А. А. Маслов

Диалоги китайских мудрецов: чань-буддийские истории об истине, безумии и радости

© Маслов А. А., текст, 2024

© ООО «Феникс»: оформление, 2024

* * *

Познакомьтесь с духом собственного сердца, чья сущность далека от разделения на смертное и вечное, чья природа не имеет ни чистоты, ни осквернения, абсолютно совершенна, в которой обычное и священное равны между собой. Вот только такое сердце и можно использовать без ограничений, оторвавшись от рассудочного ума.

Чаньский мастер Шитоу (VIII в.)

Чаньские речения: пробуждающие голоса

Достаточно лишь тени от плетки!

Как-то один прохожий пришел к Будде и спросил: «Можете ли вы поведать мне об истине, не используя слов, но и не отбрасывая слова?»

Будда остался в молчании.

Человек поклонился и поблагодарил Будду: «Благодаря вашему высочайшему милосердию я избавился от всех пут и иллюзий и вступил на Путь».

Когда человек ушел, ближайший ученик Ананда спросил у Будды:

– Так почему же он прозрел?

– Хорошая лошадь пускается вскачь лишь при виде тени от плетки! – ответил Будда.

Отличная иллюстрация из чаньского сборника «Застава без врат»: самое сокровенное и тонкое всегда передается вне слов, жестов и трактатов! Но значит ли это, что достаточно побыть рядом с мастером, посмотреть, как он многозначительно молчит, – и тотчас прозреть всю глубину бытия? Конечно, нет. Важно, чтобы сознание человека само было подготовлено к этому, а мастер лишь дает небольшой толчок. Ведь, следуя основной мысли этого диалога с Буддой, не всякая лошадь понимает смысл «тени от плетки», а лишь хорошая. Вот эти «толчки сознания» (чаньский мастер назвал бы их подзатыльниками или оплеухами нерадивому ученику) и передают нам многочисленные диалоги, которые приведены в этой книге.

Обычно такой жанр принято называть в западной литературе «коанами» и трактовать его как «парадоксальные диалоги дзэнских мастеров». Насколько они «парадоксальны» и являются ли загадками для кого-то еще, кроме досужего западного читателя, мы поговорим чуть ниже. Пока же заметим, что «коан»– это привычное для западного читателя японское обозначение дзэнских (чаньских) коротких диалогов, а по-китайски этот жанр звучит как гунъань.

Другое название для того же жанра – «цзифэн юй», дословно «речи словно отточенный клинок», или «стремительные речи», – очень точно передает яркий характер этих диалогов. Обмен фразами, выкриками, жестами похож на короткую, порою яростную схватку, при которой никто ничего не теряет, но лишь обретает.

Традиция гунъаней – это не просто особая часть восточной литературы, это часть восточноазиатского парадоксального мышления, когда необычное становиться нормой и когда обыденное превращается в парадоксальное. Возможность перевернуть весь мир с ног на голову и обратно, вывернуть его наизнанку, поиграться с ним и опять поставить обратно становится важнейшим методом воспитания сознания.

Дословно «гунъань» означает «общественные записи», или «общедоступные записи о типичных случаях». Уже в период позднего Средневековья точное происхождение этого термина было не очень понятно: так, китайский интеллектуал и ученый Чжунфэн Минпэнь (1263–1323) предполагал, что «гунъань» является стяжением от выражения «гун фу чжи аньду», распространенного в Китае в период Тан в V–VII вв., что можно перевести как «общедоступные записи о типичных случаях». И это в известной степени восходит к юридическому термину, указывающему на судебные прецеденты. Действительно, гунъани – это «прецедентные случаи», на основе которых строится вся дальнейшая практика.

Дословно «ань» обозначало стол, за которым сидел судья – «гун». В целом сравнение чаньской практики обучения через диалоги с китайской судебной системой очень точное: ученик и учитель воспроизводят нечто типологическое, причем как типологически точный ответ, так и характерную ошибку – и то и другое служит матрицей или примером для воспитания последующих поколений учеников. Вообще, система внезапных вопросов, на которые мастер ожидает правильный ответ (а его может и не быть вовсе!), действительно в известной мере воспроизводит юридическую практику средневекового Китая, где судебное решение нередко принималось не в результате расследования, а как результат заслушивания ответов подсудимого и их оценки. По сути, способность подсудимого точно показать правильную грань реальности (или «правильную для себя» – кто знает, где эта реальность?!) напрямую соотносилась с тем, признают его виновным или нет.

Первые большие собрания гунъаней составляются наставниками Хуанбо Сиюнем (720–814) и Юньмэнем (864–949), и именно в них впервые используется понятие «гунъань» в следующем контексте: «Твой случай абсолютно ясен (цинчжэн гунъань), так дай же я отвешу тебе тридцать оплеух». Таким образом наставники как бы проводят суд над слабыми способностями своих последователей и выносят приговор – в данном случае задают хорошую трепку своим нерадивым ученикам.

Строго говоря, сборники гунъаней являются частью особого литературного жанра, называемого «юйлу»– дословно «высказывания и речения», или «речения и обсуждения». Юйлу представляли собой сборники высказываний чаньских учителей, их диалоги с учениками, отрывки из проповедей, биографии, примечательные эпизоды из жизни. Все эти высказывания и факты начиная с VII в. сводились воедино мозаичным образом, нередко без всякого хронологического порядка и вне ясной тематики. Визвестной степени такой жанр повторял народные рассказы, исторические анекдоты и забавные побасенки. Обычно юйлу составлялись непосредственными учениками наставника, которому посвящался трактат. Объем таких произведений мог быть самым разным, поскольку никакой фиксированной формы они не имели: некоторые представляли собой лишь один цзюань («свиток») в несколько страниц, другие состояли из трех-четырех, а порою и десятков цзюаней.

Некоторые китайские авторы считают, что юйлу– это лишь словесная часть гунъаней, в то время как гунъани могут включать не только разговор, но и различного рода действия: поступки, жесты, например удары, шлепки, нацеленные на то, чтобы пробудить сознание ученика и избавить его от догматов. Мы же рассматриваем юйлу как особый литературный жанр, описывающий специфическую культуру диалога (в том числе внесловесного), распространенного в чаньских школах. И в этом плане высказывание какого-нибудь чаньского мастера ничем не отличается от внесловесного, но при этом вполне явственно идущего диалога между несколькими людьми.

С самых первых моментов развития учение Чань сразу же заявило о себе как об особом направлении, базирующемся на созерцательной, медитативной практике, что, собственно, и обозначал сам иероглиф «чань» (или «чаньна» – транслитерация от санскритского «дхиана»). Формально Чань как одно из ответвлений буддизма – махаяны – зародилось в Китае в самом начале VI в. – именно в этот момент в Китай из Индии приходит 28-й патриарх буддизма Бодхидхарма, который проповедовал «взирание внутрь своего сердца» как основу очищения сознания и за счет этого – «обнаружение Будды внутри себя». В реальности же созерцательный буддизм (в противоположность «буддизму монастырских правил» и «буддизму трактатов») являлся составной частью этого учения с самого момента своего зарождения и во многом был связан с ранней индийской йогической и джайнистской практикой. Уже в самой Индии, еще до прихода этого направления в Китай, выделилось направление «учителей Ланкаватара-сутры» – наставников, которые использовали в своей практике постулаты, изложенные в «Ланкаватаре-сутре», составленной между IV и V вв. Сама эта сутра передавала несколько философских диалогов, которые Будда имел с несколькими последователям на «горе Ланка» (на острове Цейлон, или Шри-Ланка). Эта сутра и легла в основу «созерцательного буддизма» и была неоднократно переведена на китайский язык разными авторами: сначала Дхармараксой между 412 и 433 гг. (этот перевод не сохранился), Гунабхадрой в 433 г., Бодхидручи в 513 г., Сиксанандой в 700–704 гг., при этом объем переведенного текста был разный (соответственно в 4, 10 и 7 «свитков»-цзюаней). По преданию, именно этот текст активно использовал в своей практике Бодхидхарма, который ввел сутру в регулярный монашеский оборот.

Бодхидхарме же приписываются и четыре основных постулата Чань: «Не опираться на письменные знаки», «Не передавать учение вовне», «Непосредственно взирать на свое сердце», «Прозревая свою изначальную природу, стать буддой». Впрочем, нередко те же принципы приписываются и самому Будде, но в целом их происхождение для нас здесь не особенно важно – главное, что разные школы китайского буддизма, которые и стали постепенно обобщаться под названием «Чань», положили в основу своей практики принцип прямого, не опосредованного ничем (в том числе и чтением священных текстов) «прозрения своей чистой природы», «прозрения изначального сердца». Вся практика сводилась, по сути, к обнаружению своего изначального лика, существовавшего еще до того момента, когда повседневная жизнь и социальная среда замутили наше сознание. И в этом состоянии человек уже ничем не отличается от Будды – ни по своим изначальным, данным ему при рождении, свойствам, ни по своей роли в этом мире. Итак, достаточно лишь очистить сознание. Но как?

Ведь всякий текст, пускай даже священный, может быть понят неправильно, комментарии на него, пускай составленные древним мудрецом, могут еще дальше увести нас в сторону или, того хуже, создать в нас иллюзию того, что все, что прочитано, и есть наши личные мысли и опыт. А за ним в действительности стоит лишь повторение чужих мыслей, но никак не личное духовное переживание. Читая тексты, человек уподобляет себя героям этих текстов, имитирует их слова, поступки, то есть занимается не столько духовной практикой, сколько подражательством. Конечно, существует немало методов в буддийских школах для того, чтобы правильно истолковать текст, достичь его относительно точного понимания. Но опасность запутаться в текстах по-прежнему велика, и единственным критерием истинности может выступать лишь чистое, спокойное сознание самого человека. Да и нужна ли для этого священная сутра, долгая молитва или возжигание благовоний – ведь в чистом сердце изначально содержится все понимание мира? А поэтому «не стоит опираться на письмена», – говорит учение Чань. «Взирай непосредственно в свое собственное сердце!» – призывает оно. Все остальное лишь подпорки, побочные средства, которые могут как помочь, так и увести в сторону.

Надо остаться один на один со своим сердцем и через медитацию очистить его – тогда и всякое действие будет безошибочным. Проблема выбора в жизни отпадает сама собой, неразрешимые вопросы исчезают навсегда, они просто не всплывают в твоем сознании.

Чань, или Дзэн, казалось бы, самое известное восточное учение, о котором рассказано уже очень многое. И при этом Чань – молчаливый, неразговорчивый, далекий от рассуждений и интерпретаций. Он не требует размышлений или мучительных раздумий. Он лишь показывает нам, что надо прийти к той точке, где, как сказано в одной из историй, «…умолкают звуки», тогда и «открываются врата к познанию учения Чань». И все эти истории – явные указатели на это место, где кончаются не только звуки и рассуждения, но вообще любые внешние проявления.

Об этой мудрости нельзя поведать напрямую, ее нельзя украсть или подслушать. Но о ней можно прокричать! Так оглушительно громко, что у других заложит уши и они ничего так и не услышат. А разве не так и делается в гунъанях?

Методом воспитания и одновременно проверки являются эти короткие диалоги— гунъани, эти причудливые истории— юйлу, в которых и твоя мудрость, и твое замутнение сознания проявляются сразу и самым очевидным образом. Здесь невозможно сокрыть собственную глупость или пустую имитацию. Если понимание текста сутры можно сымитировать, процитировав, например, чей-нибудь комментарий, то в коротких диалогах все происходит на личностном уровне. Здесь имитировать нечего и невозможно, каждый случай уникален и отражает состояние сознания конкретного человека. И одновременно это не частное мнение некоего наставника, это абсолютная метафора истинного понимания о мире, просто выраженная в такой форме, чтобы это было понятно ученикам.

Созерцая свое сердце, стать буддой

Одним из первых произведений раннего жанра юйлу стала «Сутра помоста Шестого патриарха», рассказывающая о Шестом патриархе Чань Хуэйнэне (VII в.). Вэтом тексте сочетаются сразу несколько традиций, поскольку юйлу как жанр в тот момент только-только зарождался. Прежде всего, в «Сутру помоста» включено несколько не связанных между собой и разных по стилистике частей— догматические и весьма сложные проповеди, автобиографическое изложение жизни самого Хуэйнэна, его беседы с учениками. Если догматическая часть во многом тяготеет к классическим буддийским сутрам, где методично излагается буддийское учение с использованием того понятийного аппарата, который может быть понятен только посвященным, то беседы с учениками и гостями— это уже прообраз классических юйлу – ярких, образных и афористичных.

Постепенно догматические рассуждения уходили из записей бесед чаньских последователей о жизни их учителя: значительно больший интерес вызывало то, как такие наставники действовали и говорили, а не то, как пересказывали буддийскую традицию. Так зарождается уникальный духовно-философский жанр, которого до этого ни буддийская, ни какая иная восточноазиатская традиция не знали: изложение внутренней сути учения не через поэтапное описывание его постулатов (а именно таковым было собрание индийских буддийских текстов «Трипитака»), а исключительно через личный опыт мастера-наставника. Все учение, по сути, излагалось в коротких диалогах!

Возникновение жанра юйлу именно в рамках чаньской традиции легко объяснимо. Именно с VI–VII вв. чаньские учителя объявляют несколько постулатов, вокруг которых строятся все их дальнейшие проповеди. Основная идея заключалась в том, что в сердце или душе человека уже изначально присутствует буддийская природа (фо син), то есть любой человек аналогичен Будде по всем своим свойствам. Поэтому задача заключается в том, чтобы, «взирая на свое сердце, пробудить в себе будду», а основные принципы гласили: «Непосредственно взирать на природу своего сердца» (чжэнь цзянь синь син), «стать буддой через внезапное откровение» (дунь у чэн фо), «передавать учение от сердца к сердцу» (и синь чуань синь). Апоэтому, как учил Хуэйнэн в «Сутре помоста», «если просветление требует лишь пробуждения сердца, то к чему искать сокровенное где-то вовне? Лишь услышав об учении, занимайся духовной практикой, и тогда Запад (т. е.буддийский рай. – А.М.) окажется прямо перед тобой». По сути, это означало, что весь огромный массив буддийских ранних текстов, прежде всего сутры и комментарии к ним (шастры), утрачивал первостепенное значение. Трактат терял свою сокровенную сущность, оказываясь лишь разводами туши на бумаге, а его место занимали деяния и слепок сознания реального чаньского наставника, которые служили своеобразной матрицей поведения и настроя сознания у учеников.

Конечно, сутры не отрицались вовсе, например такие мастера, как Цаоси Хуэйнэн (638–713), Ма-цзу Даоъи (709–788) и Наньюэ Хуайжан (677–744) высоко ценили «Алмазную сутру», «Сутру высшей мудрости» («Праджня-парамита-сутра»), но основное обучение проходило не через них, а через реальные поступки и диалоги, через очищение сознания посредством медитации. Догматическое знание, связанное, в частности, с буддийской логикой и вероучением, становилось вторичным относительно самостоятельной практики созерцания. В некоторых школах такое отрицание классических текстов доходит до логического абсурда, например наставник Линьцзы Исюань (IX в.) призывал к уничтожению сутр вовсе (хотя сам не уничтожил ни одной и такой призыв был для него скорее «фигурой речи»), а одно из традиционных изображений патриарха Хуэйнэна показывает его рвущим в клочья сутры. На смену суховатым догматическим рассуждениям, отдаленным рассказам о неких индийских учителях, которые были не очень близки обычному китайскому последователю, приходят «свои» герои – чаньские мастера.

Постепенно изменяется и сам характер гунъаней – это уже не только характерные случаи из жизни чаньского сознания и тем более не просто забавные истории. Они превращаются в особого рода «темы для медитации», которые не требуют никакого решения или ответа, – это просто отправная точка для погружения в трансцендентальные области сознания. И, как следствие, гунъани превращаются в часть особого рода медитационной техники, в частности именно таковыми они становятся в школах, берущих начало от традиции мастера Ма-цзу Даоъи. Еще больше «медитационно-технический» аспект гунъаней усиливается в Японии, где они становятся едва ли не самым популярным способом воспитания учеников. Этим, в частности, прославился знаменитый японский мастер Догэн Кигэн (XIII в.), основатель крупнейшей секты дзэн-буддизма Сото. Догэн подхватывает эту технику у китайских наставников Чань в провинции Чжэцзян, где он обучался долгое время. Догэн даже был поражен, увидев, что буддийские сутры больше не играют в местных школах столь же важной роли в обучении монахов, как гунъани. По преданию, удивление и несогласие Догэна с этой практикой было столь велико, что он даже отказался перенимать учение от своего наставника и ушел через некоторое время в горы Тяньдуншань («Небесного ребенка»), неподалеку от города Нинбо в провинции Чжэцзян, к другому наставнику – Тринадцатому патриарху школы Цаодун Жуцзину.

Вюйлу настоящее действие разворачивается как бы за пределами самого текста – этот принцип и лежит в основе всякого гунъаня. Поскольку Чань провозгласил, что «учение передается вне слов и письменных знаков», то может показаться, что эта практика сама загнала себя в тупик из-за не только невозможности хоть как-то поведать о содержании этого учения, но и зафиксировать его в истории: ведь в этом случае составление текстов – опять «использование слов»! – оказывается просто невозможным.

Но слова и письменные знаки (вэнь) – не изложение догматики, не строгие каноны. Это лишь «пробуждающие звуки», такие же как удары посохом или оплеухи, которые в большом количестве раздавали чаньские наставники, чтобы «пробудить» учеников.

Изначальное учение Чань делает упор на превалирующий характер «сердца», или «души» (синь), как средоточия всей изначальной, незамутненной природы человека. Ранний принцип созерцательных школ буддизма гласил: «Будда – в твоем сердце». Но этого, кажется, мало: учителя проповедуют абсолютную неразличимость между состоянием Будды и сердцем, или душой, любого человека. Будда не просто «в сердце», но «твое сердце и есть Будда», – утверждают наставники VII–VIII вв., такие как Хуэйнэн, Ма-цзу, Наньцюань, Шитоу и многие другие, которые с помощью своих диалогов с учениками стараются избавить их от всех пут, что порождаются наличием тела, а также привязанностью к чувствам и ощущениям, связанным с ним.

Но наставники X–XII вв. пошли еще дальше. Надо не только «отбросить тело» и обнаружить в себе «чистое сердце», которое и есть «природа Будды», но дойти до логического предела самоопустошения. Так, школа Цаодун провозглашает необходимость «избавиться и от тела, и от сердца», или, дословно, «сбросить с себя и тело, и сердце» (шэнь синь толо).

Но принцип «внесловесной передачи» отнюдь не явился изобретением Чань, он был изначально заложен в самом классическом буддизме, еще в его «индийской версии». Вчаньских сборниках юйлу, например «В записях о передаче светильника» (XI в.), часто приводится притча о передаче Буддой Шакьямуни учения своим ближайшим последователям. Будда перед уходом в окончательную нирвану попросил ближайших учеников выразить суть его учения, но ни одним ответом он не был удовлетворен. Расстроенный Будда выронил из руки цветок, и его ученик Махакашьяпа вместо долгих рассуждений о сути учения просто поднял этот цветок и с улыбкой протянул Будде. Именно Махакашьяпа, уловивший, что суть буддизма не в объяснениях, а в состоянии сознания, которое можно передать вне слов, и стал Первым патриархом буддизма. Классическое чаньское сочинение «Изначальное собрание Пяти светильников» («У дэн хуэй юань»), приписываемое монаху Пузи (1179–1253), так передает последнее завещание Будды: «Я обладаю хранилищем ока истинного закона, сутью сокровенной нирваны, проявлением вне проявлений, вратами Дхармы к тончайше-сокровенному. Не опирайтесь на письмена и не передавайте учение вовне – это я и поручаю Махакашьяпе».

Естественно, другие направления буддизма, например Хинаяна («Учение древних») или Тхеравада («Малая колесница»), по-другому описывали последние наставления Будды, хотя многие упоминают акт «передачи цветка» как символ передачи патриаршества. Но для Чань важным стал именно момент внесловесной передачи учения, а также завещания «не опираться на письмена» и «не передавать учение вовне» – это два важнейших принципа из четырех базовых чаньских постулатов, которые затем приписывались и полулегендарному патриарху Чань Бодхидхарме.

Чань обнаружил удивительный парадокс на пути к просветлению: нет никакой разницы, чем ты занимаешься, являешься ли монахом или мирянином, какое конкретно учение исповедуешь. Важно лишь одно – чистота твоего сердца-сознания, незатронутость его «путами мира», что и является критерием истинности твоего поведения.

На фоне этих рассуждений любой священный текст лишь создает иллюзию собственного знания, и в этом смысле он оказывается вреднее, чем любое ложное учение. И в этом смысле, как ярко говорится в предисловии к собранию сочинений чаньских авторов «Изначальное собрание Пяти светильников» («У дэн хуэй юань»), «ценность всего великого буддийского собрания „Трипитаки“ не больше, чем у клочка испачканной бумаги». Реальную ценность имеет лишь личный опыт, личное откровение, переживания и даже личная ошибка. Все это проявляется в поступке, а поэтому Чань выступает как учение о практической деятельности, а не о религиозной традиции. Каждое действие есть лишь еще испытание состояния своего сознания, каждое твое высказывание – проявление чистого сознания.

Юйлу нередко называют «диалогами-загадками», что в данном контексте не совсем верно. Точнее – совсем не верно. Такой диалог может представляться «загадочным» или «парадоксальным» только для внешнего наблюдателя, который не вовлечен в сам чаньский дискурс, не способен уловить того, что стоит за стремительным обменом словами, жестами, поступками, а по сути – энергиями. В сущности, здесь нет ничего загадочного, несмотря на кажущееся отсутствие логики. Ведь основная задача не в том, чтобы дать по-школьному четкий ответ на вопросы, например, «Что такое Будда?» или «В чем сущность прихода Первого патриарха Бодхидхармы с Запада?», а в том, чтобы проверить естественную спонтанность своего сознания или натолкнуть ученика на размышления.

И в этом смысле в Чань абсолютно отсутствует догматика. Если еще у чаньских наставников VI–VII вв. мы видим рассуждения о «скандхах», «формах познания действительности», то уже к эпохе Сун, к IX–X вв., все это остается лишь как форма «внутреннего обучения» в буддийских школах, в то время как чаньский фольклор, постепенно превращающийся во вполне традиционный жанр народных исторических анекдотов «о людях необычайных», становится неким «общедоступным Чань».

И все же в отличие от того, что обычно принято думать о гунъанях, они не представляют собой ни «особого рода загадку», ни некую головоломку, которую необходимо разгадать. Да, действительно, гунъань не предусматривает никакого формального ответа: ведь настоящий диалог развивается как бы за пределами слов, беседа здесь похожа на перебрасывание не столько словами, сколько мыслями, жонглирование пространствами и образами. На уровне слов это воспроизвести невозможно, да и не нужно. Гунъань – это проверка внутреннего понимания того, что достигается в процессе чаньской тренировки.

И в этом плане гунъань столь же опасен для вопрошающего мастера, как и для отвечающего ученика. Это проверка их обоих.

Правильного ответа здесь нет и быть не может – ответ правилен только в данной конкретной ситуации и для данных собеседников. Даже если ученик дает теоретически (и догматически) правильный ответ в соответствии со всеми канонами жанра, но не понимает его сути, он рискует быть названным «попугаем», «ослом, что пытается подражать человеку», или просто получить удар палкой. Вот пример разных ответов на один и тот же вопрос. Примечательно, что в сборнике «Собрание речений просветленного чаньского учителя Сюэду, полного истинной мудрости и пресветлого восприятия» («Чжэнчжи минцзюэ Сюэду сянь чаньши юлу», XVI в.) они идут один за другим:

Как-то монах спросил наставника Юньмэня Вэньяня (864–949):

– Что же такое в конечном счете Путь, выраженный в одном слове?

– Полное уничтожение!

В другом случае наставник Вэньчжоу на тот же самый вопрос отвечает монаху: «Это всего лишь я, старый монах, спрятавшийся на самом дне чаши для сбора подаяний».

Какой ответ правильный? Любой. И ни один из них. Он правилен только в данной ситуации и для конкретного мастера. Если он будет повторен другим последователем, это окажется лишь имитацией, обессмысливанием изначального глубокого личного переживания действительности. И в ответах мастеров нет никакой загадки, если войти в контекст их диалога. Так, мастер Юньмэнь, отвечая на вопрос, указывает, что если мы поймем, как выразить смысл Пути-Дао лишь в одном слове, то это будет означать полное уничтожение, абсолютную аннигиляцию всех иллюзий, заблуждений. Смысл этого становится понятным, если знать, что «уничтожение», то есть полное опустошение от желаний, и есть синоним буддийской нирваны.

Вэньчжоу говорит одновременно и о другом, и о том же самом: нет никакого «Пути, выраженного одним словом», за пределами личности учителя. Нет вообще ничего, кроме нашего личного восприятия действительности, и монах, укрывший себя «на самом дне чаши для подаяний», то есть скромный и неприметный человек, может символизировать всю полноту реальности.

Ну, а если кто-то из нас даст подобный ответ на этот вопрос, как он будет воспринят окружающими? Думается, не очень адекватно. Ведь ответ должен соответствовать личности отвечающего, его внутреннему опыту. И именно это соответствие ответа внутреннему переживанию и является критерием его истинности, отражения чистоты сознания.

Чань – очень практичное учение. Из любого философского постулата, из любых рассуждений он всегда делает практичный и вполне земной вывод. Уносясь ввысь в хитросплетениях слов и неожиданных диалогах, он всегда приземляется прямо на наш нынешний момент существования. Пожалуй, это идеал философии – ни одна мысль не может быть абстрактной. Монах задает сотни вопросов, представляясь себе мудрым и вполне подготовленным к восприятию истины, а в ответ получает совет помыть пиалу или доесть свой завтрак. А иногда просто получает удар посохом по спине.

Вместе с этим традиция предусматривала некие канонические ответы с той оговоркой, что они были точными только для некой конкретной ситуации и для конкретного состояния сознания. Такие «нормативно-удачные» ответы в виде диалогов и помещались в сборники, которые составили целый пласт чаньской литературы.

Безусловно, гунъань – это метафора восприятия действительности, где сама видимая реальность не важна – важнее наше отношение к ней.

Сам смысл гунъаней вытекает из основной идеи Чань: учение подвижно, лабильно и не имеет постоянной формы. Оно не имеет ни постулатов, ни стабильных форм богослужения. Чань не выразим словами, не излагаем в трактатах. Единственным способом уловить суть Чань является обучение у наставника или наблюдение за характером поведения мастеров, что, собственно, и изложено в гунъанях. Читатель или наблюдатель не обязан понимать суть происходящего, всех этих шлепков, выкриков или неожиданных ответов, но он должен верить в то, что за этим скрывается какая-то «пружина Чань» (чань цзи).

Собрания чаньских речений: эхо шагов мастеров

Нередко считается, что большая часть юйлу записывалась учениками известных чаньских мастеров и появлялась в течение одного поколения после смерти самого мастера. Это лишь отчасти верно. Обратим внимание подавляющее большинство юйлу и гунъаней относится к наставникам, которые жили в VII–IX вв., сами собрания юйлу стали появляться к XI–XII вв., то есть иногда через столетия после жизни самих мастеров. Естественно, за этот период они дополнялись, перерабатывались, и, конечно же, в этом случае аутентичность высказываний таких великих чаньских наставников, как Хуэйнэн, Ма-цзу, Чжаочжоу, Линьцзы, Шитоу, может быть поставлена под некоторое сомнение.

Всего, как считается, существует около 1700различных юйлу, оформленных в виде гунъаней, из них активно в чаньской практике используется около 500–600. Многие гунъани являются повторением друг друга с несколько измененными именами героев. Большинство же классических школ Чань, например Линьцзы-цзун, использовали не более десятка основных историй для медитации и считали слишком большое количество гунъаней просто излишним для раскрытия сознания. Такие истории из жизни известных наставников обобщались в виде сборников, которые включали не только сами диалоги, но и короткие биографии чаньских наставников.

Чаще всего классическая структура гунъаня предусматривает беседу между наставником и одним или несколькими учениками. Но бывают и другие формы, например рассказ о поступке наставника или, как «антипример», рассказ о поступке нерадивого монаха. Есть и гунъани, где основным героем является Будда и его прямые ученики, например Ананда. Эти истории вычленялись из изустных сутр индийского происхождения и обретали уже самостоятельную жизнь в виде «тем для медитаций» в чаньских школах.

Расцвет этого жанра приходится на эпоху Сун (960–1127 гг.) – именно в этот период юйлу превращаются из средства обучения монахов в особый литературный жанр. Втот период они именуются по-разному, например «нянь гу» (дословно «ухватывать древность», «использовать прошлое в качестве примера»), «сун гу» («восхваление древности»). Это и были первые упорядоченные списки гунъаней, и, как видно даже из названия этого жанра, они следовали китайской традиции «поиска прецедентов в древности». Высказывания чаньских мастеров были превращены именно в собрание «прецедентных случаев», по которым следовало учиться чаньским последователям, и это перекликалось и с самим названием «гунъань» как собранием «судебных случаев», о чем мы уже говорили выше.

Но сами «прецедентные случаи из древности» могли «заиграть» только в обрамлении традиционных комментариев, которые также составлялись известными чаньскими мастерами. Вряде случаев собрания юйлу отличались друг от друга именно комментариями, в то время как сами изначальные высказывания— нянь гу— были одними и теми же. Такие комментарии на гунъани обычно именовались «пин чан»– «обсуждение высказываний», или дословно «обсуждение выкриков», или «цзи цзе» – «собрание ударов».

Существует и категория неких «фундаментальных» гунъаней – вопросов, которые повторялись из поколения в поколение многими наставниками и имели сотни «правильных ответов», например: «В чем смысл прихода Бодхидхармы с Запада?», «Что такое хлопок одной рукой», «Где ты был до своего рождения?» или «Где ты был, когда тебя еще не было?» Гунъани такого типа выступают как метаформы или деноминаторы всего смысла Чань.

Количество собраний чаньских юйлу росло от эпохи к эпохе, увеличиваясь в основном за счет новых комментариев. Всего с эпохи Тан (V–VII вв.) до середины эпохи Цин (XVIII в.) возникло более 300 таких собраний, некоторые из которых насчитывали сотни томов, другие же вполне обходились одним «свитком»-цзюанем в десяток страниц. Ряд собраний ценился только в отдельных школах или вообще представлял собой «закрытую традицию», особенно в плане их мистической трактовки, другие же стали широко известными и шагнули за пределы Китая, прежде всего в Японию и Корею.

Собрания юйлу можно разделить на «персональные», которые описывали высказывания и проповеди конкретного чаньского учителя и его ближайших учеников; и «собрания», или «компендиумы», которые сводили воедино несколько «персональных» юйлу, а также добавляли к ним комментарии нескольких поколений мастеров.

Большинство компендиумов именовалось «Записями о передаче светильника» – «Чуаньдэн лу». Нередко ошибочно считается, что речь идет об одном трактате или одном собрании, в действительности же это собирательное название для целого типа компендиумов, которые стали популярными в XI–XIII вв. Именно в этот период выстраивалась каноническая история развития Чань, в «Записях о передаче светильника» составители пытались свести воедино и обнаружить связь между различными школами буддийского созерцания, которые изначально не были связаны между собой ни исторически, ни по методам практики. Именно здесь впервые обретает стройный вид концепция единой линии «патриархов Чань», первым из которых стал считаться Бодхидхарма (VI в.), а последним, Шестым патриархом, Хуэйнэн (638–713). И хотя «Записи о передаче светильника» упоминали и других наставников созерцания, живших еще до Бодхидхармы, некоторые из которых приходили из Индии (например, 27-й патриарх буддизма Гунабхадра), многие ранние чаньские наставники были как бы отброшены в сторону, дабы не нарушать истинную традиционность «передачи светильника».

Суть подобных собраний была не только в том, чтобы сохранить для последующих поколений яркость сознания древних мастеров, но показать, что Чань несет в себе древнейшую истину просветленного сознания, при этом не имея ни единых методов практики, ни форм поклонения, ни единой теории – все зависит от чистоты сердца мастера. Именно поэтому подобные собрания назывались также «Записи о светильнике» («Дэн лу») или «История светильника» («Дэн ши»).

Исторически первым подобным компендиумом стали «Собрания из зала патриархов» («Цзу тан цзи») (952 г.), которые потом вошли в классическое собрание «Записей о передаче светильника».

Самым большим собранием чаньских юйлу стал компендиум «Цзиньдэ чуаньдэн лу» – «Записи о передаче светильника, составленные в годы правления под девизом Цзиньдэ». Они увидели свет в 1004 г., и их составителем выступил буддийский монах Даоюань. Это был колоссальный труд, который давал краткие биографии и описывал диалоги и высказывания 1701 чаньского наставника, охватив 52 поколения учителей. В 1029 г. появляется собрание «Записи о широчайшем светильнике Небесных мудрецов» («Тянь шэн гуан дэн лу») в 30 цзюаней, составленное Ли Даоцином, которое по своему содержанию не сильно отличалось от «Записей о передаче светильника, составленных в годы правления под девизом Цзиньдэ». В 1101 г. в свет выходит «Продолжение записей о передаче светильника, составленных в годы Цзяньчжун Цзинго». Их составителем стал монах Вэйбай, который во многом копировал стиль известного буддийского автора Даоюаня, написавшего «Продолжение жизнеописаний достойных монахов», а поэтому Вэйбай решил использовать аналогичное название.

Четвертое «собрание светильника» в 30 цзюаней увидело свет в 1183 г. под названием «Важнейшее собрание связанных речений о светильнике» («Лянь дэн хуэйяо»), составителем которого стал монах Юймин. Наконец, последнее крупное собрание «Записи о всеобщей передаче светильника годов Ситай» («Ситай пу дэн лу») в 1201–1204 гг. составляет монах Чжэншоу.

Всего эти пять собраний насчитывали более 150 цзюаней, или «свитков», и представляли собой компендиум практически всего, что донесла до этого времени письменная и устная традиция о чаньских мастерах. В 1252 г. все пять собраний были сведены под единым названием «Изначальное собрание пяти светильников» («Удэн хуэйюань»).

В основе этих «Собраний светильника» лежали более ранние истории, которые описывали деяния и высказывания отдельных мастеров.

Популярность гунъаней становилась тем больше, чем шире они проникали в народный фольклор и литературу. По сути, они полностью соответствовали традиции «исторических анекдотов», которые рассказывали о «мудрых правителях», «отважных генералах» и где действовали, строго говоря, не столько исторические герои, сколько идеальные типажи традиции, тем самым напоминая китайский театр с фиксированными характерами персонажей. Не случайно, несмотря на большое количество чаньских учителей, действовавших в период китайского Средневековья, излюбленными героями гунъаней стали не более двух десятков наставников: Ма-цзу и его ученики Наньцюань и Байчжан, ученик Наньцюаня – Чжаочжоу, Даоъу, Дуншань и некоторые другие. Китай любит некие «типоформы» культуры, которые дают нам образчики «правильного», или «нормативного», поведения, которое может быть при всей своей «нормативности» весьма разнообразным и ситуационным. Вот эту переменчивость «истинного поведения» и обыгрывают гунъани.

Как уже отмечалось, первые большие сборники чаньских юйлу начинают составляться в VIII–IX вв. мастерами Юньмэнем, Хуанбо Сиюнем и другими. Большой трактат «Сто историй, восхваляющих древность» («Сунгу байцэ») составляет мастер Сюэдоу Чжунсянь (980–1052). В него он включает 82 истории из уже вышедшего к тому моменту собрания «Записи о передаче светильника, составленные в годы правления под девизом Цзиньдэ», а остальное – из сборника «Обширные записи, составленные Юньмэнем» («Юньмэнь гуанлу») мастера Юньмэнь Вэньяня (864–949).

Одним из самых блестящих сборников гунъаней являются «Речения с Лазурного утеса» («Би янь лу», 1125), в основе которых лежало собрание наставника Сюэдоу Чужнсяня. Его расширил Юаньу Кэцинь (1063–1135) на основе высказываний своих учителей Чэньцзюй Мучэ и Уцзу Фаяня (XI–XII вв.). Это был один из первых «практических» сборников юйлу: высказывания, собранные в нем, представляли собой не просто поучительное собрание мудрости неких чаньских наставников: они рассматривались как темы для медитаций. Сам Юаньу советовал «взирать», или «прозревать» (кань, гуань), смысл юйлу, и именно с этой эпохи начинается «медитационное» использование гунъаней в различных школах.

«Речения с Лазурного утеса» оказались краеугольным камнем в процессе придания гунъаням характера тем для медитаций. Вотличие от других сборников юйлу эти «Речения» были уже составлены по определенному плану, каждая история сопровождалась комментариями нескольких мастеров, и всё вместе это производило на читателя и медитирующего очень глубокое впечатление. Одна из историй рассказывает, как знаменитый японский мастер и основатель школы Сото-дзэн Догэн (кит. Даоюань, 1200–1253) во время своего обучения в Китае, ровно за ночь до отбытия на родину в Японию, открыл впервые «Речения с Лазурного утеса». Он был настолько поражен ими, что всю ночь переписывал их от руки.

Последователь Юаньу – наставник Дахуэй Цзунгао (1089–1163) – в развитие идеи своего учителя составляет множество посланий своим ученикам, в которых советует как можно активнее использовать гунъани для медитативной практики. Предание утверждает, что Дахуэй однажды заметил, что его ученики слишком много внимания уделяют поискам интеллектуальных, рассудочных решений вопросов, содержащихся в юйлу его учителя, и после этого сжег деревянные печатные доски, с которых печатались страницы «Речения с Лазурного утеса». Пусть теперь все передают изустно!

Наступает расцвет эпохи гунъаней, один за другим появляются сборники чаньских юйлу. Мастер Хунчжи Чжэньцзюэ (1091–1157) издает «Спокойные записи» («Цунжун лу»), состоящие из ста историй. В середине XIII в. увлечение составлением сборников приходит и в Японию, мастер Догэн издает сборник китайских коанов «Себогэндзо» (кит. «Чжэнфа яньцзан») – «Хранилище истинного взора Дхармы», куда включает 301 историю.

Японские мастера делают из иллюстраций «чаньского поведения» настоящую методику обучения. Конечно, обучение по гунъаням существовало и в Китае, например в школах провинции Чжэцзян, Цзянси, но этот способ никогда не был превалирующим: таковым он становится лишь в Японии. Школа Линьцзы-цзун (яп. Риндзай) высоко ценила чаньские сборники «Застава без врат», «Речения с Лазурного утеса». Более того, именно истории из «Заставы без врат» стали основными темами для медитаций и бесед в этой школе.

В XIII в. появляется одна из самых известных коллекций гунъаней «Застава без врат» («Умэнь гуань»), составленная чаньским наставником Умэнь Хуэйкаем (1183–1260). Хуэйкай умело использовал в названии коллекции свое имя (Умэнь – «Без врат»), из-за чего заголовок произведения можно перевести и как «Застава без врат», и как «Застава наставника Умэня». Он составлял это собрание в течение нескольких лет, а опубликовано оно было в 1228 г. Это уже вполне «авторское» произведение. Несмотря на то, что Хуэйкай использует хорошо известные к тому времени не только в чаньской, но и в народной среде истории, к каждой из них он составляет обширный и порою крайне увлекательный комментарий. Каждый гунъань превращается в маленькую новеллу, где идет диалог мастеров двух эпох, Хуэйкай пытается вступить в разговор с героями гунъаней, причем далеко не всегда однозначно одобряет правильность поведения старых мастеров. Он издевается над ними, впрочем, как и над собой – над своим «недопониманием», «мелкими размышлениями», «недостаточной просветленностью сознания».

Первое издание «Заставы без врат», считающееся классическим, было невелико по объему, оно включало лишь 49 историй. Его издателем (и, как предполагают многие, реальным составителем) стал Чэн Чжичжи (он выступил под литературным псевдонимом Аньвань), выпустив сборник в свет в 1246 г. Коллекция гунъаней с комментариями Умэня стала столь популярной, что неоднократно переиздавалась и дополнялась новыми историями. Так, Улян Цзуншоу включает в нее три истории про чаньского наставника Хуанлуна, записанные в 1230 г.

По преданию, сам составитель этого сборника Умэнь Хуэйкай получил просветление лишь после того, как шесть лет бился над смыслом гунъаня, ставшего затем известным под названием «Собака мастера Чжаочжоу», который дал ему для размышлений наставник Юэлинь Шигуань.

Один монах спросил наставника Чжаочжоу:

– Обладает ли собака природой Будды?

– Обладает! – ответил Чжаочжоу.

– Так если она обладает природой Будды, почему же она еще ютится в этом кожаном мешке?

– Потому что она делает это осознанно.

В другой раз еще один монах спросил Чжаочжоу:

– Обладает ли собака природой Будды?

– Нет, – ответил Чжаочжоу.

– Но все живые существа обладают природой Будды, – сказал монах, – почему же собака не обладает ей?

– Потому что она уже заключена внутри ее сознания-кармы.

Гунъань этот действительно крайне сложен для понимания: на один и тот же вопрос даются, казалось бы, абсолютно противоположные ответы. А учитывая, что вопрос «обладает ли собака природой Будды?» вообще многократно повторялся и интерпретировался самыми различными наставниками (в том числе и самим Буддой), то задача становится еще труднее, поскольку ответы даются всегда разные и при этом всегда – безошибочно точные. Ответ на этот вопрос заключен в самом понимании того, что нет вообще никакого различия между понятием «внутренняя природа», «собака» (или любое другое существо) и «Будда». А поэтому приход к осознанию того, что вопрос сводится к «обладанию самим собой», обессмысливает вопрос и одновременно придает смысл концепции «стать буддой, взирая на собственную природу».

После просветления Умэнь написал короткое четверостишие, так передав свое состояние:

Это словно удар грома средь ясного неба:

Все мириады существ открывают глаза

И совершают поклон одновременно.

И даже гора Шумеру подскочила и пустилась в пляс!

Сборники чаньских гунъаней активно компилировались и в XVIII–XIX вв., составляются они в некоторых чаньских монастырях и по сей день, но в целом сама традиция медитации на гунъанях оказалась настолько блестяще отработана в период Средневековья, что новые темы не могут уже дать ничего принципиально нового – ведь и старое еще не до конца осмыслено.

Гунъани так бы и остались своеобразной китайской традицией пробуждения сознания, если бы не их возросшая популярность в Японии. Именно из Японии гунъани-коаны приходят в западную науку, а затем и популярную литературу. Здесь они становятся тем, чем и привыкла считать их досужая западная публика – забавными побасенками из жизни необычных дзэнских мастеров, «парадоксальными загадками». Безусловно, о существовании глубокого смысла за пределами видимого диалога известно практически любому, кто хотя бы в общих чертах знаком с дзэнской традицией, но в большинстве своем это остается лишь теоретическим знанием. Реальный парадокс коанов заключается в том, что вырванные из контекста общего воспитания, из методик медитации, дисциплины тела и многого другого, они не смогут «сработать».

Одним из самых первых сборников коанов, ставших известным среди западной публики, стало собрание под названием «101дзэнская история», составленное в 1919 г. японским автором Ногэном Сэндзаки на основе коанов XIX— начала XX в. Туда также вошли отрывки из сочинения знаменитого японского мастера XIII в. Мудзю «Сасэкисю» («Собрание песка и камней»). В70-е гг. ХХв. это собрание было переведено П.Репсом под названием «Плоть и кости Дзэн» (Zen Flesh, Zen Bones). Особенность этого собрания заключалась в том, что многие старые китайские истории были переделаны на новый лад и «японизированы». Прежде всего, в них действовали уже не китайские, а японские наставники Дзэн, а старые китайские монахи и молодые послушники были заменены университетскими студентами или даже профессорами, которые должны были противопоставить «мертвое» университетское начетничество «живому» дзэнскому опыту. При этом сами истории оставались такими же, как и в китайском Средневековье, но благодаря переработке они стали шире известны именно в японской интерпретации. Именно так по миру пошли гулять истории про «хлопок одной рукой», «переполненную чашку, в которую больше не влить чая», и многие другие.

Гунъани – это вызовы нашему спящему сознанию. Это не взгляды отдельного человека на сущность вещей. Они есть отпечатки сознания мастеров, которых мы, возможно, никогда лично не повстречаем, но по-прежнему способны воспринять послания от них.

Эти истории отнюдь не сложны, их понимание тяжело лишь для напряженно думающего сознания. Стоит просто успокоить сознание, взглянуть на мир непредвзято, вне теорий и сложных концепций, как внезапно окажется, что только кажущиеся «парадокс» и «загадка» расставляют в этом мире все на свои места. Позволь лишь сознанию стремительно и непредвзято реагировать на этот мир, при этом будучи им не затронутым, – и тогда гунъань «попадает в цель».

Наставник Чжаочжоу как-то посетил мастера Чжуюя. Стоило ему подняться в зал для медитаций, как Чжуюй внезапно крикнул:

– Посмотри-ка на стрелу!

– Смотрю на стрелу! – тотчас откликнулся Чжаочжоу.

– Она уже пролетела!

– Она попала в цель!

Созерцание пришло, и путы тотчас спали

Китайское название настоящего сборника уже само по себе представляет собой своеобразный гунъань – «Чань лай – си цюй», что дословно можно перевести как «Чань пришел – путы спали» или «Созерцание пришло – скованность ушла». Такое название объясняется тем, что каждая история состоит из двух частей: собственно гунъаня (что и обозначается как «приход Чань», или «приход созерцания») и небольшого комментария к нему («путы спали»), в ряде случаев действительно дающего нам пояснение наиболее сложных мест, а в других случаях – представляющего новую чаньскую загадку, над которой стоит поразмышлять. Такое построение текста по принципу «основной текст – комментарий» вполне традиционно для чаньской литературы: человеку кажется, что он вот-вот достигнет ответа на внутренний вопрос гунъаня, а комментарий внезапно разворачивает его к совсем иной грани реальности. К ряду историй переводчиками составлены некоторые пояснения, дающие интерпретацию наиболее сложных понятий, связанных с буддийским учением.

В настоящий сборник вошли гунъани из нескольких произведений. В своей основной части он представляет собой набор историй из «Записей о передаче светильника, составленных в годы правления под девизом Цзиньдэ» («Цзиньдэ чуандэн лу», XI в.). Часть юйлу пришла из сборников «Сутры помоста Шестого патриарха» (в разных редакциях VI–VIII вв.), «Записи высказываний учителя Ма-цзу из провинции Цзянси» («Цзянси Ма-цзу Даоъи юйлу»), «Речения наставника Линьцзы» («Линьцзы лу», IX в.), «Речения с Лазурного утеса» («Биянь лу», XII в.) и «Застава без врат» («Умэнь гуань», XIII в.).

Перевод текста гунъаней и комментариев осуществлен А. А. Масловым, также несколько гунъаней переведены Е. С. Логиновой.

Созерцание пришло, и путы тотчас спали

Во всем повинуйся судьбе

Созерцание приходит

Стояли дни последней декады летней жары. Газоны у монастыря совсем пожухли и пожелтели.

– Надо бы поскорее разбросать немного семян травы! А то очень неприглядно! – сказал молодой монах.

– Подожди, пока спадет жара, – отмахнулся наставник. – Следуй времени!

В осенний праздник Луны наставник купил мешок семян и велел молодому монаху посеять их. Но поднялся осенний ветер, половина семян была посеяна, а половина оказалась развеяна ветром.

– Так не годится! Слишком много семян развеяно ветром! – воскликнул молодой монах.

– Ничего страшного. Из развеянных семян больше половины бесплодны и все равно не дали бы всходов, – сказал наставник. – Следуй природным свойствам!

Посеянные семена тут же начали склевывать налетевшие птицы.

– Что за наказание! Птицы склюют все семена! – молодой монах в сердцах затопал ногами.

– Ничего страшного! Семян много, до конца их не склюют! – сказал наставник. – Принимай мир, какой он есть!

Поздней ночью внезапно полил дождь. Утром молодой монах влетел в зал для медитаций с криком:

– Учитель! На этот раз все кончено! Дождем смыто так много семян!

– Куда смыло, там и взойдет! – сказал наставник. – Следуй судьбе!

Прошла неделя, и на прежде голой земле, вопреки всем ожиданиям, взошло много изумрудно-зеленых ростков травы. И даже на нескольких не засеянных прежде участках проступила зелень.

Молодой монах от радости без конца хлопал в ладоши. Наставник, кивнув головой, сказал: «Следуй радости!»

Путы спадают

«Следуй времени», «следуй природным свойствам», «принимай мир, какой он есть», «следуй судьбе», «следуй радости» – старый монах понимает время Небес, постиг природу вещей, осознал путь Чань, проник в чувства человека. Пример этого наставника высокого уровня, даже записанный на бумаге, заставляет людей слышать и видеть по-новому.

Следовать – не значит лишь идти вслед, а значит следовать естественному ходу событий, не роптать, не забегать вперед, не искать помощи.

Следовать – не значит «плыть по течению», а значит использовать шансы, данные судьбой, не быть догматичным и негибким, не жить в плену своих иллюзий.

Упрек вора

Созерцание приходит

Как-то раз, когда чаньский наставник Усян лежал и то ли спал, то ли нет, в зал для медитаций пробрался воришка. Он все перерыл, но так и не нашел никаких ценных вещей. Вор тяжело вздохнул и только приготовился уходить, как монах Усян произнес:

– Дружок, пожалуйста, закрой заодно мою дверь как следует!

Вор, остолбенев, произнес:

– А ты, оказывается, настолько ленив, что даже двери за тебя должен закрывать кто-то другой. Неудивительно, что у тебя в монастыре нет ничего ценного!

Монах Усян ответил:

– Ну, это уж, мой друг, слишком! Неужели я должен в поте лица зарабатывать на вещи лишь для того, чтобы ты их украл?

Столкнувшись с таким «ленивым» монахом, воришке и в самом деле не оставалось ничего иного, кроме как в сердцах захлопнуть дверь монаха и с задумчивым видом уйти.

Путы спадают

У человека, что довольствуется малым, есть спокойствие и непринужденность, которых нет даже у небольшой части обычных людей.

Даже если твое сердце слишком сильно привязано ко всякого рода вещами, не мешай себе тоже иногда немного полениться и расслабиться.

Давно отпустил ее

Созерцание приходит

Как-то во время странствий наставник Таньшань и его спутник, молодой монах, подошли к реке. Совсем недавно прошел дождь, воды реки оказались довольно глубокими. В тот момент, когда монахи уже приготовились пересечь реку, на берегу показалась одетая в шелковые одежды молодая девушка. Она не решалась перейти через речку и оказалась в затруднительном положении, явно из-за того, что вода была довольно глубока.

– Девушка, идите сюда, – сказал Таньшань. Он взял ее на руки и перенес через речку.

Собрат-монах, увидев такую картину, все шел мрачный и расстроенный до самой остановки на ночлег. Наконец он, не выдержав, сказал Таньшаню:

– Мы, монахи, вообще не должны приближаться к женщинам. А подходить к такой молодой и красивой девушке еще опаснее. Так зачем же ты нарушаешь наши правила?

– А, ты о той девушке, что переходила через реку? – спокойно ответил Таньшань, – Я ее давно уже отпустил, почему же ты все еще несешь ее?

Путы спадают

Когда восходишь в чертоги чистого и свободного духа, то никакая вещь уже не сможет загрязнить их.

Каждый из нас, по сути, гигант, взваливший на спину множество людей и явлений этого мира. С рождения до смерти он никогда даже не мечтает о передышке, не помышляя о возможности сбросить груз и отдохнуть немного. Слишком длительная нагрузка стала уже привычной и заставила нас забыть о том, каково это – жить расслабленно.

Изначально это – твое

Созерцание приходит

Чаньский наставник Даоъу – «Прозревший Путь» жил в монастыре Тяньхуансы – «Небесного божества» в Цзинчжоу по соседству с бедняком, торгующим лепешками.

Каждый день торговец жертвовал наставнику Даоъу десять лепешек. Всякий раз, приняв их и съев девять лепешек, наставник затем всегда оставлял последнюю, говоря:

– Я жертвую это тебе, чтобы ты распространил добро на грядущие поколения!

После чего просил прислугу отнести лепешку обратно торговцу.

Шло время, и однажды торговец лепешками призадумался: «Зачем все-таки монаху возвращать каждый день одну из тех лепешек, что я ему приношу? Неужели в этом есть какой-то глубокий смысл?» С этими мыслями он отправился к наставнику Даоъу, чтобы узнать истинный смысл всего этого. Даоъу ответил: «То, что изначально твое, потом тебе же и возвращается, какая же здесь ошибка?»

Торговец лепешками, услышав это, получил пробуждение. Он стал почитать Даоъу как своего наставника, принял постриг и стал монахом.

Наставник Даоъу дал ему и монашеское имя, сказав: «Ты и в прошлом благоговейно следовал добру, а сейчас сумел с искренностью вслушаться в мои наставления. Именуйся ты Чунсинем – „Следующий искренности“».

То был известный в будущем монах Лунтань Чунсинь.

Путы спадают

Похоже, монах Даоъу, как говорится, «распустил леску, чтобы поймать большую рыбу»!

Не возвращая каждый день по лепешке, как побудить занятого содержанием семьи и зарабатыванием на жизнь торговца лепешками разок призадуматься? Крепко ухватившись за эту мысль, используя ее как ключ, наставник Даоъу наконец предложил способному ученику войти во врата Чань. Мудрость Даоъу, позволяющая привести на Путь новых учеников, поистине вызывает восхищение!

Для того чтобы заниматься мирскими делами, тоже требуется немалая мудрость! Не случайно говорится: «Благородный муж (цзюньцзы) искушен в хитрости, низкий же человек – просто упрям». Сталкиваясь с благородством и низостью, сложной и запутанной логикой человеческих чувств и не обладая при этом мудростью и проницательностью, разве можно выявить, что же среди этого самое главное?

Твой завтрак остыл

Созерцание приходит

Один последователь только-только пришел в школу Чань. На следующий день прямо во время завтрака он сразу же, не переводя дух, начал засыпать наставника вопросами.

Сначала задал первый: «Нетленны ли наши души?»

Затем второй: «Обязательно ли наше тело должно обратиться в Ничто?»

Потом и третий: «Действительно ли наши души могут переселяться постоянно?»

Затем выпалил и четвертый: «Если наши души постоянно переселяются, то остаются ли воспоминания о предыдущих перерождениях?»

Потом родился и пятый: «Может ли чаньское созерцание избавить нас от бесконечной череды жизней и смертей?..»

Этот человек задал старому монаху сразу десяток вопросов и после хотел спросить еще, но наставник остановил его всего лишь одной фразой:

– Твой завтрак уже остыл.

Путы спадают

О чем все эти вопросы, что постоянно возникают перед тобой? О завтраке или о бесконечности сознания?

Вот тут кто-то сидит и рассуждает о Пути – так не лучше ли постигать Чань на практике?! А то, что ты вечно возвращаешься в этот мир, – так эту истину знает даже тот, кто едва только вступил на путь Чань.

Проживай каждый миг с пользой. Не увлекайся пустыми рассуждениями и ненужными вещами, не уносись в несбыточные мечты. Нужно лишь научиться пользоваться твоим нынешним пребыванием в этом мире.

Оставь это!

Созерцание приходит

Один представитель иного учения— вайдао— преподнес Миром Почитаемому^1 две вазы с цветами.

Миром Почитаемый сказал:

– Оставь это!

Вайдао поставил одну из тех двух ваз, что были у него в руках.

Миром Почитаемый снова сказал:

– Оставь это!

Вайдао поставил другую вазу.

Однако Миром Почитаемый вновь сказал:

– Оставь это!

Вайдао, разжав ладони, промолвил:

– Обе мои руки уже пусты, что же ты еще просишь оставить?

Миром Почитаемый изрек:

– Япрошу тебя оставить не эти вазы, а оставить все страсти и заботы, что несешь ты в себе. Когда ты оставишь все это, то во все последующие времена будешь свободен от пут жизни и смерти.

Путы спадают

Оставить все отнюдь не значит просто что-то отбросить во внешнем мире, а избавить сердце от пут, полностью освободить душу.

Хорошенько подумай о том, что лучше всего отбросить, а что как раз отбрасывать и не стоит.

1 Миром Почитаемый (Шицзунь) – одно из десяти имен Будды, означающее его мудрость и благодеяния, почитаемые во всем мире.

Путь в один конец

Созерцание приходит

Однажды чаньский наставник Дуншань^2 навестил своего ученика Дэчжао. Дэчжао в ту пору тяжело занемог и попросил помочь ему понять перед смертью буддийские истины. Он не мог даже и представить, что может уйти из этого мира, так и не встав на путь просветления!

– Так ты являешься последователем какой школы? – спросил Дуншань.

– Я последователь школы Отсутствия природы Будды, – отвечал Дэчжао.

Монах Дуншань ничего не сказал и лишь пристально взглянул на ученика.

– Меня со всех сторон окружают высокие одинокие горы, может ли мне от этого стать легче? – взволнованно спросил Дэчжао.

– Так я и сам сошел сюда из мира, полного людьми, – произнес наставник Дуншань.

– А если бы я и вы, учитель, вновь сошли бы в этот мир, не разминулись ли бы мы с вами? – спросил Дэчжао.

– Конечно, не разминулись бы! – ответил наставник Дуншань.

– Если бы мы не разминулись, то куда бы вы, учитель, направили бы меня? – продолжал спрашивать Дэчжао.

– Туда, где начинается дорога, несомненно! Иесли ты не можешь успокоить свой дух, то пойди к распаханным полям благодати^3 и посей зерно истины! – указал монах Дуншань.

– Тогда прощайте! Счастливо оставаться, – произнес Дэчжао и испустил дух.

Монах Дуншань взмахнул перед ним посохом три раза и, горестно вздохнув, сказал:

– Да, ты воистину смог уйти, но вот так же воистину вернуться уже не сможешь.

Путы спадают

Да, стоит прийти туда, где начинается много дорог, – но какая из них правильная? Монах Дэчжао смог воистину уйти, но уже не сможет воистину вернуться. И отсюда видно, что даже по правильной дороге надо уметь правильно следовать.

А ведь даже верная дорога может заставить странника заплутать и не позволит ему достичь внутреннего озарения.

2 Дуншань – известный чаньский наставник Дуншань Шоучу («Сберегающий изначалие») (?–900), последователь знаменитого учителя Юньмэнь Вэньяня – основателя одной из пяти основных чаньских школ Юньмэнь. Дуншань стал героем многочисленным японских коанов, и его учение уже после его смерти широко распространилось на Японских островах.

3 Поля благодати (футянь), или «нива благословения», – любая сфера доброты, благотворительности или добродетели. Есть множество таких форм проявления этого, например обучение, наставления и благотворительность, помощь родителям и учителям, добродетель монашеской бедности и т. д.

Тигры, что живут здесь

Созерцание приходит

Чаньский наставник Хуалинь Шаньцзюэ из Таньчжоу часто, взяв в руки монашеский посох, поздним вечером гулял в горном лесу. Пройдя семь шагов, он обычно пристукивал посохом и нараспев повторял имя боддисатвы Гуаньинь.

Однажды к нему пришел цензор-проверяющий. Совершив все необходимые ритуалы, он спросил:

– Скажите, наставник, здесь кроме вас еще живет кто-нибудь?

– Живут тут двое, – ответил Шаньцзюэ, – но сейчас их не увидеть.

– Ну и где же они? – спросил удивленный цензор.

– Великая пустота! Малая пустота! – громко закричал Шаньцзюэ.

При звуках его голоса на поляну из своего убежища выскочили два тигра! При виде тигров цензор остолбенел от страха. А чаньский наставник, обращаясь к тиграм, сказал:

– Сегодня сюда пришел гость. Так что пока уходите!

Оба тигра послушно развернулись и отправились к себе в логово.

Пораженный цензор спросил:

– Какие добрые дела совершали вы, наставник, коль скоро тигры так слушаются вас?

– А вы разве не знаете? – мгновение помолчав, спросил наставник.

– Нет, не знаю.

– Так я часто повторяю имя боддисатвы Гуаньинь!4 – сказал наставник.

Путы спадают

Чаньское сердце не подобно сердцу обычных людей. Думается, что чаньский наставник, практикуя Чань и сидя в медитации, немало забавлял животных, в том числе и двух тигров. Но только достигнув такой чаньской души, можно оказаться в подобной ситуации. Это и пример того, как Чань используется в повседневной жизни, и одновременно утонченный смысл самого созерцания.

Доброта и естественность – вот что является основой мирного сосуществования людей и животных. Ну а людей между собой?

4 Боддисатва Гуаньинь (Авалокетшвара) – божество милосердия, часто изображаемое в женском обличии, иногда в виде многорукого существа. Молитва, обращенная к Гуаньинь, обычно содержит просьбу о спасении всех живых существ на земле.

Стоит ли гневаться из-за орхидей?

Созерцание приходит

Один чаньский наставник очень любил орхидеи. И однажды, перед тем как отправиться в странствия, он повелел своим ученикам как следует ухаживать за монастырскими орхидеями.

Ученики все делали в соответствии с наказом наставника, но как-то раз задели подставку с цветами, и горшки с орхидеями полетели на пол, разбившись вдребезги. Ученики страшно перепугались, в их головах уже рисовались картины того, как разгневается наставник и сколь суровое наказание их ждет.

Наставник же, узнав обо всем по возвращении, созвал всех учеников и сказал: «Япосадил эти орхидеи лишь для того, чтобы поднести их в дар Будде, а еще для того, чтобы воспитать в себе трудолюбие. И уж, конечно, я посадил орхидеи не для того, чтобы на кого-то гневаться!»

Путы спадают

Вообще-то, из-за орхидей гневаться глупо. Так почему же порою наше сердце приходит в такое негодование?

И если в своей повседневной жизни мы научимся думать: «Я ведь работаю не для того, чтобы гневаться», «Я общаюсь с друзьями не для того, чтобы гневаться», «Я завел себе семью не для того, чтобы гневаться», – в наших неспокойных сердцах наконец воцарится гармония.

Люди, что подобны птицам

Созерцание приходит

Чаньский наставник Няолань, чье имя означало «Птичье гнездо», удалился в отшельничество в горы Тайваншань и, бывало, часто медитировал, поджав ноги и усевшись на кустистой извилистой ветке, подобно птице в гнезде.

Известный поэт Бо Цзюъи, благоговевший перед мудростью монаха Няоланя, обратился к нему с буддийским четверостишием – гатхой:

Вступив в чертоги школы Пустоты,

вопрошал я о горечи пустоты.

Осмелюсь задать мудрецу я чаньские вопросы:

Так почему же, погружаясь в сны,

запутываемся в иллюзиях мы?

Да и сами иллюзии наши – не более чем сны?

Монах Няолань тоже ответил гатхой:

Придя бесследно, уходишь без следа.

Уход, приход – все та же суета.

Зачем еще и вопрошать о суетных делах,

Коль суета вся эта лишь во снах?

Впоследствии Бо Цзюъи решил стать мирянином – последователем буддизма, посетил множество знаменитых горных скитов, на склоне лет стал питаться лишь простой вегетарианской пищей, а свой дом перестроил в монастырский скит, назвав его Сяншаньсы – «Монастырь ароматных гор», объявив себя «Упасакой (т. е. буддистом в миру) с гор Сяншань». Среди его многочисленных четверостиший-гатх было и такое:

Влюбленный в этот ветер, что кроны сосен в горах качал,

В луну, что устроилась спать на вершинах скал.

В журчанье ручьев, в полет облаков,

Здесь он горным монахом стал.

Путы спадают

Сердце, опьяненное созерцанием, не мешает нам, словно птице, искать себе прибежище. Подобно птицам, что свободны от тягостных мыслей, ты возвращаешь свою душу к естественности. Пребывай в пустоте, и тогда ты сольешься с этой пустотой!

Нет времени стареть

Созерцание приходит

Чаньский наставник Дачжи пребывал в странствиях и учении более 20 лет и наконец вернулся к своему учителю Фогуану.

– Прошло 20 лет, а ваше тело по-прежнему здорово и крепко! – обратился Дачжи, поклонившись учителю.

– Действительно, в полном порядке! Я проповедовал и разъяснял Учение, переписывал каноны и так проводил каждый день. Будучи постоянно занятым, я чувствовал себя вполне счастливым, – ответил Фогуан.

– Вы все это время были столь заняты! Учитель, как же вы совсем не постарели? – спросил Дачжи.

– Не было времени стареть! – ответил Фогуан.

Путы спадают

Старость и дряхлость влекут за собой безрадостное существование и полное одиночество – омут, который поглощает энергию, на дне которого постепенно угасает жизнь и приближается смерть.

Но ведь может быть и по-другому! Хоть тело и стареет, на душе может быть все так же легко и свободно. Если мы будем смело отдаваться всему тому, что больше всего на свете любим, откуда же у нас найдется время стареть? Да и что вообще тогда позволит нам постареть?!

Мотыга, которую нельзя унести

Созерцание приходит

Однажды монах Линьцзи^5 и отец-наставник Хуанбо^6 занимались общественными работами в поле. Хуанбо шел по полю впереди, а Линьцзи тянулся за ним. В какой-то момент Хуанбо обернулся и увидел, что руки его ученика пусты. Он спросил:

– Где твоя мотыга?

– Какой-то человек унес ее, – ответил Линьцзи.

– Подойди-ка поближе, – подозвал его к себе Хуанбо, – я хотел бы с тобой кое-что обсудить.

Линьцзи тут же подбежал и встал перед Хуанбо.

Наставник Хуанбо воткнул свою мотыгу в землю и сказал:

– Во всей Поднебесной не найдется человека, который смог бы ее поднять.

Едва услышав эти слова, Линьцзи тут же схватил мотыгу и спросил:

– Так почему же она оказалась у меня в руках?

– Вижу, сегодня здесь есть тот, кто может повести нашу общину на работы. Так что в моем участии необходимости нет.

Сказав это, наставник развернулся и направился обратно в монастырь.

Путы спадают

Можно ли точно сказать, сколько весит мотыга? Не важно, но если она в руках чаньского наставника, то может стать и мерой для оценки людей в Поднебесной.

Наставники больших мудрецов говорили своим ученикам такой стих:

В руках мотыгу сжав, бредет за буйволом монах.

Едва сошел с моста он, и вот —

Поток воды под мостом уж больше не течет.

В мире чистого сознания уносятся все суетные мысли. Но найдется ли хотя бы один человек, что обнаружит начало этого?

И вправду говорится: «Стоит священному свету лишь блеснуть лучиком, как тут же исчезает мирская пыль». Это и есть чертоги внемыслия.

Наверное, чаньские наставники трудятся не только ради того, чтобы работать и работать, как большинство современных людей.

5 Линьцзи – знаменитый буддийский проповедник Линьцзи Исюань (800(?)–866), основатель чаньской школы Линьцзи, которая стала наиболее активной из пяти крупнейших школ Чань. Выходец из уезда Цаочжоу (ныне Хэцзэ) в провинции Шаньдун, в 851 г. он перебрался в провинцию Хэбэй, где и основал свою монашескую общину. Прославился своими парадоксальными диалогами и проповедями, а также использованием шоковых методов для достижения просветления учеников (хлопки, удары, выкрики и т. д.). Требовал от учеников избавиться от слепого почитания наставников, сутры или ритуалов, стимулировал к внутреннему освобождению сознания. Долгое время обучался у наставника Хуанбо, но не мог достичь просветления. Отправившись к наставнику Даоъю, получил у него просветление, а затем вернулся к Хуанбо. Его диалоги и методы обучения были зафиксированы в трактате «Линьцзи лу» – «Записи Линьцзи».

6 Хуанбо Сиюнь (?–850) – учитель Линьцзи, уроженец южной провинции Фуцзянь. Был учеником знаменитого мастера Байчжана Хуайхая, создателя чаньских монастырских уложений.

Неторопливое созерцание

Созерцание приходит

Один чаньский последователь дни напролет сидел в созерцании, но, увы, эффект этих долгих сеансов был очень незначителен. Наконец, отчаявшись, он обратился к наставнику с вопросом, как постичь истину.

Учитель же, будто бы и не услышав вопроса, протянул ученику тыкву-горлянку и кухонную соль и сказал:

– Наполни тыкву водой, затем всыпь соль и все хорошенько перемешай.

Ученик взялся за дело. Прошло немало времени, пока он весь в поту не прибежал к наставнику с тыквой в руках.

– Воды так много, что тыкву не взболтать; а горлышко тыквы настолько узкое, что даже палочками соль никак нельзя размешать.

– Слей немного воды, затем снова взболтай, – посоветовал наставник.

Ученик отлил воду и только немного покачал тыкву из стороны в сторону, как соль тут же растворилась.

– В созерцании усердие немаловажно, однако здесь не следует слишком спешить, иначе уподобишься этой тыкве, наполненной водой с солью, которую уже нельзя перемешать. Как же ты тогда сможешь освободиться от всего лишнего? – изрек учитель.

Путы спадают

Когда струны цитры натянуты слишком сильно, они рвутся, лишь только тронешь их. Если натянуты слишком слабо, то инструмент не будет играть. А когда струны натянуты как раз в меру, игра музыканта наполнится вдохновением, и все вокруг будет пронизано чарующими звуками цитры.

Входи в созерцание неторопливо.

Вкус горькой тыквы

Созерцание приходит

Как-то ученики собирались в паломничество по святым местам. Наставник принес им горькую тыкву и сказал: «Носите ее везде с собой. По пути не забывайте окунать эту тыкву в каждую святую реку, вносите ее во все храмы, кладите ее на алтарь, когда будут произносить молитвы».

Ученики во время паломничества пересекли множество священных рек и святилищ и все делали согласно наставлениям учителя. Вернувшись, они отдали горькую тыкву наставнику, и он приказал им сварить ее на ужин.

Во время трапезы учитель, едва откушав кусочек тыквы, многозначительно произнес:

– Удивительно! В скольких реках ее омывали, в скольких храмах освящали, а горькая тыква так и не стала сладкой!

И тогда у учеников наступило внезапное просветление.

Путы спадают

Вкус горькой тыквы останется горьким независимо от того, сколько раз ее омывали, сколько раз ее освящали. Природа ее не изменится. И с нашим сердцем все то же самое. Независимо от того, святую или мирскую жизнь мы ведем, независимо от того, в каких землях мы пребываем, ясную и чистую сущность не изменить.

Разве не слышали вы такой поговорки: «Легче горы и воды изменить, чем изначальную сущность человека»? Так как же они собирались изменить изначальную природу вещей?

Переполненное сердце

Созерцание приходит

Один ученик очень любил вести разговоры с наставником Наньинем^7 о смысле Чань. И хотя на словах он был вежлив и учтив, в его манерах явно проступала заносчивость.

Однажды, когда они сели за стол, Наньинь, не говоря ни слова, взял чайник и начал наливать ученику чай в его пиалу. Пиала быстро наполнилась, но Наньинь как будто ничего не замечал, все лил и лил, вода потекла через края во все стороны и залила стол.

Увидев это, ученик не выдержал, вскочил на ноги и закричал:

– Не лейте больше! Учитель! Не лейте больше!

Наньинь поставил чайник и, пристально глядя ученику в глаза, сказал:

– Твое сердце переполнено, подобно этой пиале. Первоначально не освободив его, как же ты сможешь вместить тот Чань, который я стараюсь до тебя донести?

Путы спадают

Наше сердце, конечно, не настолько мало, как эта пиала с чаем, но если оно слишком переполнено разными вещами, то груз этот может показаться слишком тяжелым.

Если тело слишком заплыло жиром, то это всего лишь может доставить нам неудобства. А вот слишком тяжелый груз в душе может сковать ее окончательно и не дать воспарить ввысь.

Если сердце переполнено, то к чему хорошему это приведет?

7 Наставник Наньинь – Чжан Вэйчжун (?–861), жил в провинции Сычуань, являлся последователем мастера Шэньхуэя (720–794), проповедовал доктрину постепенного просветления.

Кто знает твой истинный облик?

Созерцание приходит

Как-то одна монашенка-бхикшуни пришла к известному чаньскому наставнику Лунтаню и поинтересовалась у него:

– Если сейчас мне заняться восстановлением монашеских обителей, можно ли в одном из следующих перерождений воплотиться в виде мужчины?

– Давно ли ты покинула дом и стала монашенкой? – спросил ее в ответ Лунтань.

– Я уже давно покинула свой дом, но какое это имеет отношение к будущему? Я ведь спрашивала о том, смогу ли я переродиться в мужском облике!

– А сейчас ты кто? – вновь спросил у нее Лунтань.

– Я принадлежу к женскому роду, разве вы, наставник, этого не замечаете?

– А кто здесь вообще замечает, что ты женщина?

При этих словах бхикшуни испытала просветление.

Путы спадают

Когда нам кажется, что мы никак не можем достичь просветления, по сути, это всего лишь результат того, что мы придерживаемся каких-то стереотипов.

Старая поговорка говорит: «Не старайся постичь истинного облика горы Лушань лишь глазами, просто приди сам на эту гору». Если нам удастся вырваться за пределы всего того, что связано с нашим телом, все остальные вещи можно видеть еще более явственно.

Обладает ли собака природой Будды?

Созерцание приходит

Одного человека очень волновал, как ему казалось, крайне важный вопрос, и наконец он пришел к чаньскому наставнику, чтобы задать его:

– Обладает ли собака природой Будды?

– Му! – произнес в ответ чаньский учитель.

Путы спадают

«Му» – над сутью этого ответа вот уже в течение многих веков размышляют как последователи Чань, так и сторонние люди. Может быть, это иероглиф из слова «су му», что означает «торжественный», «возвышенный»? Разные люди по-разному прочитывают этот иероглиф, но даже последователи одной школы в разные эпохи и в разных обстоятельствах по-разному трактовали его смысл. А поэтому и мы здесь должны ненадолго прерваться в своих рассуждениях и обратить внимание на одну вещь: все эти рассуждения идут вокруг заданного вопроса, а не вокруг природы Будды.

В течение нашей жизни у нас возникают мириады вопросов, которые мы хотели бы задать. Но в отношении многих вопросов вряд ли следует, если вообще это нужно, испытывать какие-то сомнения, поскольку они лишь угнетают настроение человека.

«Если что-то волнует – сразу спрашивай», – именно таков подход у современных людей. Но, замечу, у них и такое же состояние духа.

Вне мыслей и рассуждений

Созерцание приходит

Как-то один человек пришел к наставнику Синшань Вэйкуану и спросил:

– Обладает ли собака природой Будды?

– Обладает! – ответил наставник.

– Ну а вы обладаете природой Будды?

– Я не обладаю, – ответил монах.

– Все живые существа обладают природой Будды, почему же вы один ей не обладаете? – удивился человек.

– Я не живое существо, – сообщил монах.

– Так если вы не живое существо, не сам ли вы Будда?

– Нет, я не Будда!

– Так что же вы за вещь? – теряя терпение, спросил человек.

– Да я и не вещь вовсе, – миролюбиво ответил монах.

– Так можете ли вы видеть? Можете ли мыслить и рассуждать?

– Мыслями – не достичь этого, рассуждениями – не постичь, а поэтому и называем это «вне мыслей и рассуждений».

Путы спадают

Именно потому, что смысл этого находится «вне мыслей и рассуждений» и в конце концов истощает все смыслы вообще, то, глядя на этот чаньский гунъань, мы испытываем ощущение чего-то неправдоподобного и эфемерного.

Если о нем нельзя ни помыслить, ни рассуждать, так почему же чаньские наставники столь изящны в своих речах?

Вообще-то, и в нашей жизни есть множество вещей, о которых не надо рассуждать и размышлять, но разве, честно говоря, мы можем удержаться от того, чтобы не углубиться в раздумья по этому поводу?

И едят несовершенно, и спят неспокойно

Созерцание приходит

Как-то чаньский наставник Юъюань пришел к чаньскому мастеру Хуэйхаю за наставлениями в сути Чань и спросил:

– Есть ли в пестовании Пути какие-то тайные наставления?

– Есть! – ответил Хуэйхай.

– А каковы эти тайные наставления?

– Проголодался – поешь, устал – поспи!

– А разве обычные люди не так поступают в своей жизни? Чем же тогда они отличаются от чаньских наставников? – не понял Юъюань.

– Обычные люди, когда едят, все время думают о чем-то другом. Когда они спят, мысли их в хаосе, и они все время о чем-то беспокоятся, – ответил Хуэйхай.

Путы спадают

Хотя и прием пищи, и сон являются действиями, которые совершают все люди, много ли среди них найдется таких, которые, как гласит поговорка, «во время еды не отвлекаются, во время сна не тревожатся»? Обычные люди постоянно пытаются удовлетворить свои желания, а вот чаньские наставники все делают в положенное время и в соответствии с естественным порядком вещей.

Само это дело, конечно, простое, но вот принцип его отнюдь не так прост, как может показаться, ведь оно напрямую затрагивает состояние нашего сознания. Вот в нем-то все и дело!

Проведенное с пользой время

Созерцание приходит

Проведя долгое время в странствиях, монах Яншань вернулся навестить своего учителя, наставника Вэйшаня^8.

– Да, давно не виделись, – приветствовал его учитель Вэйшань. – Чем ты занимался все это время?

– Я вспахал клочок земли и посадил туда семя, – ответил Яншань.

– Судя по всему, ты время впустую не тратил, – одобрил учитель.

– Учитель, а чем вы были заняты? – поинтересовался Яншань.

– Днем – ел, ночью – спал! – прямо ответил Вэйшань.

– О, у вас, учитель, все это время тоже не было ни одной свободной минуты! – с почтением произнес Яншань.

Путы спадают

У последователей Чань на душе всегда светло, свободно и ясно. Когда ты все совершаешь, исходя из своего чистого сердца, обрабатываешь ли ты землю, ешь или спишь – ничто не может быть пустой тратой времени!

Как же нам надо жить, чтобы не считалось, что мы провели жизнь впустую?

8 Вэйшань Линью (771–853) и его ученик Яншань Хуэйцзи – знаменитые чаньские патриархи. Вэйшань Линью жил в горах Вэйшань в провинции Хунань, а Яншань Хуэйцзи основал свою школу в горах Яншань в провинции Цзянси. На основе их проповеди родилось крупнейшее чаньское течение Вэйян, получившее свое имя по первым иероглифам названия гор, где жили Линъю и Хуэйцзи.

Чтение сутр, что похоже на плач

Созерцание приходит

Чаньский наставник Яншань Хуэйцзи, когда был еще совсем молодым монашком, обучался у учителя Шаочжоу Куньюаня. Унего была привычка очень громко нараспев читать сутры, причем он делал это настолько громко, что его голос можно было отчетливо слышать на много ли вокруг.

Однажды Яншань в очередной раз начал громко читать сутры и это издалека услышал его учитель Куньюань. Он подошел к сидящему с сутрой на коленях Яншаню и сказал:

– Чтение сутр этого молодого монаха похоже на плач!

– Да, действительно, мое чтение сутр похоже на плач, – согласился Яншань, оторвав голову от сутры. – Хотел бы я знать, а на что похоже ваше?

Куньюань, обернувшись, посмотрел на него через плечо.

– Пускай это так, – завопил громким голосом Яншань, – но чем же тогда вообще чтение сутр отличается от стенаний!

Наставник Куньюань лишь поклонился ему в ответ.

Путы спадают

Трудно даже представить, сколь глубокое видение имел этот монашек в столь молодом возрасте! Смеемся мы или плачем, двигаемся или стоим, лежим или сидим – да есть ли вообще что-нибудь такое, что не являлось бы проявлением Чань? Старый монах должен быть большим знатоком всего этого, так почему же он этого не знал?

Может быть, и ты в молодости обладал такой же мудростью и сутью Чань, но прошло какое-то время – боюсь, ты уже совсем заплутался!

Разбитое зеркало

Созерцание приходит

Как-то чаньский наставник Яншань получил в подарок от своего наставника Вэйшаня зеркало. Указав на зеркало, он спросил своих учеников:

– Вот наставник Вэйшань подарил мне зеркало. Скажите-ка мне, чье это на самом деле зеркало: наставника Вэйшаня или мое, Яншаня? Если зеркало изначально мое, то почему оно прислано мне Вэйшанем? Если это зеркало принадлежит Вэйшаню, то почему оно сейчас у меня в руках? Ответите верно – оставлю зеркало, ответите неверно – разобью.

Три раза наставник Яншань повторил вопрос, но так ответа и не дождался.

Яншань разбил зеркало и удалился.

Путы спадают

Пресветлое зеркало и есть суть Чань. Но внутри сути Чань не может быть «моего» или «твоего», не достигнуть этого, даже если все это связать вместе. Трижды об этом наставник Яншань спрашивал учеников, зная, что здесь не может быть двойственного взгляда. Неудивительно, что никто из учеников не смог дать верного ответа на вопрос наставника. Но то, что никто так и не ответил на вопрос, отнюдь не означает, что на него вообще нельзя ответить, просто в зале не нашлось такового человека, кто обладал бы достаточной мудростью. А поэтому единственное, что оставалось сделать Яншаню, – это разбить зеркало.

Такое замечательное зеркало пришлось разбить вдребезги! Обычные люди так делают, когда не в силах совладать со своим гневом. Ну, а чаньские наставники?

Созерцание при ясной луне

Созерцание приходит

Стояла тихая ночь середины осени. Два чаньских наставника, Цзинцэнь и Яншань, вместе любовались луной.

– Каждый человек обладает этим, но не все могут это использовать, – заметил Яншань.

– Прежде надо еще научиться использовать свое «Я», – добавил Цзинцэнь.

– Ну и для чего это использовать?

Внезапно Цзинцэнь так сильно пнул ногой Яншаня, что тот повалился наземь.

– Нужно использовать для того, чтобы стать сильным, подобно тигру! – радостно воскликнул побитый Яншань.

Когда эту историю уже стали передавать из уст в уста, монаха Цзинцэня нарекли «Цэнь-Тигр».

Путы спадают

Хотя с самого рождения каждый человек внутри своей природы наделен сердцем Чань, не всякий из нас ощущает это в себе и не всегда умеет правильно этим пользоваться.

Созерцание при свете осенней луны помогло двум монахам, Яншаню и Цзинцэню, раскрыть свою первоначальную суть. Сколь прекрасна эта история в такой красивой обстановке!

Во всей вселенной, среди всех живых созданий, человек уникален, и предел его возможностей поистине не ограничен.

Хоть нам и не дано постичь о себе абсолютно всего, но все же мы можем где-то смутно почувствовать свою настоящую силу и использовать ее в жизни.

Танцующий архат

Созерцание приходит

Как-то раз правитель Ганьдапа предложил сыграть на цитре для Миром Почитаемого Шакьямуни. И стоило ему лишь поднять цитру, как тотчас чудесные звуки музыки разнеслись вдоль гор и рек. И тут спокойно сидевший на своем месте ученик Миром Почитаемого, архат Гашэ (Цзя Е), вдруг пустился в пляс.

– Архату наверняка давно уже следовало освободиться от всех мирских чувств, неужели вы все никак не можете отказаться от своих пристрастий? – спросил правитель Ганьдапа почтенного Гашэ.

– Никаких пристрастий у него нет, так что твои упреки совершенно несправедливы, – сказал Будда, что стоял неподалеку.

И еще трижды правитель Ганьдапа ударял по струнам цитры, и опять архат Гашэ трижды принимался танцевать.

– И неужели эти танцы нельзя считать пристрастиями? – недоумевал правитель.

– Да он и вовсе не танцевал, – ответил Будда.

– Как вы, о Высокочтимый, можете говорить такую чепуху!

– Это вовсе не чепуха. Твою музыку отразили все горы, реки, цветы, травы и деревья, ведь так? – спросил Будда.

– Так.

– Вот и Гашэ уподобился им. Сам же он никогда и не танцевал, – изрек Будда.

И Ганьдапа наконец поверил ему.

Путы спадают

Мудрецы не обладают собственной душой, их душа – душа мириадов вещей и явлений. Они сумели разбить собственное «Я» и достигли радостного отдохновения вместе с мириадами вещей.

Взбираясь на горы и взирая вдаль, можно укрепить собственную волю, глядя на моря и слушая утесы, можно вобрать в себя их мощь и красоту. Открыв сердце, мы впускаем в себя всю природную естественность; опустошая душу от сомнений, мы освобождаем ее от пут мирских дел. Разве все это – не один из человеческих миров?

Голубые сливы

Созерцание приходит

Чаньский наставник Юаньшань Инъчжэнь в молодости был послушником у гоши (государственного наставника) Наньян Хуэйчжуна^9. Как-то раз Инъчжэнь с нагруженной плетеной корзинкой подошел к дому настоятеля, а гоши спросил его:

– Что за вещи несешь ты в своей корзине?

– Это голубые сливы, – ответил Инъчжэнь.

– Ну и зачем ты их сюда принес?

– Хочу сделать подношение Будде и боддисатвам.

– Ну, голубого цвета там и так полно! (Многие статуи красились в синий цвет, в том числе волосы будд. – Прим. пер.). Так зачем же еще делать эти подношения? – спросил гоши, покачав головой.

– Это мы так говорим – «подношение», а по сути это выражение моей искренности.

– Ни будды, ни боддисатвы не принимают подношения! – сказал гоши.

– Но я поступаю именно так! А как вы, учитель, поступаете? – спросил озадаченный Инъчжэнь.

– Я не делаю подношений!

– А почему вы не делаете подношений?

– Да у меня и фруктов-то нет!

Путы спадают

Пускай сливы наливаются голубым цветом – но это отнюдь не значит, что чаньское сердце становится более прекрасным. Это тебе лишь кажется, что подношения и молитвы о спасении, адресованные Будде, приведут тебя к просветлению.

Когда в чистом сердце нет даже места, чтобы осесть пылинке, когда оно действует в соответствии с естественностью, когда не совершается ложных действий – это и есть истинное подношение. Именно это и имел в виду мудрец.

Старайся не быть связанным, словно путами, внешними явлениями, не загрязняй себя стандартными суждениями, в своих действиях откликайся лишь на истинные причины и, главное, постигни суть своего сердца.

9 Наньян Хуэйчжун (675–775) – первоначально обучался в школе «монастырских правил» (виная), а затем стал одним из ближайших последователей Шестого патриарха Хуэйнэна. После достижения просветления ушел в отшельничество в горы Байъяшань в Наньяне, где прожил более сорока лет, откуда и получил свое имя. По просьбе императора в 761 г. в возрасте 81 года покинул отшельничество и стал чаньским наставником при императорском дворе. Он наставлял трех императоров подряд: Сюань-цзуна, Су-цзуна, Дай-цзуна, за что его и называли «гоши» – «государственным наставником», хотя это не было его официальным званием. Формально не принадлежал ни к одной чаньской школе, но уважался практически всеми мастерами того времени.

Око пронзает все тело!

Созерцание приходит

Однажды чаньский наставник Даоъу спросил другого чаньского учителя Юньяня:

– У боддисатвы Гуаньинь (Авалокитешвары) тысяча глаз. Так какой же глаз истинный?

– Представь – вечером ты чувствуешь сонливость и ложишься в кровать. Ты же не открываешь глаза, не пытаешься, опустив руки, что-то схватить. И поэтому можешь спокойно уснуть. А ну-ка ответь, каким же ты глазом пользовался, чтобы опустить руки?

Услышав эти слова, Даоъу тотчас вскричал:

– О, старший брат, я все понял!

– Ну и что же ты понял? – спросил Юньянь.

– Все тело и есть око!

Юньянь, расхохотавшись, сказал:

– Ты понял лишь на 80 процентов!

– Так как же следовало ответить? – спросил удивленный Даоъу.

– Око пронзает все тело!

Путы спадают

«Все тело и есть око» – это пример информации, полученной из разделенного знания. «Око пронзает все тело» – это прозрение, которое приходит от познания, в котором отсутствуют любые разделения. Мы обладаем оком истинного сердца, что пронзает все тело. Так почему же не использовать его, чтобы окинуть взором и Небо, и Землю?

По сути, наша жизнь взывает именно к такому истинному сердцу. Достигнув этого состояния, можно и все прозреть вокруг себя и сберечь внутри себя!

Ночью поднялся сильный ветер

Созерцание приходит

Чаньский наставник Наньцюань Пуюань^10 спросил одного монаха – своего ученика:

– Сильный ли поднялся ночью ветер?

– Сильный поднялся ночью ветер, – ответил монах.

– Так это он повалил сосну у ворот?

– Это он повалил сосну у ворот.

Наньцюань повернулся и спросил служку:

– Ночью поднялся сильный ветер?

– Какой ветер?

– Что повалил сосну у ворот.

– Какую сосну?

Наньцюань, печально вздохнув, произнес: «Один достигает, другой – теряет».

Путы спадают

Вопросы одни и те же, но две реальности! Чаньское сердце и мирской смысл – лишь в самой середине можно углядеть это. Ведь то, насколько далек ты от Будды, проявляется изнутри.

Мы все живем в одном мире, но мир-то этот для каждого из нас – разный. Не поразительно ли это?

10 Наньцюань Пуюань (748–835) – прямой ученик великого наставника Ма-цзу Даоъи. Его мирское имя было Ван, а мудрость такова, что даже в молодости его называли «старый монах Ван». Считался одним из лучших мастеров чаньского диалога.

Смышленый монах

Созерцание приходит

Как-то один монах пришел в обитель чаньского наставника Наньцюаня Пуюаня, тот же сказал гостю:

– Увы, я как раз сейчас собираюсь на гору, у меня нет времени поговорить с тобой. Пока же сам приготовь себе что-нибудь поесть, да не забудь и мне отправить немного еды.

Дав это наставление, Наньцюань отправился на гору. Монах же приготовил пищу, сытно поел, но все же забыл отправить Наньцюаню в горы немного еды. Более того, случайно разбив посуду, он спокойно лег и заснул. Наньцюань, так и не дождавшись, чтобы ему на гору кто-нибудь принес поесть, спустился вниз и вернулся к себе в обитель. Увидев, что его гость-монах преспокойно храпит, он не стал его будить, сам улегся рядом и заснул. Ну а монах, увидев его, повернулся на другой бок, поднялся и ушел.

Когда Наньцюань стал настоятелем, он так об этом рассказывал: «Когда-то, живя в ските, я повстречал одного смышленого монаха, но, увы, с тех пор я его больше так и не видел!»

Путы спадают

Да, в этой истории, судя по всему, много неясного, и понять ее не так-то просто! Этот чаньский монах не только не принес Наньцюаню еду, напротив – он побил ему посуду и сам преспокойно улегся спать. И все потому, что в своей душе он был совсем пропащим человеком, не мог ни одного дела сделать до конца, ни следовать никакому учению. Вот поэтому он преспокойно улегся спать. А ушел он потому, что увидел Наньцюаня, который не стал его даже корить, и понял, что что-то не в порядке у него внутри, в его сердце, и не нашел способа, как исправить случившееся. И, устыдившись, не нашел ничего лучше, как уйти таким образом. А поэтому не удивительно, что Наньцюань назвал его «смышленым монахом»

Если хорошенько подумать и тщательно вглядеться в эту историю, то поймем ее смысл: нередко где-то внутри каждого поступка скрывается своя сокровенная причина.

Привести водного буйвола помыться

Созерцание приходит

Чаньские наставники Наньцюань Пуюань и Байчжан Хуайхай были учениками одной чаньской школы Ма-цзу Даоъи. Однажды, прогуливаясь, Наньцюань увидел, как смотритель монастырской бани разжигал огонь, чтобы согреть воду. Наньцюань сказал ему:

– После того как вода согреется, не забудь привести помыться водного буйвола.

Смотритель бани, согрев воду, отправился к дому настоятеля, чтобы позвать Наньцюаня в баню, но при этом он не сказал ни слова. Наньцюань же спросил у него:

– Зачем ты пришел?

– Пришел позвать помыться водного буйвола!

– Ну а веревку ты принес?

Смотритель бани не нашелся что ответить.

Наньцюань с сожалением произнес:

– Вот был бы здесь Байчжан, он бы точно не забыл веревку!

Путы спадают

Наставник Наньцюань Пуюань сказал смотрителю бани совсем не смешную шутку и поставил его в тупик. Я бы на его месте ответил: «Прошу вас, наставник, сами выводите своего буйвола», – и посмотрел, как бы он поступил.

В обычной жизни шутка – вполне обыденное дело. Но поскольку люди далеко не всегда могут соблюдать меру, они сами же попадают в сети, расставленные своей шуткой!

Нарисованный круг

Созерцание приходит

Три чаньских наставника – Наньцюань, Гуйцзун и Магу – договорились вместе отправиться с ритуальным визитом к гоши (буддийскому наставнику императора) Наньян Хуэйчжуну. Перед тем как отправиться в путь, наставник Наньцюань начертил на земле круг и сказал:

– Перед тем как пойти, пусть каждый из вас выразит это!

Едва услышав это, Гуйцзун вошел внутрь круга и уселся, поджав под себя ноги, а Магу сделал поклон до земли.

– Коли так – значит, никуда не пойдем, – сказал Наньцюань.

– А кто собирается идти? – спросил Гуйцзун.

Наньцюань же попросил собратьев не ходить с ритуальным визитом к Хуэйчжуну.

Путы спадают

Человек, что воистину прозрел свое просветленное сердце, действительно обладает искренностью в сердце, которую ничто не может поколебать. И яркое проявление этого – решение Наньцюаня не идти с ритуальным визитом.

Никто не знает тебя лучше, кроме тебя самого. Не правда ли, смешны те люди, которые возносят духам молитвы о счастье и пытаются гадать по триграммам?

Как вытащить гуся из кувшина

Созерцание приходит

Чиновник Лу Сюань как-то спросил монаха Наньцюаня:

– Когда-то давно люди, что откармливали гуся, посадили его в кувшин. Постепенно гусь подрос – да так, что его не смогли оттуда вытащить. Если бы это произошло сегодня, как бы вы, наставник, вытащили птицу оттуда, не разбив кувшина и не повредив гуся?

– Эй, господин! – окликнул его Наньцюань

Лу Сюань тотчас откликнулся.

Наньцюань улыбнулся:

– Выходите!

Лу Сюань тут же испытал озарение и поклонился Наньцюаню.

Путы спадают

Так, в конце концов, это гусь не смог выбраться из кувшина или человек, что задавал вопрос, попав в затруднение, так и не смог выбраться из тупика?

В жизни мы тоже часто сталкиваемся с ситуациями, когда на нашем пути встают непреодолимые препятствия. А разве этот чаньский диалог не помогает нам найти верный ответ на неразрешимые вопросы?

Было бы не лишним для нас иногда менять привычную точку зрения, дабы разрешить противоречия в жизни. Если мы в этих противоречиях окончательно не запутаемся, то, возможно, сумеем открыть для себя новую дверь.

Монах, что обрел главное

Созерцание приходит

Чаньский наставник Чжаочжоу Цуншэнь^11, когда еще был совсем молодым монахом-шраманерой, пришел к учителю Наньцюаню Пуюаню.

Наньцюань в это время как раз отдыхал на своей лежанке. Увидев, как к нему подошел Чжаочжоу и встал перед его лежанкой, Наньцюань спросил у него:

– К какому месту ты подошел?

– К благодатному изображению Будды!

– И что – ты видишь изображение стоящего Будды?

– Стоящего не видно, есть только лежащий Будда!

Наньцюань сел на своей лежанке и спросил вновь:

– А ты сам, шраманера, уже обрел самое главное или еще не обрел?

– Я монах-шраманера, который обрел самое главное!

– А что есть в тебе самого главного? – тотчас спросил Наньцюань.

Чжаочжоу стремительно подошел к Наньцюаню и с поклоном произнес:

– И жарким летом, и суровой зимой, надеюсь, вы, преподобный, будете пребывать в покое и бесконечном счастье!

Наньцюань очень высоко оценил Чжаочжоу и принял его в круг ближайших учеников.

Путы спадают

Чаньский наставник Чжаочжоу обладал ясной и светлой мудростью, и в каждом слове, что он произносил, скрывался сокровенный смысл. Его фраза «Стоящего уже не видно, есть только лежащий Будда» содержит тонкую похвалу самому Наньцюаню Пуюаню^12. А будучи спрошенным «А ты сам, шраманера, уже обрел самое главное или еще не обрел?», он ответил на это, не используя обычных слов, но лишь своим поступком показав свое понимание смысла. Вот это «выражение всех слов» – не является ли оно самым ярким проявлением характера Чань?

11 Чжаочжоу Цуншэнь (778–897) – один из самых выдающихся чаньских наставников, прославившихся своим мастерством ведения парадоксальных диалогов с учениками. Он начал свое обучение в 18 лет у Наньцюаня Пуюаня, прожил в его общине много лет, а после получения просветления странствовал по Китаю, посещал многих известных мастеров. Лишь в 80 лет он осел в небольшом полуразрушенном монастыре Гуаньиньюань в Северном Китае, где вокруг него собралась небольшая община. Истории о нем изложены в двух важнейших чаньских трактатах: «Застава без врат» («Умэнь гуань», 1246 г.) и «Речения с Лазурного утеса» («Биянь лу», 1125 г.).

12 Чжаочжоу называет Наньцюаня «благодатным изображением» («жуйсян») – буддийский термин, обозначающий особого рода священную картину или статую. Обычно это понятие соотносится с первым изображением Будды Шакьямуни, вырезанным из сандалового дерева правителем области Каусамби – Удаяной. Весь характер высказываний Чжаочжоу в этом диалоге показывает, что он считает, что главное, что есть в обучении Чань, – уважение к наставнику, который может вывести на Путь.

Беспокойство Будды

Созерцание приходит

Один последователь как-то спросил монаха Чжаочжоу:

– Испытывает ли Будда беспокойство?13

– Испытывает, – ответил Чжаочжоу.

– Но как это возможно? Ведь Будда уже давно освободился от мирских страстей! Почему он все-таки испытывает беспокойство? – недоумевал последователь.

– Оттого, что ты сам еще не достиг спасения.

– А когда я достигну, Будда уже не будет испытывать беспокойства?

– Все равно будет испытывать!

– Но ведь я-то уже буду свободен, из-за чего ему еще беспокоиться?

– Дело в том, что кроме тебя на земле есть другие живые существа.

– Число живых существ на земле не имеет предела. Получается, что Будда никогда не избавится от беспокойства?

– Он уже избавился от него, в нем уже нет беспокойства, – ответил монах.

– Но ведь такое количество живых существ не может быть все спасено, как же он может избавиться от беспокойства?

– Так ведь внутри природы самого Будды все живые существа уже спасены!

Путы спадают

Беспокойства и страсти у обычного человека возникают прежде всего от суетных мыслей. У Будды же беспокойство возникает от сочувствия ко всем живущим на земле, а сам же Будда не подвержен мирским переживаниям.

Если тщательно разобраться, у человеческого беспокойства изначально нет никакой сущностной природы. А переживания Будды и не беспокойства вовсе. Насколько лучше мы сможем жить, если поймем это!

13 Беспокойство (кит. фаньнао) – речь идет о буддийском понятии клеша (дословно – «загрязнение») – беспокойстве, неприятностях, страстях и их причинах. Китайские буддисты трактовали клеша как иллюзии, испытания или соблазны, вызванные страстями или незнанием, которые приводят к неуспокоенности сознания. Существует шесть основных клеша и двадцать последствий клеша: желания, ненависть, иллюзии, гордыня, сомнения и недобрые взгляды.

Такова эта пустота

Созерцание приходит

Как-то один буддийский последователь пришел с визитом к чаньскому наставнику Чжаочжоу. Но поскольку он не приготовил ничего для ритуального подарка монаху, он сразу же обратился к нему с извинениями:

– Ох, я пришел с пустыми руками!

– Коли уже пришел с пустыми руками, – ответил Чжаочжоу, – так оставь это здесь.

– Я не принес никакого подарка, – не понял последователь, – что же вы просите меня здесь оставить?

– Тогда унеси обратно все, что принес!

– Но я ничего с собой не принес, что же мне уносить?

– Ну вот тогда и унеси с собой то, чего ты не принес.

Последователь, так и не поняв сути Чань, лишь пробормотал себе под нос:

– Как же можно принести вещь, которой у меня нет?

– Та вещь, в которой ты не испытываешь недостатка, и есть вещь, которой у тебя нет. Вещь, которой у тебя нет, и есть та вещь, в которой изначально ты не испытывал недостатка.

Путы спадают

«Бери решительно, оставляй без сожалений», – важнейший принцип Чань.

Всегда бери, когда нужно взять, всегда оставляй, когда нужно оставить. В противном случае, когда придет время оставлять, а ты попытаешься взять, то истощишь себя; а когда придет время брать, то опять придется оставлять – и ты останешься без сил.

Чаньский наставник продает масло

Созерцание приходит

Однажды чаньский наставник Чжаочжоу отправился в уездный город Тунчэн и встретил там наставника Тоуцзы, который как раз спустился в город из своего горного убежища.

Чжаочжоу, окинув взглядом этого человека, увидел, что видом он необычен, и сказал:

– Не ты ли горный житель Тоуцзы?

Тоуцзы же, протянув руку, начал произносить нараспев:

– Прошу вас, подайте немного чая, соли, пару монет!

Чжаочжоу, не обращая внимания на это, ушел. Быстрым шагом он дошел до своей монастырской обители. Тоуцзы отправился вслед за ним в монастырь, прихватив с собой большую бутыль с маслом.

Когда Тоуцзы нагнал Чжаочжоу уже в монастыре, Чжаочжоу сказал ему:

– Я уже давно хотел отправиться к Тоуцзы, но не мог и представить, что повстречаю торговца маслом!

– Пока что ты познакомился только с торговцем маслом, но так и не познакомился с Тоуцзы, – возразил Тоуцзы.

– Вот как! Ну и каково же так познакомиться с Тоуцзы?

Наставник Тоуцзы поднял бутыль с маслом и громко прокричал:

– Масло! Масло!

Путы спадают

Чань не обладает никакой постоянной формой, поскольку чаньское сердце находится в постоянном движении. Бутыль с маслом наставника Тоуцзы наверняка постоянно блестела перед глазами, не знаю, помутилось ли от этого в глазах у мастера Чжаочжоу, но он, конечно же, все понял. Без долгих рассуждений, даже если просто посмотреть, то мы увидим лишь повседневную жизнь, но наставники Чжаочжоу и Тоуцзы использовали слова и действия из повседневной жизни для того, чтобы продемонстрировать настоящий чаньский мир.

Хорошо бы это понять, но сейчас сойдет даже и непонимание. Надо лишь использовать свое сердце для осознания всего этого – вот тогда точно не потеряешь чаньский смысл происходящего!

Поведение великого мудреца

Созерцание приходит

Много раз, утомившись от государственных дел, правитель Вэньсюань-ди^14 из династии Северная Ци отправлялся в горы Суншань^15 навестить монаха Сэнчоу, которого иногда называли правителем Дхармы, дабы побеседовать с ним об учении. Монах же каждый раз, когда правитель приходил к нему, хотя и радушно принимал правителя, ни разу не поклонился ему перед уходом.

Это уже стало привычным делом, и некоторые ученики Сэнчоу считали, что это уже явное проявление заносчивости, и пытались переубедить учителя: «Правитель столь трепетно выполняет все буддийские предписания, оказывает столь большую поддержку в распространении буддийского учения. Вы же, учитель, ни разу не поклонились перед тем, как его проводить. Мы беспокоимся, как бы вас за это не начали осуждать».

Наставник Сэнчоу возразил: «Когда-то давно индийский последователь Бинторучи кланялся правителю с семи шагов, а кончилось тем, что он обрек правителя на семилетние страдания. Мои добродетели, конечно, не столь высоки, как у людей прошлого, но я бы не хотел, чтобы от правителя отвернулась удача!»

Путы спадают

Поступки монаха Сэнчоу подобны тому, как поступали мудрецы прошлого, ведь в своей добродетели он достиг тех же глубин и высот. Он стремится избежать суетливости, а в поступках обладает великодушием мужа – для проявления этого одного наклона спины недостаточно.

Порою несоблюдение церемониала отнюдь не является грубостью и заносчивостью, но лишь проявлением уверенности в себе и желанием сберечь ее.

14 Вэньсюань-ди (прав. 529–559) – первый император династии Северная Ци. В ранний период уделял очень много внимания военным делам, и его династия славилась военными успехами, а также покровительствовал буддизму. В 555 г. решил объединить даосизм и буддизм в одно учение, затем приказал устроить дебаты между буддийскими и даосскими монахами. В результате решил, что буддисты одержали верх, и приказал всем даосам обратиться в буддизм. Отказавшихся это сделать даосов казнили, а сам даосизм был запрещен. Однако в поздний период правления, став патологически подозрительным, сделался крайне жесток, казнил многих родственников, страдал несдержанностью в вине, отчего, как полагают, и умер.

15 Горы Суншань – центральные из пяти священных гор Китая, располагаются в провинции Хэнань, в основном в уезде Дэнфэн, где строились многие буддийские и даосские монастыри и селились отшельники.

Слушая звуки гор и долин

Созерцание приходит

Один монах пришел в горы, чтобы посетить чаньского наставника, и попросил его наставить в некоторых вопросах Чань.

– По пути сюда пересекал ли ты горы и долины? – спросил наставник, уклонившись от прямого ответа.

– Да, пересекал я и горы, и долины, – ответил монах.

– А слышал ли ты голоса гор и долин? – продолжал расспрашивать его наставник.

– Да, слышал! – ответил монах.

– От тех мест, где слышны голоса гор и долин, и начинается дорога, ведущая к вратам Чань, – твердо сказал чаньский наставник.

Путы спадают

Мы ведь тоже, бывало, взбирались на горы, пытаясь разгадать тайны, которые хранят горные долины. Слушали щебетание птиц и стрекот цикад, проникали взглядом в леса, где журчат родники – не это ли голоса горных долин?

Сердцем вслушивайся в эти звуки. А там, где они умолкают, открываются врата к познанию учения Чань.

Наступи на мою голову

Созерцание приходит

У чаньского наставника Сянья был в учениках монах, который каждый вечер, перелезая через стену, убегал из монастыря, чтобы погулять и развлечься.

Как-то ночью наставник, делая обход обители, обнаружил табурет, приставленный к самому углу стены, и сразу понял, в чем дело. Он отодвинул табурет и сам встал на этом месте, поджидая возвращения ученика.

Ученик же вернулся глубокой ночью и, ничего не подозревая, начал перелезать через стену и наступил своему наставнику на голову. Перемахнув через стену, он внезапно обнаружил, что внизу стоит его учитель, перепугался и кубарем полетел вниз.

А наставник, как будто ничего и не случилось, мягко сказал: «Сегодня ночью выпало много росы, смотри, как бы не простудиться. Поскорее возвращайся и отдохни!»

О произошедшем никто в монастыре так и не узнал. Да и сам монах-наставник никогда об этом не упоминал. И все же никто из ста с лишним учеников, что жили в монастыре, больше не гулял по ночам.

Путы спадают

Да, воспитывать младшее поколение и наставлять учеников иногда действительно бывает чревато головной болью. Но бритая голова чаньского наставника Сянья оказалась препятствием посерьезнее всех заповедей!

Под дождем

Созерцание приходит

Дождь лил не переставая. Один человек укрылся под навесом храма. Мимо проходил чаньский наставник с раскрытым зонтом.

– Наставник! Спаси хотя бы одного из массы всего живущего! Проводи меня хотя бы немного! – взмолился человек под навесом.

– Надо мной льет дождь, а ты укрыт от него под навесом. Под навесом нет дождя – мне нет необходимости спасать тебя, – ответил монах, продолжая идти дальше и даже не замедлив шаг.

– Но сейчас-то вы, наставник, точно должны спасти меня! – И с этими словами человек выбежал под самый ливень.

– Теперь и ты под дождем, и я под дождем. Но дождь не намочил меня, поскольку надо мной зонт. Так что, чтобы спастись, тебе нужен зонт^16, а не я. А уж зонт ты ищи сам! – сказал монах и пошел дальше своей дорогой.

Путы спадают

Если у тебя есть с собой зонт, то тебя не намочит дождем. Если у тебя чаньское сердце, то можно не опасаться пут страстей и заблуждений. Не брать в дождливую погоду зонт, надеясь на помощь других людей, – это все равно, что, не прозрев сердца Чань, надеяться, что кто-то другой поможет тебе. Монаху не было жалко одолжить зонт, но он на самом деле проявил высшее милосердие, ведущее к спасению живых существ.

Если не пользоваться драгоценными дарами, что хранятся в твоем доме, а лишь завидовать другим, разве может в этом случае твое сердце достичь удовлетворения? Самому спасаться лишь под своим зонтом, спасать себя самого за счет своих же природных свойств, в повседневных проблемах не искать помощи у других людей, а решать их самим – вот это и есть истинный жизненный путь.

16 Зонт – один из символов буддизма, знак «учения, которое накрывает и защищает», Будда или боддисатва Авалокитешвара нередко изображались именно с зонтом в руке. В притче раскрывается важнейший принцип Чань: спасает не наставник, а учение. Учитель же лишь направляет человека на путь, спасение же есть результат собственных усилий и прозрения чистоты своей природы.

Кто связал тебя?

Созерцание приходит

Некогда упасака (буддист-мирянин), а затем чаньский наставник Сэнцань^17, приняв титул Третьего патриарха Чань, удалился в отшельничество в горы Ваньгуншань в провинции Аньхой. В те времена, в период царствования Чжоуского правителя У-ди, буддизм подвергался серьезным гонениям, и наставнику пришлось перебраться в еще более пустынный район в провинции Аньхой – в горы Сыкуншань, где люди появлялись нечасто, а поэтому более десяти лет никто о нем не слышал.

Как-то раз четырнадцатилетний юноша под монашеским именем Даосинь – «Искренний в Пути» – пришел к Сэнцаню за советом.

– Наставник, проявите милосердие, укажите мне способ, как освободиться от страстей и заблуждений, – взмолился Даосинь.

– Кто связал тебя? – спросил его наставник.

– Никто не связывал меня, – постояв минуту молча, ответил Даосинь.

– Тогда о каком же освобождении ты просишь? – спросил наставник.

И тогда Даосинь достиг прозрения.

Путы спадают

Откуда берут начало наши сомнения и заблуждения? Если мы как следует вглядимся в свою душу, то обнаружим, что для них внутри нас самих нет никаких истоков.

Если нет пут, то и освобождаться не от чего. И если мы познаем, что нет ни пут, ни освобождения, то откуда тогда взяться искушениям и заблуждениям, которые могли бы дать нам повод для беспокойства?

17 Сэнцань (520–612, по другим сведениям—?–606) и Даосинь (580–651) соответственно Третий и Четвертый патриархи чань-буддизма. О Сэнцане известно крайне мало, единственная относительно полная его биография содержится в трактате «Удэн хуэйюань» – «Изначальное собрание пяти светильников». Впервые его имя упоминается лишь в 645 г., то есть через полвека после его смерти. В 536 г. он встретил Второго патриарха Хуэйкэ и оставался с ним шесть лет (по другим преданиям, уже через два года Хуэйкэ передал ему патриаршество). Жил в горах в юго-западной части провинции Аньхой. По преданию, умер, сидя в медитации перед монастырским залом. Сэнцаню приписывается трактат «Синьсинь мин» («Строфы об искреннем сердце»). Наставлял в том, чтобы «забыть о словах и письменных знаках» для достижения просветления. Даосинь обучался у Сэнцаня девять лет.

Где же Путь?

Созерцание приходит

Один монах спросил наставника Вэйкуаня:

– Где Путь-Дао?

– Прямо перед тобой, – ответил Вэйкуань.

– А почему я его не вижу?

– Ты обладаешь «я», а поэтому тебе его и не увидеть.

– Раз уж из-за того, что обладаю «я», я не вижу Путь, то ты-то видишь его? – спросил монах.

– Вот из-за того, что ты обладаешь и «я», и «ты», тебе точно никогда его не узреть! – сказал Вэйкуань.

Монах решил поставить вопрос по-другому:

– А если не будет ни «я», ни «ты», то можно будет узреть его?

– Если не будет ни «я», ни «ты», так кто же будет стремиться узреть его и так и не увидит?

Путы спадают

Да уж, поистине, как говорится, «даже комару некуда вонзить свое жало» – столь безупречные ответы наставника!

Учение Чань – это особого рода мудрость. Чань основывается на прозрении природы человека, а если следовать прозрению своей природы, то обязательно достигнешь того места, где располагаются врата Чань. Впрочем, не всегда можно понять, прозрел ты свою природу или нет, кажется, что уже все понял, а может – и нет. Не правда ли, это весьма забавное состояние?

Кости, обернутые кожей

Созерцание приходит

Один монах как-то увидел рядом со своим скромным убежищем черепаху. Он подбежал к чаньскому наставнику Дасую и спросил:

– У всех живых существ кости покрыты кожей, так почему же у черепахи кости покрывают кожу?

Услышав вопрос, Дасуй ничего не ответил. Он только снял с себя соломенные сандалии и поставил их на спину черепахе.

Чаньский наставник Шоужуань, узнав о поступке Дасуя, сочинил такое четверостишие:

Сразу видно, что кость сверху кожи – кругла.

Каждая триграмма на ней еще лучше видна.

Соломенные сандалии закрыли всю суть.

Вот как монах дал себя обмануть!

Другой чаньский наставник Фодэн также сочинил двустишие:

Черепахе не залезть на стену —

Соломенные сандалии должны оставаться на ногах человека.

А чаньский наставник Юйфэн выразился еще яснее:

Ясные речи передались вовне, может ли быть история у веры?

Путы спадают

Созерцающий пребывает в Чань, но тот, кто использует свое сердце, в какие чертоги он проникает? Уяснив это, сразу же постигнешь и Путь Будды, и сердце Чань, и освобождение.

В нашем сердце всегда живет любопытство. За счет этого любопытства можно узнать немало, и все же ты лишь отдалишься от Пути просветления.

А вот любое познание, что исходит от нашего обыденного состояния души, – полезно!

Груз на душе

Созерцание приходит

По узкой тропинке шли двое. Один был корейский монах Цзинсюй, другой – недавно принявший постриг его ученик Манькун. Шли долго, и по дороге Манькуну стало казаться, что его дорожный мешок слишком тяжел, он то и дело просил сделать остановку и передохнуть. Но монах Цзинсюй продолжал идти вперед, не проронив ни слова, и его ученику приходилось, задыхаясь от усталости, плестись вслед.

Как-то раз они проходили через деревню. И Манькун, как всегда, жаловался на усталость. А Цзинсюй заметил одну женщину, выходившую из дома, подошел к ней и внезапно обхватил обеими руками и приподнял. Женщина громко завизжала от страха. На крик выскочили домочадцы и соседи, полагая, что Цзинсюй непристойно с ней обращается. С громкими криками они напали на монаха, решив побить его. Цзинсюй бросился от них наутек. Манькун, с дорожным мешком на спине, кинулся вслед за ним.

Как же быстро они бежали! Пробежав несколько горных троп, крепкие деревенские парни так и не смогли догнать этих двоих.

Наконец учитель остановился на тихой и безлюдной тропинке и поинтересовался у своего ученика:

– Тебе по-прежнему тяжело?

– Поразительно, но все это время я не замечал тяжести своего дорожного мешка! – ответил Манькун.

Путы спадают

Если тебе тяжело идти, значит, на сердце лежит какой-то груз; если идти легко, значит, сердце освободилось от него. И от чего же все это зависит? А истина здесь одна: тяжело тебе или легко – все зависит от состояния твоей души.

Сбросив все тяжести, с легким сердцем нам будет нетрудно идти по дороге. И тогда ты заметишь, сколь легкой и расслабленной стала твоя походка!

Странствовать меж рек и озер

Созерцание приходит

Чаньский наставник Шоучу жил в провинции Цзянси в области Хуайчжоу в горах Дуншань. Когда он пришел к чаньскому наставнику Юньмэнь Вэньяню^18, тот спросил, откуда он.

– Из провинции Цзянси, – ответил Шоучу.

– В каком же месте ты обрел прибежище? – спросил Юньмэнь.

– В провинции Хунань, в монастыре Баоэньсы – «Воздаяния за милосердие».

– Когда ты покинул его?

– 25-го числа восьмого месяца.

– Подойди-ка, получишь три удара посохом! – закричал Юньмэнь.

На следующий день, стоя перед залом для медитаций, Шоучу громко спросил:

– Вчера вы, глупый учитель, наградили меня тремя ударами посохом. Проявите милосердие, объясните, в чем же тут дело?

– Ах ты, мешок для еды! Зачем же следовало ходить из Цзянси в Хунань! – заявил Юньмэнь.

И в этот момент Шоучу испытал великое озарение!

Путы спадают

Наше физическое тело мы можем перемещать туда и обратно, но неужели надо еще вместе с этим перемещать и наше чаньское сердце? Чаньский учитель Шоучу действительно, уподобившись мешку для еды и питья, бродил между провинциями Цзянси и Хунань в поисках внешнего просветления, забыв, что все и так изначально заключено внутри нашего сердца. Не удивительно, что он заслужил удары посохом от Юньмэня!

Вот отсюда и пошло выражение «странствовать меж рек и озер», дожившее и до наших дней.

18 Юньмэнь Вэньянь (862–949) – один из самых ярких чаньских наставников, основатель одной из пяти крупнейших чаньских школ – Юньмэнь. Его школа отличалась использованием шоковых методов «прямого просветления» – ударов палкой, шлепков, криков. Здесь же получила развитие практика обучения через систему коротких парадоксальных диалогов – гунъаней (кит.), или коанов (яп.), которые и приводятся в этой книге.

Откуда ты пришел?

Созерцание приходит

1

Когда Хуэйнэн^19 впервые повстречался с Пятым патриархом Чань Хунжэнем^20, тот спросил его:

– Ты откуда пришел?

– Из Линнани^21, – ответил тот.

– Линнань – это варварское место на юге. А среди варваров нет Будды! – воскликнул Хунжэнь.

– Неужели если среди людей есть разделение на южан и северян, то и у природы Будды есть разделение на северную и южную? – удивился Хуэйнэн.

2

Великий наставник Шэньхуэй близко знал Шестого патриарха Хуэйнэна. Как-то раз Хуэйнэн спросил Шэньхуэя:

– Ты откуда пришел?

– Из ниоткуда, – ответил Шэньхуэй.

3

Танский монах Наньянь Хуэйчжун, исполнявший обязанности «гоши» – «государственного наставника» (буддийского наставника императора), однажды встретил Шестого патриарха Хуэйнэна, и тот спросил его:

– Откуда ты пришел?

– Из близких мест, – ответил Хуэйчжун.

Путы спадают

«Откуда ты пришел?» – этого вопроса вполне достаточно, чтобы узнать наверняка, что представляет собой твой собеседник: каковы его основные принципы и что для него в жизни главное.

Ты тоже можешь задать себе вопросы: «Что есть мое собственное „я“? Откуда пришло мое „я“? Когда я стал осознавать себя как „я“»?

19 Фрагмент представляет собой популярное изложение известного отрывка из «Сутры помоста Шестого патриарха», рассказывающей о жизни и учении Шестого патриарха Хуэйнэна, одного из крупнейших духовных учителей Китая.

20 Хунжэнь – Пятый патриарх чань-буддизма, который передал патриаршество Хуэйнэну еще до того, как тот стал монахом. Хунжэнь имел свою школу в монастыре Дунчаньсы («Восточного созерцания»), в провинции Хунань, в уезде Хуанмэйсянь.

21 Линнань – родное место Хуэйнэна, располагалось в области Синчжоу в провинции Гуандун, что на юге Китая. Хуэйнэн отправился на север Китая, а северяне (к которым принадлежал и Хунжэнь) не привечали южан. В оригинальном тексте Хунжэнь вообще называет Хуэйнэна «варваром»:

– Родом ты из Линнани; вот уж дикарь! Как же тебе стать буддой? – удивился Хунжэнь.

– Люди хотя и разделяются по своему происхождению на южан и северян, но природа будды не имеет ни севера, ни юга. Хотя дикарь по своему виду и не похож на монаха, чем же они отличаются по своей природе от Будды? – спросил Хуэйнэн.

Жемчужина высшей пробы

Созерцание приходит

Как-то Будда Шакьямуни показал правителям пяти областей жемчужину, что меняла свой цвет в зависимости от света дня, и спросил: «Какого цвета эта жемчужина?»

Все пять правителей не могли прийти к единому ответу, один говорил – жемчужина зеленая, другой – желтоватая, третий – красноватая, четвертый – отливает голубизной, пятый – в ней есть красные отблески.

Будда положил жемчужину себе в карман и, протянув правителям раскрытую пустую ладонь, спросил:

– А эта жемчужина какого цвета?

– О Высокочтимый! На твоей ладони нет жемчужины, так откуда же взяться ее цвету? – удивленно вскричали правители.

– О, вот теперь вы подошли к самому главному! – сказал Будда. – Сначала я вам показал мирскую жемчужину, и вы называли мне разные цвета, но так и не пришли к общему мнению. Теперь же я показал вам жемчужину высшей пробы, которую вы даже не смогли разглядеть!

Все пять правителей, едва услышав эти слова, тотчас всё поняли.

Путы спадают

Глядя на ложное, мы путаем его с истинным, познавая обманчивое, принимаем это за действительное – именно об этом гласит рассказанная древняя история. Но разве не таково и современное общество?

Вне слов

Созерцание приходит

Один чаньский последователь жил на самом верхнем этаже хранилища буддийских сутр. Книг он этих не читал и целыми днями пребывал в созерцании.

Как-то раз хозяин, хранитель этой библиотеки, поинтересовался у этого буддиста:

– Ежедневная медитация – это великое благо, но почему же вы совсем не читаете священных текстов?

– Я неграмотен, – честно признался буддист.

Хранитель удивился:

– Но почему вы не попросите кого-нибудь обучить вас?

– А кого же мне просить? – произнес буддист в ответ.

– Можете и меня попросить! – воскликнул великодушно хранитель.

Буддист поклонился хранителю, сложив ладони перед грудью в знак уважения, и спросил: «Ответьте, а это что означает?»

Хранитель не нашелся, что сказать в ответ.

Путы спадают

Чаньский последователь, что живет на самом верхнем этаже хранилища сутр, не читает этих текстов, но ясно понимает свое сердце. Образованный и добрый душой хранитель, хотя и прочитал многие из этих сутр, совсем заплутал в своем изначальном сердце.

Чаньское озарение приходит отнюдь не из понимания письменных текстов! Письменные тексты – это лишь способ проникнуть в духовную сущность твоего сердца. Но в самых глубинах этого сердца нет ни слов, ни письменных знаков.

Монах Данься сжигает Будду

Созерцание приходит

Как-то монах Данься поселился ненадолго в монастыре Хуэйлиньсы, что в городе Лояне. Однажды резко похолодало, все постройки старого монастыря продувались сильным ветром. И Данься решил воспользоваться деревянной статуей Будды, чтобы развести огонь. В тот самый момент, когда он разжигал огонь, в зал вошел настоятель монастыря.

– Да как же ты можешь сжигать статую Будды! – закричал он, увидев, что делает Данься, страшно разгневавшись.

– Ядумаю, что когда я сожгу этот кусок дерева, то соберу все священные реликвии (сарира)22, что в нем были, – не торопясь произнес Данься, тщательно помешивая деревяшки в костре длинной палкой.

– Да какие же священные реликвии может содержать деревянная статуя Будды? – спросил удивленный настоятель.

– Так если в нем нет никаких реликвий, то я потом посмотрю, нет ли их в тех двух статуях боддисатвы Гуаньинь, что стоят по бокам, затем – в статуях боддисатвы Махастхамы и Амитабы. Для этого я их тоже сожгу, ладно? – спокойно и неторопливо произнес Данься.

Путы спадают

Монах сжигает статую Будды – что и говорить, поразительный поступок! И уж если он не сошел с ума, то, безусловно, является человеком, достигшим высочайшей мудрости. Но чего же он в действительности хотел добиться?

Какая польза от деревянного Будды, если он не способен согреть? Ведь истинные реликвии заключены в нашем чистом и незамутненном сознании, и лишь оно может обогреть нас. Но сначала надо и нам дать ему немного тепла.

На земле чередуются четыре сезона года, на небе сменяются Луна и Солнце – таков естественный путь вещей. Стремление к знатности и успеху, удача и поражение – проявления обычной жизни людей. Но лишь незамутненное сердце может до конца исчерпать все это.

22 Священные реликвии (кит. шэли, санскр. сарира) – различного рода предметы, а также прах, оставшийся после кремации будд или патриархов. Они обычно закладывались в ступы, пагоды и другие места поклонений. Некоторые древние сутры также считались реликвиями.

Всеобъемлющий свет

Созерцание приходит

У одного крестьянина умерла жена, и он попросил монаха Усяна провести ее похороны по всем буддийским канонам и спросил, поможет ли это упокоиться ей с миром.

Монах ответил:

– Учение Будды несет в себе всеобъемлющую доброту. Его лучи освещают все живое, не обделяя никого.

Крестьянин остался не удовлетворен таким ответом и заметил:

– Моя жена всегда была такой слабой и беззащитной, а вдруг на том свете кто-то захочет поживиться за счет тех добрых дел, что совершала она при жизни. Так что похоронный молебен отслужить все же надо.

Видя, что крестьянином движут лишь корыстолюбивые помыслы, монах горько вздохнул, оставаясь при этом все таким же добродушным:

– На небе светит одно солнце, которое своими лучами озаряет весь мир. Одно зернышко, посеянное в землю, дает потом бесчисленное множество плодов. Одна свеча зажигает тысячи свечей, распространяя свет повсюду, и сама после этого не угасает. Так почему же доброта не может быть одна на всех?

Но крестьянин продолжал настаивать:

– Ты говоришь верно. Но вот мой сосед, к примеру, постоянно поносит меня, пожалуй, его стоило бы исключить из тех, кому полагается добро.

Монах строго ответил:

– Я уже все сказал, есть ли еще что-нибудь кроме этого?!

Крестьянин застыл на месте: будто бы все потерял – но будто бы все и обрел.

Путы спадают

Один светильник освещает темную комнату, распространяя повсюду свой свет. Невозможно освещать что-то одно, оставляя другое в полном мраке. Однако даже этот всеобъемлющий свет не поможет исправиться безнадежно испорченным людям.

Сколько в нашем мире живет дурных людей! Всякий раз, встречая на своем пути человека испорченного, мы пытаемся помочь ему, образумить его. Но на самом деле все это совершенно бесполезно, ибо человека не свернуть с уже выбранного им пути.

Разговор о буддизме за чаем

Созерцание приходит

Как-то чаньский наставник Суншань пил чай вместе с одним упасакой— мирянином, последователем Чань по имени Пан^23.

– Все люди обладают этим, но почему это не выразить словами? – спросил Пан, поднимая свою пиалу.

– Именно потому, что они обладают этим, это и не выразить словами, – ответил монах.

– Если так, то почему же ты, мой друг, об этом сейчас говоришь? – снова задал вопрос Пан.

– Нельзя все время об этом не говорить!

– Да-да, конечно, ты прав, – закивал головой Пан.

И монах решил подлить себе еще немного чая.

– Ты, мой друг, думаешь только о том, как бы самому чаю напиться, а других не приглашаешь, – недовольно заворчал Пан.

– Других? Это кого же? – сделав вид, будто ничего не понял, спросил монах.

– Господина Пана! – ткнув себе пальцем в нос, ответил Пан.

– Зачем мне еще один раз приглашать тебя к чаю? – Монах оставался невозмутим.

Когда об этой истории узнал чаньский наставник Данься, он сказал: «Если бы не наставник Суншань, тот старик наверняка затеял бы ссору!»

А когда эти слова передали мирянину Пану, он велел сказать монаху Данься следующее: «Так почему же он, перед тем как пригласить меня на пиалу с чаем, не пригласил всю общину?»

Путы спадают

В час досуга, попив чая и поев, полезно прочитать пару-тройку буддийских историй, чтобы познать всю силу учения Чань. И ты сможешь возвысить себя над всем этим грешным и беспорядочным миром людей, где именно в нынешнее время духовные ценности претерпевают такой упадок.

23 Мирянин Пан (Пан Юнь, 740–808) – реальный персонаж и известный герой буддийских притч, яркий пример внемонастырского буддизма. Происходил из провинции Хунань, области Хэнъян. Был успешным торговцем, имел жену, дочь и сына, которые также стали известными знатоками буддизма. Часто он выступает как более мудрый учитель, чем сами чаньские наставники. Это пример того, что чаньская мудрость не зависит от статуса человека или его монашеского посвящения, а лишь от чистоты сознания. По преданию, когда Пан Юнь отошел от дел, он побоялся оказаться в плену материального мира и привязанности к материальному благополучию, поэтому уложил все свои накопления в лодку и утопил ее. Путешествовал вместе с семьей по святым местам Китая, вел беседы с известными учителями Шитоу Сицянем и Ма-цзу Даоъи.

Где находится Будда?

Созерцание приходит

Один последователь спросил чаньского наставника Хуэйхая:

– Последователи Чань говорят: «Твое сердце и есть Будда». Подскажите, где же находится Будда?

– Так ты думаешь, что где-то нет Будды? Ну-ка, покажи мне это место! – ответил монах.

Последователь не нашелся, что ответить.

– Ага, вижу, ты уже понял, что все, что нас окружает, – это и есть Будда, – сказал Хуэйхай. – Но ты так и не понял, что, если человек не будет следовать путем Дхармы, он никогда с Буддой даже не столкнется.

И последовать поклонился монаху в благодарность.

Путы спадают

Чань может показаться очень сложным, при этом будучи очень простым. Чань может показаться и очень простым, оказавшись на деле очень сложным. Тот, кто понимает это, – тот понимает, кто не понимает, – тот уже не поймет. Тот, кому не дано, не постигнет этого.

Это то же самое, что и с талантливыми людьми в этом мире. Особенность талантливого человека в том, что он в любых условиях может достичь небесного откровения. Он может с легкостью и по своему желанию совершить то, чего другим людям не удавалось за долгую историю и на что они тратили столько сил. Да уж, если не дано достичь, то не достигнешь!

Через боль посмотреть на полет диких уток

Созерцание приходит

Ма-цзу^24 основал монастырскую общину, а его ученик Байчжан создал «чистые правила» – монашеские предписания. Эти два монаха внесли огромный вклад в развитие учения школы Чань. Однажды Ма-цзу и Байчжан прогуливались вместе и вдруг увидели стаю диких уток.

– Что это? – спросил Ма-цзу.

– Стая диких уток, – без раздумий ответил Байчжан.

– И куда они летят?

– Они только что улетели, – сказал Байчжан.

Ма-цзу сильно ущипнул Байчжана за нос, и тот громко закричал от боли.

– Разве они еще не здесь? Как ты мог сказать, что они уже улетели?

Байчжан понял свою ошибку. Вернувшись в зал для медитаций, он зарыдал во весь голос. Другие монахи спросили, в чем дело, и Байчжан рассказал о том, как больно его ущипнул за нос Ма-цзу. Монахи спросили: «В чем ты ошибся?»

Байчжан ответил: «Спросите у учителя!»

Когда монахи обратились с тем же вопросом к Ма-цзу, тот ответил, что Байчжан и сам все знает.

Пришлось монахам идти обратно к Байчжану. Но когда они пришли, то увидели его смеющимся.

Монахи очень подозрительно на него посмотрели и сказали:

– Ты же только что плакал, а теперь смеешься.

Байчжан ответил:

– Да, только что плакал, а теперь смеюсь.

Монахи остались в полном недоумении.

Путы спадают

Дикие утки могут улететь, а вот то, что никогда не улетит, – это пребывающее в светлых мыслях и не затронутое никакими загрязнениями сердце человека.

Иногда, пройдя через какие-то страдания и боль, можно получить совсем неожиданные результаты.

24 Ма-цзу Даоъи (709–788) – крупнейший наставник Чань, сыгравший значительную роль в формировании уникальных чаньских методов обучения, сочетающих проповеди, медитацию и регулярные беседы с учениками. Вся эта история взята из «Речений чаньского наставника Ма-цзу из провинции Цзянси» («Цзянси Ма-цзу Даоъи чаньши юйлу») – сборника проповедей и диалогов этого чаньского мастера. Уроженец местечка неподалеку от столицы провинции Сычуань г. Чэнду, в молодости он обучался у Шестого патриарха Чань Хуэйнэна в провинции Гуандун, а затем стал учеником прямого последователя Хуэйнэна мастера Наньюэ Хуайжана в священных горах Хэншань в провинции Хунань. В конце концов он создал свою школу в южной части провинции Цзянси.

Чань одного пальца

Созерцание приходит

Смеркалось, моросил мелкий дождик. Чаньский наставник Цзючжи сидел в монастырском зале, и внезапно к нему без стука и даже не сняв соломенной шляпы, вошла монашенка-бхикшуни. Она трижды обошла вокруг места для медитаций, на котором сидел монах, и сказала: «Если сможешь ответить мне, то я сниму перед тобой свою плетеную шляпу».

Монахиня трижды повторила просьбу, однако наставник Цзючжи ни слова не сказал в ответ. Но когда Цзючжи увидел, что монахиня рассердилась и собирается уходить, ему стало стыдно, и он предложил: «Уже стемнело, оставайся здесь на ночлег!»

Монахиня замедлила шаг и произнесла: «Так ответь мне, и я останусь».

Монах снова не нашелся, что сказать. Монахиня развернулась и ушла.

Через некоторое время чаньский наставник Тяньлун прибыл с визитом к Цзючжи, и тот, полный недоумения, рассказал во всех подробностях об истории с монахиней и попросил наставника Тяньлуна разъяснить, чего хотела от него бхикшуни.

В ответ наставник Тяньлун поднял один палец, и у Цзючжи внезапно наступило просветление.

Путы спадают

Показать один или много пальцев – в чаньской практике имеет одинаковое значение. Главный смысл одного поднятого пальца – непосредственно указать обучающемуся на глубинный духовный смысл всего этого. Избавившись от пустых иллюзий и взирая изнутри на все происходящее, сможешь в конце концов уловить смысл этого.

Вот и мы, если научимся взирать на любое место и постоянно слушать, в конце концов, чем будем отличаться от чаньских последователей?

Чань отрубленного пальца

Созерцание приходит

Поняв, что означает поднятый вверх палец, наставник Цзючжи пользовался этим приемом всякий раз, когда люди задавали ему вопросы о буддийском учении и о чаньском Пути, и ученикам сразу все становилось ясно.

У наставника Цзючжи жил послушник, который любил подражать своему учителю: как только Цзючжи уходил, а какой-нибудь человек спрашивал что-либо, он так же, как учитель, в ответ поднимал палец.

Когда наставник Цзючжи узнал об этом, он позвал к себе в зал для медитаций ученика:

– Так ты, значит, тоже постиг учение Будды? – спросил наставник.

– Постиг! – ответил он.

– Ну и что же такое учение?

Как только ученик, как обычно, поднял палец вверх, наставник Цзючжи тут же наотмашь полоснул по нему ножом и отрубил палец.

Послушник закричал от боли, наставник рявкнул на него: «Болван! Я тебя спрашиваю, в чем заключается учение?»

Ученик хотел было по привычке снова поднять палец, но, увидев, что он отрублен, тут же прозрел.

Путы спадают

Послушник лишь подражал манерам наставника, но так и не понял глубинного смысла, который тот в него вкладывал. Вот и остался с девятью пальцами!

Немало людей обладают высоким статусом, деньгами, известностью. Но если в один прекрасный день они все теряют, в их сердцах сразу становится пусто. А может быть, такая потеря и есть прекрасная возможность прозреть исток своего изначального сердца?

Ущербное тело и полноценная душа

Созерцание приходит

Если перед слепым смахивать пыль, он не увидит этого; если глухому говорить красивые слова, он не услышит; если немому задать вопрос, он не ответит. Один ученик не знал, как объяснить буддийское учение таким людям, и решил задать по этому поводу вопрос наставнику Юньмэню.

– Раз уж ты решил спрашивать меня о буддийском учении, то сначала следует поклониться! – велел ему наставник.

Ученик поклонился. Но, увидев, как Юньмэнь поднял свой посох, словно собирался его ударить, испуганно попятился назад.

– Ты не слепой! Подойди же ко мне ближе! – нетерпеливо сказал Юньмэнь.

Ученик подошел.

– Ты не глухой! – громко воскликнул монах.

Немного помолчав, Юньмэнь спросил:

– Ну что, ты понял?

– Нет!

– Ты не немой! – прокричал наставник.

И тогда ученик понял, что имел в виду наставник.

Путы спадают

Бывает, что человек не глух, не слеп и не нем, но если основа его сердца не чиста, то подобен он слепому, глухому и немому.

На самом деле даже слепой может услышать, даже глухой может сказать и даже немой – увидеть. Ведь за пределами слепоты, глухоты и немоты существуют те, кто не слеп, не глух и не нем. Ну что ж, мы еще раз послушаем, посмотрим и поговорим, хорошо?

Скользкий путь по камням

Созерцание приходит

Дэн Иньфэн^25 пришел к Ма-цзу Даоъи попрощаться. Наставник спросил его:

– Куда ты направишься?

– Яиду в горы Наньюэ к учителю Шитоу Сицяню^26.

– Путь к Шитоу очень скользок («Шитоу» по-китайски— «камень». Дословно: «Путь по камням очень скользок». – Прим. пер.).

– Так со мной же мой монашеский посох, а если встретятся мне театральные подмостки, я готов даже дать представление!

Ма-цзу дал Иньфэну последние наставления, и тот отправился из провинции Цзянси, где обучался у Ма-цзу, в провинцию Хунань, дабы поклониться наставнику Шитоу.

Придя к Шитоу, он прежде всего очертил круг вокруг его места для медитации, стукнул своим посохом и спросил:

– И в чем основной смысл этого?

– О, Небо! О, Небо! – воскликнул Шитоу.

Иньфэн ничего не понял и ничего не смог произнести в ответ. Он счел за лучшее вернуться к Ма-цзу и рассказать ему о странном поведении Шитоу Сицяня.

– Возвращайся обратно, – посоветовал ему Ма-цзу. – Когда же Шитоу вновь вскричит «О, Небо! О, Небо!», ты тотчас два раза выдохни с присвистом.

Иньфэн опять отправился на пики Наньюэ к Шитоу. Он проделал все, как и раньше, спросил, что все это значит, а Шитоу в ответ лишь два раза выдохнул с присвистом! Иньфэн опять не понял, в чем его ошибка, и, вернувшись, рассказал об этом Ма-цзу.

Ма-цзу же заявил: «Я же тебе говорил, что путь к Шитоу очень скользок!»

Путы спадают

Да уж, постичь Чань – не столь легко, как нарисовать тыкву-горлянку, он весь наполнен скрытыми подвижными пружинами! Когда учитель Шитоу вскричал «О, Небо! О, Небо!», он указал, что главную идею Чань не выразить словами. А когда в следующий раз он просто выдохнул с присвистом, это означало, что и смысл Чань также невозможно облечь в слова.

Чань начинается там, где заканчиваются все слова, – только в этом случае это и будет ровный путь.

Человек же должен начинать там, где пребывает его ровное сердце, – только это и будет полноценная жизнь.

25 Дэн Иньфэн – один из учеников Ма-цзу Даоъи, выходец из провинции Фуцзянь, уезда Шаоу. Дэн – его мирская фамилия, его полное монашеское имя Утай Иньфэн.

26 Шитоу Сицянь (700–790) – один из крупнейших наставников Чань. Уроженец Дуаньчжоу, по преданию, в своей молодости учился под руководством Шестого патриарха Хуэйнэна. Затем, так же как и Ма-цзу, стал учеником Наньюэ Хуайжана. Он создал свою школу в провинции Хунань в местечке Наньюэ – «Южные пики». В известной мере его школа соперничала со школой Ма-цзу, однако эти два учителя нередко отправляли своих учеников друг к другу на «испытания».

Чань старого лиса^27

Созерцание приходит

Наставник Байчжан Хуайхай был прямым последователем учения Ма-цзу Даоъи. Его вклад в развитие Чань выражен хорошо известной поговоркой: «Ма-цзу создал чаньскую школу, Байчжан создал „чистые правила“ – монастырский устав».

Каждый раз, когда Байчжан читал проповедь, на нее собиралась вся община, а заодно и приходил какой-то пожилой человек, который уходил сразу после окончания наставлений. Однажды, когда все уже ушли, он остался. Байчжан спросил у него:

– Кто ты, стоящий передо мной?

– Яне человек, я— дикий лис. Яжил и наставлял в этих горах Байчжаншань еще в период Будды прошлого— Кашьяпы. Однажды один ученик спросил меня: «Человек, занимающийся духовными практиками, по-прежнему подвержен причинам и следствиям?28» Я ответил ему: «Нет, он не подвержен причинам и следствиям!» И именно из-за этой фразы, что я тогда сказал, мне пришлось перерождаться в виде дикого лиса пятьсот раз. Сегодня же, прошу вас, учитель, наставить меня в одном вопросе.

– Спрашивай! – ответил Байчжан.

– Человек, занимающийся духовными практиками, по-прежнему подвержен причинам и следствиям?

– Не стоит забывать о причинах и следствиях! – ответил Байчжан.

И в этот момент человек достиг просветления, а затем, поклонившись и прощаясь, сказал:

– Теперь я освобожден от тела дикого лиса. Я пойду пока в горы за монастырем. Наставник, сможете ли вы свершить похоронный обряд для меня?

Байчжан попросил старшего монаха оповестить всех, что после дневной трапезы состоится траурная церемония. Монахи же стали спрашивать друг друга: «Что происходит? Ведь все мы здоровы и никто не лежит больным в Зале нирваны». После трапезы Байчжан собрал всю общину за монастырем и показал монахам на мертвого лиса, что лежал у подножья скалы. А затем они, как и следовало по ритуалу, кремировали тело.

Вечером того же дня во время проповеди в зале для медитаций Байчжан рассказал, что произошло днем. Его ученик Хуанбо спросил:

– Этот учитель прошлых времен дал неправильный ответ и стал лисом на пятьсот перерождений. А что, если бы он дал верный ответ?

– Подойди поближе, я скажу тебе, – подозвал его Байчжан.

Хуанбо подошел поближе и отвесил оплеуху Байчжану. Рассмеявшись, Байчжан захлопал в ладоши и сказал:

– Ядумал, только варвары носят странные бороды. Сейчас же вижу, что и у тебя странная борода!29

Путы спадают

«Не подвержен причинам и следствиям» и «Не стоит забывать о причинах и следствиях» – хотя эти две фразы отличаются лишь одним иероглифом, смысл их абсолютно различен. «Не подвержен причинам и следствиям» означает, что человек полностью отрицает причинно-следственные связи, а вот «Не стоит забывать о причинах и следствиях» говорит о том, что буддийское учение и способ жизни в этом мире не имеют никакой двойственности. Первое соотносится с пустотой, второе указывает срединный Путь. Кажется, разница лишь в один иероглиф, а на самом деле разница в целом мире!

Каждый человек в своих действиях использует сердце или душу, а поэтому и следует взирать внутрь своего сердца и не стоит позволять сердцу становиться подпоркой для твоих же ошибок. Поэтому и говорят: «Ошибешься в начале пути на один малый шаг – в конце дороги отклонишься на тысячи ли».

27 Этот отрывок целиком взят из знаменитого собрания чаньских речений «Застава без врат» («Умэнь гуань»).

28 Быть «подверженным причинам и следствиям» означает оставаться в плену перерождений.

29 Ответ Байчжана про «странную бороду» становится очевидным, если вспомнить, что «бородатым варваром» называли Первого патриарха Чань Бодхидхарму, пришедшего из Индии. Байчжан сравнил Хуанбо с самим Бодхидхармой.

Наставления Будды

Созерцание приходит

Когда Будда готовился отойти в нирвану, вокруг него собрались боддисатвы, архаты и многочисленная толпа небесных и земных существ, а девасы, наги и другие священные существа^30 окружили его плотным кольцом.

Один из них, великий боддисатва Манджушри, выступил вперед и попросил Будду прочитать им напоследок проповедь.

И Будда мелодичным голосом промолвил: «Манджушри! Я прожил на земле сорок девять лет и за все это время не говорил ни слова про это. Сейчас же просьба вновь наставить вас в Дхарме означает предположение, что я когда-то это уже делал».

И в тот же миг вся многотысячная толпа достигла озарения.

Путы спадают

Лекарство следует подбирать, исходя из болезни, а чтобы не угасал огонь, нужно подбрасывать дрова. Путь Будды всегда соответствует этим принципам. Если человек будет стараться лишь уяснить принцип учения Будды, он не сможет никогда им правильно воспользоваться— это и стремились передать нам Будды всех трех миров^31.

По сути, основной принцип учения крайне прост: «Проголодался – поешь». Ну а если уже переправился через реку, зачем же после этого всю дорогу тащить за собой на спине еще и лодку?

30 «Девасы, наги и другие священные существа» – различные существа, обитающие на Небесах и в подземном мире: девасы, наги, якши, гандхаравы, гаруды, киннары (небесные музыканты), махораджи, ашуры.

31 «Будды трех миров»– Будда прошлого (Кашьяпа), Будда настоящего (Шакьямуни), Будда будущего (Майтрея).

Наставник-грубиян

Созерцание приходит

Монах Хунчжоу Фахуэй из местечка Чжутянь, что в провинции Цзянси, как-то спросил чаньского наставник Ма-цзу Даоъи:

– В чем высший смысл прихода Бодхидхармы с Запада?

– Эй, говори потише! – доверительно произнес монах Ма-цзу, – Подойди поближе, я тебе кое-что скажу.

Когда Фахуэй подошел к Ма-цзу, тот вдруг отвесил ему оплеуху прямо в ухо, а потом сказал:

– Сейчас слишком много людей, здесь неудобно говорить. Ты лучше сейчас иди, а завтра придешь вновь.

И Фахуэй, потирая свое ухо, удалился прочь.

На следующий день Фахуэй, будучи уже совсем один, снова посетил Ма-цзу.

– Так ответьте же на мой вопрос, – попросил он.

– Убирайся! И подожди, пока я взойду на помост для проповедей, и тогда задавай мне вопросы: придет время, и я приведу тебя к просветлению! – ответил Ма-цзу

При этих словах Фахуэй испытал просветление. Он поклонился наставнику Ма-цзу и сказал: «Благодарю вас, добродетельный, что открыли мне просветление!»

После чего Фахуэй вышел из зала для медитаций, обошел его кругом, а затем ушел, весь преисполненный радости.

Путы спадают

Удар по уху – несомненно, тоже ответ. Это ответ, который кладет конец всем смыслам и всем размышлениям. То, что Ма-цзу дал оплеуху в ответ на вопрос Фахуэя, – и есть все вмещающий в себя смысл Чань. А вот долгие рассуждения и попытки логического осмысления внутренней сути – уже не Чань.

Ну а сегодняшние чаньские наставники еще способны дать оплеуху?

Метаморфозы того, кто тащит гроб за собой

Созерцание приходит

Наставник Пухуа^32 практиковал чаньский Путь в школе чаньского мастера Линьцзи. Однажды он стоял на улице и просил людей пожертвовать ему одежду. Один из последователей отдал Пухуа самое лучшее платье. Но монах не принял его дара.

Кто-то рассказал об этом случае самому Линьцзи, тот не задумываясь купил своему ученику гроб и отослал Пухуа. Пухуа очень обрадовался: «Вот теперь мне купили одежду!» И тут же отправился бродить по улицам, таща за собой гроб. Он кричал на всю улицу: «Наставник Линьцзи подарил мне буддийские одежды, в которых не стыдно будет умереть! Завтра утром я приду к восточным воротам, чтобы отойти там в мир иной».

На следующий день Пухуа в назначенное время притащил свой гроб к тем самым восточным воротам. Поглазеть на него собралось целое море людей. И сказал Пухуа людям: «Сегодня слишком много зевак, умереть, как надо, не получится. Пойду-ка я завтра умирать к южным воротам».

Так повторялось три раза: люди отправлялись за Пухуа то к южным, то к западным, то к северным воротам. В конце концов народ перестал верить монаху и потерял к нему всякий интерес. Люди говорили: «Пухуа нас всех обманул. У Пухуа такой цветущий вид. Да разве может человек просто пообещать умереть и тут же отойти в мир иной по своей воле?! Больше не пойдем за ним!»

На четвертый день Пухуа притащил свой гроб к северным воротам и, видя, что никто на этот раз не пришел, радостно воскликнул: «Вы были очень терпеливы, когда я таскал вас повсюду за собой, и шли за мной вслед, не зная усталости. А сейчас я покажу вам, как я буду умирать».

С этими словами Пухуа влез в гроб, захлопнул крышку и больше не издал ни звука. Перед тем, как лечь в гроб, он вежливо попросил прохожего простолюдина заколотить крышку.

Путы спадают

Жизнь – отрадна, а смерть – прискорбна. Так относится ко всему обычный человек. Для чаньского наставника и жизнь, и смерть – всего лишь игра. Если он скажет, что собирается жить, – значит, будет жить, если скажет, что собирается умереть, – значит, умрет. Как монах Пухуа например. Таков и этот мир!

32 Пухуа – один из лучших учеников Линьцзи, чье имя означало «Всеобщие», или «Обыденные изменения». Прославился также как замечательный музыкант. Стал широко известен в Японии под именем Фуке – его учение широко распространилось на Японских островах с XIII века.

Каллиграфия чаньского наставника

Созерцание приходит

Как-то один сюйцай, ученый низшего ранга, пришел к чаньскому наставнику Даомину. Этот сюйцай рассказывал о себе как о знатоке 24 стилей каллиграфии.

Даомин посохом, который был зажат у него в руке, ткнул несколько раз куда-то в воздух перед собой и спросил:

– Ну, а это ты знаешь?

Сюйцай даже и не знал, что сказать в ответ, чтобы не ошибиться.

А наставник Даомин воскликнул: «Только что он рассказывал мне о 24 стилях каллиграфии, а оказывается, он даже не знает восьми элементарных базовых способов письма!»

Путы спадают

Сюйцай знал все стили каллиграфии, а вот чаньский наставник познал саму суть каллиграфии.

Если ты сможешь прямо сейчас жить, исходя исключительно из понимания сути Чань, и через свое все понимающее просветленное сердце делать все дела, то и этот мир вскоре также прозреет!

Как монах стал отцом

Созерцание приходит

Наставник Байцзи в глазах соседей всегда считался человеком, ведущим исключительно целомудренную жизнь. Между тем у соседей жила одна красивая девушка, которая, не будучи замужем, забеременела, чем необычайно разгневала своих родителей. И они начали расспрашивать ее со всей строгостью о том, кто является отцом ребенка. Вначале девушка не хотела отвечать, но, понимая, что от ответа ей не уклониться, назвала имя наставника Байцзи. Родители были сильно поражены, страшно разгневались и отправились к монаху Байцзи, чтобы спросить с него по всей строгости.

Наставник Байцзи, услышав обо всем, лишь промолвил: «Так ли это?»

Когда ребенок родился, заботу о нем полностью поручили монаху Байцзи. Репутация Байцзи в глазах других очень низко упала, но его самого это совершенно не заботило, и он молча терпел все косые взгляды. Получив от соседей все необходимые для ребенка вещи, он заботился о малыше.

Год спустя молодая мать, не стерпев угрызений совести, призналась, что настоящим отцом ребенка был некий парень из соседней деревни. Едва узнав об этом, ее родители помчались к монаху Байцзи. Они принесли ему глубочайшие извинения, умоляли смилостивиться над ними и отдать им ребенка.

Монах Байцзи, возвращая малыша, снова задал им лишь один вопрос: «Так ли это?»

Путы спадают

Если досадно на душе – не злись, если радостно – не веселись. Будь выше всего этого. Смысл вопроса «Так ли это?» очень глубок. Недалекий человек никогда его не задаст.

А если же кто обвиняет тебя понапрасну, возможно, больше всех надеется именно на тебя.

Дружба с тиграми и барсами

Созерцание приходит

Монах Вэйцзе, живший при династии Сун, поселился в самой глубине гор Тяньтай, что в провинции Чжэцзян, соорудил себе хижину из трав и прожил так более сорока лет, пока его не обнаружил один дровосек.

– Неужели вы живете здесь один, занимаясь самосовершенствованием? – спросил дровосек.

– В этих глухих горах уже от одного человека может стать слишком людно, так зачем же здесь еще нужен кто-то? – сказал Вэйцзе.

– Неужели у вас здесь нет друзей? – снова спросил дровосек.

Вэйцзе в ответ хлопнул в ладоши, и к нему на этот звук тут же вышли тигры и барсы. Видя, как напуган дровосек, монах сделал зверям знак рукой, чтобы те ушли обратно.

– Эти травы, цветы и деревья, что растут под белыми облаками, насекомые, змеи и дикие животные – все они мои друзья, – сказал монах.

Дровосек был чрезвычайно растроган и попросился к Вэйцзе в ученики. Буддийский отшельник указал дровосеку одно из главнейших правил учения Будды: «Пускай ты и мирянин, но мирянином не являешься. Пускай ты и не мирянин, не стоит пренебрегать мирскими принципами».

И дровосек полностью постиг это наставление.

С тех пор в эти горы все чаще стали наведываться последователи учения. Белые облака, плывущие по небу над пиками Цуйму, травы и деревья, тигры, небесные птахи, стрекочущие насекомые – именно в этих местах и возникла одна из крупнейших буддийских школ.

Путы спадают

«Пускай ты и мирянин, но мирянином не являешься» – это значит, что в каждом из нас есть природа Будды. «Пускай ты и не мирянин, не стоит пренебрегать мирскими принципами» – означает, что познание мира и уход из него отнюдь не представляют двух разных вещей. Это результат того живого опыта, который приобрел чаньский наставник Вэйцзе за сорок лет жизни в горах.

Если в сердце есть хоть капля добра, то вполне можно подружиться и с тиграми, и с барсами. Ну а что же надо иметь в сердце, чтобы дружить с людьми?

Чай вне размышлений

Созерцание приходит

Ученик чаньского наставника Ити по имени Чжугуан разработал «Путь чая» – особую чайную церемонию. Как-то раз наставник Ити задал ему вопрос:

– Скажи, Чжугуан, ради достижения какого состояния ты практикуешь чаепитие?

– Ради здоровья! – ответил Чжугуан.

Наставник Ити приказал служке принести чай. Когда Чжугуан поднял свою чашку, наставник Ити вдруг с громким криком вырвал ее и бросил на пол. Но Чжугуан даже мускулом не дрогнул.

Через минуту Чжугуан встал и, поблагодарив наставника, собрался уходить.

– Эй, Чжугуан! – окликнул его Ити.

– Я здесь!

– Твоя чашка упала на пол и разбилась. А у тебя еще остался чай? – спросил наставник Ити.

– Ваш ученик продолжает пить чай, – сказал Чжугуан, сложив ладони так, будто он держит чашку.

– Ты же собрался уходить, – продолжал спрашивать наставник, – как же ты можешь говорить, что продолжаешь чаепитие?

– Я буду пить чай там, куда сейчас направляюсь.

– Я только что спросил тебя о том, какого состояния ты хочешь достичь за чаепитием, ты же лишь думаешь о том, попить ли чай здесь или попить его в другом месте, – так ты не достигнешь вообще никакого состояния. Так как же можно заниматься чаепитием вне всякого состояния?

Чжугуан спокойно ответил: «Пить чай вне всяких состояний так же естественно, как то, что ива зелена, а цветы красны».

Наставник Ити немало возрадовался такому ответу.

Путы спадают

Чай «со вкусом Чань» – это чистый обычный чай, чай без каких-либо состояний души. Чаепитие вне какого-то конкретного душевного состояния – это всеобъемлющее явление, как и зеленый цвет ивы и красный цвет цветов, и за пределами этого нет никакого иного мира. Попивая чай вне всякого состояния души, почувствуешь истинный вкус просветления. Не веришь – попробуй-ка чашечку чая!

Искать огонь в печи

Созерцание приходит

Однажды монах Гуйшань Линъю^33 посетил монаха Байчжана Хуайхая.

– Кто здесь? – спросил Байчжан.

– Я, Линъю, – ответил Гуйшань.

– Открой печь и посмотри, остался ли там еще огонь, – приказал ему Байчжан.

– Нет, – ответил Гуйшань, хорошенько поворошив золу.

Байчжан встал с места, подошел к печи, залез щипцами поглубже и, вытащив горящий уголек, показал его Гуйшаню: «Ну а это что же?»

Гуйшань тут же испытал великое озарение и, поклонившись в благодарность, сообщил об этом Байчжану. Тот же заметил: «Ты всего лишь постоянно идешь по кривой тропинке. Для познания природы Будды нужно смотреть на точный момент и благоприятные причины^34. Когда приходит точный момент, то протрезвляешься от опьянения заблуждениями и просыпаешься от забытья. Когда достигнешь этого, то поймешь: что есть в тебе, пришло отнюдь не от других людей. Патриархи учения говорили: „Просветление подобно отсутствию просветления, а вот отсутствие сердца и есть отсутствие сердца“. Твое сердце и буддийское учение изначально и есть одно и то же. Теперь же тебе следует хорошенько оберегать это».

Путы спадают

То, что в печи изначально есть огонь, символизирует: в нас изначально в сокрытом виде есть природа Будды, лишь надо смотреть, проявлена ли она. Наставник при помощи поиска огня в печи наставил Гуйшань Линъю в том, чтобы постичь свой истинный лик.

Когда суть Чань становится очевидной, а состояние духа – абсолютно ясным, то состояние просветления оказывается подобным отсутствию просветления, лишь надо смотреть на точный момент и благоприятные причины.

Существуя в огромном потоке дел, разве это не то, о чем говорят: «С этим можно столкнуться случайно, но нельзя специально домогаться этого, стремясь к этому»? Ведь достаточно лишь следовать своему сердцу.

33 Гуйшань Линъю – один из двух, наряду с Хуанбо, прославившихся учеников мастера Байчжана Хуайхая (720–814), который в свою очередь учился у знаменитого Ма-цзу Даоъи.

34 Благоприятные причины (кит. иньсян, санскр. хэтупратьяя) – буддийское понятие, которое включает первичные причины (инь, санскр. хэту) и вторичные причины (сян, санскр. пратьяя). Например, «зерно» является первичной причиной, а вторичные, или производные от него, – дождь, роса, крестьянин, то есть все, что связано с зерном, его выращиванием, обработкой и т. д. Буддизм рассматривает 12 первичных и вторичных причин, образующих связь всего существующего.

Вопрос о сладких лепешках

Созерцание приходит

Однажды наставника Мучжоу Даомина посетил один ученик-монах, который познавал учение школы Дхармалакшаны^35 – о Единстве всего сущего.

На столе у монаха стояло блюдо со сладкими лепешками.

– Значит, ты утверждаешь, что все три мира являются лишь отражением нашего сердца и все есть лишь наше сознание? – поинтересовался Даомин, разламывая лепешку надвое.

Ученик промолчал.

– А верно ли будет назвать эту вещь сладкой лепешкой? – вновь спросил Даомин. – Или будет вернее так ее не называть?

Ученик задумался столь напряженно, что у него на лбу выступила испарина. Наконец он промямлил:

– Как это еще назвать, если не лепешкой?

Монах оглянулся и окликнул послушника-шраманеру^36, что находился поблизости:

– А как ты назовешь лепешку, разделенную на два куска?

– Даже у двух кусков остается единое целое, – тут же выпалил послушник.

– Ну и так как ты это назовешь?

– Лепешкой!

– О, ты тоже разбираешься в учении Дхармалакшаны! – громко рассмеялся Мучжоу Даомин.

Путы спадают

Последовать Чань обладает живым и подвижным сознанием, поскольку оно никак не привязано к вещам и явлениям материального мира. И вместе с этим чаньское сознание практично, поскольку, сохраняя эту гибкость в каждой своей мысли, оно не подвержено извлечению выгоды или сомнениям.

Основная цель вопросов ученика – извлечь для себя какую-то пользу. Но если только задавать ученические вопросы, то это будет подобно тому, как маленькими шажками преодолеть большое расстояние.

35 Школа Дхармалакшаны (кит. Вэйшицзун) – одно из философских направлений буддизма, утверждающих, что все сущее есть лишь проявление нашего сознания в его высшем выражении. Из этого утверждается неразделимое единство всего сущего.

36 Послушник-шраманера (кит. шаэр) – особая категория новичков-послушников, которые берут на себя обет соблюдать десять основных заповедей, в том числе прекратить совершать зло и следовать только добру. Существовало три категории шраманер: молодые (7–13 лет), «достаточно взрослые для того, чтобы отпугивать птиц» (14–19 лет) и «способные откликаться на Дхарму» (20–70 лет).

Он не далек от Будды

Созерцание приходит

Как-то к чаньскому наставнику Эшаню пришел один студент и спросил: «Читали ли вы христианскую Библию?»

Эшань признался, что не читал, и попросил прочесть ему несколько отрывков. Студент открыл «Евангелие от Матфея»: «И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них!.. Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем…»

Эшань слушал и кивал головой в знак согласия, а затем сказал:

– Кто бы ни был тот человек, которому принадлежат эти слова, но, по-моему, он уже постиг все истины.

– «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят», – продолжал читать студент.

– Замечательно! – воскликнул Эшань. – Не важно, что за человек произнес эти слова, но я полагаю, что он не далек от Будды!

Путы спадают

Главная цель того, что называют религиозным учением, – помогать всем людям. С этой точки зрения все учения достигают единства в великом и различаются лишь в малом. И в своих мыслях о спасении людей наставник Эшань не утрачивает единства Чань.

Форма и есть пустота

Созерцание приходит

Один ученый монах как-то спросил чаньского наставника Чаочжоу:

– Вот утверждение: «Форма— пустотна, пустота обладает формой^37». Как же понять все это?

– Послушай-ка мою гатху, – ответил Чаочжоу.

То, во что упираешься, – отнюдь не стена,

То, что проходишь насквозь, – отнюдь не пустота.

Если бы это ты понял сразу, не было б различия между формой и пустотой с самого начала!

Но монах все же никак не мог понять этого и вновь спросил:

– Учитель, я же попросил вас разъяснить мне утверждение, что «форма – пустотна, пустота обладает формами»!

– А… ну тогда: «Форма – пустотна, пустота обладает формами»!

И монах достиг великого просветления.

Путы спадают

Все вещи, которые мы можем видеть в этом мире, в буддизме именуются «формами» (санскр. рупа). Принцип форм рождается из причинно-следственных связей и не существует отдельно сам по себе, а поэтому они и не обладают собственной природой, которую можно было бы достичь. Вот именно это начало, которое невозможно достичь, и есть пустота. Поэтому и говорится «форма – пустотна». Пустота же не является отсутствием чего бы то ни было, она лишь является противоположностью мира форм, и в этом смысле тоже не может быть достигнута, а поэтому «пустота обладает формой».

Вот этот принцип «Форма – пустотна, пустота обладает формой» отличает буддизм от многих других учений.

37 Буддизм оперирует понятием единства «формы» и «пустоты». Под «формой» (кит. сэ, санскр. рупа) подразумеваются любые формы и объекты внешнего мира, действия, краски, запахи и даже желания и искушения. «Формы» иногда подразделяются на два типа (внешние и внутренние) или на три типа: видимые объекты, невидимые (например, звуки) и пустотные (не имеющие вообще никаких проявлений).

Пустота (кит. кун, санскр. шуньята) имеет множество трактовок в разных школах, но так или иначе все сходятся на том, что изначально материальный мир пустотен.

Негостеприимный хозяин

Созерцание приходит

Чаньский наставник Линьцзи пришел как-то к наставнику Хуаяню, который в это время тихонько дремал. Линьцзи растолкал его и спросил, почему он преспокойно отдыхает, пока другие монахи в зале для медитаций занимаются духовной практикой.

Хуаянь, даже не дрогнув мускулом на лице, невозмутимо ответил:

– Вид и поведение истинного духовного последователя ничем не отличаются от того, как выглядит и ведет себя обычный человек.

Линьцзи тут же нашел, чем зацепить Хуаяня, и крикнул:

– Ну-ка, где здесь слуга-послушник? Подайте-ка этому «истинному духовному последователю» Хуаяню чашку чая!

Хуаяня ничуть не задело такое непочтительное обращение к его же собственному послушнику, наоборот, он с какой-то радостью приказал ему: «Пожалуйста, найдите этому ученому монаху, который к нам пришел издалека, место поспокойнее в зале для медитаций, он ведь готов проповедовать всем монахам Поднебесной!»

Линьцзи ушел, не поблагодарив в ответ, и по пути бормотал раздраженно: «Твой уровень совершенства только и позволяет, что дрыхнуть целыми днями, ведь во всей Поднебесной не найдется другого такого человека, который так бы принимал чаньских гостей!»

Путы спадают

Хотя хозяином здесь была допущена неучтивость, сердце самого хозяина не было даже на долю неучтивым. Шутки между чаньскими последователями равны обмену знаниями между мудрецами.

Поддерживать такое шутливое состояние по отношению ко всему отнюдь не сложно. Но, даже подшучивая над другими, стоит обладать мудростью, чтобы соблюдать такт и чувство меры. Вот именно в этом и заключается самое главное!

Утром услышать, а вечером умереть

Созерцание приходит

Чаньский наставник Линсюнь^38 из области Фучжоу, с «Лотосовых гор»– Фужуншань как-то впервые пришел к чаньскому наставнику Чжичану^39 в монастырь Гуйцзунсы в горы Лушань и задал ему вопрос:

– Что есть Будда?

– Ты поверишь, если я скажу тебе? – спросил Гуйцзун.

– Ваши слова наполнены истинной искренностью, как же я могу усомниться в них? – удивился Линсюнь.

– Ты и есть Будда!

– Как же это понимать? – ошеломленно спросил Линсюнь.

Гуйцзун ответил гатхой:

Если у тебя бельмо на глазу,

То даже цветы пустоты покажутся тебе в беспорядке.

Линсюнь понял все сказанное. И с этого времени поселился у Гуйцзуна и усердно совершенствовался.

Прошло много лет, Линсюнь решил возвратиться в родные места и пришел к Гуйцзуну, чтобы попрощаться.

– Куда ты идешь? – спросил наставник.

– Возвращаюсь в горы, – ответил Линсюнь.

– Ты ведь живешь у меня уже тринадцать лет! Ну что ж, раз уже тебе действительно надо уходить, то собери все свои вещи, а потом зайди ко мне, и я открою тебе одну буддийскую истину, – милосердно предложил Гуйцзун.

Линсюнь так и сделал – собрал свои вещи и снова зашел к наставнику.

– Иди сюда! – подозвал Гуйцзун своего ученика.

Тот послушно подошел к наставнику и лишь услышал, как Гуйцзун тихонько произнес: «Погода сейчас такая морозная, ты должен хорошенько позаботиться о себе в дороге».

И Линсюнь, едва услышав эти слова, внезапно забыл обо всех своих намерениях и испытал просветление!

Чаньский наставник Линсюнь после этого спустился с гор и вернулся к себе. Вскоре он спокойно ушел в нирвану. Ему был присвоен посмертный титул Хунчжао Даши – «Великого наставника, что освещает суть».

Путы спадают

Проживай каждую минуту своей жизни с чистым и светлым сердцем. Удерживай в сознании каждый миг, каждый момент жизни. Устрани привязанность к нелепым мудрствованиям, что живут в сердце, и тогда из мира обыденного сможешь войти в чертоги необыкновенного. Разве не в этом заключается суть Чань?

38 Фужун Линсюнь (1043–1118) обучался и долгое время жил в провинции Фуцзянь.

39 Гуйцзун Чжичан – был одним из лучших учеников мастера Ма-цзу. Происходил из местечка Цзянлин на территории современной провинции Хубэй. Закончив обучение у Ма-цзу, поселился на горе Лушань, где его неоднократно посещал знаменитый поэт Бо Цзюъи.

Не посрамил звания послушника

Созерцание приходит

В монастыре подошло время приема пищи. Наставник Шиди стоял прямо перед залом медитаций и наблюдал, как младшие монахи и послушники с чашками для риса в руках направляются в трапезную. Он спросил у одного из проходящих мимо послушников:

– Ты куда направляешься?

– Иду в трапезную! – ответил пробегавший послушник.

– В твоей руке – чаша для еды. Так почему же я по-прежнему не знаю, что ты идешь в трапезную?

– Вы, наставник, уже знаете! Зачем же еще раз спрашиваете?

– Я спрашиваю о твоей миссии!

Послушник вытянул руку с чашей и воскликнул:

– Если вы меня спрашиваете о моей миссии, то сейчас она заключается в том, чтобы пойти в трапезную!

Наставник Шиди расхохотался:

– Да, ты действительно не посрамил статуса моего послушника!

Путы спадают

Конечно же, жизненная миссия последователя Чань – путем практики созерцания, через прозрение сути Чань просветлить свое сердце и прозреть собственную природу, постигнуть суть жизни, освободиться от смерти. Все истинные чаньские последователи знают принцип «Нет такого места, где не было бы Чань». А поэтому их жизнь в полной мере наполнена чаньским смыслом.

Насколько далек Чань именно от тебя? По сути, когда к тебе по-настоящему придет понимание этого, ты сможешь обнаружить, что в повседневной жизни суть Чань встречается буквально везде!

Истинное и ложное

Созерцание приходит

Когда чаньский наставник Чжэюань Чжунсин был еще слугой-послушником при мастере Даоъу, он как-то раз принес своему учителю чай. Даоъу, поднося чашку ко рту, спросил:

– Это ложное? Или это истинное?

Чжунсин быстро подошел к наставнику и стал прямо перед ним, но так ничего и не сказал в ответ.

– Если это ложное, значит это должно быть ложным в любом случае. А если – истинное, значит это в любом случае будет истинным, – сказал Даоъу.

– Я так не думаю, – возразил Чжунсин, покачав головой.

– Каково же твое мнение?

И тогда Чжунсин, вырвав чайную чашку из рук Даоъу, прокричал: «Ну а вот это истинно?!»

Наставник Даоъу, прихлопнув в ладоши, расхохотался: «Да, ты не посрамил звания моего послушника!»

Чжунсин лишь поклонился в ответ.

Путы спадают

Если в твоей душе много ложного, то будет очень сложно постичь истинное. Если же в сердце есть истинное, то сложно его будет загрязнить ложным. Но изначальная природа сердца – едина, так как же его использование может быть двойственным? Так где же в таком просветленном и одухотворенном сердце, что пронизано единой мыслью, найдется место для истинного или для ложного?

Мы же извечно закабаляем и замутняем нашу изначально светлую и спокойную душу разными стереотипными представлениями о жизни. Ну и где же здесь свобода сердца?

И у меня есть язык!

Созерцание приходит

Чаньский наставник Юаньлянь из монастыря Гуанхуэйсы, что в области Жучжоу, происходил из области Цюаньчжоу, его мирское имя было Чэнь. В тот период, когда он только начинал постигать учение, он поселился у наставника Чжэньцзюэ. Днем он выполнял у него все работы по дому, вечером же, читая сутры, занимался духовными практиками.

Однажды его учитель Чжэньцзюэ спросил у Юаньляня:

– Какую сутру ты читаешь?

– «Вималакирти-сутру».

– Игде же в этой сутре находится сам последователь Вималакирти?40

Чжэньцзюэ растерялся и не нашел ничего лучшего, как спросить в ответ:

– Ну и где же здесь Вималакирти?

– Если я знаю это – замечательно, не знаю – ну и ладно, в любом случае я не могу сказать этого тебе! – воскликнул Чжэньцзюэ.

Юаньлянь почувствовал себя очень пристыженным и, попрощавшись с учителем Чжэньцзюэ, отправился в пешие странствия. Ему уже перевалило за 50 лет, а он все никак не мог достичь просветления.

Однажды Юаньлянь посетил учителя Шоушань Шэньняня, который жил в провинции Хэнань, в горах Шоушань, и спросил его:

– Многие ученые люди приходили в эти драгоценные горы, но возвращались отсюда с пустыми руками. Как вы думаете, почему так происходило?

– Перед вратами каждого дома горит огонь! – ответил наставник Шоушань.

В этот момент Юаньляня постигло великое озарение, и он воскликнул:

– Я и не сомневался в языке старого монаха всей Поднебесной!

– Так что же ты понял? – спросил Шоушань – Ну-ка расскажи мне!

– У меня тоже есть язык! – ответил Юаньлянь.

– О, ты воистину понял! – радостно воскликнул Шоушань.

Путы спадают

Чаньское озарение – отнюдь не пустая иллюзия!

Мы можем подвергать сомнению все что угодно, но вера приходит от самого факта подтверждения той истины, которая являет собой безграничную мудрость. Да и сами наши сомнения есть лишь проявление нашей способности различать знания.

40 Вималакирти – индийский последователь, прославившийся своим праведным поведением, как считается, был современником Будды Шакьямуни и, возможно, даже посещал Китай. «Вималакирти-сутра» (полное название «Вималакирти-нидреса сутра») является апокрифическим изложением беседы между Буддой Шакьямуни и жителями Ваисали, где жил и Вималакирти. Эта сутра была переведена на китайский язык сначала индийским проповедником Кумарадживой, а позже китайским монахом Сюаньцзаном. Суть всего диалога заключена в том, что книжные знания не приносят просветления, более того – не надо за ними отправляться и в высокие горы, поскольку «перед вратами каждого дома (другое значение – „в каждой школе“) горит огонь».

О счастье и страдании

Созерцание приходит

Чаньский наставник Байма Сюньчжао часто любил повторять: «Как прекрасно! Как счастливо!» Но когда уже не за горами была его кончина, он все чаще громко причитал: «Горе мне! О, горе!» А порой бывало, что он мог в испуге закричать: «Владыка ада Ямараджа придет за мной!»

Как-то раз настоятель монастыря, услышав в очередной раз его стенания, сделал ему упрек: «В былые времена ты, будучи еще цзедуши (правителем области), однажды упал в реку и сумел при этом сохранить полное спокойствие. Как же ты сейчас можешь так себя вести?»

Чаньский наставник сказал:

– Высокочтимый монах, подойдите ко мне!

Настоятель подошел к ложе, на котором лежал Сюньчжао. Тот приподнял голову с подушки и сказал:

– То время, о котором ты говорил, и сегодняшний день – это разве одно и то же?

Настоятель счел лучшим промолчать в ответ.

Путы спадают

Радость – это, конечно, Чань. Но почему же страдания не могут быть Чань? Люди, занимаясь своими делами, знают лишь одну сторону вещей и явлений, при этом совершенно забывая о другой. Истинные чаньские наставники никогда не будут ограничивать себя в проявлении своих чувств ради того, чтобы другие сочли их людьми праведными. Во всех своих намерениях они абсолютно открыты и искренни. Воистину, их чаньское сердце может проявиться повсеместно. Они – искренни и открыты!

Каждый человек может стать искренним, но вряд ли можно требовать от всех людей искренности и открытости.

Счастье в преисподней

Созерцание приходит

Был у Будды один ученик по имени Девадатта^41, который находился с ним в постоянном противостоянии, за что и был низвергнут в преисподнюю.

Икак-то раз Будда послал к нему своего ученика Ананду^42 с вопросом: «Спокойно ли тебе живется в преисподней?»

Девадатта, который тем временем поджаривался в геенне огненной, передал ответ: «Хоть тело мое и находится в аду, но чувствую себя так, будто пребываю в дхиане – в высшем раю, на сердце никогда не было столь спокойно и радостно!»

Тогда Будда снова послал Ананду с вопросом: «Собираешься ли ты выйти оттуда?»

Девадатта передал ясный ответ: «Я из преисподней не выйду до тех пор, пока сюда не спустится Будда».

Озадаченный Ананда возразил:

– Но ведь Будда преодолел уже мир перерождений, он является Небесным наставником, вышедшим за пределы всех трех миров. Так зачем же ему еще спускаться в преисподнюю?

Девадатта своими словами еще более озадачил Ананду: «Если Будде здесь делать нечего, то с какой стати мне отсюда выходить?»

Путы спадают

Схватка тигра и слона не идет ни в какое сравнение с дракой зайца и лисицы. Имея сильного соперника, ни в коем случае нельзя самому проявлять слабость. Откуда сильный соперник знает, что он не так уж и силен?

Будда не хотел допустить, чтобы Девадатта и дальше продолжал с ним вражду. Милосердный наставник глубоко познал своего соперника и не хотел, чтобы все его истинные достоинства погрязли в пучине зла, потому и воспользовался возможностью преподать ему и всем нам хороший урок. Разве может такая мудрость, что живет глубоко в сердце, не служить нам хорошим примером того, как стоит относиться друг к другу?

41 Девадатта был сыном раджи Дроноданы и двоюродным братом Шакьямуни. Он выступал как противник Шакьямуни, причем неоднократно использовал свою магическую силу. По легенде, за это он был отправлен в преисподнюю, где был заживо съеден. При этом существовало предсказание, что ему дано будет переродиться в виде Будды Девараджи. Некоторые буддийские группы поклонялись ему как Будде до V века.

42 Ананда, чье имя означает «радость», был также сыном раджи Дроноданы и младшим братом Девадатты. Он прославился как один из наиболее одаренных последователей Будды Шакьямуни, который мог запомнить все его проповеди наизусть, за что и прослыл «многослышащим». После ухода Будды в нирвану собрал все его сутры в пещерах Ваибхаре, где собирались всего его ученики. Стал Вторым патриархом буддизма.

Пустой дом

Созерцание приходит

Когда индийский монах Нагасена^43 держал речи, все вокруг наполнялось утонченной и чудесной мудростью, и правитель Милинда часто приходил к нему послушать наставления.

Однажды правитель Милинда спросил Нагасену:

– Твои глаза, уши, нос и язык – это и есть ты?

– Нет, – добродушно улыбаясь, ответил монах.

– Тогда в своем «истинном ты» ты обладаешь лишь телом или «истинный ты»– это еще и «сознание»44? – снова спросил правитель.

– Тоже нет, – ответил Нагасена.

– Тогда где же ты? – спросил в недоумении Милинда.

– Окна, двери, стул, кровать, кирпичи, черепица, балки – разве это все дом? – улыбнувшись, спросил в ответ Нагасена.

– Нет, – немного помедлив, ответил правитель.

– Тогда где же дом?

И в этот момент правителя Милинду постигло великое озарение.

Путы спадают

Вся наша жизнь пронизана стереотипами, мы ее проживаем, опираясь лишь на них. Когда опустошим все эти понятия и стереотипы, мы внезапно все поймем. Все, что останется после этого внутри нас, – пустотное, просветленное и свободное от всего сердце. Это и есть изначальный лик нашего сердца, состояние, в котором мы находились у самого истока.

43 Нагасена – известный монах-бхикшу, наставник правителя, его наставления описаны в сутре «Милиндапанха».

44 Сознание (кит. и санскр. манас) обычно понимается как способность к мышлению, сила ментального восприятия, интеллектуальная функция сознания. Манас – шестая из садьятан, или шести типов восприятия, в буддизме: зрение, слух, обоняние, осязание, вкус и сознание.

Сокровищница, что запрятана у тебя дома

Созерцание приходит

Мирское имя наставника Дачжу Хуэйхая^45 из области Юэчжоу было Чжу. Когда он покинул дом и принял постриг, то удалился в монастырь Даюньсы – «Больших облаков», где и постигал буддийское учение. Когда Хуэйхай впервые пришел к чаньскому наставнику Ма-цзу Даоъи, тот его спросил:

– Откуда ты пришел?

– Я иду из монастыря Даюньсы, что в области Юэчжоу.

– И какое же дело привело тебя сюда?

– Я пришел сюда в поисках учения Будды.

– Может быть, здесь у меня вообще ничего нет, так какое же учение Будды ты здесь ищешь? Ты даже не видишь сокровищницы, запрятанной в твоем же доме!46

– Сокровищницы, запрятанной в моем же собственном доме? – удивился Дачжу. – Ну а где же находится сокровищница самого Дачжу Хуэйхая?

– Слушай получше! То, о чем ты меня только что спрашивал, и есть сокровищница, что запрятана в твоем же собственном доме. В ней все содержится с самого начала, в ней нет ни избытка, ни недостатка. Если надо ей воспользоваться – так пользуйся! Так стоило ли тогда покидать этот дом и отправляться так далеко?

Услышав эти слова, Дачжу сразу же прозрел изначальную природу своего сердца. Он даже стал пританцовывать от радости и поклонился учителю в знак благодарности. После этого он в качестве ученика провел с Ма-цзу более шести лет, а затем вернулся в Юэчжоу.

Путы спадают

Дело, о котором не говорят, – не видно, принцип, на который не указали, – не ясен. Но когда все обстоятельства и причины сходятся вместе, то случается как в известном речении: «Спящего можно пробудить и одним словом».

Таково и чаньское просветление. В той жизни, которую ты сейчас проживешь, есть ли что-то, отличающееся от этого?

45 Дачжу Хуэйхай, выходец из области Цзяньчжоу, его родовое имя было Чжу, откуда, вероятно, и пошло его монашеское имя Дачжу – «Большая жемчужина». Первоначально он был последователем наставника Даоши, который проповедовал в монастыре Даюньсы («Больших облаков»), в области Юэчжоу, недалеко от современного города Шаосин, на северо-западе провинции Чжэцзян. После шестилетнего обучения у Ма-цзу, Дачжу вернулся к своему учителю, но чуть позже, сославшись на болезнь, удалился от мира и вел отшельническую жизнь.

46 «Сокровищница, что запрятана в твоем же доме» – этими словами Ма-цзу указывает Дачжу на «сознание-сокровищницу» (санскр. алая-виджнана), которое, прозревая весь мир, по сути, прозревает само себя, поскольку изначально содержит в себе все проявления дхарм. Поэтому Ма-цзу удивляется, что Дачжу «покинул дом и отправился так далеко», т. е. начал искать Будду вне своего сердца. Примечательно, что в конце жизни Дачжу становится полным отшельником, т. е. до конца воплощает совет Ма-цзу «не искать вовне».

То, что превосходит естественность

Созерцание приходит

В зале для медитации вели беседу два человека, один – чаньский наставник Дачжу Хуэйхай, другой – его ученик. Ученик спросил Хуэйхая:

– Есть ли способ, который выходит за пределы естественности?

– Есть, – ответил, не колеблясь ни секунды, Хуэйхай.

– Так какой же принцип выходит за пределы естественности?

– Способность познать естественность!

Ученик, немного помолчав, вновь спросил:

– Изначальная энергия ци не является Путем-Дао?

– Изначальное ци – это изначальное ци, а Дао – это Дао! – ответил Хуэйхай.

– Ага, если так утверждать, то тогда возникает двойственность, – с сомнениями произнес ученик.

– Так познай недвойственность!

Ученик опять помолчал немного и спросил:

– Так что же здесь ложное, а что же здесь истинное?

– Сердце, что привязано к вещам и явлениям, – ложное. Вещи и явления, что появляются из нашего сердца, – истинные! – ясно ответил наставник.

Путы спадают

Способность познавать естественность – это и есть наша нынешняя способность слышать и видеть. Так как же мы можем выйти за пределы этого мира? И если можно выйти за пределы естественности, то что же тогда невозможно преодолеть?

Наше сердце – самое великое сокровище, оно обладает безграничными возможностями. И именно из этого сердца, если найти правильный способ, и делается первый шаг к этим безграничным возможностям.

Руки не заняты делом

Созерцание приходит

В период правления династии Тан мирянин, последователь буддизма (упаска) Бэйсюй, обучался у чаньского наставника Хуанбо и испытывал к нему величайшее уважение. Как-то он решил положить на бумагу смысл Чань и записал наставления своего учителя, составив из них целый том. Когда рукопись была закончена, он с большим уважением и со всеми полагающимися церемониями принес ее наставнику Хуанбо в надежде, что тот оценит его труд.

Встретив посетителя, Хуанбо аккуратно положил трактат на стол и, не говоря ни слова, долго смотрел на него, а затем спросил:

– Ну что, ты понял?

– Не понял! – искреннее ответил Бэйсюй.

– Чаньский принцип гласит: «Учение не передается вовне. Нельзя опираться на письменные тексты». Ты же, попытавшись изложить буддийское учение тушью на бумаге, по сути, убил истинный смысл буддизма, а также утратил сам дух нашей чаньской школы. Поэтому я даже и смотреть не буду!

Услышав эти слова, Бэйсюй еще глубже проник в смысл Чань и проникся еще большим уважением к своему учителю. В благодарность за наставления он тут же начертал гатху:

Получил я печать сердца от великого наставника

– Словно круглую жемчужину размеров огромных.

Будто волны сегодня накатили на берег,

Восемь тысяч драконов вверх взметнулись,

Ароматы цветенья на тысячи ли протянулись.

Возражает наставник, чтобы ученик его делами занимался.

Но как же тогда наставить в учении других людей?

Наставник Хуанбо, прочитав эту гатху, даже не дрогнув лицом, произнес в ответ:

Сердце – словно великое море, берегов не имеет.

Наставление, из уст выходя, тело врачует,

словно лотос алеет.

Даже если руки твои не заняты делом,

Не значит это, что в праздности ты пребываешь.

Путы спадают

Поговорка гласит: «Чтобы передать истинную традицию, достаточно лишь слова, для ложной же традиции не хватит и тысяч томов». Разве сам глубинный смысл понятия «ложная традиция» не объясняется выражением «словами не выразить»?

Не найдя выхода

Созерцание приходит

После того, как наставник Гулин достиг просветления под руководством чаньского наставника Байчжана, он после странствий вновь вернулся в школу учителя, чтобы отблагодарить его.

Однажды, когда учитель мылся, Гулин тер ему спину. Внезапно он хлопнул учителя по спине и сказал: «Какой замечательный буддийский храм! Жаль, что Будды там не видно».

Учитель обернулся и хотел было что-то сказать в ответ, но монах торопливо перебил его: «Да, хоть самого Будды и не видать, но все наполнено священным светом!»

Гулин промолчал в ответ.

В другой раз учитель стоял у окна и читал сутры. А в бумажных занавесках окна застряла маленькая мушка и никак не могла через них вылететь в окно. Она все неутомимо билась о бумажные занавески, словно пытаясь пробить их насквозь, и они издавали шум – а всего-то нужно было просто облететь их! И тут на монаха Гулина снизошло откровение, и он написал четверостишие-гатху:

Не выйти из дверей пустоты, хотя окна открыты столь широко.

Тысячелетиями ты словно старую бумагу буравишь.

Так когда же высунется наружу хотя бы твоя голова?

Подивившись этим необычным стихам, наставник спросил ученика, что побудило его написать эту гатху. Наставник Гулин рассказал, какие причины привели его к столь великому озарению. Учитель был сильно впечатлен, когда постиг истинный смысл этого, и попросил ученика объяснить ему это, и наконец достиг просветления.

Путы спадают

Путь Чань – бескорыстен. Учитель не обязательно должен быть сильнее ученика, ученик не обязательно должен уступать учителю. Это во-первых.

Древние говорили: «Став однажды наставником ученика, всю остальную жизнь ты остаешься его отцом». Наставник Гулин, уважая путь своего учителя, служил ему долгие годы и произносил высокие слова в его славу, что является для нас живым примером, доказывающим верность этого утверждения. Это во-вторых.

Живая природа птицы

Созерцание приходит

Как-то один человек молился в монастырском дворе перед статуей Будды. Подняв голову, он внезапно увидел, как птица нагадила прямо Будде на голову!

У этого человека тотчас родился вопрос, и он побежал с ним к чаньскому наставнику:

– Обладает ли птица природой Будды?

– Обладает! – ответил наставник.

– Так почему же она испражняется прямо на голову Будде?

– А почему он сам тогда не испражняется на голову птице?!

Путы спадают

Вот основной принцип буддийского учения: «Все живые существа равны – они все обладают природой Будды». Все они в равной степени имеют природу, готовую к просветлению, просто не все готовы сделать над собой усилие.

В этой истории Будда – лишь статуя во дворе, и действия птицы никакого отношения к самому учению не имеют. Интересно, а молитва перед бронзовой статуей имеет отношение к чистоте нашего сознания? Может, лучше думать не о птицах?

Сила похвалы

Созерцание приходит

По преданию, как-то раз чаньский наставник Хуэйвэй сидел в пещере, предаваясь созерцанию. Внезапно перед ним появился демон без головы. Глядя на страшное чудовище как на обычного человека, монах Хуэйвэй спокойно произнес: «У тебя с самого начала не было головы, поэтому ты не знаешь, что такое головная боль! Как же тебе хорошо!»

И демон, едва услышав эти слова, тут же исчез из виду.

В другой раз перед наставником, сидящим в пещере, внезапно предстал демон, у которого совсем не было туловища, а были лишь руки и ноги. Хуэйвэй сказал бестелесному демону: «У тебя с самого начала не было тела, а поэтому ты и не знаешь, что такое страдать болезнями внутренних органов. Как же тебе повезло!»

Бестелесный демон, услышав это, тоже вмиг исчез, не оставив и следа.

А когда появился демон безо рта, монах принялся восхищаться, как это хорошо – жить безо рта: можно избежать двуязычия и лжи. Безглазому демону Хуэйвэй сообщил, что нет ничего лучше отсутствия глаз: ничто не смущает твой взор и не будоражит сердце. Восхитившись безруким демоном, Хуэйвэй сказал, что нет ничего лучше этого: избежишь соблазнов украсть что-нибудь или ударить кого-нибудь… Через некоторое время перед глазами Хуэйвэя перестала появляться всякая нечисть, что прежде так мешала ему.

Путы спадают

Вот это воистину есть: «С человеком говорить как с человеком, а с демоном – как с демоном». Кто бы мог подумать, что даже нечисть любит похвалу!

Стремление от всей души восхищаться другими является признаком здорового состояния души. Безусловно, на это способны лишь люди необычайной мудрости и удивительной широты души.

В пустоте не смотать нить

Созерцание приходит

Один монах как-то обратился с вопросом к чаньскому наставнику Шаньхуэю:

– Вчем смысл прихода Первого патриарха Бодхидхармы с Запада?47

– Смысл того, зачем Бодхидхарма пришел с Запада, постигается старыми монахами в медитации. Ведь вопрошать о смысле прихода патриарха с Запада – отнюдь не то же самое, что вопрошать о смысле этого прихода для самого себя! – ответил Шаньхуэй.

– Я так и не понял, в чем же смысл этого. Я лишь спросил о том, как в конечном счете чаньские наставники должны направлять людей к учению?

– Это мастерство сравнимо с тем, чтобы вонзить иглу в каменную стену или следовать за скручиванием нити – так зачем же нужно обязательно змее пририсовывать ноги? Коли ты не прозрел свое сердце, то все наставления будут бесполезны для тебя!

– Так разве не достаточно для того учения мудрецов о Пути?

– То, что может быть достаточным, не является учением мудрецов!

– Так как же великие монахи достигают просветления? – спросил ошарашенный ученик.

– Разве стоит спрашивать у других людей о том, что лично для тебя является смыслом прихода патриарха с Запада?

Путы спадают

Если кто-то обладает драгоценной жемчужиной и при этом нуждается в других, чтобы они оценили ее, – то к какой же школе может принадлежать этот человек?

Человек, который так и не понял самого себя, даже от всетерпимого Будды может не дождаться сострадания!

47 «Смысл прихода патриарха Бодхидхармы с Запада» – по преданию, Первый патриарх чань-буддизма, индийский миссионер Бодхидхарма, пришел в начале VI века в Китай. Поскольку по одной из версий его путь пролегал через Гималаи и Центральную Азию, он пришел в Китай «с Запада». По другой версии, именно в западной части неба, по буддийским поверьям, и располагаются райские земли, то есть речь идет о патриархе, который пришел из райских земель в мир людей, чтобы наставлять и помогать им. Традиционный вопрос «В чем смысл прихода Бодхидхармы с Запада?» равносилен вопросу «В чем смысл Чань?»

Этого достаточно?

Созерцание приходит

Как-то один монах поселился на некоторое время у наставника Удэ, чтобы постичь его мудрость и позаниматься с ним духовными практиками. Однажды он пришел к наставнику, чтобы попрощаться, решив, что приобретенных знаний ему уже достаточно и что пора ему отправляться в странствия.

– Что значит «уже достаточно»? – поинтересовался наставник.

– Достаточно – значит «хватит», больше уже не вместится, – серьезно отвечал монах.

– Ну-ка, посмотри: в этом чане достаточно камней? – монах указал на котел, доверху наполненный галькой.

– Достаточно!

Наставник высыпал в чан песок. Песок исчез, просыпавшись между камнями.

– Этого достаточно? – спросил Удэ, показав на чан с песком и камнями.

– Достаточно!

Удэ высыпал в чан известь. Известь исчезла.

– Этого достаточно?

– Кажется, достаточно.

И тогда наставник опрокинул в чан стакан с водой. Вода пролилась и исчезла.

– Ну а этого достаточно?

Ученик ничего не смог ответить. Молчаливо подобрав с земли котомку со своими вещами, он поплелся обратно в свою келью.

Путы спадают

Наше сердце подобно великой пустоте – чем же можно наполнить его до конца?

Чаньский наставник при помощи гальки, песка, извести и воды смог проиллюстрировать нам смысл поговорки: «Знающий сплошь и рядом груб и неотесан, незнающий – утончен и изящен».

Жизнь в ликовании

Созерцание приходит

Как-то три последователя пришли к чаньскому наставнику Удэ и спросили, что нужно делать им, чтобы испытывать радость.

Наставник Удэ прежде всего спросил их, от чего они могут испытывать радость. Первый последователь сказал, что наличие денег принесет ему радость. Второй последователь сказал, что от обретения настоящей любви он будет испытывать радость. Третий сообщил, что слава и признание принесут ему радость.

Наставник Удэ покачал головой и грустно произнес:

– При таких взглядах на жизнь вы вряд ли когда-нибудь вообще познаете радость. По сути, когда вы добьетесь богатства, любви и славы, вы обретете лишь волнения и переживания и окажетесь еще в большем тупике, чем сейчас.

– Так есть ли какой-нибудь способ? – в недоумении спросили все три последователя.

– Способ, конечно же, есть, – ответил Удэ. – Но сначала вы должны изменить свои представления. Когда ты достаешь деньги из кармана, чтобы дать их другому, – это радость. Когда ты жертвуешь кому-нибудь свою любовь – это радость. Когда благодаря своей славе ты можешь служить людям – то ты познаешь радость.

Три последователя будто обрели просветление!

Путы спадают

По сути, Чань – это тоже радость! Но он превосходит все остальное! Он никак не связан с вещами, которые находятся вне тебя, и поэтому твое тело обретает ни с чем не сравнимое, безграничное ликование. И если ты прозреваешь свое чаньское сердце, то и во всех аспектах, во всех областях жизни тебе будет сопутствовать удача.

Чань поистине может стать чудесным средством для каждого человека, которое не имеет никаких недостатков!

Цветы, что схожи с буддийскими песнопениями

Созерцание приходит

Как-то ранним утром, когда трава еще была усыпана крупными бусинами росы, одна молодая девушка принесла в монастырь свежие цветы из своего сада, чтобы поднести их в дар Будде. Тут она случайно встретила чаньского наставника, который как раз выходил из храма. Наставник обратился к ней приветливо:

– Если ты каждый день будешь приходить сюда и столь же трепетно приносить Будде эти благоухающие цветы, то в следующей жизни ты получишь доброе воздаяние.

– Я тоже об этом мечтаю. Каждый день, приходя в монастырь и поклоняясь Будде, я чувствую в сердце такую легкость и прохладу, словно после очищения, но по возвращении домой в моей душе вновь начинает царить тоска и полный беспорядок. Как же мне среди всей этой мирской суеты сохранить в своем сердце чистоту и покой? – спросила девушка.

– Чтобы сохранить чистоту и покой в сердце, помни: принцип этого и способ ухода за твоими цветами – одинаковы. Лишь только постоянно очищая свое сердце и гармонизируя свое состояние, можно узреть сладкие росы великой естественности.

– Спасибо вам за наставление, но мне бы хотелось иметь возможность провести часть жизни в монастыре, чтобы погрузиться в эту умиротворенную атмосферу буддийских песнопений, – говорила женщина, вся преисполненная радостных надежд.

– Твое дыхание и есть звуки песнопений, биение пульса – это колокола и барабаны, тело твое – вся вселенная, а уши – высшее знание-бодхи, и нет места, где не было бы покоя и чистоты. Так зачем же еще и отправляться жить в монастырь? – ответил монах.

Путы спадают

Вот уж отличная иллюстрация поговорки «Устроить место для постижения Пути-Дао посреди самой шумной площади»! Надо лишь очистить и успокоить свое сердце, так где же тогда останется место, где не будет покоя? Если же в твоем сердце не будет покоя, то представь, что находишься в старом монастыре в глубине высоких гор, а снизу доносится лишь далекий шум.

Пустоту не перелететь

Созерцание приходит

Монах-ученик по имени Даосюй потратил немало времени, изучая буддизм, но так и не смог достичь просветления. Потеряв всякую надежду, он отправился к своему учителю – чаньскому наставнику Гуанъу, чтобы проститься.

– Почему же ты решил уйти, так и не достигнув просветления? Ты думаешь, что где-то в другом месте ты сможешь достичь просветления? – недоумевал наставник Гуанъу.

– Яцелыми днями усердно работал над собой, прерываясь лишь на сон и еду, но ничего кроме лишь тени Чань так и не узрел. Мои же собратья в противоположность мне ежедневно достигали успехов. Ядумаю, наверное, мне лучше стать монахом, которому суждено пройти через трудности^48, – открыл свою душу перед наставником ученик.

– Просветление вытекает из самой изначальной природы человека и не обладает никой исходной формой, равно как и не существует способа, чтобы передать его другим людям. Нельзя постичь его, пытаясь впопыхах выучить что-то. У других людей – другой мир, а то, что пестуешь ты, – это твой путь Чань. Так зачем же ты в своих речах смешиваешь себя с другими? – сказал Гуанъу.

– Ох, так ведь я по сравнению с другими наставниками и учениками словно крохотный воробей по сравнению с могучими орлами! – горестно вздыхая, произнес Даосюй.

– Насколько могучи орлы? Насколько мал воробей? – недоуменно спросил монах-наставник.

– Орел одним взмахом крыльев пересекает сотни ли, а воробей лишь опишет круг на высоте в несколько саженей.

– Пускай орел и пересекает расстояния в сотни ли, но сможет ли он преодолеть бездну жизни и смерти? – многозначительно спросил Гуанъу.

Путы спадают

Пускай могучий орел и малый воробей не равны друг другу по размерам, не одинаковы в размахе крыльев и скорости полета, но если они будут лететь в абсолютной пустоте, кто из них быстрее пересечет ее?

Безусловно, неплохо сравнивать себя с другими, но чрезмерное усердие в этом принесет только лишние страдания.

48 «Монахом, что должен пройти через трудности»– буддийский термин «кусин сэн» (санскр. душкара-карья), который означает «преодолевать трудности, проходить через страдания». Это является одним из методов самосовершенствования.

И у безвкусного свой вкус!

Созерцание приходит

Наставник Хунъи, что в миру был художником, а потом посвятил себя буддизму, мог сочетать в своей жизни занятия живописью и пестование буддийского пути, что делало его жизнь еще более наполненной.

Как-то раз известный просветитель Фу Гайцзунь пришел к наставнику в гости как раз в тот самый момент, когда тот принимал пищу. Господин Фу, увидев, что у наставника в тарелке были только соленые овощи, неуверенно спросил:

– Неужели вам не надоела эта соленая еда?

– Так ведь у соленого и вкус должен быть соленый, – заметил Хунъи.

Спустя некоторое время наставник Хунъи, покончив с едой, налил себе в чашку кипяченой воды. Господин Фу, нахмурив брови, снова спросил:

– Неужели у вас нет нормального чая? И наставник каждый день пьет обычную безвкусную воду?

– Действительно, вода безвкусна, но ведь и безвкусное имеет свой вкус!

Путы спадают

Вряд ли человек нескромный и стяжательный смог бы произнести такие слова!

Обычные люди познают явления этого мира с помощью органов чувств, а чаньские наставники постигают вкус реальности с помощью сердца.

Осыпать небесными цветами

Созерцание приходит

Однажды, медитируя в горах, Субхунти^49 внезапно увидел, как Небесный дух сыпет с Неба благоухающие цветы и прославляет кого-то. Пораженный Субхунти спросил:

– Во славу какого человека ты сыплешь с неба цветами? И за какие дела так славишь его?

– Я Брахма, – ответил небесный дух, – и осыпаю цветами именно тебя, о, достопочтенный, за произнесение «Праджня-парамита-сутры» – «Сутры высшей мудрости»!

– Но я не произносил ни одного слова из «Праджня-парамита-сутры», – признался Субхунти, – так за что же меня прославлять?

– Именно так, достопочтенный, вы не произносили этой сутры, и я ее не слышал. Вне слов и вне слуха – вот это и есть истинная праджня – Мудрость.

Путы спадают

Плывут по небу белые облака, крылья журавлей заполняют небо, одиноко сидит в созерцании человек, которого осыпает дождь из небесных цветов за поступки, которые он не совершал. Замечательная иллюстрация из мира Чань!

Можно ли еще здесь что-то добавить к этому?

49 Субхунти (кит. Бипути) – один из десяти главных учеников Будды, который, как считается, лучше всех воспринял идею «пустоты» в буддизме. Он является основным собеседником Будды в «Праджня-парамита-сутре».

Неверие и есть высшая истина!

Созерцание приходит

Как-то монах-ученик пришел к государственному наставнику Хуэйчуну за наставлениями и спросил:

– Древние говорили: «Изумрудно-зеленый бамбук и есть тело Закона (Дхармы^50), ароматные хризантемы – не что иное, как нирвана». Неверующие считают, что это ложное утверждение, верующие же полагают, что это просто бессмыслица.

– Это утверждение соотносится с чертогами, где обитают боддисатвы Манджушри и Самантабхадра^51, обычные люди и последователи учения Малой колесницы не способны уверовать в это. Апоэтому сутра «Хуаянь цзин» говорит: «Тело Будды полностью заполняет мир Закона^52 и проявляется еще перед возникновением всей массы живых существ. Ионо всегда пребывает на троне высшей мудрости-бодхи^53». Изумрудно-зеленый бамбук не выходит за границы мира Закона, так почему же он не может являться Телом Закона? «Праджня-парамита-сутра» говорит: «Внешние проявления (рупа)54 не имеют границ, поэтому и сама мудрость (праджня) не имеет границ». Хризантемы ведь не выходят за рамки внешних проявлений, так почему же им не воплощать собой высшую мудрость-праджню?55 А поэтому сутры изначально не устанавливают Закон. Закон же не имеет многих толкований.

Но даже услышав эти наставления, ученик так и не понял всего этого, а поэтому вновь обратился с вопросом:

– В том, что вы мне только что сказали, что же воплощает собой неверующий, а что – верующий?

– Верующий являет собой обыденную истину, неверующий— высшую истину^56, – продолжил свои наставления Хуэйчун.

– Неверующий, как предполагается, хранит в себе ложные взгляды. Так как же вы, наставник, говорите, что неверие и есть высшая истина? – спросил пораженный ученик.

– Неверующий – не верующ сам по себе. Высшая истина – сама по себе высшая истина. Поэтому обычные люди всегда склоняются к ложным воззрениям. Так кто же назовет ложные воззрения высшей истиной?

Как только наставник Хуэйчун закончил проповедовать, ученик понял основной принцип всего сказанного, в который так сложно было поверить.

Путы спадают

Будда, когда достиг просветления, стал проповедовать свое учение живым существам. Люди полагали, что радость – это и есть истина, Будда же утверждал, что такая радость – ложная. Люди полагали, что природа Будды отсутствует, Будда же учил, что она существует. Кто бы ни говорил о вере – неверие становится основой жизни, кто бы ни говорил о добре – принципом для многих становится зло. По сути, это означает, что те, кто идут по буддийскому пути, всегда вернутся на путь Будды, а те, кто придерживаются ложных воззрений, возвращаются к своим заблуждениям. Но если такой человек запутается в своих ложных воззрениях – вот это и станет правильным взглядом.

Вот именно в этом в нашей жизни и коренится принцип различия между истинным и ложным, правильным и ошибочным.

50 Весь диалог наполнен буддийскими понятиями, суть которых надо уловить, чтобы понять смысл того, что проповедовал Хуэйчун. Основное, что он пытался объяснить ученику, – неверие или вера никак не затрагивают собой существование «высшей истины», которая «существует сама по себе».

«Тело Закона», или Дхармакая (кит. фашэнь) – воплощение буддийского Закона (Дхармы), представляет собой «истинное», или духовное, тело – основу природы Будды. В ряде школ Дхармакая считается телом абсолютной чистоты духа Будды, а поэтому оно пустотно. Оно являет собой основу всего существующего на этой земле. Всего рассматриваются «три тела Будды» (трикая): «тело Закона» (Дхармакая), самбхогакая (кит. баошэнь, «тело воздаяния»), нирманакая (кит. хуашэн, «тело нирваны», «тело изменений»). Они соответственно соотносятся с понятиями «самоприрода» (изначальная сущность), «использование» и «трансформация». Первое означает изначальную сущность тела Будды; второе – тело Будды, которым он пользовался для «воздаяния» живым существам; третье – тело «Будды во славе», в котором он может воплотиться в любой момент и в любой форме.

В чань-буддизме рассматриваются «три тела Закона» (саньфа шэнь): проявление самого Будды, сила его учения, высшая абсолютная реальность.

51 Манджушри и Самантабхадра (Висвабхадра) – ближайшие последователи Будды, обычно на изображениях располагаются слева и справа от него и символизируют соответственно фундаментальный закон Дхианы (кит. ли) и мудрость (кит. чжи).

Манджушри (Манджудева, Манджунатха) – воплощение высшей мудрости, символ красоты, истины, добрых предзнаменований. Нередко изображался с пятью завитками волос – символом пяти видов мудрости, держащим в руках меч и сидящим на льве, или с книгой, сидящим на голубом лотосе. Иногда изображается в военном обличии как защитник веры. В «Лотосовой сутре» описывается как девятый предшественник Будды Шакьямуни. Считался главой всех боддисатв и одновременно «духовным сыном Будды». В Китае центром поклонения Манджушри стали горы Утайшань в провинции Шаньси.

Самантабхадра соотносится с восточной стороной мира, нередко изображается на белом слоне и является покровителем «Лотосовой сутры» и «Хуаянь цзин», которую в своем ответе и цитирует Хуэйчун.

52 «Мир Закона», «мир Дхармы», или Дхармадха (кит. фацзе) – обычно общее обозначение для материального мира или мира феноменов. В других случаях это общее обозначение для духовного пространства, которое является основой для всех остальных вещей и явлений этого мира.

53 Мудрость-бодхи– высшая мудрость, понимание сути всего, состояние просветленного сознания. В китайских буддийский текстах это понятие либо транслитерировали («пути»), либо обозначали через традиционные китайские термины, например «дао» (путь) или «цзюэ» (высшее чувствование, понимание, проникновение).

54 Внешние проявления (кит. сэ, санскр. рупа) – внешние проявления, формы, вещи и явления этого мира, а также все чувства и ощущения, вызываемые материальным миром.

55 Высшая мудрость (праджня, кит. баньжо) – дословно «высшее понимание». «Праджня-парамита-сутра», упоминаемая в ответе чаньского наставника, как раз посвящена интерпретации этого понятия и описывает это как мудрость, выше которой ничего не может существовать, абсолютное знание, равносильное достижению нирваны. «Праджня-парамита-сутра» представляет собой компиляцию пяти (в других случаях – восьми) «сутр мудрости» (в том числе «Маха-праджня-сутра», или «Сутра Великой мудрости», «Ваджрачхедика-праджня-парамита-сутра», или «Алмазная сутра», составленная знаменитым монахом Сюаньцзаном в 600 г.).

56 Высшая истина (чжэнь ди) и обыденная истина (су ди). «Обыденная истина» представляет собой набор правильных утверждений, точных понятий, которые по отдельности абсолютно правильны, но не выражают собой высшую реальность. «Высшая истина» (чжэнь ди) представляет собой совокупное понимание истинного порядка всех явлений как материального, так и духовного мира. Если для обычных людей «обыденная истина» вполне достижима, то «высшая истина» является сутью знаний посвященных мудрецов.

Отрубленная голова упала наземь

Созерцание приходит

Однажды чаньский наставник Лунъя обратился с вопросом к чаньскому наставнику Дэшаню:

– А что, если твой ученик мечом отрубит тебе голову?

В ответ наставник Дэшань лишь вытянул шею.

Лунъя расхохотался: «Твоя голова уже упала наземь!»

Дэшань, едва улыбнувшись, ничего не сказал.

Через некоторое время наставник Лунъя, придя к старому монаху Дуншаню Лянцзе^57 на обучение, во всех красках пересказал ему эту историю про отрубленную голову. Дуншань, все внимательно выслушав, спросил:

– Ну а что при этом сказал Дэшань?

– Дэшань вообще ничего не сказал!

– Да, когда не надо говорить – он не говорит. Сегодня ты принес мне, старому монаху, показать отрубленную голову Дэшаня!

Лунъя, едва успев опомниться от этих слов, покаялся перед Дуншанем и принес свои извинения.

А еще через какое-то время кто-то пересказал эту историю самому наставнику Дэшаню. Дэшань же сказал: «Старик Дуншань даже не способен отличить хорошее от дурного! Этот парень уже давным-давно умер, так что же он еще стремится к спасению?!»

Путы спадают

Скрытый смысл «отрубленной головы» соотносится с понятием «я», «мое эго». Это значит, что «я» в этот момент превращается в «не-я», будто вообще исчезает. Так где же в этом случае можно найти «я», которое можно было бы «отрубить» и принести показать другим людям? И именно такой человек с «отрубленной головой» может дойти до истоков своего чаньского сердца.

Бывает иногда, что молчание оказывается еще более хитроумным, чем произнесенные слова!

57 Дуншань Лянцзе (807–869) – известный чаньский мастер, выходец из провинции Чжэцзян, где начал свое обучение. Он в 20 лет пришел в монастырь Шаолиньсы (провинция Хэнань), где обрел полное просветление. Много странствовал между известными наставниками, а в 52 года основал свою школу в горах Дуншань в провинции Цзянси – школу Цаодун, которая стала одной из пяти больших школ Чань.

Тело, не подверженное болезням

Созерцание приходит

Когда чаньскому наставнику Дуншаню подошла пора отойти в мир иной, он собрал всю общину и обратился к ней:

– Слава моего имени – дутая в этом мире. Так кто же уйдет из него вместо меня?

Ни один из учеников не проронил ни слова. В конце концов один молодой монашек обратился к наставнику:

– Прошу вас, учитель, сообщите нам ваше монашеское имя.

– Мое дутое имя уже уничтожено! – сказал, рассмеявшись, Дуншань.

В этот момент другой монах спросил:

– Сейчас, когда ваше тело больно, есть что-то, что не подверглось болезни?

– Есть, – ответил Дуншань.

– А того, кто не подвержен болезни, можно ли считать его вами, учитель?

– Я, старый монах, смотрю на него как на самого себя!

– Так что же вы видите, учитель?

– Когда я смотрю на него, то не вижу никакой болезни.

Помолчав, Дуншань опять обратился к ученикам:

– Когда вы покинете этот кожаный мешок, что зовете своим телом, куда вы отправитесь, чтобы встретиться со мной вновь?

Ученики не нашлись, что сказать.

Путы спадают

Когда обычный человек болеет, то сердце его не спокойно. Когда заболевает чаньский наставник, то сердце его спокойно и умиротворено.

Если считать, что чаньское сердце пустотно и не имеет использования, то Дуншань, очевидно, шутил над учениками.

Какова же все-таки связь между телом и нашей душой? Позволь себе погрузиться в эти безумные размышления! Если ты действительно сможешь обнаружить какой-нибудь способ связать их, кроме своего чистого сознания, то это действительно будет твоей заслугой, которая принесет счастье сотням тысяч людей!

Шелковинка, на которую даже вещь не подвесить

Созерцание приходит

Монашенка-бхикшуни Сюаньцзи обычно занималась созерцанием в пещере на горе Дажишань – «Большого солнца». Однажды она решила посетить чаньского наставника Сюэфэна, чье имя значило «Снежные пики».

– Откуда ты пришла? – спросил у нее Сюэфэн.

– С горы Дажишань – «Большого солнца», – ответила Сюаньцзи.

– Ну и как там восходит солнце? – спросил Сюэфэн.

– Оно полностью освещает «снежные пики»! – тут же откликнулась Сюаньцзи.

– А как тебя зовут? – спросил Сюэфэн, почувствовав всю необычность ее речей.

– Сюаньцзи – «Сокровенное прясло», – ответила монашенка.

– И сколько ты сможешь соткать за один день? – спросил Сюэфэн.

– Шелковинку, на которую даже и вещь-то не подвесить!58 – произнесла Сюаньцзи, поклонилась наставнику и пошла прочь.

– О добродетельная! – окликнул ее Сюэфэн, лишь только она сделала несколько шагов. – Твоя ряса (кашая) волочится по полу!

Услышав это, Сюаньцзи тут же обернулась, чтобы посмотреть на угол своей рясы. Сюэфэн же, расхохотавшись, сказал: «Хороша же „шелковинка, на которую даже вещь не подвесить“!»

Путы спадают

Чаньский наставник, что идет по пути просветления, сам способен своим огненным взором отличить истинное от ложного, а взор дхармы наставника Сюэфэна не имел различий.

Скрытый смысл выражения «шелковинка, на которую даже вещь-то не подвесить», заключен в том, что сердце пребывает в пустотном и светлом состоянии, и даже мирской пыли негде осесть. Монашенка Сюаньцзи, по сути, сама сказала, что она прозрела этот мир, но кто же знал, что край ее рясы волочится по полу и Сюэфэн подметил это? И из этого видно, что монашенка Сюаньцзи запуталась в прозрении этой реальности и не способна сама почувствовать или понять ее.

Судя по всему, сердце, что любит красоту и не является сердцем вовсе, – хорошее дело! Хе-хе!

58 «Шелковинка, на которую даже вещь не подвесить» (Цуньсы бу гуа) – известное буддийское выражение, означающее «ничто», крайне малую часть. Как считается, первым его употребил известный мастер Лу Сюаньжи, который на вопрос, чем он занимался весь день, ответил: «Шелковинкой, на которую даже вещь-то не подвесить». В «Сутре помоста Шестого патриарха» Пятый патриарх Чань – Хунжэнь – предупреждает своего преемника Хуэйнэна, чтобы тот больше не передавал титул патриарха, чтобы избежать споров: «Иначе жизнь твоя будет висеть на шелковинке». Монашенка здесь демонстрирует знание канонических ответов, но сама, как видно, внутренне не понимает их смысл.

Приход, уход – всего лишь заблуждение

Созерцание приходит

Как-то один человек переутомился и тяжело заболел. Он был близок к смерти, когда к его лежанке подошел чаньский наставник. Умирающий попросил дать ему последнее наставление:

– Я одиноким пришел в этот мир, одиноким ухожу. Вы, чаньский наставник, чем можете помочь мне в моих страданиях?

– Если ты действительно считаешь, что поистине пришел в этот мир, а затем еще и уходишь, то это лишь твое заблуждение. Сейчас же позволь мне показать тебе дорогу, по которой не приходят и не уходят!

И в этот момент умирающий человек действительно увидел эту дорогу. Озаренный легкой улыбкой, он пошел по ней.

Путы спадают

В конце концов, все страдания и переживания людей строятся вокруг одного: вопроса о жизни и смерти. Умирающий человек, что просил чаньского наставника о последнем наставлении, понял, что приход и уход, жизнь и смерть – всего лишь наши заблуждения и иллюзии. Благодаря этому он обрел освобождение в своем сердце, поэтому ушел из жизни успокоенным. Ну а мы – те, кто еще живут в этом мире?

Жизнь приходит естественным образом, смерть возвращает нас в эту естественность. Путь естественности, который способен вобрать в себя и жизнь, и смерть, по сути, означает отсутствие и жизни, и смерти.

Внешнее и внутреннее в школе Чань

Созерцание приходит

Старшим учеником Пятого патриарха школы Чань, наставника Хунжэня, был Шэньсюй, что означало «Чудесная красота». Однажды, следуя указаниям патриарха^59, Шэньсюй прямо на внутренней стене монастыря написал четверостишие-гатху на основе своего понимания смысла Чань:

Тело наше – это «древо просветления» Бодхи,

Сердце подобно подставке для ясного зерцала.

Час за часом мы тщательно протираем его,

Не оставляя ни мельчайшей пылинки.

В ту пору у Пятого патриарха жил юноша по имени Хуэйнэн, который выполнял черную работу в монастыре. Он услышал эту гатху и тоже решил написать что-нибудь похожее. Поскольку он был неграмотен, то продиктовал свое четверостишие, которое записали прямо с гатхой Шэньсюя:

Изначальное Бодхи – отнюдь не дерево,

У пресветлого зерцала нет подставки.

Изначально не существовало никаких вещей,

Так откуда же взяться пыли?

Прочитав эти строки, Пятый патриарх тайно передал Хуэйнэну свою патру и рясу, объявив его Шестым патриархом Чань.

Путы спадают

В твоем сердце нет никаких вещей и явлений – именно к этому и открывает врата Чань.

Есть разница между тем, кто желает что-то создать, и тем, кто действует в соответствии с естественностью и пустотным сердцем: один бродит где-то за воротами, другой устроился медитировать внутри зала.

Не медлите ни мгновения! Мудрец лучше виден на фоне людской серости.

59 Это широко известная история, которая описывается во многих буддийских произведениях, в наиболее полном виде она изложена в «Сутре помоста Шестого патриарха». Пятый патриарх Чань Хунжэнь (601–674), решив выбрать себе преемника, предложил членам своей общины написать строки, которые бы наиболее полным образом отражали суть Чань. Монахи отказались участвовать в состязании, заранее признав первенство старшего монаха и первого помощника Пятого патриарха – Шэньсюя (606(?)–706). Шэньсюй, боясь допустить непонимание и опозориться перед учителем, тайно ночью начертал свои стихи на стене внутренней галереи монастыря. Все монахи и даже сам Пятый патриарх восхитились его мудростью. Хуэйнэн (638–713) тогда еще не был монахом и в статусе послушника выполнял всю грязную работу в монастыре. Он попросил записать его стихи рядом со стихами Шэньсюя. Каждая строка его гатхи являлась ответом на соответствующую строку гатхи Шэньсюя. По преданию, Пятый патриарх после этого передал титул Шестого патриарха («рясу и чашу для подаяний – патру») Хуэйнэну и приказал срочно уйти из монастыря, дабы не навлечь на себя гнев остальных монахов.

Однако часть монахов признало патриархом Шэньсюя. Хотя сами патриархи не соперничали между собой, их ученики вступили в долгие дебаты, отсюда родилось противостояние южной (Хуэйнэн) и северной (Шэньсюй) школ.

Где найти место, чтобы присесть

Созерцание приходит

Поэт и интеллектуал Су Дунпо^60 и чаньский наставник Фоинь нередко вместе обсуждали смысл Чань. Однажды, когда наставник Фоинь взошел на помост, чтобы начать читать проповедь, Су Дунпо пришел послушать его, но оказалось, что все места уже заняты и сесть ему негде.

Фоинь издалека увидел Су Дунпо и громко крикнул:

– Люди уже заняли все места, для тебя здесь места не найдется!

– Да, если уж здесь нет мест, то я буду использовать четыре начала^61 и пять скандх^62, из которых состоит твое тело, в качестве своего сидения, – прокричал в ответ Су Дунпо.

– Так и быть, если сможешь ответить на один мой вопрос, то мое тело послужит тебе сидением. Если же не ответишь на него, то передашь в дар монастырю нефритовый пояс, которым ты подпоясан, – предложил наставник Фоинь.

Су Дунпо с радостью согласился на это предложение. А Фоинь спросил:

– Мои четыре начала изначально пусты, пять скандх отсутствуют. Ну и где же ты найдешь место, чтобы усесться?

Су Дунпо даже не осмелился вступить в словесное состязание. Он лишь быстро снял с себя нефритовый пояс и положил его на землю.

Путы спадают

«Четыре начала» и «пять скандх» – это важнейшие понятия буддизма, соотносящиеся с телом и внутренним миром человека. Из них, вместе взятых, и формируется человек, его сознание, его помыслы. Но ни одно из четырех начал и пять скандх не обладают самостоятельной, отдельной природой, которую можно было бы осмыслить. Своей фразой наставник Фоинь показал, что четыре начала и пять скандх изначально пустотны и отсутствующи, и неудивительно, что мирянин Су Дунпо не смог сразу понять это.

60 Су Дунпо (настоящее им. – Су Ши, 1037–1101) – известный поэт, интеллектуал и светский последователь буддизма.

61 Четыре начала (кит. сы да, санскр. махабхута) – четыре элемента, из которых состоит видимый мир: земля, вода, огонь, ветер. Они представляют собой четыре состояния: плотное, жидко, горячее и находящееся в движении.

62 Пять скандх (кит. у) – материальные объекты, а также ощущения, вызываемые ими (кит. сэ, санскр. рупа); чувства, восприятие, деятельность сознания (кит. шоу, сансрк. ведана); способность к осмыслению, различению и созданию представлений (кит. сян, санскр. самджя); деятельность сознания по определению доброго и дурного (кит. син, санскр. самскара); высшая познавательная деятельность, способная осмыслить весь мир (кит. ши, санскр. виджняна). Первая скандха соотносится с физическим миром, остальные – с духовным. Вторая, третья и четвертая скандхи ассоциируются с психическими или ментальными функциями и поэтому «подчинены сердцу-душе», пятая – с высшими качествами сердца или души.

Утренний колокол, пробуждающий от заблуждений

Созерцание приходит

Поселившись в монастыре Дунлиньсы, что в горах Лушань, известный поэт Су Дунпо написал четверостишие:

Голос ручья как людской разговор,

Тишь и покой – настроение гор.

Лунною ночью приходят стихи,

Я возвышаюсь над всеми людьми.

Монах Чжэнъу очень высоко оценил эти стихи, сказав, что непросто достичь такого состояния. А наставник Аньюань же, напротив, покачал головой и сказал, что Су Дунпо еще не прозрел истинную дорогу.

Ночью Чжэнъу все никак не мог уснуть и пребывал в глубоких раздумьях. Он даже не заметил, как наступил рассвет. Прозвенел утренний колокол, и со звуками колокола на Чжэнъу внезапно снизошло озарение:

Запутавшись в словах людей,

Лишь жаждет красоты вещей,

Но если так прекрасны горы,

Ручьев красивы разговоры,

То будут лишними на свете люди.

Путы спадают

Хотя мирянин-буддист Су Дунпо хорошо разбирался во всех чаньских понятиях, он так и не смог понять их сокровенного, глубинного смысла. Так же как утренний колокол вмиг развеял все сомнения и тяжелые размышления чаньского наставника, так же и мы после множества блужданий, игры слов и самолюбования можем внезапно ощутить всю красоту простой внесловесной мудрости. И тогда мы проникаем в ни с чем не сравнимый мир покоя и высшего знания.

Действительно, услышав утренний колокол, мы внезапно можем постичь доселе недоступную для нас истину. Особенно если звон раздастся среди предутренней тишины – ведь тогда он будет для нас еще более отчетливым!

Стоит ли сидеть в созерцании?

Созерцание приходит

Рассуждая об учении Чань, многие полагают, что все его последователи обязательно должны только и делать, что практиковать сидячую медитацию. Считается, что старые монахи, входя в созерцание, должны закрыть глаза и взирать лишь внутрь своего сердца. Это и зовется «практикой чань» (саньчань) или «сидячим созерцанием» (дацзо). Но вот как раз Шестой патриарх Чань Хуэйнэн подразумевал совсем не это.

Вту пору жил один чиновник по фамилии Пи, по имени Вэнь^63. Он был послан из столицы, чтобы посетить Шестого патриарха. Приехав к Хуэйнэну, Пи Вэнь задал вопрос:

– Благодатные чаньские наставники в столице обычно говорят: «Если хочешь познать Путь Будды, то необходимо, сидя в медитации, изучать самадхи. Если же не практикуешь ни созерцания, ни самадхи, то никогда не сможешь достичь освобождения». Могу ли я узнать ваше мнение по поводу этих высказываний?

– Путь-Дао прозревается сердцем, – ответил Хуэйнэн, – так зачем же обязательно сидеть?

А затем великий наставник сказал гатху:

Пока жив, сидишь, не ложась.

Когда умрешь, ляжешь и сесть не сможешь!

Все это – лишь работа наших костей,

Так зачем же практиковать упражнения на выносливость?

Путы спадают

Полируя камень, не сделаешь зеркало; сидя неподвижно, не станешь Буддой. В движении или покое, сидя или лежа, рубя дрова или плывя по течению, наполняя легкие воздухом или прикрыв глаза, – да есть ли вообще такое действие, в котором не было бы Чань?

63 Евнух Пи Вэнь был особым посланником, которого в 706 г. направила императрица У Цзэтянь с тем, чтобы пригласить Хуэйнэна в столицу, город Лоян. Но Хуэйнэн ответил, что «желает провести остаток своих дней в горных чащах». После этого Пи Вэнь вел беседы с Хуэйнэном, которые затем вошли в «Сутру помоста Шестого патриарха», откуда и взят вышеописываемый эпизод. Полный ответ Хуэйнэна таков: «Путь-Дао прозревается сердцем, так при чем же здесь сидячая медитация? „Ваджрачхедика-сутра“ говорит: „Тот, кто говорит, что Будда либо лежит, либо сидит, следует неверным путем“. Почему? Да потому, что нет места, откуда он пришел, равно как и нет места, куда он уйдет. Не иметь ни рождения, ни смерти – вот это и есть чистейший Чань Будды. Все дхармы пустотны и покойны, и именно таково чистейшее сидение Будды в медитации. И если внимательно посмотреть, то нет здесь даже ничего такого, что необходимо бы было „достигать“, так к чему же беспокоить себя мыслями о „сидении“?»

Здесь нет прислуги

Созерцание приходит

Монах Тяньхуан Даоъу как-то пришел к наставнику Шитоу Сицяню и спросил:

– Если отбросить в сторону методы обучения через медитацию и обучения через мудрые рассуждения^64, то как вы, наставник, передаете последователям суть Чань?

Шитоу ответил:

– Здесь нет прислуги, кого же я должен отбросить в сторону?

– Ну а что такое просветление? – продолжал вопрошать Даоъу.

А Шитоу задал встречный вопрос:

– А можешь ли ты постичь пустоту?

– Такого постижения сегодня еще нет во мне, – сказал Даоъу.

Шитоу покачал головой:

– О, я даже и не заметил, как ты стал человеком, что перешел на другой берег!

Даоъу поспешно ответил:

– О, нет, я не человек с другого берега! Ведь если есть «другой берег», то есть и «этот берег». Но если вы так говорите, может быть, вы видите какие-то следы, оставленные мною, на том месте, куда я пришел?

– Да я и раньше знал то место, куда ты забредешь, – заметил Шитоу.

– Да, как же можете, вы, монах, возводить на меня напраслину? – ответил Даоъу.

– Так ты еще сохраняешь свой взгляд на это тело, – сказал Шитоу, указав пальцем на Даоъу.

Даоъу, опустив голову, призадумался на некоторое время и произнес:

– Хоть и знаю, что это так, но все-таки скажите, как вы наставляете людей, следующих за вами?

– Да кто тут вообще следует за мной?! – прокричал Шитоу.

После этих слов Даоъу сразу же испытал просветление, а душа его очистилась от мирской скверны.

Путы спадают

Что за речи! «Обучение через медитацию», «обучение через философские рассуждения», «предшественники», «последователи» – чаньское сердце монаха Даоъу покрыто еще таким толстым слоем мирской пыли!

Живя в этом мире, карабкаясь вверх и падая вниз, нелегко избежать загрязнения вульгарными рассуждениями. Не лучше ли вдохнуть полной грудью наполненный смыслами ветер Чань, вслушаться в чарующие мелодии своего сердца, смахнуть с себя всю пыль, отбросить все тревожащие мысли – вот вам «тайное предписание», как упорядочить свою жизнь!

64 Чань рассматривает три классических типа обучения (сань сюэ): «обучение через медитацию» (дин сюэ), «обучение через философские рассуждения» (чжэ сюэ) и «обучение через дисциплину». Первое предусматривает долгие сеансы сидячей медитации (дхиана или самадхи), второй тип – соблюдение базовых правил и запретов, которые должны уберечь человека от ошибок, вызываемых неправедными речами, поступками и мыслями. Третий тип обучения через «мудрые рассуждения» предусматривает постижение самого учения и разрешение сомнений.

Предначертание и случай

Созерцание приходит

Монах Яошань Вэйянь^65 постигал у чаньского наставника Шитоу Сицяня тайные методы совершенствования сердца, а затем под руководством наставника Ма-цзу Даоъи достиг просветления.

Однажды один ученик обратился к наставнику Яошань Вэйяню с вопросом:

– Ваш ученик никак не может понять Великого дела жизни и смерти. Прошу вас, проявите милосердие, наставьте меня!

– Я постараюсь объяснить тебе попроще. Если ты сможешь понять это, то будет прекрасно. Однако если ты будешь долго размышлять над моими словами, то это станет моей ошибкой. А поэтому уж лучше нам обоим особо не раскрывать ртов, чтобы понапрасну не утомлять друг друга.

– До того, как первый патриарх Бодхидхарма пришел в Китай^66, существовал ли в этих землях Чань? – задал вопрос ученик.

– Существовал! – сказал Яошань Вэйянь.

– Так если здесь уже существовал Чань, то зачем же Бодхидхарма пришел сюда?

– Именно потому, что он здесь существовал, патриарх и пришел!

Путы спадают

Изначально в душе каждого человека запрятано сокровище, лишь боюсь, в мире найдется немного людей, кто понимает это. Бодхидхарма не мог спокойно наблюдать за этой пустующей сокровищницей, а поэтому, не сочтя дальним путь в тысячи ли, пришел сюда, дабы раскопать эти драгоценности.

Если ты ясно понимаешь, что надо действовать, – действуй, это и будет проявлением мудрости. Если же ясно понимаешь, что действовать не стоит, но при этом все равно действуешь, то как можно расценить это?

65 Яошань Вэйянь (VIII в.) обучался у великого чаньского наставника Ма-цзу Даоъи (709–788) в провинции Цзянси.

66 Речь идет о приходе индийского миссионера Бодхидхармы в Китай в начале VI в. с тем, чтобы распространить учение о созерцании. Поскольку Чань – это не только само учение о созерцании, но особое состояние сознания, не связанное с конкретным учителем или проповедью, то он существует везде и изначально, вопрос заключается лишь в том, чтобы проявить его – в этом смысл заключительной фразы «Именно потому, что он здесь уже существовал, патриарх пришел».

Уж лучше спать, вытянув ноги

Созерцание приходит

Однажды один монах-ученик пришел в школу к наставнику Шаньхуэю. Ученик решил обсудить вопрос, почему учителя и патриархи прошлых поколений считали, что в духовной практике нельзя опираться на письмена^67 – как же тогда можно обучать вне слов? Шаньхуэй сказал:

– Три года ничего не ел – и сегодня в мире уже не найдется голодного человека!

– Если уже не найдется ни одного голодного человека, так почему же я не прозрел? – спросил ученик.

Шаньхуэй сказал:

– Да потому что твои блуждания в учении о просветлении окончательно сбили тебя с дороги!

А затем произнес четверостишие-гатху:

Коль светом озарен давно,

Нет надобности в учении о просветлении —

Лишь путает людей оно!

Уж лучше, вытянув ноги, спокойно спать.

Ни ложного, ни истинного здесь не сыскать!

Путы спадают

Блуждая в рассуждениях о смысле учения о просветлении, в конце концов обязательно окончательно заблудишься, а вот просветляясь даже в неверных способах, обязательно достигнешь просветления. Как связаны между собой тот человек, что уже пробудился, с тем, что только что пребывал во снах? Именно этому особому методу объяснений и следуют чаньские наставники.

Вот перед нами человек, который доселе ничего не знал, а затем постепенно открывает это для себя. Не правда ли, сколь поразительна эта трансформация?

67 Вопрос ученика, с которым тот пришел к Шаньхуэю, связан с одним из четырех важнейших постулатов Чань: «не опираться на письмена» («бу ли вэнь цзы») в передаче учения. Хотя Чань не отрицает чтения сутр и других текстов, само учение передается только от «сердца к сердцу» в виде устных наставлений. Некоторые учителя шли еще дальше, считая, что объяснения лишь путают людей, давая им ложные установки, а поэтому отказывались напрямую объяснять «учение о просветлении»; различными косвенными методами они наталкивали ученика на внутреннее озарение.

Очисть мой взор!

Созерцание приходит

Наставник Юньянь только-только закончил делать себе соломенные сандалии, когда к нему пришел его ученик монах Дуншань.

– Ученик хочет попросить своего учителя даровать ему чистейший взор, но не знаю, можно ли это?

– Ну а ты сам кому даруешь его? – спросил Юньянь.

– Так у меня самого взор еще не очищен! – признался Дуншань.

– Если это так, то где же обретешь убежище?

Дуншань ничего не ответил.

– Ну, а приходить с просьбой очистить взор – это и есть признак чистейшего взора? – вновь спросил Юньянь.

– Нет, нет, не это очищенный взор!

– У-у-у! – громко крикнул Юньянь.

Путы спадают

Глазами мы можем видеть внешние формы вещей, а вот взором сердца можем прозреть сущность всего. То, чего искал Дуншань, – неужели это относится лишь к глазам?

Наши глаза, когда чисты, могут видеть великое, но когда сердце чисто, то может узреть даже совсем малое.

Почитание Будды не имеет канонов

Созерцание приходит

Зимней ночью, в лютый мороз, нищий, дрожа от холода, постучался в хижину к наставнику Жунси и со слезами на глазах рассказал, что у его жены и детей нет даже теплой одежды, а зерна осталось совсем немного – они вот-вот умрут либо от голода, либо от холода.

Монах пожалел бедняка, но у него не было ни денег, ни еды. Как же помочь ему? Подумав немного, он дал нищему золотую фольгу, предназначенную для статуи Будды, и сказал: «Возьми эту золотую фольгу и обменяй ее на деньги – это тебе поможет!»

Ученики, узнав об этом, были в полном недоумении:

– Этой фольгой золотят статую Будды, разве можно было ее просто так отдать какому-то человеку?

– Возможно, вы меня не поймете, – спокойно ответил монах, – но именно из-за своего большого почтения к Будде я поступил именно так.

– Подарить позолоту для статуи Будды какому-то человеку – разве это можно назвать почтением к Будде? – не согласившись с монахом, дружно загалдели ученики.

– Как-то в одном из перерождений Будда отдал себя на съедение орлу и тигру, чтобы спасти этих животных, да и других людей. Вот именно так он служил всему живому! Так познали ли вы суть самого Будды? – добродушно укорил их монах.

И в этот момент ученики поняли, что поступок их учителя полностью соответствует самой сути Будды.

Путы спадают

Богатства нужны лишь для того, чтобы они служили людям. Да зачем вообще нужна тебе золотая фольга, если она может спасти других? Ну а сами Будды всех трех миров – разве они нуждаются в деньгах и богатстве?

В чашке с чаем есть и Небо, и Земля

Созерцание приходит

Чаньский наставник Цзишань Чжан, когда еще был простым бродячим монахом, как-то в зале у наставника Тоцзы разжигал очаг. Когда наставник Чжан только-только закончил разводить огонь, в монастырский зал вошел наставник Тоцзы и попросил Чжана приготовить чай. А затем наставник Тоцзы, отхлебывая чай, завел беседу:

– Что это за чашка с чаем?

– Здесь заключены мириады вещей и явлений! – поднимая обеими руками чашку с чаем, сказал наставник Чжан.

– Даже если отхлебнуть хотя бы один глоток? – поинтересовался Тоцзы.

Наставник Чжан начал разбрызгивать чай во все стороны и спросил:

– Ну и где же здесь заключены мириады вещей и явлений?

– Можно запутаться даже в чашке с чаем! – заметил Тоцзы.

– Так это все же только чашка с чаем? – спросил наставник Чжан.

– Хотя это только чашка с чаем, все мириады вещей и явлений содержатся именно в ней.

Наставник Чжан не нашелся что ответить.

Путы спадают

Хоть чашка с чаем и мала, она может вместить и Небо, и Землю. Наше сердце, хотя и мало, может вместить в себя все мириады вещей и явлений этого мира. Так разве смысл в самом чае?

Восклицание «Здесь заключены мириады вещей и явлений!» непосредственно указывает на твое сердце.

А вот вопрос «Так в каком же месте заключены мириады вещей и явлений?» лишь отдаляет тебя от твоего сердца.

Вопрос «А если отхлебнуть всего один глоток?» указывает на его использование. А вот фраза «Наставник Чжан начал разбрызгивать чай во все стороны» – это и есть отдаление от этого использования. Ведь даже одна чашка с чаем может выявить самое утонченно-сокровенное в нас, поистине она может заставить человека широко открыть глаза на весь мир.

Истинный интерес жизни заключен в стремительном движении самой сути Чань. Богатство и содержательность человеческого сердца целиком заключены в полноте и целостности духа. Не так ли?

Чему последует он: уйти или остаться

Созерцание приходит

Жил при династии Поздняя Тан монах Баофу, и вот пришла ему пора отойти в мир иной. Он собрал всю общину и обратился к ней:

– Силы мои уже на исходе, думаю, что уже настало мне время умирать.

Ученики и духовные последователи монаха, услышав это, принялись наперебой переубеждать его: «Ваше священное тело еще полно сил!», «Ваши ученики еще так нуждаются в ваших наставлениях», «Наставник должен жить вечно, чтобы нести людям свет учения Чань».

Но тут из толпы вышел один ученик и сказал:

– Если срок уже пришел, что для вас будет лучше – уйти или остаться?

– А как ты сам считаешь лучше поступить? – спокойным и ровным голосом спросил наставник Баофу.

– Жить или умереть – и то и другое хорошо. Мне все равно, остаться вам жить или лучше умереть. Это должны решить вы. Если позволить всему происходить в соответствии с обстоятельствами, то сейчас лучше уйти, – кротко ответил ученик.

– Даже не знаю, как ты мог заранее подслушать то, что хотело сказать мое сердце, – рассмеялся монах.

С этими словами он, сложив руки на груди, отошел в нирвану.

Путы спадают

«Жизнь – прекрасна, а смерть – ужасна» – сколь банально это изречение! А вот «не рождаться и не умирать» – это и есть утонченная чаньская мудрость.

Чаньский путь заключается в том, чтобы, не отбрасывая ни жизнь, ни смерть, преодолевать и то и другое. Люди, что стоят на пути просветления, самыми разными способами доказывают это. А поэтому, когда они лицом к лицу сталкиваются со смертью, они продолжают пребывать в покое и отсутствии волнений, чего не скажешь об обычных людях.

А ведь и в каждом из нас тоже есть хотя бы крупица того мудрого сердца, что дает чаньское просветление, мы лишь очень привязаны к этому миру.

Пагода без зазоров

Созерцание приходит

Два монаха жили в одном храме, но очень редко встречались друг с другом.

И вот однажды, наконец встретившись, монах, который жил на верхнем этаже храма, спросил монаха, который жил на нижнем этаже:

– Мы давно не виделись. Хотел бы знать, чем сейчас ты занимаешься.

– Якак раз сейчас занят тем, что строю круглую без единого зазора пагоду^68, – ответил монах с нижнего этажа.

– О, и я как раз подумывал построить такую же пагоду без зазоров, – радостно сказал монах с верхнего этажа. – Могу ли я посмотреть на твою пагоду?

– Ох, как неудачно! – воскликнул монах с нижнего этажа. – Что же ты мне раньше не сказал? Мою пагоду могут позаимствовать другие люди!

– Не страшно, – уверенно сказал монах с верхнего этажа. – Достаточно, что ты позволишь одному мне посмотреть на нее!

Путы спадают

«Достаточно, что ты позволишь одному мне посмотреть на нее!» Исток уверенности в себе чаньского последователя лежит в устойчивости чаньского сердца. Эта самоприрода чаньского сердца, что не имеет изъянов и недостатков, – не является ли она истоком сооружения пагоды, что не имеет зазоров.

Ну а в обычной жизни разве не так? Если внимательно вдуматься, то твоя уверенность в себе приходит именно из познания собственного сердца.

68 «Пагода без зазоров» – речь идет об особом типе пагоды: абсолютно круглой, без острых углов, без зазоров и швов (уфэн та). Сооружение такой пагоды было весьма сложным делом, и считалось, что человек только в чистом и спокойном состоянии сознания может сделать ее.

Изначально есть лишь единое сердце

Созерцание приходит

Чаньский наставник Удэн после того, как получил тайную передачу и полную инициацию, стал настоятелем монастыря Дашусы – «Великой нирваны» в городе Учане.

Однажды, когда вся община собралась на проповедь, настоятель попросил всех успокоиться, а затем спросил:

– Покой – это наступление тишины. Так куда же сейчас ушли все звуки?

Среди общины со своего места поднялся один монах и указал пальцем себе на голову^69. Настоятель сказал: «Берегите себя!»

На следующий день этот же монах пришел в келью настоятеля за личными наставлениями. Наставник Удэн, увидев, что он пришел, развернулся лицом к стене и, сжав зубы, произнес:

– Мне, старому монаху, уже два-три дня как нездоровится, если есть здесь рядом со мной, «Великой добродетелью», какое-нибудь лекарство, дай его мне.

Монах увидел, что у изголовья кровати настоятеля стоит какой-то чистый пузырек. Похлопав рукой по пузырьку, он спросил:

– Откуда появился этот пузырек?

– Он принадлежит старому монаху, а где тот, что принадлежит «Великой добродетели»?

– Он принадлежит вам, он принадлежит мне!70

Путы спадают

«Он принадлежит вам, он принадлежит мне!» Изначально сердце всех людей – едино, оно одинаково у монаха и у меня. Так как же два могут быть неодинаковыми?

69 Здесь монах продемонстрировал, что сам по себе вопрос может привести к двойственности сознания: если звуки действительно ушли, то они где-то сейчас есть, в то время как они исчезли. Удэн решил перепроверить понимание монаха.

70 Удэн здесь играет терминами, которые обозначают чаньского учителя. «Старый монах» (лаосэн) – уважительное обращение к настоятелю или к старым монахам монастыря. «Великая добродетель» (кит. дадэ, санскр. бхаданта) первоначально было одним из обозначений Будды, а в китайских школах стало вообще применяться к монахам. Наставник Удэн, как и принято в буддийской традиции в Китае, говорит о себе в третьем лице, а затем показывает монаху всю искусственность таких словесных приемов.

Лик сохранится в сердце

Созерцание приходит

Чаньский наставник Юйцзи пред тем, как покинуть этот мир, собрал всех своих учеников и обратился к ним:

– Может ли кто-нибудь здесь нарисовать мой портрет?

Ученики повскакивали со своих мест, бросились искать кисти и разводить тушь, а затем принесли наставнику портреты, что они написали. Но наставник Юйцзи, глядя на рисунки, только недовольно качал головой: ни один портрет не мог выразить смысл его сердца.

В этот момент монах по имени Пухуа встал со своего места и сказал:

– Я могу нарисовать портрет!

– Если можешь, – сказал наставник, – почему же не нарисуешь, чтобы я мог его оценить?

Пухуа же, услышав это, резко развернулся и вышел из зала. А наставник, рассмеявшись, сказал:

– Этот парень ушел столь же безумно, как и пришел!

Сказав это, он обрел нирвану.

Путы спадают

Способный понять наверняка одобрит такое поведение, но еще больше смысла это принесет, если мы избавимся от заурядного восхищения и посмотрим на сам смысл произошедшего.

И был ли смысл заставлять учеников рисовать портрет, когда у настоящего наставника нет постоянного лика?! Его лик и есть изображение Чань, а суть его – пустота! Хорошо, что Пухуа не поддался на уловку учителя, всем своим поведением показав бессмысленность его затеи, но сохранив лик наставника в сердце. И как же плохо, что во всей общине он нашелся лишь один такой!

Обычному человеку, который не обладает подобной чаньской мудростью, сложно обрести в современной жизни уверенность и достичь успеха в делах. Если было бы возможно позволить современным людям чуть больше постигнуть чаньскую мудрость и взгляд на мир, насколько бы больше вершилось добрых дел!

Наследие мастеров. Отрывки из «Записей о передаче светильника»

Трактат «Записи о передаче светильника, составленные в годы правления под девизом Цзиньдэ» («Цзиньдэ чуаньдэн лу»), – обширный компендиум чаньской мудрости, составление которого в основном закончилось в XI веке. Многотомный текст содержит тысячи изречений наставников, биографии сотен мастеров, которые выстраиваются в единую линию передачи чаньского учения от учителя к ученику. Первые два иероглифа в названии текста «Цзиньдэ» (景德) означают имя правления императора Чжэньцзуна династии Сун, что позволяет датировать трактат периодом 1004–1007 гг. Оговоримся сразу: никакой единой линии передачи чаньского учения не было, существовали десятки различных школ и их ответвлений, наставники которых иногда могли встречаться между собой. Но со временем потребовалась единая линия развития Чань, чтобы закрепить чань-буддизм как отдельное направление буддийской мысли и медитации. И тогда многих наставников выстроили «одной линией», а цитаты их более ранних работ собрали под одной обложкой.

Антология «Цзиньдэ чуаньдэн лу» («Записи о передаче светильника, составленные в годы правления под девизом Цзиньдэ») первоначально называлась «Фоцзу тунцань цзи» – «Записи учеников, что учились у одних буддийских патриархов». Буддийский монах Даоюань 道原 представил свой сборник записей о передаче линии Чань императорскому двору Сун в 1004 году. Сам Даоюань принадлежал к линии популярной в то время школы Фаянь-цзун – «Ока Будды», одного из пяти основных на тот момент течений Чань, и проживал в монастыре с красивым названием Чэнтянь Юнъань – «Монастырь Вечного покоя, что принял волю Неба». Записи «Цзиньдэ чуаньдэн лу» включали проповеди мастеров, буддийские стихи (гатхи) о передаче учения, поэмы и диалоги с учениками.

Сборник Даоюаня был построен по многолинейной структуре, то есть излагалось сразу несколько параллельных линий – история Чань начиналась от самого Будды Гаутамы, шла через индийских учителей к китайским, а далее разветвлялась на множество школ, объединенных единым учением. Всего сборник включал имена 1701 деятеля в 52 поколениях, основанных на отношениях «мастер – ученик».

Даоюань, очевидно, пользовался рядом предшествующих трудов, где мы можем встретить такие же записи, например из «Записей из зала патриархов» – «Цзутан цзи» пришли многие диалоги наставников со своими учениками, а из «Передачи леса драгоценностей» – «Баолинь чжуань» был взят список индийских патриархов. Многие другие куски были взяты из буддийских сочинений «Драгоценные записи передачи Дхармы» – «Чуань фабао цзи» и «Записи, передающие наставления учителей Ланки» – «Лэнцзе ши цзы цзи» (708 г.). Таким образом в XI в. родился не новый трактат, а настоящий компендиум чаньской мудрости, который позже оказался очень популярным.

Сборник понравился при императорском дворе, но его сочли недостаточно изящно построенным, и поэтому по указу императора Чжэньцзуна (правл. 997–1022) несколько ведущих ученых-литераторов принялись за редактирование антологии. Работа была завершена в 1009 году. Таким образом императорский двор руководил всем – вплоть до составления чань-буддийских записей и выстраивания «линии традиции». Он же спонсировал всю редакционную работу, равно как и издание сотен других буддийских и даосских сборников.

В 1011 г. «Цзиньде чуаньдэн лу» получил разрешение императора Чжэньцзуна на включение в буддийский канон династии Сун – таким образом он стал официально одобренным буддийским произведением. Другая версия этого произведения, сокращенная до пятнадцати книг, составленная ученым Ван Суем (973–1039) и озаглавленная «Чуаньдэн юйин цзи» – «Записи о передаче светильника нефритовых героев», была представлена императору Жэньцзуну в 1034 г. и также получила разрешение на включение уже в следующий буддийский канон.

Так родилась целая традиция «Записей о передаче светильника» (дэнлу). Она послужила образцом для последующих чаньских генеалогических историй, санкционированных императорским двором. Иименно «Чуаньдэн лу» стал самым крупным собранием «парадоксальных диалогов»– «публичных случаев» (гунань, или по-японски— коан), а также жанра юйлу – «записей высказываний».

Естественно, параллельно с составлением антологии велись и споры, кого включить в линию «передачи светильника». Первоначально отредактированный сборник включал имена 1760 деятелей и 1169 записей, однако дошедшие до нас ксилографические издания подверглись более позднему редактированию и не сохранили полного текста оригинальных записей. И число «учителей-учеников» уменьшилось.

Среди множества сохранившихся изданий существуют два основных: издание «Восточного монастыря» Дунсы (напечатано в 1080 г. в монастыре Дунчаньсы – «Восточного созерцания» в южном городе Фучжоу) и собрание «Сыбу цункань» («Собрание литературных произведений по четырем разделам», изданное в 1316 году в «Сумрачном чаньском ските постижения Пути» – Даочан чаньюань в Хучжоу в провинции Чжэцзян).

Стандартный текст, который лег в основу и этого перевода, взят из самого крупного буддийского собрания Тайсе Трипитака (Тайсе Синсю Дайдзоке). Оба издания Дунсы и Сыбу содержат имена 1709 человек и 966 записей.

* * *

Чаньского мастера Цзинцэна из Чанша, что в Хунани, называли Великим мастером Чжаосянем. Сначала он проживал в храме Люйюань в качестве настоятеля первого поколения. Позже у него не было постоянной обители. И только собратьям по школе он рассказывал о Дхарме, когда его спрашивали. Люди того времени называли его просто Почтенный Чанша.

Поднявшись на помост, мастер сказал:

– Если бы я только и рассуждал об учении Чань, вокруг зала Дхармы выросли бы сорняки высотой в пару метров. Не мое дело заниматься этим, и поэтому я говорю всем вам: вся вселенная во всех десяти направлениях^71 – это глаз последователя-шрамана, вся вселенная во всех десяти направлениях – это его собственный свет. Вся вселенная во всех десяти направлениях находится внутри его собственного света, и во всей вселенной, во всех десяти направлениях, нет ни одного человека, который не заключался в самом себе. Я постоянно говорю всем вам: все будды трех миров (прошлого, настоящего и будущего), а также все живые существа мира Дхармы – это свет Великой Мудрости. До появления этого света в мире не было ни будд, ни живых существ, так откуда же могли взяться горы, реки и государства?

– Что такое глаз шрамана (т. е. монаха)? – спросил один из монахов.

– Его невозможно обрести, – ответил мастер и добавил – Идаже став буддой или патриархом, его невозможно обрести. Идаже перемещаясь по колесу шести сфер бытия^72, его невозможно обрести.

– Я так и не понял: что же это такое, что невозможно обрести? – спросил монах.

– Днем – увидеть солнце, ночью – звезды, – ответил мастер.

– Увы, ваш ученик не понимает.

– Цвета дивно высоких гор, голубое на голубом, – сказал мастер.

* * *

Один монах спросил:

– В наставлениях часто говорится о сиденье Бодхи, но что это за сиденье?

– Старый монах сейчас сидит, а почтенный монах сейчас стоит, – ответил Цзинцэн.

* * *

Один монах спросил:

– Что такое Великое Дао?

– Ты все еще заблуждаешься, – ответил Цзинцэн.

* * *

– Кто является учителем всех будд?

– А кто был полностью скрыт с изначальных времен? – ответил Цзинцэн.

* * *

– Что было до того, как появились будды?

– Патриарх Лу открыл зал Дхармы для свободных дискуссий между мастером и монахами, – ответил мастер.

– Что происходит, когда ученик не остается на земле? – спросил монах.

– А что это за место, куда ты переселяешься, чтобы наладить свою жизнь? – ответил Цзинцэн.

– А что тогда значит быть по-прежнему привязанным к земле?

– Таскать за собой труп, – ответил Цзинцэн.

* * *

– Что значит быть учителем всех будд? – спросил монах.

– Воистину невозможно согнуть прямое и превратить его в изогнутое, – ответил Цзинцэн.

* * *

– Может ли досточтимый господин рассказать о высшем? – попросил монах.

– А что мне делать, если мой почтенный ученик слеп и глух? – ответил Цзинцэн.

* * *

Цзинцэн послал монаха навестить почтенного Хуэя, а по возвращении спросил его:

– Как идут дела после встречи с мастером Наньцюанем [Хуайжаном]?

Хуэй промолчал, но монах вновь спросил:

– Почтенный господин, как обстояли ваши дела до встречи с Наньцюанем?

– Иначе и быть не могло, – ответил Хуэй.

Монах вернулся и рассказал обо всем мастеру, который затем прочитал им гатху:

Ни один человек не ступает на вершину высокого столба.

Хотя вход в него и известен,

он все равно не является Настоящим.

Но даже на вершине самого высокого столба

необходим еще один шаг,

И тогда весь мир в десяти направлениях станет его телом.

Монах спросил:

– Находясь на вершине высокого столба, как же продвинуться еще на шаг выше?

– Горы Ланьчжоу и воды Личжоу [около города Чандэ, в провинции Хунань], – ответил мастер.

– Может ли мастер объяснить это?

– Четыре моря и пять озер находятся в пределах чертогов правителя, – сказал Цзинцэн.

* * *

Как-то был один ученый, который, прочитав «Сутру об именах Будды»73, спросил:

– Есть сотни и тысячи будд, упомянутых только по имени. Но я так и не понял, где находится их обитель, наставляли они или нет.

– Понял ли ученый поэму Цуй Хао^74 о башне Желтого журавля?

– Еще не понял, – ответил монах.

– А что мешает вам самому сочинить подобное на досуге? – спросил Цзинцэн.

* * *

Монах как-то спросил:

– Что такое молитвы-дхарани?75

Цзинцэн указал на сидящего справа от него монаха и сказал:

– Этот старший монах отлично их читает.

– Есть ли другой, кто может столь же хорошо их читать? – спросил монах.

Цзинцэн указал на сидящего монаха слева от себя и сказал:

– И этот монах тоже может хорошо декламировать.

– Почему же я не могу так? – спросил монах.

– Разве почтенный ученик не слышал, что истинная декламация не имеет эха, а истинное слушание не имеет слуха? – спросил Цзинцэн.

– Если это было бы так, то звуки не проникали бы в природу мира Дхармы, – ответил монах.

– Стремление созерцать что-то в отрыве от его формы не есть истинное видение. Стремление слушать что-то в отрыве от звука – это неправильное слушание, – ответил Цзинцэн.

– А как же истинное видение, которое не отделено от формы, и истинное слушание, которое не отделено от звуков? – спросил монах.

Мастер прочитал гатху:

Полное зрение изначально не имеет цвета,

Полный слух изначально не имеет звука.

Манджушри^76 неизменно касается глаз,

Гуаньинь обитает в ушах.

Понимание того, что три [колесницы], по сути, едины,

Приводит к четвертой, которая изначально именно такова:

Природа мира Дхармы вечна и без Будды, и без человека.

* * *

Один монах спросил:

– Когда мастер Наньцюань Хуайжан вошел в превращения, куда он отправился?

– В восточном доме он стал ослом, а в западном – лошадью, – ответил Цзинцэн.

– Что это значит? – спросил монах.

– Когда нужно ехать верхом, езжай верхом; когда нужно сойти с лошади, сойди с нее, – сказал Цзинцэн.

* * *

Один монах спросил:

– Учитель Наньцюань [Хуайжан] сказал, что дикие кошки и белые быки все еще знают о трех мирах^77, в то время как будды о них не знают. Почему же три мира неизвестны всем буддам?

– До того, как они попали в Олений парк [где Будда Гаутама читал свою первую проповедь], они были еще детьми, – ответил Цзинцэн.

– Как получилось, что дикие кошки и белые быки знают о них? – спросил монах.

– А почему тебе это кажется странным? – спросил Цзинцэн.

– Наследником чьей Дхармы является почтенный господин? – спросил монах.

– Я не являюсь наследником ничьей Дхармы, – ответил Цзинцэн.

– И вы никогда не изучали Чань? – спросил монах.

– Я изучал Чань самостоятельно, – ответил Цзинцэн.

– Что имеет в виду мастер? – спросил монах.

Мастер прочитал гатху по этому поводу:

Пустое место спрашивает о десяти тысячах вещей.

Десять тысяч вещей отвечают пустому месту.

Кто может услышать это лично?

Лишь маленький мальчик с деревянной лопатой.

* * *

Монах спросил:

– Что такое обыденное сердце?

– Когда хочешь спать – спи, хочешь сидеть – сиди, – ответил Цзинцэн.

– Ваш ученик не понимает, – ответил монах.

– Когда жарко, возьми что-нибудь охлаждающее, когда холодно – иди к огню, – сказал мастер.

* * *

Один монах спросил:

– Если движение – это рост правителя Дхармы, а спокойствие – корень правителя Дхармы, то что же такое сам правитель Дхармы?

Цзинцэн указал на альков [Манджушри], вырезанный в столбе, и сказал:

– Почему бы не спросить тебе великого мастера?

* * *

Один монах спросил:

– А древние люди тоже становились буддами?

– Видел ли ты, чтобы император Великой династии Тан сам засевал поля или собирал рис? – ответил Цзинцэн.

– Все же я не понял: кто тот, кто становится буддой? – спросил монах.

– Буддой становишься ты сам, – ответил Цзинцэн.

Монах ничего не ответил.

– Ну что, понял? – спросил Цзинцэн.

– Не понял, – признался монах.

– Это похоже на то, как человек упал бы на землю под действием силы тяжести и при помощи этой же тяжести снова поднялся; что бы тяжесть могла сказать по этому поводу? – сказал мастер.

* * *

Один монах спросил:

– Прошу мастера рассказать о несравненном Едином Пути.

– Одно игольное ушко и метр нити, – ответил Цзинцэн.

– Что это значит? – спросил монах.

– Хлопок из Ичжоу и шелк из Янчжоу^78, – сказал Цзинцэн.

* * *

Чаньский мастер Саньшэн [Хуэйжан из школы Линьцзи] попросил храмового священника Сюя спросить мастера:

– Куда отправился Наньцюань, когда прошел перевоплощение?

– Когда Шитоу был молодым монахом, он отправился к Шестому патриарху, – ответил Цзинцэн.

– Вопрос был не о визите Шитоу к Шестому патриарху, – сказал Сюй, – а о том, куда отправился Наньцюань во время своего перевоплощения.

– Ему было велено пойти и поразмыслить над этим, – ответил Цзинцэн.

– Хотя почтенный господин может быть заснеженной сосной высотой в несколько десятков метров, с нее не свисают сосульки! – сказал Сюй.

Мастер промолчал.

– Спасибо почтенному господину за ответное слово, – сказал Сюй.

Мастер по-прежнему молчал.

Сюй вернулся и рассказал о случившемся Саньшэну.

Саньшэн сказал:

– Если это действительно так, то семь ступеней Линьцзи^79 превзойдены. Хотя это может быть и так, я подожду, а потом поразмыслю над этим вопросом.

На следующий день Саньшэн пошел и спросил [Цзинцэна]:

– Я услышал вчера ответ почтенного господина о том, что Наньцюань вошел в перевоплощение. Так можно ли назвать это редким слухом, небывалым делом и невоспроизводимым ни в древности, ни в наше время?

Цзинцэн промолчал.

* * *

Один монах спросил:

– Что такое Манджушри?

– Это стена и черепица, – ответил Цзинцэн.

И снова монах спросил:

– Что такое Гуаньинь?

– Это звук в словах, – сказал Цзинцэн.

И снова:

– Что такое Самантабхадра?80

– Это сердце живых существ, – ответил Цзинцэн.

– Что такое Будда? – спросил монах.

– Это физическое тело живых существ, – ответил Цзинцэн.

Монах спросил:

– Многообразные сущности всех будд одинаковы, как песчинки в реке Ганг, почему же тогда все они имеют отдельные имена?

Мастер сказал:

– Проникновение в исток через глаза называется Манджушри, проникновение в исток через слух называется Гуаньинь, а проникновение в исток через сердце называется Самантабхадра. Манджушри— это чудесная проникающая мудрость Будды, Гуаньинь— беспричинное великое сострадание Будды, а Самантабхадра— чудесная практика естественного действия Будды. Три мудрости— это чудесное проявление Будды, в то время как сам Будда— это истинная сущность трех мудростей. Проявления имеют столько имен, сколько песчинок в реке Ганге, а сущность— одно имя Бхагават^81.

* * *

Один монах спросил:

– В чем заключается принцип «Форма – это пустота, пустота – это форма»?

Цзинцэн ответил гатхой:

Препятствие – отнюдь не стена.

Проникаем – отнюдь не через пространство.

Если человек понимает это именно так,

То сердце и форма изначально одно и то же.

А вот и другая гатха:

Природа Будды являет себя в серьезности и достоинстве.

Чувство, как неизменную природу, трудно увидеть.

Пробужденный к живым существам не имеет своего «я».

Так как же мое лицо похоже на лицо Манджушри?

* * *

Как-то один монах спросил:

– В случае с земляным червем, разрубленным на две части, когда обе части продолжают двигаться, непонятно, в какой части находится природа Будды.

– Зачем ты порождаешь в себе заблуждения? – ответил Цзинцэн.

– Но все же как быть с движущимися частями? – настаивал монах.

– Разве ты не знаешь, что огонь и воздух от них еще не рассеялись?

* * *

Во время беседы о сутре «Хуаянь цзин» один монах спросил:

– Пространство конечное или бесконечное?

– И да и нет, – ответил мастер. – Когда пространство существует, это временное существование. Когда пространство не существует, то даже небытие – это временное небытие.

– Где же это учение, подтверждающее сказанное почтенным господином? – спросил монах.

– Разве почтенный монах не слышал о нем? – сказал мастер. – В «Шурангама-сутре»82 говорится: «Пространство десяти направлений возникает в твоем собственном сердце, как маленькое облачко в огромном чистом небе». Не получается ли так, что с рождением пространства рождается и временное имя для него? Там же говорится: «Когда все вы действительно устремитесь к истинному возвращению к истоку, тогда все пространство десяти направлений растворится». Не получается ли так, что, когда пространство исчезает, исчезает и временное имя? Этот старый монах говорит, что Бытие – это временное Бытие, а не-Бытие – это временное не-Бытие.

И снова монах спросил:

– Что означает, когда в сутрах говорится: «Это подобно изображению из чистого золота, появляющемуся внутри совершенного кристалла»?

– Возьмите совершенный кристалл как тело царства Дхармы. Возьмите образ чистого золота как Мудрость без проявлений. Тело может породить Мудрость, а Мудрость может сообщить ее телу. Поэтому говорится: «Как образ из чистого золота внутри совершенного кристалла».

* * *

Один монах спросил:

– Чему подобно поведение совершенного человека?

– Глазам мертвеца, – ответил Цзинцэн.

– А чему подобно видение совершенного человека?

– Рукам мертвеца, – ответил Цзинцэн.

* * *

Один монах спросил:

– Почему Судхана^83 не завершил свой путь в бесконечные кальпы в теле Будды Самантабхадры?

– А ты сам все еще завершаешь свой путь в бесконечных кальпах или нет? – переспросил Цзинцэн.

– А где находится тело Самантабхадры? – спросил монах.

– В храме дворца Ханьюань в Чанъане, а он все еще ищет Чанъань! – ответил Цзинцэн.

* * *

Один монах спросил:

– Что такое сердце ученика?

– Весь мир в десяти направлениях – это твое собственное сердце, – ответил Цзинцэн.

– Если это так, то для тела ученика не будет места, – сказал монах.

– Ты сам являешься местом для своего тела, – сказал Цзинцэн.

– Что это за место для тела? – спросил монах.

– Воды великого океана все глубже и глубже, – сказал Цзинцэн.

– Ваш ученик не понимает, – ответил монах.

– Рыбы и драконы входят и выходят, поднимаются и опускаются по своему желанию, – сказал Цзинцэн.

* * *

Один монах спросил:

– Если кто-то задает вопрос вам, почтенному господину, то ответ соответствует ситуации. А если бы никто не спрашивал – что делать тогда?

– Спи, когда устал, вставай, когда отдохнул, – сказал Цзинцэн.

– Как ваш ученик должен это понять? – спросил монах.

– Летом можно ходить почти голым, а вот зимой нужно больше одежды, – сказал Цзинцэн.

* * *

В стихотворении «Наставление людям о том, как рубить сосну и бамбук» Цзинцэн говорит:

Тысячелетний бамбук,

Десятитысячелетняя сосна.

Ветка за веткой, лист за листом —

Все совершенно одинаково.

Все ради того, чтобы поведать об этом

Всем ученикам усердным.

Но даже вытянув руку,

Не сможешь коснуться старых патриархов.

* * *

В день открытия зала Дхармы один монах спросил мастера Шэньняня (926–993 гг. н. э.) из Шоушаня, что в Жучжоу (Хэнань, Линжу):

– Молитвы какой школы распевает мастер и кто является наследниками его линии Дхармы?

– За обрывом у Горы отшельников ты должен сам распахнуть свои руки, – ответил Шэньнянь.

– Могу ли я также спросить о едином звуке Великой гармонии? – спросил монах.

– Так уж ли необходимо, чтобы в наше время все знали об этом? – ответил Шэньнянь.

* * *

Мастер Шэньнянь обратился к монашескому собранию со словами:

– Дхарма Будды дарует правителям и их высшим чиновникам власть давать пожертвования, и благодаря этому передача светильника Дхармы сохраняется непрерывно и без перерыва переходит от одних к другим вплоть до сегодняшнего дня.

После этих слов собрание монахов намеревалось спросить:

– А что это за передача?

Мастер помолчал некоторое время, а затем продолжил:

– Сегодня необходимо, чтобы последователи Махакашьяпы^84 получили это знание.

* * *

Один монах спросил мастера Гуаньхуэй Чжэнь из Жучжоу:

– Что такое царство Обширной мудрости? (игра слов с именем мастера: Гуаньхуэй – «Обширная мудрость»)

– Маленький скит впереди, богатые благословения позади, – ответил мастер.

– А каков уклад школы почтенного господина?

– Лопата да мотыга, – ответил мастер.

* * *

Один монах спросил у Шэньняня:

– Каковы особенности школы, что проповедует достопочтенный наставник?

– Одним словом можно перерезать устье тысячи рек. И только стоя перед вершиной в десять тысяч саженей, начинаешь ценить глубину.

* * *

Мастеру задали вопрос:

– На что похож мир мастера Шэньняня из Шоушаня?

– Всех приглашаю посмотреть на него в удобное время, – ответил мастер.

– А как же обычные миряне? – спросил монах.

– Так ты уже получил удар палкой? – поинтересовался мастер.

Монах склонился перед ним в ожидании, но мастер сказал:

– В другой раз.

* * *

– В чем смысл прихода патриарха с Запада? – спросили у Шэньняня.

– Ветер дует, а солнце палит, – сказал мастер.

– В каком направлении от вершины направляются все мудрецы?

– Они тянут плуг [переворачивая комья земли] и тащат за собой грабли [для выравнивания грядок], – ответил Шэньнянь.

* * *

– Древние могли взять молоток двумя пальцами и, стоя прямо, стряхнуть с него пыль. Что это значит? – спросили у Шэньняня.

– На одинокой вершине нет ночлега для гостей, – ответил мастер.

– Я не совсем понял: что это значит? – спросил монах.

– Да уж, ты точно не человек, наблюдающий за пнем^85, – ответил Шэньнянь.

* * *

– Что такое Путь боддисатвы? – спросили у Шэньняня.

– Отсюда до столицы провинции пять ли, – ответил мастер.

– Так в чем же состоит смысл восхождения ко всему этому? – спросил монах.

– Да, приходить и уходить нелегко, – ответил Шэньнянь.

* * *

– Все мудрецы бесконечно обсуждают это; может ли мастер напомнить мне эту гатху? – спросили у мастера.

– Десять тысяч ли озарены единым духовным светом. Так кто же осмелится сравняться с колесом солнца? – ответил Шэньнянь.

– Раскрылись ли на дереве цветки?

– Цветки раскрылись уже давно, – ответил мастер.

– Но я не совсем понимаю: может ли оно плодоносить? – спросил монах.

– Прошлой ночью был мороз! – ответил Шэньнянь.

* * *

– Крики Линьцзи, удары палкой Дэшана – так и не ясно, в чем смысл этого? – спросили у мастера.

– Попробуй продемонстрировать, как ты это понимаешь, – сказал Шэньнянь.

Монах издал крик.

– Слепец! – воскликнул мастер.

Монах снова закричал.

– Эй, слепец, ну что это за непонятные крики?

Монах поклонился. Мастер огрел его посохом.

* * *

– Окруженный собранием четырех типов последователей (женщины и мужчины, монахи и миряне), какую Дхарму будет проповедовать мастер?

– Побей по траве, и ты испугаешь змею, – ответил Шэньнянь.

– Я не совсем понял: что там внизу? – спросил монах.

– Только что и тело, и жизнь оказались почти утрачены, – вздохнул Шэньнянь.

* * *

– Манджушри восхвалял молчание Вималакирти^86 как добродетельное – смысл этого мне не понятен, – спросили у мастера.

– Собрание монахов, что внимало ему в то время, конечно, не было таким, – ответил Шэньнянь.

– Все еще не понятно: на что указывал Вималакирти? – снова спросил монах.

– Тех, кто познал сострадание, мало, а тех, кто отворачивается от сострадания, много, – ответил Шэньнянь.

* * *

– Два дракона борются за драгоценную жемчужину; кому из них она достанется? – спросили у мастера.

– Тот, кому она достанется, проиграет, – ответил мастер.

– А что будет с тем, кому она не достанется? – спросил монах.

– Так где же сама эта драгоценная жемчужина? – спросил Шэньнянь.

* * *

– Все будды происходят из этой сутры, но что это за сутра? – спросили у мастера.

– Говори тише! Говори тише! – сказал Шэньнянь.

– Так как же можно сдерживать себя?!

– Просто не загрязнять себя, – ответил мастер.

* * *

– Кто унаследовал Дхарму после того, как Миром почитаемый [Будда] ушел в нирвану? – спросили у мастера.

– Отличный вопрос. На него никто не сможет ответить! – ответил Шэньнянь.

* * *

– Взирать внутрь форм – значит увидеть свое сердце, но поскольку все Дхармы не имеют формы, то что же это такое, что можно видеть? – спросили у Шэньняня.

– Это дело всего лишь одной школы, но сотни школ этим занимаются, – ответил мастер.

– Ваш ученик не понимает. Пусть мастер объяснит еще раз, – попросил монах.

– Через три дня все станет ясно, – ответил Шэньнянь.

* * *

– Если человек собирается отправиться в столицу, чтобы увидеть Сына Неба, но на Высоком перевале (в Шэньси) поворачивает назад, что это значит? – спросили у мастера.

– Только то, что он тупица, – ответил Шэньнянь.

* * *

– Как реагировать на встречу с человеком Дао на дороге, который не использует слов, а отвечает молчанием? Я так и не понял этого, – спросил ученик Шэньняня.

– Достаточно просто окинуть мимолетным взглядом три тысячи миров, – ответил мастер.

* * *

– Если бы выбрать одно единственное утверждение, которое полностью превосходит все остальные, – что это было бы за утверждение? – спросили у Шэньняня.

– Наконец добраться до того места, где его можно показать людям, – ответил мастер.

– А что будет, когда все закончится? – спросил монах.

– Ох, неужели ты умеешь говорить только об этом! – вздохнул мастер.

* * *

– На что похоже сердце древних будд?

– А вот репа в Чжэньчжоу (Хэбэй) весит почти килограмм! – ответил Шэньнянь.

* * *

– Что принимает пустотное сердце за свою сущность?

– Я, старый монах, лег у ваших ног, – ответил Шэньнянь.

– Почему почтенный господин лежит у ног ученика? – спросил монах.

– Потому что известно, что ты слепой, – ответил мастер.

* * *

– В чем суть потаенного?

– Существуют слова, необходимые для объяснения, – ответил мастер.

– Что это значит? – спросил монах.

– Без слов даже демоны будут гневаться, – ответил мастер.

* * *

– Каков глаз монаха с повязкой на глазу?

– Этот вопрос просто неуместен, – ответил Шэньнянь.

– А как сделать его уместным? – спросил ученик.

– А стоит ли? – ответил мастер.

* * *

– Каково это – освободиться от всех кармических проявлений?

– Человек сталкивается с ними раз в тысячу лет, – ответил Шэньнянь.

– А если не освободиться от них?

– Так они же стоят перед всеми живыми существами, – ответил Шэньнянь.

* * *

– Кто такой человек, обладающий великим покоем и удовлетворением?

– Он не видит ни одной Дхармы, – ответил Шэньнянь.

– Так как же он помогает людям? – спросил монах.

– Только с помощью наставлений, – ответил мастер.

* * *

– Каков тот, кто живет вечно?

– Движется он беспорядочно, но вот что [помимо этого] он делает? – ответил мастер.

* * *

– Когда даже тончайшие волоски еще не проработаны, что случится тогда?

– На дороге он встретит путника с проколотым ухом [Бодхидхарму], – ответил Шэньнянь.

– А когда они будут проработаны? – спросил монах.

– Можно больше не терзаться сомнениями, – ответил мастер.

* * *

– Не мог бы мастер сыграть на лютне без струн всего лишь одну ноту?

После долгого молчания Шэньнянь спросил:

– Ну что, слышишь ее?

– Нет, – признался монах.

– Так почему же эти возвышенные звуки не вызывают у тебя отклика? – поинтересовался мастер.

* * *

– Ваш ученик давно погружен в смятение. Прошу мастера дать мне наставления.

– У старого монаха нет таких бессмысленных навыков! – ответил Шэньнянь.

– Почему почтенный господин так себя ведет?

– Если хочешь уйти – уходи, хочешь остаться – оставайся, – ответил мастер.

* * *

– Пусть мастер поможет ученику, впервые попавшему в заросли бурелома.

– Как давно ты здесь? – спросил Шэньнянь.

– Зима и лето уже прошли, – ответил монах.

– Не обманывай людей, говоря об этом, – ответил мастер.

Монах опять спросил:

– Если бы пришел пустозвон, принял бы его хозяин или нет?

– Расточителей не существует, но кто этот человек? – спросил Шэньнянь.

– Сегодня дует ветер, а высокая луна холодна, – ответил монах.

– Сколько в зале монахов сидит и лежит? – спросил мастер.

Монах не ответил.

– Чтобы получить хоть какую-то пользу, ты лучше уж убей меня, старого монаха, – заметил Шэньнянь.

* * *

– Что такое Брахмы?

– Это блеяние осла и лай собаки, – ответил Шэньнянь.

– Где можно непосредственно пробиться через этот Путь? – спросил монах.

– Либо в горах, либо в лесу, – ответил мастер.

* * *

– Все под небом слышали наставления из Цаоси (т. е. Шестого патриарха Хуэйнэна), но ваши наставления, почтенного монаха, еще не поняты. Кто их слышал?

– Они не выходят за монастырские врата, – ответил Шэньнянь.

– Почему они не выходят за монастырские врата? – спросил монах.

– Спроси у тех, кто находится за этими вратами, – ответил мастер.

* * *

– Как же так получается, что вы, почтенный господин, до сих пор не может обмануть глаза людей?

– Внимательно смотрите на зиму, и тогда она придет, – ответил Шэньнянь.

– Что это значит? – спросил монах.

– Весенние ветры вот-вот придут, – ответил мастер.

* * *

– Даже в отдаленных местах слышали, что на вас, почтенном господине, нет ни одной нитки одежды. Придя сюда, что же есть здесь такого, от чего могут защитить горы?

– Что? – переспросил Шэньнянь.

Монах вскрикнул. Шэньнянь тоже закричал. Монах поклонился.

– Так и быть, ты избавлен от двадцати ударов, – сказал мастер.

Наследие мастера Шитоу

Мастер Шитоу Сицянь (700–790), или просто Шитоу, – блестящий чаньский философ, полемист и основатель крупнейшего направления чаньской практики. Его имя (точнее прозвище) переводится как «каменная голова», так как часть своей жизни он провел на вершине одинокой скалы. По этому поводу было много забавных историй, например «путь по камням очень скользок» – в смысле «мудрость Шитоу сложно уловить». Нередко считается, что все существующие ветви Чань происходят либо от Шитоу Сицяня, либо от его современника Ма-цзу Даоъи. И действительно, они создали непередаваемый стиль чаньских диалогов: неожиданных, парадоксальных и при этом весьма поучительных.

Шитоу был южанином (как и многие чаньские мастера), родился в уезде Гаояо в Гуандуне под фамилией Чэнь. Уже в юном возрасте он стал учеником Шестого патриарха Чань Хуэйнэна, правда провел с ним немного времени – патриарх вскоре скончался. После этого Шитоу становится учеником преемника Хуэйнэна, Цинъюаня Синси, а затем и сам принимает руководство его школой.

Известна история о том, что, когда Шитоу впервые пришел к мастеру Цинъюаню Синси, Синси спросил Сицяня:

– Ну, и что ты обрел, придя в Цаоси (т. е. к патриарху Хуэйнэну)?

– Так я ничего и не терял, пока не прибыл в Цаоси, – ответил Шитоу.

Этот ответ – отражение абсолютного совершенства внутренней природы Шитоу: само стремление к «обретению мудрости» возможно только в загрязненном, запутавшемся сознании.

Шитоу переселяется в провинцию Хунань, куда в монастырь Наньтай на горе Наньюэ Хэншань к нему приходят десятки учеников. После смерти ему было дано почетное посмертное имя Уцзи Даши (無際大師).

Шитоу прожил девяносто один год, из них шестьдесят три года провел монахом. Как считается, его тело оставалось нетленным, и оно в качестве реликвии хранилось в монастыре Чунинсы. Потом тело исчезло при непонятных обстоятельствах. А в японском храме Секито хранится мумия, которая, как утверждается, принадлежит Шитоу. Якобы эта мумия была спасена японским путешественником из огня в храме в Хунани в период хаоса в Китае, который в конце концов привел к падению династии Цин в 1911 г. Китайские последователи не согласны с этой благородной версией и считают, что японцы просто украли эту реликвию во время китайско-японской войны (1937–1945 гг.).

Ниже приводятся некоторые диалоги Шитоу, а также его учеников из «Собрания записей светильника годов Цзиньдэ».

* * *

Чаньский мастер Шили из Цзинчжао (Сиань, пров. Шаньси) спросил Шитоу:

– Какие обязательства должен брать на себя ученик, чтобы исполнить свой долг?

– Что ты ищешь у меня? – ответил Шитоу.

– Если это нельзя искать в мастере, то как мне тогда это получить? – спросил Шили.

– А ты разве что-то потерял? – спросил Шитоу в ответ.

* * *

Как-то один чаньский монах, повстречавшись на дороге с Данься Тяньжанем (739–824 гг.) [который тогда еще не был буддистом], спросил того:

– Куда направляется достойный?

– Я иду поступать на государственную службу, – ответил тот.

– Да разве можно сравнить поступление на государственную службу со вступлением в буддизм? – спросил чаньский мастер.

– А куда нужно идти, чтобы вступить в буддизм? – спросил Тяньжань.

– Именно сейчас великий мастер Ма-цзу из Цзянси заселяет мир наследниками своей мудрости, – ответил мастер. – Именно у него можно присоединиться к буддизму. Вы, достойный, должны отправиться именно туда!

После этого Тяньжань направился прямо в провинцию Цзянси, где проживал Ма-цзу. Увидев Ма-цзу, он поднял руку к шапке в виде приветствия. Ма-цзу некоторое время внимательно рассматривал его, а затем сказал:

– Мастер Шитоу с горы Наньюэ – вот кто должен быть вашим мастером.

Тогда Тяньжань отправился прямо в горы Наньюэ и по прибытии представился тем же жестом.

– Убирайся в сарай для приготовления пищи! – приказал ему Шитоу.

Тяньжань поклонился в знак благодарности и отправился к другим послушникам в сарай. И три года без перерыва он выполнял обязанности по кухне.

Вдруг однажды Шитоу объявил всей монашеской общине:

– Приходите завтра подровнять траву перед залом Будды.

На следующий день все монахи и послушники-миряне с лопатами и мотыгами пришли подравнивать траву и убирать сорняки. Но только Тяньжань с полным тазом воды для мытья головы расстелился на коленях перед Шитоу, словно какой-то глупец. Шитоу увидел это, рассмеялся, а потом решил обрить ему голову (т. е. принять в монахи). Однако в момент принятия посвятительных наставлений Тяньжань сначала закрыл уши руками, а затем и вовсе ушел.

Он снова отправился навестить Ма-цзу. По прибытии, на этот раз не выразив почтения, Тяньжань прошел прямо в зал монахов и сел на помост [где обычно сидит настоятель] прямо перед статуей мудреца [Манджушри]. Все собравшиеся были потрясены и немедленно доложили об этом Ма-цзу, который лично отправился в зал. Обращаясь к Тяньжаню, он воскликнул:

– Сын мой обладает небесной естественностью.

Тяньжань немедленно спустился [с помоста] и, совершив простирания, сказал:

– Спасибо наставнику Ма-цзу за то, что даровал мне монашеское имя.

Этим и объясняется его имя «Тяньжань» – «Небесная естественность».

* * *

Ма-цзу спросил Тяньжаня:

– Откуда ты пришел?

– От Шитоу, – ответил мастер.

– Путь от Шитоу («Путь по камням» – дословный перевод имени мастера Шитоу) очень скользкий, ты не споткнулся, не упал? – спросил Ма-цзу.

– Если бы споткнулся и упал, я бы сюда точно не попал, – ответил мастер.

* * *

Чаньский мастер Хуэйлань из храма Чжаоти в Таньчжоу (Чанша, пров. Хунань) в семнадцать лет отправился в Наньюэ к мастеру Шитоу. В храме Наньюэ он получил полные наставления, когда ему исполнилось двадцать лет.

Затем он отправился к мастеру Ма-цзу в Гунгуншань в Цяньчжоу (Каньчжоу, пров. Цзянси).

Ма-цзу спросил его:

– Что ты ищешь, придя сюда?

– Знание и проницательность Будды, – ответил Хуэйлань.

– Будда не обладал ни знанием, ни проницательностью, – ответил Дачжи, – знание и проницательность – удел духов. Вы пришли из Наньюэ от мастера Шитоу, но, похоже, еще не заглянули в изначальное сердце [Шестого патриарха Чань] из Цаоси. Вам следует опять отправиться туда.

Хуэйлань понял намек и вернулся в горы Наньюэ. Прибыв к Шитоу, мастер спросил:

– Что такое Будда?

– В тебе нет природы Будды, – ответил Шитоу.

– А что насчет тех движущихся существ, которые обладают жизнью? – спросил Хуэйлань.

– Все движущиеся существа обладают жизнью, поэтому в них есть природа Будды, – ответил Шитоу.

– Почему же тогда у Хуэйланя ее нет? – спросил мастер.

– Потому что ты не хочешь брать на себя ответственность, – ответил Шитоу.

Под влиянием этих слов [Хуэйлань] обрел решимость дальше идти к постижению мудрости. После этого он поселился в храме Чжаоти в Ляндуане (Чанша, пров. Хунань) и более тридцати лет не выходил за ворота.

Всякий раз, когда к нему приходили ученики, чтобы принять участие в чаньской практике, он кричал им: «Убирайтесь! Убирайтесь! Нет в вас природы Будды!» Почти все его наставления сводились только к этому.

* * *

Чаньский мастер Чжэньлань из храма Синго в Чанша (пров. Хунань) во время своего первого визита к Шитоу спросил:

– В чем смысл прихода патриарха Бодхидхармы с Запада?

– Спроси вон у той колонны [что стоит при входе в зал], – ответил Шитоу.

– Я, Чжэньлань, не понимаю, – ответил он.

– Так и я тоже не понимаю, – сказал Шитоу.

Мастер достиг внезапного пробуждения.

* * *

Будучи настоятелем храма, Чжэньлань однажды вызвал монаха, пришедшего принять участие в буддийской практике, и сказал:

– Эй, старший монах!

– Да! – раздалось в ответ.

– Вот ведь неблагодарный, – сказал мастер.

– Почему бы почтенному господину не заглянуть немного дальше? – спросил старший монах.

Мастер протер глаза и внимательно посмотрел на него.

Монах ничего не ответил.

* * *

Однажды чаньский мастер Личжоу Юэшань Вэйянь^87 увидел, как главный садовник сажает овощи, и сказал:

– Сажать – не значит препятствовать росту, но ваша манера посадки не способствует росту корней.

– Если корни не прорастут, что же будет есть монашеское собрание? – спросил садовник.

– Да неужели у тебя еще есть рот?! – переспросил мастер.

Ответа не последовало.

* * *

Однажды, когда мастер Личжоу Юэшань Вэйянь сидел в медитации, его увидел Шитоу и спросил:

– Что ты здесь делаешь?

– Абсолютно ничего, – ответил Вэйянь.

– Если это так, то это – расслабленное сидение, – сказал Шитоу.

– Если бы это было расслабленным сидением, то это было бы уже каким-то занятием, – ответил мастер.

– Вы говорите о ничегонеделании, но что такое ничегонеделание? – спросил Шитоу.

– Даже тысяча мудрецов не знает этого, – ответил Вэйянь.

Тогда Шитоу произнес гатху:

Вечно жить вместе, не зная имени,

Доверяя удаче как единственному средству продолжения,

С давних пор достойные тоже не знали.

Идти по обычному кругу – что может быть ярче?

* * *

Однажды Шитоу произнес следующие слова:

– Использование слов не имеет значения.

– Не использовать слова тоже не имеет значения, – ответил Вэйянь.

– Сюда даже острие колючки не воткнуть, – сказал Шитоу.

– Это все равно что сажать цветы в камень, – заметил Вэйянь.

Шитоу согласился с этим.

* * *

Позже Вэйянь поселился в храме Юэшань в Личжоу, где община росла, как облака, собирающиеся над морем.

Однажды, когда мастер читал сутру, Боянь сказал ему:

– Почтенный господин должен перестать шутить.

Вэйянь свернул сутру и спросил:

– Который сейчас час?

– Только что наступил полдень, – был ответ.

– А вот все эти приукрашательства по-прежнему здесь, – сказал мастер.

– А вот у этого парня, – сказал Боянь, указав на себя, – их действительно нет.

– Ты невероятно умен, – сказал Вэйянь.

– Да, точно, я таков, но в чем же смысл, который несете в себе вы, уважаемый господин? – спросил Боянь.

– А я потакаю многим уродствам и бесчисленным глупостям, и они проходят, – ответил Вэйянь.

* * *

Один монах спросил:

– Что самое ценное в Дхарме?

– Не прибегать к дешевой лести, чтобы не выглядеть фальшиво, – ответил Вэйянь.

– А когда не стоит прибегать к дешевой лести? – спросил монах.

– Когда не обменяешь ее даже на царство, – ответил Вэйянь.

* * *

Жил как-то один монах, который очень любил наносить визиты чаньским мастерам.

Вэйянь спросил его:

– Кто ты?

– Чандан, – ответил монах.

Вэйянь зарычал на него:

– И тот, кто был раньше, это Чандан, и тот, кто будет после, – Чандан!

* * *

Однажды старший монах монастыря попросил мастера прийти в зал, чтобы выступить с наставлениями. Община только что собралась. Вэйянь [поднялся на помост] и молчал довольно долго, а затем вернулся в покои настоятеля и уже собирался закрыть дверь, но старший монах пошел за ним и спросил:

– Почтенный господин согласился с моей просьбой прийти в зал, так почему же вы сейчас вернулись в покои настоятеля?

– Старший монах, – сказал мастер, – для сутр есть наставники сутр, для комментариев шастр есть наставники шастр, а для дисциплинарных правил виная есть наставники винаи. Зачем же еще тревожить старого монаха?

* * *

Вэйянь спросил Юньяна:

– Чем ты занимаешься?

– Выношу нечистоты, – ответил Юньян.

– Кто это делает? – спросил Вэйянь.

– Прямо тот, кто стоит перед вами, – ответил Юньян.

– Вся эта беготня туда-сюда – ради чего? – спросил мастера.

– Бегаю для других, – ответил Юньян.

– Почему бы не показать другим, как это делается?

– Почтенный господин не должен ни в чем обвинять других, – ответил Юньян.

– Не следует так говорить, – сказал Вэйянь.

– Как же тогда говорить? – спросил Юньян.

– Так что ты нес? – спросил Вэйянь.

* * *

Однажды, когда Вэйянь сидел, к нему подошел один монах и спросил:

– О чем ты так глубоко размышляешь?

– Размышляю о непомысляемом, – ответил мастер.

– Как можно размышлять о непомысляемом? – спросил монах.

– Это не то, о чем можно помыслить, – сказал Вэйянь.

* * *

Один монах спросил:

– Когда ученик собирается вернуться в родную деревню, что надо делать в этом случае?

– Тела твоих отца и матери гниют и раздуваются, они лежат в лесу, поросшем терновником и чертополохом, так к чему же тебе возвращаться? – ответил Вэйянь.

– Если так, то лучше уж и не возвращаться, – согласился монах.

– Тем не менее ты должен вернуться. Если ты вернешься, я покажу тебе, как воздерживаться от употребления пищи, – сказал мастер.

– Пожалуйста, сделайте это прямо сейчас! – воскликнул монах.

– Когда отправишься в трапезную, не позволяй ни одному зернышку риса пройти мимо твоих губ, – сказал Вэйянь.

* * *

Один монах спросил:

– Что такое нирвана?

– А прежде, чем ты открыл рот, как тебя называли? – ответил Вэйянь.

* * *

Мастер увидел, как один благочестивый монах тщательно прибирает и чистит святилище Будды, и спросил его:

– Ты делаешь это для того, чтобы способствовать собственному очищению, но можно ли добиться очищения от самой мысли об очищении?

– Ну, должно быть, и это возможно? – спросил благочестивый монах.

Вэйянь сразу ушел.

Комментарий

Чанцин сказал:

– Да уж, плохие Дхармы трудно удержать.

Сюаньцзюэ сказал:

– Но о ком говорил Чанцин, о хозяине или о госте? Среди собравшихся его называли «чистым словом Будды». И все же до сих пор люди пускаются в рассуждения о всеблагом и не неблагом.

* * *

Вэйянь спросил монаха, который выполнял обязанности главного повара:

– Как давно ты здесь?

– Вот уж три года, – ответил тот.

– А я тебя совсем не знаю, – заметил мастер.

Главный повар не смог понять, что это значит, и, издав гневный смешок, просто ушел.

* * *

Один монах спросил:

– Тело и жизнь быстротечны. Что же делать?

– Не сажать всевозможные семена, – ответил Вэйянь.

– Что же тогда использовать в качестве пищи? – спросил монах.

– Отсутствие вещей, – ответил Вэйянь.

* * *

Вэйянь приказал монаху, отвечающему за сбор пожертвований, отправиться для получения подаяний. Человек, который захотел подать ему милостыню, спросил:

– Откуда ты?

– От мастера Юэшаня – «Горного лекарства», – ответил монах.

– И что там у него? – спросил подающий.

– Учение, – ответил монах.

– А ты принес с собой это лекарство (игра слов с именем мастера Юэшаня – «Горное лекарство»)? – спросил даритель.

– А чем же вы больны, даритель? – спросил монах.

После этих слов даритель отдал две серебряные монеты монаху, собирающему милостыню, сказав:

– Отправили кого побыстрее – никого важного!

Вэйянь удивился, что монах так быстро вернулся. Монах же сказал:

– Спросил один прохожий о Дхарме Будды, и тотчас пришли ко мне две серебряные монеты.

Мастер велел монаху подробно рассказать, что произошло, и, послушав рассказ, приказал ему немедленно вернуться в дом дарителя. Даритель, увидев приближающегося монаха, сказал:

– Ну вот, опять пришел! – и дал ему еще немного серебра.

Комментарий

[Сянь Чаньши] из Тунъаня сказал:

– Этот даритель был давно известен своими вопросами, но вот о путях Юэшаня рассуждать невозможно.

* * *

Один монах спросил:

– Ученик пребывает в сомнениях. Не мог бы мастер развеять их?

– Подожди до вечерней беседы, тогда монах получит разъяснения, – ответил Вэйянь.

Когда наступило время для вечерних наставлений и вся община собралась, мастер сказал:

– Где тот пожилой монах, который спрашивал об устранении сомнений?

Пожилой монах выступил вперед и остался стоять перед всей общиной. Вэйянь спустился со своего чаньского сиденья, схватил его за руку и сказал:

– Эй, община! У этого монаха еще есть сомнения!

Затем он оттолкнул старца и вернулся в покои настоятеля.

Комментарий

Сюаньцзюэ сказал:

– Теперь скажите, были ли его сомнения развеяны или нет? А если да, то в чем же было дело? Если же они не были развеяны, то зачем было ждать до вечернего собрания общины, чтобы развеять его сомнения?

* * *

Вэйянь спросил одного монаха:

– Говорят, что вы умеете предсказывать судьбу.

– Ну, я бы не стал так утверждать, – ответил монах.

– Так попробуйте предсказать свою судьбу, – сказал Вэйянь.

Монах ничего не ответил.

Комментарий

Юньян позже рассказал об этом Дуншаню, спросив:

– Как бы вы поступили в этом случае?

– Ну, хотя бы спросил почтенного монаха о времени его рождения, – ответил Дуншань.

* * *

Вэйянь написал иероглиф «Будда» и спросил Даоъу:

– Что это за иероглиф?

– Иероглиф «Будда», – ответил Даоъу.

– Что-то ты слишком многословен, уважаемый мастер! – ответил наставник Вэйян.

* * *

Один монах спросил:

– Мой личный путь мне еще не ясен, не мог бы почтенный мастер подсказать, что делать?

После долгого молчания Вэйянь сказал:

– Я мог бы сейчас произнести для вас наставление, это несложно для меня. Но ведь нужно, чтобы вы проникали в саму суть слов. Если же я углублюсь в размышления, то это станет моей ошибкой. Поэтому лучше держать язык за зубами и не запутывать друг друга.

Во время вечерней встречи всей общины, перед тем как зажечь лампады, мастер сообщил следующие слова:

– У меня есть одно наставление: подождите, пока от быка появится молодое потомство, – вот тогда я и скажу вам.

Один из присутствующих монахов сказал:

– Так от быка уже появилось молодое потомство, так почему бы не рассказать прямо сейчас?

– Принесите свет! Принесите свет! – закричал Вэйянь.

Монах удалился в толпу.

Комментарий

Юньян позже рассказал об этом Дуншаню.

Дуншань сказал:

– Этот монах уже все знал, ему было просто неохота преклонять колена.

* * *

Один монах спросил:

– Еще до того, как патриарх прибыл на эту землю, на этой земле уже существовало учение патриарха?

– Существовало, – ответил Вэйянь.

– Раз учение патриарха уже было здесь, зачем тогда он пришел?

– Только потому, что оно уже существовало, вот поэтому он и пришел, – ответил Вэйянь.

* * *

Как-то Вэйянь читал сутру, и один монах спросил его:

– Почтенный господин обычно не позволяет своим ученикам читать сутры, так почему же он сам читает одну из них?

– Я просто хочу прикрыть глаза, – ответил мастер.

– Можно ли научиться у досточтимого наставника действовать таким образом?

– В твоем случае, – сказал мастер, – это будет просто шкурой буйвола, через которую ты смотришь насквозь.

Комментарий

Чаньский мастер Чанцин сказал:

– И куда же должен проникнуть взор?

Сюаньцзюэ сказал:

– Говоря о Чанцине, хочется знать: так он понял смысл слов Юэшаня или нет?

* * *

Начальник уезда Ланьчжоу (Чандэ, пров. Хунань) Ли Ао восхищался учением Вэйяня и неоднократно просил его приехать, но из этого ничего не выходило. Тогда Ли Ао лично отправился в горный скит, чтобы выразить свое почтение. Вэйянь держал в руках свиток сутры и даже не поднял глаза на начальника уезда. Слуга громко объявил:

– Начальник уезда здесь.

Ли Ао, по натуре человек нетерпеливый, сказал:

– Неужели видеть лицо не столь же хорошо, как слышать имя?

– Эй, начальник уезда! – окликнул мастер.

– Да!

– А почему бы не воспитывать доверие к тому, что слышишь, и не доверять тому, что видишь? – сказал Вэйянь.

Начальник уезда сложил ладони в знак благодарности и спросил:

– Что такое Дао?

Мастер, указав одной рукой вверх, другой – вниз, спросил:

– Понимаешь?

– Не понимаю, – признался Ли Ао.

– Облака находятся на небе, вода – в кувшине, – пояснил мастер.

Ли Ао, обрадованный, поклонился и прочитал стих:

Обрести путем практики тело,

Напоминающее журавлиное,

Или чтобы тысяча сосен упала,

Чтобы сделать два комплекта сутр.

Я пришел, чтобы спросить о Дао.

Без лишнего многословия

Облака на голубом небе,

А вода в кувшине.

Комментарий

Сюаньцзюэ сказал:

– А теперь скажите: начальник уезда Ли Ао просто восхвалял слова мастера или он понял эти слова? Неужели нужно отправиться в паломничество, чтобы глаз обрел ясность видения?

* * *

Ли Ао также:

– Что такое правила, медитация и мудрость (три основных понятия чань-буддизма: Śila, Dhyāna и Prajñā— прим пер.)?

– На этом узком пути нет такой домашней мебели, что создает препятствия, – ответил мастер.

Ли Ао не мог постичь глубины этого наставления, и тогда мастер сказал:

– Если начальник уезда действительно хочет заниматься этим и доверять этому, то ему придется сидеть на вершине самой высокой горы и бродить по дну самого глубокого моря. Что же касается дел женских покоев, то, если их не отбросить, они выйдут наружу в виде осквернений.

* * *

Когда преподобный Шилоу из Фэнчжоу (Фэньян, пров. Шаньси) вошел в зал, один монах выступил вперед и спросил:

– Изначальная природа мастера мне неизвестна. Пусть мастер укажет на нее должным образом.

– У Шилоу нет мочек ушей [как у будд и боддисатв], – ответил мастер Шилоу.

– Этот человек сам знает про себя, что это не так, – заметил монах.

– Я, старый монах, все еще совершаю проступки, – признался Шилоу.

– В чем же заключаются проступки преподобного? – спросил монах.

– Проступки – на твоей ложной стороне, – сказал Шилоу.

Монах поклонился. Мастер ударил его посохом.

* * *

Один монах прибыл к преподобному Хуалину в Танчжоу (Чанша, пров. Хунань), чтобы принять участие в жизни общины. Он только начал расстилать свою циновку, когда мастер сказал ему:

– Медленнее! Медленнее!

– Что увидел мастер? – спросил монах.

– Как жаль, что поклон головой до земли сломает колокольню, – ответил мастер.

Монах испытал великое пробуждение.

* * *

Шитоу спросил у преподобного Дадяня из Чаочжоу (Гуандун):

– Что такое ваше сердце?

– Тот, кто говорит со мной, – ответил мастер.

Шитоу с криком оттолкнул его.

По прошествии десяти дней Дадянь уточнил у Шитоу:

– Поскольку предыдущий ответ был неправильным, что, кроме этого, является сердцем?

– Покажи мне свое сердце, не поднимая бровей и не закатывая глаз, – ответил Шитоу.

– Отсутствующее сердце не может явить себя, – сказал Дадянь.

– Изначально есть только сердце, так зачем говорить об отсутствии сердца? Отсутствие сердца – это полная чепуха, – сказал Шитоу.

Под воздействием этих слов Дадянь испытал великое пробуждение.

На другой день Шитоу спросил Дадяня, который прислуживал на церемонии:

– Вы – монах, участвующий в обучении Чань, или просто суетливо бегаете туда-сюда?

– Я монах, участвующий в обучении Чань, – ответил Дадянь.

– Что такое Чань? – спросил Шитоу.

– Поднятие бровей и закатывание глаз, – ответил мастер.

– Ну, а если не поднимать брови и не закатывать глаза, сможешь показать свое подлинное лицо? – спросил Шитоу.

– Пусть почтенный господин, не поднимая бровей и не закатывая глаз, проникнет взором в этого человека, – ответил мастер.

– Я уже закончил, – ответил Шитоу.

– Тогда это лицо уже было продемонстрировано почтенному господину, – ответил Дадянь.

– Ну раз уж вы показали его мне, то каково твое сердце? – спросил Шитоу.

– Ничем не отличается от сердца почтенного господина, – ответил мастер.

– И не имеет отношения к твоим делам? – спросил Шитоу.

– Так ведь изначально нет никаких вещей, – сказал Дадянь.

– Тогда и ты – «отсутствующая вещь», – сказал Шитоу.

– Будучи ничем, она и является истинной вещью, – ответил Дадянь.

Шитоу сказал:

– Истинную вещь нельзя ухватить. Твое сердце, которое видит суть вещей такими, какие они есть на самом деле, тоже таково. Его нужно беречь и лелеять, – сказал Шитоу.

Попрощавшись, Дадянь отправился жить в уединении на гору Линьшань в Чаочжоу. А ученики приходили к нему со всех четырех сторон.

* * *

К преподобному Дачуаню из Таньчжоу (Хунань, Чанша) прибыл монах из Цзянлина, который, совершив поклон, встал в сторонке. Мастер спросил:

– Сколько времени занял путь из Цзянлина?

Монах поднял свою дорожную котомку.

– Спасибо, что приехали издалека. Теперь ступайте! – сказал Дачуань.

Монах только собрался уходить, но Дачуань окликнул его:

– Если бы это было не так, как узнать, истинный ли это взор?

Монах хлопнул в ладоши и сказал:

– Люди, которые приносят беды и страдания, сколько ошибок в своих суждениях они совершают по отношению к достойным монахам со всех сторон?

Мастер одобрил это суждение.

Комментарий

Один монах заговорил об этом с мастером Данься. Данься сказал:

– Что касается пути Дачуаня, то он вполне осуществим, но вот со мной все не так.

– Я все еще не понимаю, о чем идет речь, – признался монах.

– Это все равно больше, чем три шага Данься, – ответил Данься.

Монах поклонился, а Данься сказал:

– Ошибок в суждениях, которые совершают монахи со всех сторон, много, очень много!

Дуншань, услышав об этом позже, заметил:

– Если бы не чаньский мастер Данься, было бы трудно отличить нефрит от булыжника.

* * *

Шитоу спросил монаха:

– Откуда ты недавно пришел?

– Из Ханьго (из Кореи) – ответил монах.

– Правитель Ханьго все еще практикует учение Будды? – спросил наставник.

– Это большая удача, что мастер встретил такого человека, как я, – ответил монах. – Если бы спросили кого-то другого, это было бы катастрофой. Но если никого не видно, то можно ли практиковать учение Будды?

– Сколько летних уединений вы провели? – спросил Шитоу.

– Я провел в них тридцать лет, – ответил монах.

– Превосходно! Вот человек, который не видит других! – сказал Шитоу и ударил его посохом.

* * *

У Дадяня один монах спросил:

– Когда море глубоко, а волны высоки, что можно использовать для строительства плота?

– Сделайте плот из дерева, – ответил Дадянь.

– Иблагодаря этому можно преуспеть в переправе (т. е.в спасении— прим. пер.)! – сказал монах.

– Слепые останутся слепыми, немые – немыми, – грустно заметил Дадянь.

* * *

Дуншань отправился навестить мастера Хуэйсина (в Аньвэй, Сюаньчэн), и мастер спросил его:

– Откуда ты пришел?

– От досточтимого Циньцзиня.

– Если это был Циньцзинь, то для чего нужны эти две полоски кожи? – спросил мастер.

Дуншань не нашелся, что ответить.

Комментарий

Цаошань, позже услышав об этом, сказал: «В этом весь Циньцзинь».

* * *

Один монах спросил:

– Что такое Будда?

– Кошка, что вскарабкалась на столб в храме, – ответил мастер.

– Ваш ученик не понимает, – сказал монах.

– Вот пойди и спроси у столба в храме, – ответил мастер.

* * *

Один монах спросил:

– Должна ли фраза содержать то, что не должно быть сказано?

– …не умирает, – ответил Юэшань.

Юэшань бил в барабан во время буддийского празднования, когда в трапезную, пританцовывая под ритм барабана, вошел шраман Гао, неся перед собой чашу для еды. Юэшань бросил палку, которой бил в барабан, и спросил:

– Какая это часть мотива?

– Это вторая часть, – ответил Гао.

– А какова первая часть? – спросил Юэшань.

Гао насыпал себе из котла ложку рисовой каши и ушел.

* * *

Когда шраман Гао впервые встретился с Юэшанем, тот спросил его:

– Откуда ты пришел?

– Из Наньюэ, – ответил Гао.

– А откуда до этого? – спросил мастер.

– Я был в Цзянлине (Цзинчжоу, пров. Хубэй) для прохождения посвящения в правила винаи, – ответил Гао.

– А что стало толчком к принятию монашества? – спросил Юэшань.

– Моим стремлением было избежать рождений и смертей, – ответил Гао.

– А не известно ли вам, может ли человек, не получивший посвящения, также избежать рождений и смертей? – спросил мастер.

– Если бы это было возможным, то к чему бы были тогда все буддийские дисциплинарные правила виная Будды? – ответил монах.

– Слишком много беспокойства в твоих словах, – ответил Юэшань.

Он призвал к себе старшего монаха и сказал:

– Этому слабоумному шраману нельзя доверять дела монахов, пусть он поселится за храмом.

Юэшань также сказал чаньским наставникам Юньяну и Даоъу:

– Только что к нам пришел шраман, которому еще предстоит постичь самые основы.

– Если он не заслуживает полного доверия, то давайте тщательно присмотримся к нему, – сказал Даоъу.

Юэшань снова обратился к Гао с вопросом:

– Слышали, что в Чанъане случился большой переполох.

– В моей стране все спокойно, – ответил Гао.

Комментарий

Фаян сказал:

– И от кого же это было услышано?

– Ты также спрашивал [других] о пользе, которую получил от чтения сутр? – спросил Юэшань.

– Ничего я не получил ни от чтения сутр, ни от расспросов о получаемых от них благах, – ответил Гао.

– Есть множество людей, которые не читают сутры и не спрашивают о получаемых благах, но почему бы не попытаться получить их? – заметил Юэшань.

– Нельзя сказать, что таких людей вообще нет, можно лишь сказать, что они не хотят брать на себя соответствующую ответственность, – ответил Гао.

Мастер как раз собирался покинуть Юэшаня и поселиться в отшельничестве за храмом.

Юэшань спросил его:

– Жизнь и смерть – это очень важные вопросы, почему бы не пройти полный обряд посвящения?

– Это дело несложное, но что же действительно дает рукоположение? – ответил Гао.

Юэшань сердито зарычал и сказал:

– Пускай этот косноязычный шраман поселится в скиту неподалеку. Может, мы сможем видеться время от времени.

* * *

Поселившись в скиту, Гао однажды вышел в дождливый день, и они действительно увидели друг друга.

Юэшань сказал:

– Ты здесь?

– Да, – ответил Гао.

– Здесь ужасно сыро, – сказал Юэшань.

– Не отбивайте на барабане этот старый мотив, – сказал Гао.

Юэшань сказал:

– На этом барабане даже кожа не натянута, так как же в него бить? – заметил Юэшань.

Даоъу добавил:

– Так тут даже самого барабана нет, так что, бить по какой-то коже?

– А все же сегодняшний мотив очень хорош! – заметил Юэшань.

* * *

Как-то пришел старший монах одного монастыря и объявил:

– Могу ли я попросить, чтобы после удара в колокол почтенный господин вошел в зал?

– А вы можете помочь мне подержать чашу, когда я буду выходить? – ответил Вэйянь.

– А как давно у мастера нет своих рук? – спросил старший монах.

– Вы просто напрасно носите это одеяние [старшего монаха], – сказал мастер.

– Да, я таков! А как насчет почтенного господина? – спросил старший монах.

– О, я не из этой школы, – ответил Вэйянь.

* * *

Один монах спросил:

– Что означает не быть введенным в заблуждение различными мирами?

– Так прислушайся к ним. Что мешает тебе? – ответил Вэйянь.

– Я не понимаю, – признался монах.

– Так какой из миров на этот раз помешал тебе? – спросил Вэйянь.

71 Десять направлений (шифан 十方) – вся вселенная, все физическое пространство, это восемь направлений (север, юг, восток, запад, северо-запад, северо-восток, юго-восток и юго-запад), а также верх и низ. Выражение «Будды десяти направлений» в сутрах указывает на этих Будд. Фраза «десять направлений» часто встречается вместе с фразой «три существования», означающей прошлое, настоящее и будущее существование.

72 Шесть сфер – бесконечный повторяющийся цикл рождений и смертей в шести царствах реальности (гати, областях существования), блуждание из одной жизни в другую без определенного направления или цели. Перерождения происходят в шести царствах бытия: в трех добрых (небесном, полубожественном, человеческом) и трех злых (животном, призраков, адском). Сансара заканчивается, если человек достигает нирваны, устраняет желания и обретает истинное понимание непостоянства и несамостоятельности реальности.

73 «Сутра об именах Будды» вошла в собрание буддийских сочинений Трипитаку (Т.14 № 440). Ее перевел на китайский индийский монах Бодхиручи в VI в., который поселился в городе Лояне. В Сутре перечислены 11 093 будды, боддисатвы и пратьека-будды.

74 Цуй Хао (704–754) – поэт династии Тан, считающийся одним из ранних последователей стихотворной формы классической китайской поэзии (также известной как цзиньтиши). Журавль известен в мифологии своим долголетием, является символом бессмертия и часто изображается в центре гроба в похоронных процессиях, чтобы помочь отправить душу усопшего на «Западные небеса».

75 Дхарани – молитвы, заклинания или мнемонические приемы, предназначенные для защиты от пагубных влияний и бедствий, достижения определенного результата, а также для настроя сознания.

76 Манджушри – боддисатва и божество медитации в Махаяне, которое связано с трансцендентной мудростью.

77 Три мира— Трайлока, или три сферы. Камалока – мир желаний, характеризующийся низменными желаниями, населенный адскими существами, претами (голодными духами), существами ада (нарака), животными, людьми и низшими полубогами. Рупалока – мир форм, преимущественно свободный от низменных желаний, тонкий план существования, населенный богами (дэва), тела которых состоят из тончайшей светоносной субстанции, возможное место перерождения для тех, кто хорошо практикует медитацию-дхьяну. Арупалока – мир не-форм, не имеющих ни физических, ни ментальных тел, и представляющих собой чистые сознания, нетелесное царство, возможное место перерождения для практикующих четыре стадии бесформенности, в этом состоянии пребывают боги (дэва).

78 Область Ичжоу, охватывающая современную провинцию Сычуань, южную часть Шэньси и части Юньнани и Гуйчжоу, славилась своим хлопком. Янчжоу, область в центральной провинции Цзянсу, Восточный Китай, славилась своей кухней, лаковыми миниатюрами и шелковыми изделиями. Смысл сказанного: надо получать самое лучшее от лучших мастеров, но не пытаться концептуализировать сказанное.

79 Семь ступеней Линьцзи– аллюзия либо на семь шагов, которые сделал младенец Шакьямуни при рождении, чтобы установить Дхарму, либо на главу «Сишуо Синьюй» о литературе, в которой император Вэнь из царства Вэй (р. 220–226н. э.) однажды попросил одного из своих сыновей сочинить поэму за время, необходимое для прохождения семи шагов; тот справился с этим, и Семь ступеней Линьцзи стало выражением для обозначения быстрого, умного интеллектуала.

80 Будда Самантабхадра (санскр. Samantabhadra, букв. «Всеблагой») – будда Дхармакайи, будда измерения пустотной природы ума.

81 Бхагават (Багаван) – эпитет Будды и высших божеств.

82 Шурангама-сутра – один из основополагающих и весьма сложных текстов чань-буддизма. Перевод был сделан индийским миссионером Кумарадживой в V в. Согласно традиции Махаяны, Будда рассказал Шурангама-сутру специально для своего ученика Ананды, который в то время уже был «вошедшим в поток» (сотапанной) и отбросил три первые «оковы сознания»: мысли о существовании Я, привязанность к обрядам и ритуалам и скептическое сомнение, или неуверенность, в частности в пробуждении Будды.

83 Судхана, или Судханакумара (переводится как «Дитя Богатства») – в китайском буддизме: ученик (вместе с «драконьей девушкой» Лунюй) боддисатвы Гуаньинь (Авалокитешвары).

84 Махакашьяпа – один из десяти великих учеников Будды, который возглавил монашескую общину после паринирваны Будды и руководил Первым буддийским собором. Рассматривается как один из ранних проповедников идей Чань.

85 «Человек, наблюдающий за пнем» – скорее всего, это выражение связано с рассказом о том, как крестьянин из царства Сун (420–277 гг. до н. э.) пахал землю и увидел, как заяц ударился о пень и упал замертво. Тогда он оставил работу и стал ждать, когда другой заяц сделает то же самое, надеясь избавить себя от необходимости пахать, чтобы заработать на жизнь.

86 Вималакирти («Прославленный непорочностью»; кит. Вэймоцзе) – первый упасака (последователь учения Будды), ставший боддисатвой, современник Шакьямуни (VI–V вв. до н. э.), прославившийся своим мастерством в диалектике. Прославился тем, что посещал в Вайшали питейные и игорные заведения, а также бордели, раскрывал глаза их посетителям на природу их страстей. Здесь обсуждается диспут с Манджушри о непостоянстве как «корне всего того, что не имеет собственного корня»: в ответ на многие реплики Вималакирти просто молчал.

87 Чаньский мастер Вэйянь (751–834 гг. н. э.) из Юэшань в Личжоу (пров. Хунань) был уроженцем Цзянчжоу (пров. Шаньси, Синьцзян), его фамилия была Хань. В семнадцать лет он оставил домашнюю жизнь и стал обучаться у чаньского мастера Хуэйчжао из Сишаня в Чаояне (пров. Гуандун).

В 8 году периода правления Дали династии Тан (773 г.) он получил полные наставления от мастера Винайи Сикао в Хэнъюэ, который сказал ему: «Неустрашимый должен оставить Дхарму самоочищения. Как может быть, чтобы дело детальной практики состояло в том, чтобы обращать внимание на свое платье?» Тогда он отправился к Шитоу, который лично ввел его в удивительный смысл.

Content

А. А. Маслов
Диалоги китайских мудрецов: чань-буддийские истории об истине, безумии и радости

Чаньские речения: пробуждающие голоса

Достаточно лишь тени от плетки!

Созерцая свое сердце, стать буддой

Собрания чаньских речений: эхо шагов мастеров

Созерцание пришло, и путы тотчас спали

Во всем повинуйся судьбе

Упрек вора

Давно отпустил ее

Изначально это – твое

Твой завтрак остыл

Оставь это!

Путь в один конец

Тигры, что живут здесь

Стоит ли гневаться из-за орхидей?

Люди, что подобны птицам

Нет времени стареть

Мотыга, которую нельзя унести

Неторопливое созерцание

Вкус горькой тыквы

Переполненное сердце

Кто знает твой истинный облик?

Обладает ли собака природой Будды?

Вне мыслей и рассуждений

И едят несовершенно, и спят неспокойно

Проведенное с пользой время

Чтение сутр, что похоже на плач

Разбитое зеркало

Созерцание при ясной луне

Танцующий архат

Голубые сливы

Око пронзает все тело!

Ночью поднялся сильный ветер

Смышленый монах

Привести водного буйвола помыться

Нарисованный круг

Как вытащить гуся из кувшина

Монах, что обрел главное

Беспокойство Будды

Такова эта пустота

Чаньский наставник продает масло

Поведение великого мудреца

Слушая звуки гор и долин

Наступи на мою голову

Под дождем

Кто связал тебя?

Где же Путь?

Кости, обернутые кожей

Груз на душе

Странствовать меж рек и озер

Откуда ты пришел?

Жемчужина высшей пробы

Вне слов

Монах Данься сжигает Будду

Всеобъемлющий свет

Разговор о буддизме за чаем

Где находится Будда?

Через боль посмотреть на полет диких уток

Чань одного пальца

Чань отрубленного пальца

Ущербное тело и полноценная душа

Скользкий путь по камням

Чань старого лиса27

Наставления Будды

Наставник-грубиян

Метаморфозы того, кто тащит гроб за собой

Каллиграфия чаньского наставника

Как монах стал отцом

Дружба с тиграми и барсами

Чай вне размышлений

Искать огонь в печи

Вопрос о сладких лепешках

Он не далек от Будды

Форма и есть пустота

Негостеприимный хозяин

Утром услышать, а вечером умереть

Не посрамил звания послушника

Истинное и ложное

И у меня есть язык!

О счастье и страдании

Счастье в преисподней

Пустой дом

Сокровищница, что запрятана у тебя дома

То, что превосходит естественность

Руки не заняты делом

Не найдя выхода

Живая природа птицы

Сила похвалы

В пустоте не смотать нить

Этого достаточно?

Жизнь в ликовании

Цветы, что схожи с буддийскими песнопениями

И у безвкусного свой вкус!

Осыпать небесными цветами

Неверие и есть высшая истина!

Отрубленная голова упала наземь

Тело, не подверженное болезням

Шелковинка, на которую даже вещь не подвесить

Приход, уход – всего лишь заблуждение

Внешнее и внутреннее в школе Чань

Где найти место, чтобы присесть

Утренний колокол, пробуждающий от заблуждений

Стоит ли сидеть в созерцании?

Здесь нет прислуги

Предначертание и случай

Уж лучше спать, вытянув ноги

Очисть мой взор!

Почитание Будды не имеет канонов

В чашке с чаем есть и Небо, и Земля

Чему последует он: уйти или остаться

Пагода без зазоров

Изначально есть лишь единое сердце

Лик сохранится в сердце

Наследие мастеров. Отрывки из «Записей о передаче светильника»

Наследие мастера Шитоу