Конечно же, он не ожидал ничего рассмотреть в почти кромешной тьме. Но вместо того увидел ярко-красный огонек, словно замок ради удобства припозднившегося странника превратился в маяк, указывая ему дорогу. В башне, чье окно было обращено как раз на лесную тропинку, горел свет.

Явление огонька внесло сумбур в планы Титуса и могло означать, например, что в замок, решив покончить с изгнанием, вернулся его прежний владелец. Однако неровный красноватый свет, как и прежде ярко-красный глаз кометы, не испугал, а скорее приворожил. Честно говоря, что-то в том было. Потому, пусть и сменив манеру передвижения и ступая теперь легче и чаще, Титус продолжил свой путь, время от времени притом останавливаясь и прислушиваясь к звукам ночного леса. Но нет, вокруг было поразительно безмолвно, только какая-то птица с точностью механизма, а не живого существа оглашала лес тяжелым, похожим на неумелый детский свист пением. Пока Титус пробирался наверх, взошла ополовиненная луна, и вся лысая верхушка горы окунулась в поток ее холодного, высокомерного света. Вокруг огонька на вершине проступили темные контуры замка и деревянных построек. Титус почти прижался к земле, затем, напротив, ускорился, резонно решив, что так меньше шансов быть замеченным. Вскоре показался ров с перекинутым через него мостом. Еще через пару минут наследник уже стоял у входа в башню. Дверь высотой в два его роста оказалась предусмотрительно раскрытой, но Титусу даже не пришла в голову мысль о ловушке. Напротив, он порадовался: нет нужды издавать лишние звуки. Пристроив у стены свой мешок, наследник медленно извлек из ножен меч и занырнул внутрь, очутившись, скорее всего, на кухне. В очаге размерами с хороший книжный шкаф горел костер из нескольких крупных поленьев. Титус огляделся, страшась увидеть залежи человеческих костей, но обнаружил лишь пару ларей, бочку с водой и стол высотой ему по грудь, на котором стоял начищенный до блеска котелок. Лестница, извиваясь по стене башни, уходила наверх, на стене вдоль ее пути были подвешены беспощадно чадящие металлические лампы. Титус снова прислушался – сверху доносился странный звук, как будто кирпичом царапали железо. Выставив вперед лезвие меча, он полез вверх по каменной спирали лестницы, делая усилия, чтобы попадать ногой на необычно высокие ступеньки, а также пытаясь заодно представить источник странных звуков. Единственное, что приходило на ум, – людоед, который точит огромный нож о камень. Но даже этот явно недружелюбный образ не смог заставить его отказаться от идеи подняться наверх. Он осторожно карабкался с одной ступеньки на другую – звук иногда прерывался, чтобы через минуту возобновиться снова. Иногда через него просачивалось чье-то ворчливое бормотание или, может быть, ругательства. Голос, казалось, принадлежал не людоеду, и это уже было хорошей новостью. Наконец Титус залез на самый верх и замер перед дверью, приоткрытой приблизительно на ширину половины пальца. Сердце колотилось как сумасшедшее – но опять же страха он не чувствовал. Наследник протянул руку, просунул лезвие меча в щель и тихонько потянул дверь влево. Спиной к нему на табурете сидел человек с всклокоченными, словно на голове у него произошел небольшой взрыв, седыми космами. Судя по движению спины и плеч, он что-то ожесточенно тер, производя те самые скребущие звуки, которые Титус услышал еще внизу.

– Проходите, сир, проходите, – сказал сидевший, не оборачиваясь. – Ужин будет готов через полчаса. Старина Мюллер немного припозднился, но только потому, что у людоеда в закромах оказался чертовски твердый пармезан! Его могут перемолоть только челюсти дракона! Ну и ваш верный слуга, если дать ему на то немного времени…

16. Снова Мюллер

Три года Титус ждал этой встречи – и все равно оказался не готов к ней. В комнате людоеда предметы были в полтора раза больше обычного, и Мюллер тер сыр, усевшись по-птичьи на высоченном табурете. Ноги он пристроил на перекладине, иначе они бы свисали вниз, не достигая пола. Титус побродил вокруг, поискав, где бы ему сесть, и остановил в конце концов свой выбор на ящике непонятного назначения – возможно, людоед зашнуровывал на нем сапоги или, может быть, хранил под рукой какие-то вещи. Место наследник выбирал так, чтобы по возможности смотреть на Мюллера по-прежнему со спины, словно опасался, что вот-вот раскроется подвох и перед ним окажется вовсе не Мюллер или же какой-то другой, ненастоящий Мюллер. Он присел на ящичек, послушал еще несколько минут, как сыр упорно сопротивляется металлической терке, и наконец спросил:

– Что ты здесь делаешь, Мюллер?

Конечно, он и сам вполне мог бы угадать ответ.

– Тру сыр, ваша светлость, неужели не видите? Хочу приготовить вам на ужин пасту. Какую-никакую, но вы, думаю, не особо будете привередничать после долгого пути… Что вы там в своем мешке принесли, хлеба небось черствого на пару дней? А дальше?..

– Я серьезно, Мюллер.

Ужасные звуки смолкли. Мюллер медленно отложил железную терку гигантских размеров и резво развернулся в сторону Титуса. Нет, то был определенно он: безумный взгляд, на лице смесь восхищения непонятно чем и одновременно тайного знания обо всем на свете.

– Сир, хочу вам напомнить, что я всегда появляюсь в нужном месте и в нужное время… Если вам это о чем-нибудь скажет…

– В нужное время?

– Вы же писатель, сир, и сами прекрасно знаете: каждый мало-мальски важный герой обязан явиться до конца романа, чтобы сыграть свою роль…

– Значит, развязка близка?

– Вы автор, вам виднее!

– Какую же роль ты хочешь сыграть?

– Ваша светлость, ну кто я такой, чтобы придумывать себе роли…

Мюллер, конечно, издевался, но удивительным образом все это создавало домашнюю, невероятно теплую и уютную атмосферу, попав в которую ты избавлялся от всех в мире вопросов. Хотя нет, один вопрос у Титуса все-таки оставался.

– Архивариус тоже здесь?

Слуга как-то странно улыбнулся – одной стороной лица.

– Зачем, если здесь вы, сир? Наследство он передал, в курс дела ввел, а дальше все сами… У него, знаете ли, дела…

Тут Мюллер тяжко вздохнул, словно представляя непомерный масштаб этих самых дел и труды, в которые впряг себя Архивариус. Титус же – по расплывчатому и загадочному слову «дела» – понял, что никаких пояснений не последует и дальнейшие вопросы ни к чему не приведут. Тем более что главное ему как раз сообщили. Странно, но весть о том, что Архивариус навряд ли явится на помощь, чтобы спасти мир от потопа, отнюдь не погрузила наследника в траур и отчаяние. Возможно, потому, что он и сам довольно давно о том подозревал.

Мюллер, вернувшись к терке, вновь вступил в ожесточенную схватку с пармезаном. Титус же с удовольствием обратился к прежнему блаженному ощущению – пожалуй, впервые за эти три года он наконец чувствовал, что тоже очутился в нужном месте и в нужное время. Прямо из воздуха внутрь поступало тепло, действовавшее также как успокоительное и снотворное. Захотелось свернуться клубком прямо на ящике, подремать сладко, дождаться момента, когда Мюллер, растормошив его почтительно за плечо, провозгласит:

– Паремзан наконец побежден, сир! Извольте отужинать пастой!

Так наследник в самом деле задремал, по-кошачьи, пристроившись сверху на деревянном ящике. А по прошествии некоторого времени Мюллер и правда мягко дотронулся до его плеча:

– Ужин, ваша светлость. Извольте откушать!

Пребывая в томном полусне, Титус принял от слуги тарелку и, как лунатик, сжевал все, что в ней было. Выпил вина из кубка людоеда, который с трудом смог поднести обеими руками ко рту. Спросил пьяным, счастливым голосом, не надеясь особо на ответ:

– Где ты был все это время, Мюллер? Все три года?

– Нигде, сир. Я могу быть только рядом с вами – или нигде. Такая уж у меня судьба… Давайте, поднимайтесь – надо перебраться на кровать. Залезть на нее – дело хитрое, но со мной все обязательно получится…

Здесь в воспоминаниях Титуса красовался безусловный, зияющий провал – по той причине, что немедленно вслед за тем наследник, сраженный усталостью и действительно превосходной по вкусу пастой в исполнении Мюллера, погрузился в мертвый сон. Проснувшись же на следующее утро, он долго не решался открыть глаза, пусть солнечный свет отчаянно лез ему под ресницы и требовал оценить, как прекрасен божий мир, особенно накануне апокалипсиса. Титус лежал и с томлением пятилетнего мальчишки в свой день рождения гадал, где проснулся, – в сумасшедшем доме, в замке на горе Титано, в доме Михаэля или на кровати людоеда. Внимание привлек новый звук – шуршание листов, а потом еще и запах – божественный запах кофе, – и Титус решил, что все-таки это замок. Раннее утро, Мюллер принес в комнату наследника кофейник и теперь наводит порядок на столе после ночных трудов…

Он раскрыл наконец глаза. Все тут же прояснилось. Огромная кровать на пятерых средних людей, положенных вдоль или поперек, круглая комната с прекрасными видами на Угрюмый лес, стол и шкафы таких размеров, что сразу чувствуешь себя лилипутом, искусно выполненный портрет самого людоеда в полный рост на стене – в одной руке он держал розу, в другой – шахматного ферзя. На вчерашнем табурете, все так же уперев ноги в перекладину, восседал Мюллер и, прихлебывая из огромной кружки, читал какие-то листки – гримасничая, ухмыляясь и почесывая время от времени всей пятерней свою невероятную шевелюру. Понадобилось еще пару минут, чтобы понять: Мюллер пьет кофе и читает его новую рукопись.

– Мюллер, зачем… зачем ты это читаешь?

Слуга, отложив стопку бумаги, обратил взгляд в сторону кровати.

– Доброе утро, сир! Я же всегда имел слабость просматривать ваши записи, и вы прекрасно о том осведомлены… У любой книги должен быть читатель, хотя бы один-единственный. Тот, кто присматривает за автором… Чтоб его сильно не заносило…

Титус смиренно посопел носом. Сел на кровати.

– Ну и как… как тебе?

– Гораздо лучше, сир! Зашли как надо, с нужной стороны! Я всегда считал – писателю надо пожить среди простых людей, глотнуть настоящей жизни. Это полезнее, чем сидеть в замке и оттачивать пером на бумаге всякие красивости. Но…

Наследник зажмурился, как будто вот-вот на него должен был обрушиться потолок.

– Но?

– Не просматривается концовка, сир. Видно, вы и сами ее пока не понимаете.

Титус вздохнул:

– Не понимаю, Мюллер. Ты совершенно прав. И… что же делать?

Мюллер задумался – ну или сделал вид. Отхлебнул шумно пару раз из кружки.

– Есть один проверенный рецепт, сир. Хотя не знаю, подойдет ли он вам, раз вы, напротив, хотели здесь от всех укрыться… Говорят, лучшие концовки – те, которым веришь сразу, – пишут, побывав на войне. Война, знаете ли, событие такого свойства, что отсекает ненужное, направляя повествование в единственно верном направлении…

Титус опять закрыл глаза, горько ухмыльнулся, вспомнив о своем желании, похоже весьма наивном, сбежать ото всех, остаться на несколько месяцев наедине с пером и бумагой. В самом деле, полная глупость рассчитывать на то, что можно убежать от придуманного тобой мира. Ведь все здесь происходит так или иначе из-за него. Потому что когда-то он, Титус, наследник Сан-Маринский, так подумал, сказал или сделал. А сейчас этот скатанный временем из миллионов событий огромный ком, все время ускоряясь, катится к развязке, облекшись для того в форму похода Союза прибрежных городов против самозванца-герцога. Пусть сам Титус пока не в курсе, каким именно окажется финал этой истории, ясно, что финал тот уже на подходе: вот-вот готов оформиться в виде неких важных необратимых событий.

– Сир, я вовсе не настаиваю на том, что вам нужно вернуться в Сан-Марино и возглавить армию…

Мюллер скромничал. Еще в бытность хозяином замка Титус усвоил, что к советам слуги лучше прислушиваться. И ему, безусловно, давали совет.

– Я сбежал как раз потому, что такая концовка казалась мне ужасно банальной, – ответил Титус, слезая с кровати. – Возлюбленная, ждущая твоей взаимности; злодей, которого надо победить в поединке; народ, поставивший все свои надежды на единственного героя… Не находишь, что заезженно и пошло?

Мюллер хмыкнул, аккуратно перетасовал листки рукописи, отложил их в сторону.

– Вы правы, сир. Такая концовка не выглядит шибко оригинальной. Но не переживайте – теперь рядом старина Мюллер. Он, уж поверьте, всегда подкинет пару свежих идей!

17. Последний поход

Почти недельное отсутствие Титуса в Сан-Марино мало кто заметил. Может быть, другие заговорщики просто-напросто скрывали от остальных эту новость. Возможно также, что всеобщее воодушевление – тут же повсеместно переходящее в коллективное безумие – достигло такой точки, что физическое присутствие наследника стало не более чем бюрократической формальностью. Он уже пророс в сознании тысяч людей, превратился в денно и нощно возбуждающий их фетиш, так что, если бы Титус действительно остался в замке людоеда, его почитатели, вполне вероятно, в конце концов соорудили бы деревянную раскрашенную куклу и затем пошли на штурм замка только ради того, чтобы усадить ее на трон герцога и таким образом спасти мир от гибели.

За время, проведенное Титусом в скитаниях, перед крепостными стенами разросся настоящий лагерь переселенцев – из тех, кто собирался вместе с проповедником Джузеппе идти выкуривать самозванца. Люди – тысячи и тысячи – жили в самодельных палатках, неизвестно что ели, неизвестно откуда брали воду. Поговаривали, что толстый Джузеппе установил в лагере порядки, весьма далекие от праведных. Например, набрал себе целый гарем из тридцати или сорока жен или устраивал всеобщие попойки, призывая последователей «как следует повеселиться» на тот случай, если конец света, несмотря на все усилия, все-таки настанет. В городе же множились грабежи и убийства – частью из-за оголодавших пришельцев с побережья, частью по причине того, что сторонники всевозможных партий и группировок устраивали друг с другом потасовки и разборки, причем по весьма философским поводам. Самое печальное, все эти безобразия происходили почти что с благословения Титуса, потому как их участники вели себя таким образом якобы ради скорейшего возвращения в замок законного наследника. Притом Титус понимал – помешать происходящему или изменить что-то к лучшему нельзя, мир уже пересек зыбкую границу, отделяющую осознанное и целое от распадающегося и умирающего. Зловонный плод хаоса быстро вызревал, и подспудно было понятно, что у него есть только одно возможное будущее – броситься на стены замка герцога под стрелы, ядра и мечи. В нужный момент все это воспаленное, набухшее гноем и нечистотами скопище людей слепится в один комок и покатится куда надо, чтобы закончить историю этого мира. Потому, вернувшись с Мюллером в дом ростовщика, Титус с утра до вечера снова занимался исключительно книгой, отвлекаясь только на еду и прочие физиологические паузы. Каждый день он видел, пожалуй, только Мюллера – впрочем, тот почти не разговаривал с ним, видимо хорошо понимая, что времени осталось в обрез и важнее потратить его на рукопись. Заговорщики, включая Лею и даже хозяина дома Михаэля, тоже затерялись на этой масштабной босховской фреске, воспевающей грядущий апокалипсис. Правда, персонажи фрески порой менялись местами, кто-то уходил вглубь, другие, напротив, выдвигались на передний план, и потому фокус внимания Титуса невольно перемещался на них. Однажды ранним утром в комнату, едва постучавшись, вбежал возбужденный Михаэль. Решительно, с хрустом, отдернув шторы, он обдал пока не ложившегося спать Титуса мощным потоком солнечного света, почти ослепив наследника и заставив от неожиданности выпустить из рук перо. Открыв окно, запустил в комнату еще два потока – свежего воздуха и уличного шума.

– Смотрите, сир! – воскликнул ростовщик столь умиленно, что в воображении Титуса нарисовалась делегация детишек с белыми розами, явившихся напутствовать истинного наследника Сан-Маринского на бой с самозванцем. Беспомощно жмурясь и слегка пошатываясь от усталости, наследник приблизился к раскрытому окну. Вместо детишек с цветами на мостовой обнаружились пятеро всадников в латах – правда, без шлемов, потому Титус сразу узнал, кто это пожаловал с утра пораньше.

– Ваши вассалы, сир! – уточнил тем не менее Михаэль, пытаясь, кажется, смахнуть невидимую слезу. – Большой Феодал в одном из номеров газеты подробно рассказал трогательную историю о том, как вы призвали на службу пятерых знатных кавалеров, а самозванец вслед за тем подло обманул их, выдав себя за наследника! Дальнейшая судьба некоторых сложилась непросто и, как видите, сильно их потрепала…

Думается, в первую очередь тут имелся в виду Счастливый Барон – выглядел он действительно неважно. Нос его, кажется, еще вырос и покраснел до цвета спелой вишни, став главной деталью на сонном лице. Доспехи смотрелись как солянка, собранная на оружейной свалке, конь в летах низко опустил голову – так, видимо, было ему стыдно за себя и за всадника. Кавалер Хартманн, сеньор Москито и граф Разлуцкий выглядели пореспектабельнее, но было заметно, что новая жизнь тоже не обошла их испытаниями, лишив прежних источников существования. Напротив, Большой Феодал, видимо изрядно заработав в последние недели на издании газеты, разоделся в пух и прах. Латы сверкали как зеркальные, черный конь задорно вытанцовывал чечетку на брусчатке, ветер доносил запах одеколона даже до третьего этажа. Завидев наследника, все пятеро немедленно разразились радостными криками, спешились и припали на одно колено. Неодетый, с всклокоченными волосами, Титус неуверенно помахал им в ответ рукой. Нельзя сказать, что он совсем не обрадовался появлению под своими окнами пятерки экс-вассалов – было в том что-то от далекой первой любви из юности. Но голова наследника, если честно, в данный момент под завязку была забита самыми разными вариантами концовок, все, правда, как одна – дрянные и банальные. Накануне Титус обсудил их с Мюллером и убедился в том окончательно и бесповоротно.

– Что, если в замок вернется Архивариус и все случившееся окажется лишь поучительным сном наследника?

Мюллер помотал головой:

– Не верю!

– А если в замке обнаружится еще один, ранее неизвестный волшебный предмет, с помощью которого возможно остановить потоп?

Теперь Мюллер поморщился:

– Волшебный предмет? Какая ахинея… Вы что, сир, комиксов в свое время перечитали?

– Мм… А если Лея выйдет замуж за двойника и Архивариус подарит им на свадьбу спасение мира?

Мюллер горестно взглянул на Титуса, потом отвел взгляд в сторону.

– Вам, сир, надо чаще гулять. И питаться получше – сегодня обязательно сварю вам куриный супчик…

Правда, сам собой нарисовался еще один вариант концовки. Три дня назад какими-то окольными тропами до Титуса добралось письмо двойника. Тот писал в столь вежливой и непринужденной манере, что буквы, разбегаясь из сложенных им строчек, сами собой складывались в крик души: «Мне страшно! Страшно!», достоверно передавая тот ужас, в котором жил последние месяцы хозяин замка.

Дорогой и многоуважаемый брат!

Наш разговор в тот вечер оставил у меня важное чувство, что мы наконец-то смогли прийти к столь нужному нам пониманию. До меня доходят новости о так называемой народной армии, которая собирается под стенами Сан-Марино с намерением вслед за тем захватить мой замок. Предупреждаю, такой маневр ни к чему не приведет. Мои оборонительные машины способны выдержать любую осаду. Погибнут тысячи людей. Призываю тебя остановить ненужное кровопролитие…

Тяжело вздохнув, Титус отложил письмо. Представилась еще одна развязка: он бежит из города к двойнику, чтобы вместе с ним оборонять замок от орды Джузеппе. Вполне себе в духе безумного босховского полотна, в которое превратился созданный им мир… На письмо отвечать не стал. Да и что он мог ответить? Что Архивариус, увы, не поможет и в запасе нет ни одной хорошей концовки? И все так или иначе умрут, с кровопролитием или без оного?

Тем временем подготовка похода шла своим чередом. Сначала подоспели заказанные для Титуса доспехи – черные, с золотыми насечками. Потом войско Союза прибрежных городов из пяти тысяч человек – с осадными бомбардами и баллистами, как и обещала баронесса Лисиво. Оно тоже встало лагерем у городских стен, только с другой стороны, обращенной не к морю, а к замку. Стало уже совсем очевидно, что такая масса людей не может долго пребывать в одном месте и поход вот-вот начнется. Тем более что все городские запасы – а особенно пива и вина – практически истощились. Однажды утром Титус проснулся от того, что кровать, на которой он лежал, принялась тихонько подрагивать. Решив, что конец света начался раньше рассчитанного двойником времени, он выскочил в чем был на балкон и тут понял свою ошибку. Армия Джузеппе маршировала по центральной улице через Сан-Марино, от одних ворот к другим. Титус прежде не задумывался о том, как же будет выглядеть народный поход на замок, представляя себе не более чем бесформенную толпу оборванцев. Но, как оказалось, Джузеппе собирался атаковать двойника несколькими «родами войск». Навряд ли тут имели место тактические соображения, скорее всего, главарь секты хотел превратить ту самую воображаемую Титусом толпу в нечто более оформленное. Первыми шли несколько сотен «нюхателей» – они вертели головами по сторонам, шумно втягивали носом воздух и шипели изо всех сил: «Чую! Чую!». В руках у них были полированные палки, которыми «нюхатели» время от времени потрясали в воздухе. Потом потянулись «кидатели» – крестьяне, склонившиеся пополам под тяжестью мешков с камнями, которые, очевидно, предполагалось швырять в защитников замка. Далее шли «поджигатели» – каждый нес в руке незажженный факел и тащил за собой бочонок на колесах, в котором, по всей видимости, находилась некая зажигательная смесь. Полки́ сменяли один другой, и Титус, стоя на балконе, чувствовал себя принимающим парад военачальником, пусть на него не обращали особого внимания. Большинство участников народной армии очутились в городе впервые и потому понятия не имели, где изволит проживать наследник Сан-Маринский. Одетого в исподнее Титуса наверняка принимали за какого-то богатого горожанина, вылезшего поглазеть, что за шум и куда все бегут.

Впрочем, Титус хорошо понимал – наблюдатель он ненадолго, от силы на пару часов. В самом деле, едва армия в двадцать или даже более тысяч вил, палок и кос промаршировала мимо дома ростовщика, туда же подъехала карета с гербом, а еще через пять минут наследник принимал у себя баронессу Лисиво.

– Они выступили в поход, потому как вчера в их лагере закончились все припасы, – со знанием дела сообщила она Титусу, как только уселась напротив в резное, обитое темным бархатом кресло.

– Не разумнее ли отправить вперед регулярные войска? – спросил Титус рассеянно, вспоминая «нюхателей» и представляя, как они полезут на двадцатиметровые стены замка.

– Вовсе нет, ваша светлость, – ответила баронесса таким тоном, что наследник почувствовал себя идиотом. – Замок они все равно не возьмут, зато мы сможем понять, что же приготовил нам самозванец. С толпой в поход отправились несколько моих шпионов.

Титус закрыл глаза. Значит, случится то, о чем предупредил двойник. Бойня и резня. Все эти двадцать тысяч частью будут перебиты, умрут от ран, частью разбегутся по окрестностям.

– Мы пойдем следом, – продолжила баронесса. – Думаю, нужно выступить через три часа – нагоним их как раз у замка.

Титус кивнул. Посмотрел тоскливо на стол, где аккуратной стопкой сложил ночью листки рукописи.

«Надо обязательно взять ее с собой», – промелькнуло в голове.

Вскоре после того, как баронесса Лисиво удалилась, принесли доспехи. Косясь осторожно на лежащую в углу комнаты груду черного металла, Титус кое-как позавтракал. Мюллер, убирая посуду, бодро что-то насвистывал, похоже, военный марш. Это выглядело издевательски и дико, пусть Титус и выступал в поход впервые в жизни. Все, конечно же, должно было происходить совсем иначе – серьезно и продуманно. Нужен был военный совет, карты с нарисованными стрелками направлений атаки, подсчет количества бойцов и необходимого запаса провизии. Вместо того ему принесли доспехи и, как вязанку дров, свалили их кучей на пол.

– Как думаешь, сколько продлится наш поход? – спросил Титус у Мюллера уже внизу, во внутреннем дворике дома ростовщика, где слуга помогал наследнику надевать доспехи и закреплял их с помощью кожаных шнурков.

– Не думаю, что очень долго, сир, – вздохнул тот в ответ. – В любом случае не дольше, чем Столетняя война между Англией и Францией.

– Мюллер, Мюллер, – укоризненно протянул Титус, пытаясь считать с лица слуги, что тот на самом деле думает. – Ты же знаешь все наперед. Разве нет?

– Сир, если бы я знал все заранее, вы бы здесь никогда не очутились. Да и вообще не появились бы на свет. Н-да… Лучше повернитесь-ка ко мне немного, тут один шнурок слишком короток, никак не могу его ухватить…

Пока Мюллер колдовал со шнурками для ножной защиты, Титус размышлял, куда деть рукопись, чтобы у него не было шансов с ней расстаться. В конце концов, по согласованию со слугой, засунул ее между панцирем и рубашкой.

– Как тебе такая концовка, Мюллер? Стрела пробивает панцирь, но застревает в бумаге. Тут появляется Архивариус и говорит: «Вот в чем был смысл твоего бумагомарания, мой друг. Доказать, что в этой жизни мы можем упорно заниматься чем-то с одной целью, но Вселенная заготовила для того совсем иной смысл»…

Мюллер, выслушав все это с непроницаемым лицом, в конце концов ухмыльнулся:

– Ну и фантазер же вы, сир! Но все равно подумайте еще. Верю, что можете придумать что-то поинтереснее.

Наследник вздохнул, скользнул взглядом по камзолу слуги с широкими полосатыми рукавами.

– А как же ты собрался идти на войну без доспехов?

– Зачем мне доспехи, когда со мной вы, сир? – загадочно ответил Мюллер и больше уже не промолвил ни слова до того самого момента, как двое человек прислуги, пыхтя и выкатывая глаза от усилий, водрузили облаченного в доспехи Титуса на ослепительно-белую лошадь – тоже в железном наморднике и доспехах.

Войско Союза прибрежных городов, как уже упоминалось, вместе со своим бесчисленным обозом и осадными орудиями стояло лагерем в полях со стороны города, обращенной к замку. Когда наследник в сопровождении Мюллера, пятерых вассалов и охраны миновал верхом городские ворота, вся эта покрытая и ощетинившаяся металлом людская масса уже заворочалась, пришла в состояние беспокойства и вот-вот должна была сдвинуться с места. Палатки, разбитые слева и справа от дороги, большей частью свернули, осталось не более тридцати разноцветных конусов, часть из которых сдулась на глазах у Титуса. Вдоль дороги обозники выстраивали одну за другой груженые подводы, оруженосцы неподалеку седлали лошадей. Тут же обнаружилась огромная карета с гербом баронессы Лисиво, хотя сама хозяйка, похоже, в данный момент отсутствовала.

– Четыре тысячи девятьсот пятьдесят три человека, способных идти в бой, – доложил, подъехав к Титусу, командующий – желчного вида старикан с длинными и тщательно уложенными седыми волосами, опускавшимися на железные наплечники. – За месяц сто человек дезертировали, умерли от болезней, пьянства и поножовщины.

Титус вздохнул:

– Жаль, они не увидят нашей славной победы.

Старикан согласно кивнул, и красивая волна прошла по его волосам от макушки до самых их кончиков.

– Согласен, сир.

Армия выступала в поход отдельными соединениями: пешие, бряцая оружием, брели неторопливо в несколько рядов по дороге и вдоль нее, по придорожной траве, следом потянулись обозы и осадные орудия, конные рыцари числом до двух тысяч шли в авангарде, почти бесплотные призраки, растворившиеся в поднятом облаке пыли. В том, как именно начался поход, каким образом клубившаяся вокруг Сан-Марино огромная масса людей пришла в движение и теперь куда-то направлялась, Титусу отчетливо виделось указание на близкую развязку – то были скорее законы природы, а не спланированный человеческим разумом выбор. Близкий финал не вызывал ни страха за собственную судьбу, ни сожаления о кончине придуманного им мира – лишь внутреннее трепетание по поводу того, дойдет ли вся эта история до приличного финала. Перебирая в голове все придуманные за последние недели концовки, Титус время от времени резко оглядывался на Мюллера, что как привязанный следовал за ним на добродушной рыжей кобыле. Похоже, он надеялся, что слуга читает его мысли и каким-то движением лица выдаст правильный исход. Но нет, Мюллер бережно сохранял прежнее умиленно-дурацкое выражение, иногда подмигивал наследнику, иногда грозно потрясал кулаком – мол, нашим врагам точно несдобровать.

Было жарко, пусть день, к счастью, выдался пасмурный и солнце не грело латы так, как могло бы, дай ему волю. Титус ехал без шлема, который Мюллер вез в привязанном к седлу мешке, будто отрезанную голову. Пахло травой, человеческим потом, конским навозом. Наследник, прикрыв веки, вдыхал эти запахи, будто редчайшие, неповторимые ароматы, и вспоминал каменистую пустыню, куда его привезли три года назад. Неужели он и в самом деле создал все это? Но как? Разве перо описывало вот этот самый запах потного тела? Уделило ему хоть пару строк? Но как же тогда он появился здесь? Его придумал Архивариус? Да нет, стал бы он заниматься такой ерундой… Тогда откуда произошли тысячи подобных мелочей?..

– Сир, слышите?

Титус очнулся, глянул сначала на командующего, потом по сторонам. Оттуда, куда они направлялись, доносились звуки – отрывочные, неясные, сложно поддающиеся описанию, но притом не обещавшие ничего хорошего. Потом земля сильно вздрогнула, а через несколько мгновений до ушей донесся грохот, словно наверху сошла огромная лавина. К ним подъехала карета баронессы.

– Что это такое? – строго спросила она Титуса и командующего, словно именно они произвели этот звук.

Те переглянулись – возможно, даже испуганно.

– Видимо, началась осада, ваша честь, – наконец сказал старик, картинно вглядываясь в окутанную дымкой вершину горы и прикрывая ладонью глаза, хотя солнце по-прежнему не имело ни малейших шансов пробиться через тучи.

– Хорошо, – ответила баронесса Лисиво. – Предлагаю спешиться и дождаться моих шпионов. Мы должны во всеоружии встретить все сюрпризы, которые приготовил нам самозванец.

Избавившись при помощи Мюллера от нижней части своей металлической оболочки, Титус покорно присел вместе с остальными у обочины. Все взгляды были устремлены вверх, туда, где дорога делала поворот, огибая гору. С вершины по-прежнему волнами доходила смесь странных звуков, словно там шумел морской прибой. Пару раз снова дрожала земля и грохотала лавина. Затем все стихло. Через какое-то время на обочине установили подоспевший походный стол со стульями, накрыли его едой и напитками. Наследник не стал есть, но выпил, кажется, довольно много вина, чтобы умилостивить время, сделать его ход не таким тягостным и удушающим. Наконец, часа через два, на самом сгибе дороги появилась одинокая точка. Двигалась она медленно, как и положено пешему путнику, но странным было другое. Точка удивительным образом казалась ярко-красной – наследник тут же вспомнил небесный глаз кометы, взиравший на предапокалипсисный мир по ночам. Молча, без единого слова, они сидели за столом и наблюдали, как красная точка вырастала в размерах, превращаясь в человека, с головы до ног покрытого густой, красной кровью, словно его тщательно искупали в кровяной ванне. Когда идущий приблизился настолько, что над его головой стал различим плотный водоворот из жадных мух, которых он время от времени отгонял вялыми всплесками кровавых рук, Титус понял, что это сам Джузеппе. Пошатываясь из стороны в сторону, он приблизился к столу, источая вокруг себя наводящий тошноту запах, взял чей-то кубок с вином и жадно выпил несколько глотков. Вслед за тем плеснул вина себе на ладонь и протер лицо, ни на кого при том не глядя. Глаза Джузеппе, мертвые, пустые, смотрели сквозь сидящих за столом.

– Как… как идет осада? – спросила наконец баронесса, прикрывая батистовым платком нос.

Джузеппе вздрогнул, как будто только теперь заметил присутствие кого-то еще поблизости.

– Осада?.. – пробормотал он, снова пытаясь снять присохшие кровавые сгустки с лица. – Осада… завершилась…

Баронесса Лисиво нахмурила брови:

– А где же ваши двадцать тысяч людей?

Проповедник уставился на нее, потом внезапно расхохотался – почти беззвучным «кхы-кхы-кхы», похожим на сиплый кашель.

– Вот, – ответил он в конце концов, ткнув пальцем в свою залитую кровью рубаху, на которой, кажется, не нашлось бы свободного от красного цвета пятна. – Вот они, все до единого. Можно делать кровяную колбасу!

Потом окровавленный Джузеппе, которого тоже усадили за стол, один за другим опрокидывал в свою бездонную утробу кубки с вином и рассказывал. Довольно бессвязно и бестолково, но что-то полезное из той кучи можно было извлечь. Прежде всего против осаждающих выкатили и поставили у ворот огромную пушку. Она была нацелена на дорогу и стреляла прямой наводкой ядрами размером с телегу. Каждое ядро сметало колонну наступавших, убивая и калеча за раз сотни людей. Именно выстрелы этой чудо-пушки можно было принять за грохот сошедшей лавины. На стенах же замка установили несколько чудо-машин, похожих на лежащие на боку гигантские бороны. Они исторгали из себя с поразительной скоростью и силой короткие металлические стрелы, что с расстояния в полмили легко пробивали насквозь человека в доспехах.

– В полмили?.. – прошептала баронесса, роняя свой платок на волю ветра, что донес его прямо в натекшую с Джузеппе кровавую лужицу. – Как такое возможно?

– Крови по колено… Понимаете? Как вода в море… – прохрипел тот в ответ. – Вина, дайте мне вина…

Слуга принес еще пару бутылей, Джузеппе выхватил у него прямо из рук одну, жадно припал к ней и пил, пил, пока не свалился, совсем опьянев, под стол. Титус проводил его глазами и уперся взглядом в платок баронессы, уже тоже красный, набухший кровью тех людей, что лежали сейчас, мертвые и покореженные, под стенами замка наследника Сан-Маринского. За столом по-прежнему царило молчание. Похоже, их поход был завершен. Что ж, вполне себе концовка. Неожиданная, трагичная. Но ему, Титусу, такие концовки не по душе. Он не собирается участвовать в этом придуманном неизвестно кем абсурде. Наследник медленно встал из-за стола и, не оглядываясь, пошел туда, где паслись стреноженные лошади. Приказал оседлать своего коня. Только когда залез на него, заметил, что рядом откуда-то взялся Мюллер. Глаза прищуренные, хитрые – что же теперь предпримет его светлость?

– Пора со всем этим кончать, – бросил ему наследник и поддал лошади каблуками. Он был зол на Мюллера, вытащившего его непонятно ради чего из замка людоеда, зол на себя, согласившегося променять несколько месяцев наедине с рукописью на этот идиотизм с садистским уклоном. Выход просматривался только один – он был здесь, рядом, в получасе езды на лошади.

Правда, чем ближе Титус подъезжал к замку, тем невозможнее казалось исполнить до конца свой план. Путь, по которому он следовал, выглядел идеальной дорогой в ад с картины средневекового безумца. Залитая кровью так, что местами конь оставлял на ней глубокие следы, усеянная мертвецами, умирающими и даже бесформенными кусками человеческих тел. Над всем этим колыхался сырой запах мясной лавки, расчленяющий самого Титуса, внушающий мысль, что вся видимая сложность жизни – лишь вечная игра без смысла, в которую играют затейники-атомы, проживающие за миллионы лет ради собственной прихоти бесконечное число форм. Наследника пару раз вывернуло, но лучше от того не стало, и, вероятно, только выпитое в большом количестве вино позволяло сознанию оставаться включенным. Он по возможности не смотрел по сторонам, полностью доверив свое продвижение в пространстве лошади и привязавшись взглядом к замку – башням, стене и стоявшей у ворот гигантской, размерами с сами ворота, пушке из блестящей меди.

«Как красиво и по-эпикурейски все начиналось – с библиотеки, жареной утки и закатов – и как же скверно заканчивается, трупами и запахом мертвой плоти, – подумалось Титусу, когда замок был уже совсем близко и вот-вот, по ожиданиям наследника, должна была начаться стрельба со стен. – Похоже, Архивариус хотел всем этим показать, что люди – полные ничтожества, способные только на одно: доводить дело до конца света, сколько бы шансов им ни давали».

– Не торопитесь с выводами, сир! – оптимистично раздалось тут у него за спиной. – Возможно, это еще не концовка…

Он не успел оглянуться – воздух наполнился зловещим тяжелым свистом, и, пусть солнце по-прежнему было скрыто от глаз, словно облако, тяжелое и опасное, стремительно накрыло двух всадников со стороны замка. Потом что-то цапнуло Титуса за щеку, и вслед за тем глухой удар в грудь – такой силы, что наследника вырвало из седла, как будто великан вышиб его оттуда щелчком пальца. Он впечатался спиной в чьи-то мертвые тела и застыл так на пару минут, лениво размышляя о том, почему сам до сих пор жив. Приподняв голову, он опустил взгляд на панцирь. Короткая черная стрела, похожая скорее на огромный шуруп, едва виднелась из развороченного железа.

«Рукопись, – понял Титус. – Она застряла в ней. К сожалению, благодаря своей дурацкой рукописи я еще жив».

Вслед за тем он вспомнил про Мюллера. Закашлявшись, приподнялся кое-как, встал на колени. Грудь ныла от удара, возможно, он сломал ребро или два. По щеке, которую царапнуло по касательной, обильно текла кровь. Мюллер лежал, придавленный собственной мертвой лошадью, неподалеку. Титус на четвереньках подполз к нему, переваливаясь с одного мертвеца на другого. В слугу угодило сразу три стрелы – одна размозжила колено, две другие попали прямо в грудь, он почти не дышал, и сначала наследник тоже принял его за мертвеца. Но нет, Мюллер был еще жив.

– Сир… – едва слышно прохрипел он, отплевываясь кровью. – Простите, не сказал вам главного… То, что просил передать Архивариус… Приберегал на последний момент…

Титусу почудилось, что он, расставив коряво ноги, стоит над пропастью на тонкой досочке и отчаянно балансирует, чтобы не свалиться вниз. Пришла мысль: все, что случилось за последние три года, было только ради этого самого момента, и если не узнать, в чем же дело, то целых три года – да нет, неизмеримо больше, зря и коту под хвост.

– Что, что он просил передать? – прошептал наследник, стоя на коленях и судорожно размышляя, как продлить Мюллеру жизнь хотя бы еще на пару минут.

– Он сказал…

Тут слуга снова отчаянно захрипел, хватая ртом воздух. Из уголка рта заструился кровавый ручеек.

– Мюллер! – заорал наследник, хватая его за руки. – Не умирай, Мюллер! Что сказал Архивариус?!

Но слуга уже лишь что-то беззвучно шептал и едва заметно шевелил руками, будто силился нащупать в воздухе какие-то невидимые нити, чтобы завязать их.

– Не смей умирать, Мюллер! – заорал Титус, хватая его за руки, чтобы не дать завязать этот последний узелок. – О чем говорил Архивариус? Слышишь, я запрещаю тебе умирать! Я, наследник Сан-Маринский!

Воздух заполнился прежним зловещим свистом – вот-вот десятки стрел должны были поразить то место, где они находились. Титус от этого несущего с собой смерть свиста не испытал ни страха, ни ужаса – только гнев по поводу того, что кто-то осмелился помешать важному разговору. Он отмахнулся с бессильным криком от стальной стаи, что должна была добить их, – и тут случилось нечто странное. Свист затих на мгновение, потом, возобновившись, начал удаляться прочь. Титус оглянулся через плечо – стрелы, развернувшись, летели обратно, в сторону крепостной стены. Достигнув ее, они смели оттуда с десяток стражников, хлопотавших вокруг похожей на борону стреломашины. Наследник еще разглядывал с изумлением свою левую руку, но уже какая-то мысль вызревала, росла в его голове. Он обернулся к бездыханному, окончательно и бесповоротно неживому Мюллеру, которого по-прежнему держал правой рукой, и сказал отчетливо, пугаясь собственного голоса:

– Восстань! Восстань из мертвых! Приказываю тебе, Мюллер!

Рука Мюллера в ответ налилась невероятной тяжестью, и Титусу явилась странная мысль, что он вправляет вывих какому-то гигантскому животному – слону, а может, и кому побольше. Он балансировал в неведомом и невидимом пространстве с этой рукой, пытаясь с точностью до доли миллиметра вставить ее туда, куда следует, так упорно, что пот, смывая кровь, градом катился по его лицу. А потом – щелк! – стало ясно: то, что должно было встать на место, туда встало. Тут же железо, застрявшее в плоти Мюллера, вскипело и испарилось, раны затянулись красноватой кожей, тело дернулось и жадно задышало.

– Можете же, когда захотите, сир… – побормотал слуга, еще не открыв глаза, но уже пробуя сжимать и разжимать пальцы на руках. – Вот вам и красивая концовка…

Сам Титус долго не мог говорить. Он рассматривал Мюллера с опаской, как чумного, потом начал тихо хохотать, уходя порой в кашель, вслед за тем разрыдался. Наконец вспомнил что-то.

– Так что хотел передать мне Архивариус?

Мюллер, поднявшись на ноги и отряхнув деловито колени, ответил с улыбкой:

– Думаю, сир, теперь вы и сами сможете у него это спросить.

– Да, ты прав.

Наследник закрыл глаза и представил себе черную тьму кареты, в которой его когда-то привезли сюда.

18. Завещание

Все как тогда, в первый раз. Темное раскачивающееся чрево кареты, размеренный скрип колес и загадочные покряхтывания в темноте. Титус хотел было сначала отдернуть занавеску, но потом просто подумал: «Пусть будет свет!» – и стало светло. Архивариус в самом деле сидел напротив – все те же усы, совиные очки с глазами-пуговками и огромный нос. Но притом выглядел, кажется, весьма довольным, пусть и напрямую это никак не проявлялось.

Спросил сразу в лоб:

– Понял наконец, зачем все было?

– Да. Но разве такое возможно… на самом деле?

– Ты всегда мог все. Без всякого Волшебного пера. Перо – просто способ приучить тебя к этой мысли.

Внутри что-то полетело кувырком – совсем так, как тогда в первый раз, на горе.

– Но… почему?

– Ты – наследник.

Здесь, вероятно, обязана была сгуститься многозначительная пауза, в течение которой Титусу предстояло тщательно обдумать со всех сторон сказанное и вслед за тем робко спросить: «И что с того?», но Архивариус сам продолжил разговор. Не исключено, что он куда-то торопился и ему было не до пауз.

– Насколько я помню, ты никогда не был силен в физике, – сказал он, улыбаясь – то ли сочувственно, то ли насмешливо. – А зря! Все ответы возможно найти именно там, не мучая издателей всякой высокопарной ерундой о смысле жизни… Но ты же наверняка слышал про Большой взрыв?

– Теория Большого взрыва? – переспросил Титус, чувствуя себя ничего не знающим студентом на экзамене.

– Для кого-то теория, для кого-то практика, неважно…

– И что же с ней?.. С практикой Большого взрыва?

– Похоже, нам не обойтись без краткого курса физики.

В карете вновь стало темно хоть глаз выколи. Возможно, даже уже не в карете, а где-то еще, потому как напрочь исчезло ощущение замкнутого места и Титус теперь, даже пребывая на своем сиденье, парил в некоей бесконечности, уцепившись за торжественный голос Архивариуса.

– В начале ничего не было и было нечто, – говорил тот, как будто вспоминая давно забытое. – Потом это нечто взорвалось.

Тут Титуса швырнуло туда-обратно, закрутило в водовороте, и он стремительно понесся куда-то в потоке чего-то.

– Энергия, заключенная в нечто, была потенциалом всех последующих событий – и вот события начались. Все всегда шло от простого к более сложному.

Первым событием оказались элементарные частицы – протоны, нейтроны и электроны, которые родились из плазмы. Потом частицы сложились в атомы – появились гелий и водород. Из них гравитацией были построены первые звезды и галактики…

– Построены?

Титус парил над черной пустотой, в которой тут и там вспыхивали светящиеся, стремительно проносящиеся мимо точки, что тут же стягивались в сферы самых причудливых форм. Голос Архивариуса исчез на время, потом вернулся снова. Заметил философски:

– Почему бы и нет?

Титус кивнул, и все двинулось дальше. Первое поколение звезд перегорело и разрушилось, создав более сложные, чем гелий и водород, элементы. Электромагнитные силы начали так и эдак соединять их атомы, образуя новые, более сложные структуры – молекулы. Из молекулярной каши слепились небесные тела вокруг молодых звезд. Появилась Земля – сначала полыхающая и горячая, а через пару миллиардов лет – голубая и гостеприимная, покрытая океанами, идеальной средой для химических реакций. А потом материя вдруг ожила. Научилась сама получать из внешней среды энергию, информацию и, как следствие, воспроизводить себя…

– Человек… – дошло наконец до Титуса, погруженного в этот момент в глубины первозданного океана и наблюдающего, словно под громадным увеличительным стеклом, за тем, как в крошечных пещерах осторожно зарождаются первые живые протоклетки. – Человек – продолжение Большого взрыва… Материя, которая способна себя осмыслить и программировать свои свойства…

– Именно.

Он снова сидел напротив Архивариуса в карете, под внимательным присмотром его щелочек-глаз.

– Атомы, звезды, молекулы, клетка, человек – все более сложные формы, которые принимала изначальная энергия из ничего. Те самые события, которыми она стала.

– И что дальше?

– Мне кажется, это я должен задать тебе этот вопрос.

– Материя, поумнев, сама решит, как сделать мир еще сложнее?

Архивариус ничего не ответил. Возможно, считал, что и так сказал слишком много.

– Куда мне теперь? – спросил наконец Титус, когда молчание стало совсем нестерпимым.

Его спутник рассеянно пожал плечами:

– К твоим услугам вся Вселенная, Титус. Я постарался, чтобы тебе было где развернуться.

– Мы еще увидимся?

– Если нам снова будет что обсудить.

Напротив уже никого не было. По-сиротски пустое сиденье. Карета стояла на месте – видимо, ждала, куда отправит ее наследник Сан-Маринский. Вздохнув, Титус подумал о том, что в свете только что состоявшегося разговора сюжет его первой, земной, жизни очень далек от завершения. Обратно в герцогство Сан-Маринское он еще наверняка вернется. Возможно, прямо в тот самый момент, из которого попал сюда. Воскресит павших в битве, остановит потоп, проведет наконец нужные реформы. Но всему свое время.

– На Землю, Мюллер, – сказал Титус негромко, понимая, что слуга его прекрасно слышит. – Сначала туда, надо закрыть кое-какие дела.

Эпилог

Титус открыл глаза по-дежурному, без всяких ожиданий. Сначала над ним появился белый потолок, потом в это нейтральное, девственно-чистое пространство вплыло лицо Марка. Титус повернул слегка голову – да, то был Марк, но до невозможности нелепо одетый в какой-то костюм голубого цвета.

«Господи, это же джинсовая ткань, – вдруг осознал Титус. – На нем просто-напросто джинсовый костюм».

– Он очнулся, наконец-то! – радостно воскликнул Марк, обращаясь к кому-то вне поля зрения Титуса. Прошло несколько секунд, и туда вплыла вторая голова. Лея. У нее на голове был странный белый головной убор.

«Лея – санитарка», – снова с запозданием постиг он.

– Так, – повелительно ответила на его взгляд Лея. – Вам еще нельзя двигаться… Вы очень слабы. Хорошо помните, что случилось? Полиция уже рвется с вами пообщаться.

Титус еле-еле двинул головой. В ней словно плескалось пара стаканов воды. В области груди сильно саднило, ломало правую ногу.

– Вообще… вообще ничего не помню.

– Вчера поздно вечером на улице Рогге вы попали под машину. Не заметили, как она выезжает из арки. Вероятно, задумались.

– Меня… меня сбил… автомобиль?

– Да. И вот он был за рулем.

Лицо Марка, на время куда-то исчезнувшее, снова появилось рядом с лицом Леи. Оно изображало полное раскаяние в содеянном.

– Как только вам станет лучше, мы сразу же обсудим размер компенсации. Вы же понимаете, что никаких проблем с этим не будет… Ведь вы меня знаете? Неужели нет? Никогда не слышали моих песен? Даже «Твоя последняя шутка»? Не может быть!

Титус пытался связать вместе мысли, свободно плавающие в двух стаканах воды. Улица Рогге – рядом со станцией метро «Площадь Трех Церквей». Поблизости находится издательство «Вернер Мей», самое последнее в его списке. Все выглядит так, что он, сильно расстроившись, плелся из издательства в метро и его сбила машина. И, похоже, он сильно расшиб голову, раз смог столько всего нафантазировать во время отключки.

– Я ведь ударился головой, да?

Лея серьезно сдвинула брови:

– Очень сильно, да. Несколько дней вам нужен полный покой.

Он сделал последнюю попытку:

– Солнечное затмение прошло благополучно?

Лея и Марк переглянулись. Потом Лея, ласково улыбнувшись, ответила:

– Честно говоря, не слышала ни о чем таком. Отдыхайте!

Вскоре после того Титус уснул. Следующие несколько дней он вообще преимущественно провел во сне, используя перерывы главным образом для того, чтобы восстановить полную картину произошедшего с ним. Наезд случился вечером, в половине десятого, когда уже стемнело. Место, где тротуар пересекал арку с выездом, довольно темное и весьма узкое. Удар пришелся в правую ногу, потом его перевернуло и поддало бампером под ребра. Марк, всемирно известный рок-гитарист, торопился домой со встречи с поклонниками. На месте наезда присутствовали четверо свидетелей, рассказавших о происшествии. Титусу показывали фотографии этих людей, и, конечно же, он сразу узнал Павлиса (добрый гражданин Павел Берг, владелец пивной неподалеку), Шекспируса (добрый гражданин Вениамин Бестин, актер театра «Три маски»), Леона (добрый гражданин Леон Фобель, охранник ночного клуба) и Михаэля (добрый гражданин Беньямин Хави, банкир). Марк приходил в больницу еще пару раз, второй – со своим адвокатом, чтобы подписать бумаги о компенсации, в размер которой Титус особо не углублялся, но Лея от суммы была в полном восторге и сообщила, что ее хватит лет на пять безбедной жизни. Еще Марк приглашал на свои концерты, даже звал домой на рюмку коньяка – в общем, они расстались полными друзьями, пусть Титус, хоть убей, не мог вспомнить ничего о Марке – рок-певце из прошлой жизни. Полиции он сказал, что сам виноват, так как глубоко задумался и не заметил выезжавшую из арки машину. Навестить Титуса приехала также его девушка, которую, если честно, он едва узнал, и живые и здоровые родители, проделавшие ради того путь в триста километров.

Титус много улыбался, старался в меру своего состояния быть общительным и любезным со всеми, но все эти дни желал в душе только одного – поскорее убраться из больницы, чтобы записать привидевшуюся ему в беспамятстве историю. Кое-какие наброски начал делать еще лежа, выводя в блокноте карандашом малопонятные каракули и то и дело откладывая карандаш из-за кружащейся головы и тошноты. Но вот утром на седьмой день ему наконец выдали почищенный и отглаженный костюм, в котором он был в тот вечер, а еще коричневый кожаный портфель. Тот сразу оттянул руку, и по руке, как по путепроводу, хлынули внутрь неприятные воспоминания о визите в редакцию «Вернер Мей». Едва бесшумные двери госпиталя сошлись у него за спиной, Титус начал лихорадочно осматриваться вокруг в поисках урны. Хотелось как можно скорее избавиться от содержимого портфеля, которое казалось теперь, рядом с его новой величественной историей, жалким ученическим каляканьем. Наконец обнаружив урну, Титус решительно направился в ее сторону. Остановился, щелкнул язычком замка. Из недр портфеля на него пахнуло чем-то странным. Еще не понимая, в чем дело, он извлек оттуда толстую пачку засаленных листов. С задней, не заполненной строками, стороны в ней ровно по центру зияла ромбовидная дыра. Стало холодно, руки затряслись. Глухо звякнув, упал на асфальт пустой портфель. Титус безвольно опустился вслед за ним на землю. Победив усилием воли дрожь в руках, перевернул наконец рукопись и прочел смазанные первые строки:

Рукопись Титуса, наследника Сан-Маринского

25 июля. Погода в этот день была ясная и теплая. Я, несмотря на нечеловеческую усталость от переезда накануне, проснулся в семь часов утра.

Конец

Примечания

1

Есть много разных миров,

Много разных солнц,

У нас только один мир,

Но живем мы во множестве разных.

Марк Нопфлер

2

Час молчания (лат.).

3

Бог из машины (лат.).

4

Все дороги ведут к людоеду (лат.).

Content

Петр Власов, Ольга Власова
Титус, наследник Сан-Маринский

Книга первая

1. Затмение

2. Отъезд

3. Архивариус

4. Библиотека

5. Рукопись начата

6. Брат его высочества

7. Картина

8. Пир феодалов

9. История начинается

10. Сан-Марино

Книга вторая

1. Навозник

2. «Рай для усталого путника»

3. Угрюмый лес

4. Снова Сан-Марино

5. Заговор

6. Приключения начинаются

7. «Ромео и Джульетта»

8. Письмо от Леи

9. Пир

10. «Бог из машины»

11. Разговор по душам

12. Прощание

13. Возвращение наследника

14. Союз прибрежных городов

15. Побег

16. Снова Мюллер

17. Последний поход

18. Завещание

Эпилог

Примечания