Ирина Алымова

Кравля. Твой страх в другой реальности

© Алымова И. Ю., текст, 2024

© Савченкова Е. А., ил., 2024

© Schutterstock, ил., 2024

© ООО «Феникс», оформление, 2024

* * *

Посвящается Зеленограду, когда-то скрытому со всех карт городу высоких технологий среди лесов

1

У меня только половина лица. За свои четырнадцать лет я убедилась: так жить – отвратно. Нечестно, жалко, обидно! Чем дальше, тем хуже. Ну за что мне это, за что? Половина лица смотрит на мир, пусть даже и несправедливый, злой. Вторая половина таится в зачёсанных вперёд волосах, в большом капюшоне толстовки, который умеет плотно держать волосы и не спадать. И хотя внутри у меня целый мир – такой же, как у каждого из вас, – снаружи я совсем не целостна. И каждое утро трачу полтюбика тоналки на тайную половину лица, чтобы просто выйти из дома.

* * *

Восьмой «В» – ах-ха, более подходящего класса для меня не найти. «В» равно «вакуум» – пространство, свободное от вещества. Это мы уже выучили в школе («Садись, пять!»).

Я в восьмом классе. Я в вакууме. Мой вакуум ходит вместе со мной, он живёт в моих волосах, в капюшоне толстовки оверсайз. Я свободна от веществ «дружба» и «любовь». Согласитесь, сложно быть спутником получеловека – человека с половинчатым лицом.

«Вакуум – среда, состоящая из газа при давлении значительно ниже атмосферного», – это мой папа уточнил бы. Учёного-физика колотит от мысли, что его дочь (да и все вокруг, что уж!) знакома с терминами и явлениями только поверхностно. Алексей Перемятов – звезда городского Научно-исследовательского института. И я, Кристина Перемятова, «при давлении значительно ниже атмосферного». Пап, я знаю, как это «значительно ниже» называется в жизни: «аутсайдер». Я аутсайдер. В твоём любимом физмат-классе, куда я так не хотела и куда мне пришлось идти благодаря вердикту завуча: «Перемятова? Ну конечно же, по стопам великого отца!»

Ладно. Спасибо хотя бы за «Кристину». Папа топил за «научные» имена. Я могла быть Наной (привет, «наноэлектроника»), Евой/Элей/Эвой (от «эврика!»). Наверное, папа мог бы дойти и до имён Инна («инерция»), Сима («сингулярность»). Кстати, а почему родители не вспомнили красивое человеческое имя Света (есть же термин «скорость света», ну!)? Но мама предложила «Кристину». «Алёша, имя похоже на „кристалл“, „кристаллическую решётку“ и (уверена, это она сказала уже тише)… немного на имя прекрасного сказочника Ганса Христиана Андерсена», – так предложила мама, и папа согласился на дочь-кристалл. Хотя… я бы не удивилась, если бы мама выбрала имя «Кристина» из-за выражения «кристально чисто» (ах-ха).

«Кар-р, кр-р-р!» – это воронята за окном. На этаж выше у соседей на балконе ворона устроила гнездо и вывела воронят. Они уже выросли, учились летать и бродили по изогнутому карнизу балкона, который цеплялся за выступ в фасаде, как упрямое растение. Воронята каркали и заглядывали в моё окно. Эти «кар-р» ужасно бесили маму, и… поэтому радовали меня! Пусть каркают, вносят прекрасный элемент хаоса в священный мамин уют!

Это «кр-р-р!» идеально подходит к постеру над кроватью. EVANESCENCE![1] Обожаю! Готическая красавица Эми Ли с пронзительными глазами и чёрными волосами, которые взлетают над головой фронтвумен, словно крылья всемогущей вороны. И всё это на фоне лунного затмения, «кровавой луны». Просто вау! Сколько раз я вставляла «уши» и врубала «Going under»![2]

Always confusing the thoughts in my head, (Oh)

So I can’t trust myself anymore…

Мои мысли всегда сбивают меня с толку,

Поэтому я больше не могу доверять себе.

Круто Эми Ли кричит в песне! И так красиво! Как же классно, что однажды я нашла Evanescence, когда гуглила готик-рок в интернете!

Не доверять себе. Кипеть, но не кричать. Не смотреть. А это уже про меня.

Даже зеркало в моей комнате спрятано внутри шкафа. Откроешь дверцу – пожалуйста, любуйся (нет). Гримируйся. Если нужно выходить из дома, не пропусти ни миллиметра. Потому что у гения науки, боготворящего точность формул и гармонию законов физики, и фармацевта, превратившего квартиру в храм чистоты и порядка (с симметричными подушками на диване!), родилась я.

Девочка с половиной лица.

Половиной лица, захваченной большой коричнево-серой родинкой. Огромной картой континентов нежеланного мира, окружённых белым океаном нетронутой чистой кожи. Океаном, с вызовом вглядываясь в который через зеркало на распахнутой дверце шкафа, я… тону снова и снова.

2

Волосы на затылке уже отросли, почти ощетинились. Чёрт! Так быстро, за неделю! Мама обязательно заметит: «Ренат, ты следишь за тем, как выглядишь?» Мамина причёска всегда идеальна: пышное каре волосок к волоску, монолитная красота такой укладки магнитит внимание. Оценивая, папа глянет на меня и поправит запонку на белоснежном рукаве свежей рубашки. Старший брат и младшая сестра переглянутся и хмыкнут. Как так вышло, что они на одной волне, хотя разница в возрасте у них больше, чем у меня с каждым из них? Да пофиг! Думать о слабости, жалеть себя – это не в принципах семьи Рено. Я звено драгоценности города, золотой цепочки на его шее, отпрыск семьи бизнесменов, на которых держится развитие городской инфраструктуры, и мне это нравится! Отправлю сообщение семейному парикмахеру и поправлю причёску сегодня же. А сейчас пора идти в школу. К кротам.

Учёные говорят, слепые кроты легко ориентируются в пространстве благодаря стереообонянию. Вдыхая воздух, анализируя поступающие в ноздри запахи, крот определяет местоположение их источника. Не знаю, почему я выбрал именно «кротов». Можно было выбрать змей, жуков или летучих мышей – они видят тепловое излучение и стремятся к нему. Или собак – они тоже улавливают это излучение, к тому же умеют и любят служить. Но нет. Тех, кто сопровождает меня в школе, я не переименую: прозвище «кроты» подходит им больше всего.

Стереообоняние школьных кротов притягивает их ко мне. Я источаю запах успешности, уверенности, красоты, богатства, доступа к неограниченным возможностям. «Ренат Рено, – шепчут бывалые учителя новеньким, предупреждая: – С ним осторожнее, бережно, вы же знаете эту семью?» Я уверен, они шепчутся и предупреждают. Только зря! Успех нашей семьи не основан лишь на деньгах: мы, Рено, уважаем врождённый ум, приобретённые знания, прокачанные навыки. Даже если бы учителя не боялись фамилии Рено, я всё равно учился бы на «отлично». Развитый мозг – ещё один источник силы. Сияния, притяжения. Лидерства.

Облако кротов сопровождает каждого Рено. Брат и сестра тоже никогда не ходят без толпы поклонников. Мы дарим возможность любить себя, греться рядом. Deus ex machina, «бог из машины», существовал в античном театре, и публика его обожала. В финале постановок с «неба» на специальном механизме, «машине», спускался актёр в роли бога, который разрешал все проблемы героев. «Бог» из семьи Рено – главный герой лайф-постановки: жизни нашего города. Что же, вам так необходимы кумиры, чтобы погреться? Окей, любите нас, пока мы разрешаем.

«Не забывайте одаривать», – напоминает отец. И я одариваю. Улыбаюсь симпатичным девчонкам, которые жадно ловят мой взгляд, разрешаю Кириллу пройти сложный уровень игры за меня («Вау, Кирилл, ты молоток, я бы не прошёл уровень так быстро!»), делаю комплименты за интересный урок учителям, приношу в школу снеки на весь класс («Спасибо, Ренат!»). Белоснежная улыбка. Как у отца.

Я умею учиться. Я умею сиять. Ещё один Рено-день в школе прошёл идеально.

Прошёл БЫ идеально. Если бы не одна девчонка.

Она не крот. Она не из тех, кто греется возле меня. У неё нет стереообоняния. И это меня бесит. Почему-то очень бесит. Но ещё в этой девчонке из восьмого класса есть что-то, что меня тревожит. Волосы, переброшенные на лицо, натянутый капюшон, вечно одна, скользит, как тень, не хочет быть замеченной. Почему я магничусь к ней, как кроты ко мне? Что я в ней чувствую? Уж точно не «к ней»!

Я умею сиять. Но умею и наказывать: выбирать жертву, на минус-факторе которой моё сияние становится ярче. Если ты допустил ошибку, проявил слабость, я акцентирую твоё поражение, усилю ничтожность – «минусую» тебя из «зоны прожектора», зоны успеха и восхищения. Направлю все прожекторы на себя и свою исключительность.

И сегодня жертвой стала она, девчонка в капюшоне.

3

Сегодня я опять украла.

Украла сливочную сосиску из холодильника. Сняла упаковку, разрезала на маленькие кружки. Чуть не совершила большую глупость: оставила упаковку на столе. Маме проще смириться с тем, что сосиски каждый день «тают на глазах», чем с мусором, который бросили на кухне. Мама за «кристально чисто», ах-ха. Вспомнила это и едва поборола соблазн «забыть» прозрачную плёнку с каплями сосисочного сока на краю стальной раковины. Как же надоело быть «кристаллом», хочу быть «скоростью света»!

Сливочную сосиску я стащила не для себя. А для Грача[3] и его потомков. Перед выходом в школу я подошла к Грачу, мысленно поделилась тем, что хочу сделать, и Грач моргнул в знак одобрения и благодарности. Ну и пусть его сияющие голубые глаза на аккуратной дымчато-серой голове – всего лишь часть постера. Я верю: Грач чувствует меня из вселенной Эрин Хантер! Мой любимый кот-воитель часто советует мне, как поступить.

«Глупец! Тебе внушили это, чтобы толкнуть на путь предательства! Враги всего живого распаляли твои обиды, они пестовали твою злобу, пока ты не превратился в покорного исполнителя их чёрной воли!»[4] – всплыло в памяти.

Ох, просто обожаю Грача в «Главной надежде» цикла «Знамение звёзд»[5]! Мой вечно ворчливый кот, который прятал за сварливостью доброе любящее сердце! Кот, который не стремится завести кучу друзей, но, выбрав друга и любимую, навсегда останется им верен!

Чтобы было легче их доставать на улице, я распихала сосисочные кружки прямо по карманам толстовки: едва угостишь одного котёнка, все дети Грача мгновенно оказываются рядом и нетерпеливо мяукают, требуя сливочную. А толстовку всё равно пора в стирку. Такие милые котята! Дымчатые, почти чёрные, глазки голубые, как у «папы». На несколько мгновений я стараюсь поверить, что мне повстречались дети кота-воителя. А так-то, конечно, их папу я не знаю. А мама кошка, которая терпеливо ждёт своей очереди, совсем не похожа на Ласточку[6] – нежную серебристую возлюбленную Грача. И на бурую Листвичку[7] не похожа. А вот на чёрную Сумеречницу с янтарными глазами очень даже, и это классно! На мордочке, правда, есть белое пятно, которое портит красоту кошки. Бедняга!

Ну и куда они подевались? Ни одного не встретила! Кис-кис-кис! Э-э-эм, куда вас унесло, коты? Я запихнула сосиски поглубже в карманы, сдавила, чтобы надёжнее лежали: поищу котят после уроков, никуда не торопясь.

Что за день? Почему так много народа в коридоре? Блин, точно! Сегодня же обязательная репетиция концерта к Восьмому марта. Вот все и набежали в школу (и кто вас просил!). Какой толк в этом концерте, если весной даже не пахнет? Зима чуть распушила снежную шубу, та подтаяла, как масло из морозилки на столе, да так и застыла в непонятном состоянии. Не морозно, но снежно, влажно, туманно и серо-серо-серо.

Думая о полузиме на уроке, я, оказывается, тёрла ладонью лицо! Ну когда я уже привыкну правую часть лица НИКОГДА не трогать! Ну вот, блин! На ладони остались следы тоналки – наверняка смазала часть крема с родинки. Скорее бы звонок!

Первой кинувшись к дверям на перемене, я опять увязла в толпе. Что за день, а-а-а! Я пробила дорогу и поняла, почему в коридоре опять много людей. Здесь был Ренат. Тот клёвый парень из девятого класса. Чёрная футболка, чёрная кожанка, чёрный ёжик на голове. Уверенный холодный взгляд, который, как по волшебству, сменяется широкой тёплой улыбкой. Такой желанной улыбкой…

Стоп! Желанную улыбку? Ах-ха! Размечталась, полулицая! Уж мне-то такая улыбка Рената точно не светит! Я перекинула на лицо побольше волос, натянула капюшон, наметила дорожку к туалету и ринулась вперёд!

А-а-а! Что?! Какая-то девица тоже набралась решимости и бросилась мне наперерез, но только не к дамской комнате, а к Ренату. Я не успела затормозить и врезалась в девушку. Бо-о-о-ольно-о-о! Главное, не закричать, не привлекать вни-мания. Быстро встать и в туалет!

Но почему вокруг так тихо? Слишком тихо! Бежать или замереть? На секунду я зажмурилась.

– Ты что, совсем сдурела?

Пришлось открыть глаза, чтобы обнаружить: я позорно уткнулась в кроссовки Рената. А вокруг них валялись кружки сосисок. Из моих карманов! Я посмотрела по сторонам. Народ в коридоре пялился на меня и чего-то ждал. Задрала голову вверх – о боже! – на меня смотрел Ренат.

Он наклонился совсем рядом с моим лицом (о господи, рядом с родинкой под смазанной тоналкой!) и подхватил сосиску с пола:

– Что это? Фу! Какая мерзость!

Ренат отшвырнул сосиску, отпихнул носком кроссовки несколько других кружков. Кирилл уже доставал из рюкзака влажные салфетки: Ренат тщательно вытер руки и вернул влажный комок парню из свиты.

– Это похоже на огромного червяка, куски разрезанного дождевого червяка.

Голос был жёсткий, наточенный, словно нож. Я опустила глаза и уставилась на сосиски. Мне хотелось вжаться в себя и исчезнуть, но я снова подняла глаза вверх. Как кролик под гипнозом. Ренат смотрел прямо на меня и выносил приговор:

– Мерзкого. Отвратного. Тухлого. Дождевого. Червяка.

И тогда я поняла. Мерзкий червяк – это я.

4

Неужели кроты едят ЭТО?

Нет, я, конечно, знаю, что настоящие кроты едят дождевых червей. Но школьные «кроты»?

Через пару шагов я обернулся к худому длинному парню. Увидел его уши, плотно прижатые к коротко остриженной голове.

– Что это была за гадость, Кирилл?

– Да сосиска это, ты чего, Ренат! – Кирилл обрадовался, что я к нему обратился. Даже его приплюснутые уши порозовели.

– Ты такое ешь?

– Конечно ем!

– Понятно…

Кирилл всмотрелся в моё лицо. И его уши снова погасли, побледнели.

Он промямлил:

– Ну, не так часто ем… Иногда.

«Удивительные наблюдения за „кротами“. Том третий», – прозвучало в голове.

В целом, мне пофиг на то, что едят другие. Мама говорила, что жизнь большинства горожан отличается от нашей: «Она более неуклюжая, Ренат». Надеть то, что под руку попалось. Съесть то, что можно приготовить за пять минут. Думать о выходных, праздниках и отпуске вместо поиска очевидных и неочевидных путей, возможностей, нитей успеха в жизни.

Сосиски так сосиски. Уже не удивляюсь. Но, блин, эта девчонка совсем офигела! Устроила мне мерзкий флешбэк в детство. Заставила вспомнить.

После ливня я шёл по тропинке в сад, и повсюду валялись черви, пульсирующие отвратные дождевые червяки. Фу, меня опять тошнит! Отец сказал тогда: «Ты ДОЛЖЕН пройти, не испачкав белые ботинки». Я шёл, вглядываясь в извивающиеся полоски, чтобы не наступить на них, а мне хотелось бежать со всех ног от этого ужаса. И вот опять эти «черви». Уже в школе, в девятом классе. Спасибо тебе…

– Как зовут эту тупицу?

Это я спросил вслух, и Кирилл поспешил ответить:

– Кристина, из восьмого «В».

– Физики?

– Ага, физкласс!

– Не особо умной она выглядит.

– Да её из-за отца в физкласс взяли!

– А кто отец?

– Перемятов. Учёный из НИИ.

И я вспомнил. Алексей Перемятов. Его имя часто звучало у нас дома. Мать и отец обсуждали: пока Перемятов шаманит над своим коллайдером, всё внимание города приковано к Научно-исследовательскому институту. «Отлично, это нам на руку», – улыбался папа фирменной улыбкой: одним уголком рта, чуть подтягивая его вверх, к виску. То, что семье Рено на руку, родители готовы оплачивать, поэтому и предложили финансировать госпроект.

Весь урок химии я думал о тупице. Неоформленное отношение к Кристине Перемятовой – интерес и раздражение – упростилось, определилось. Эта девчонка меня однозначно бесит. Когда я наклонился поднять кусок червяка (тьфу, сосиски!), наши лица оказались совсем рядом. Под медными волосами на миг сверкнул зелёный глаз, а под ним я увидел что-то непонятное. Словно тупица испачкала руку и вымазала грязью половину лица. Но, блин, она уже не мелкая, восьмой класс! Откуда эта грязь в четырнадцать лет и в школе?

Стоп! Что же мне напомнила эта «грязь» на лице? Мысль крутится, ускользает… Вот! Вот же, поймал!

Родители финансируют местную лабораторию. Студенты регионального универа приезжают на биостанцию неподалёку от нашего городка, чтобы изучать крыс, лягушек, морских свинок и… кто их знает, кого ещё! Отец и мать – попечители лаборатории, которая при слабой господдержке давно бы зачахла. Конечно, у них есть причина. Своя выгода. По «специальному» запросу влиятельных заказчиков здесь выводят новые виды домашних питомцев, скрещивая в пробирках клетки, меняя структуру ДНК, отрезая, перекраивая, сшивая части «генетической молекулы». «Чтобы было чем удивить партнёров по бизнесу», – говорит отец.

Это семейный секрет, секрет общей крови. Нам запрещено обсуждать эту тему в школе и с друзьями (хотя слухи по городу давно ходят). Меня и сестру не берут в лабораторию. «Всему своё время», – так говорит нам старший брат, копируя родителей. Теперь-то его посвящают во все тайны бизнеса Рено, везунчик! А я был на биостанции лишь несколько раз. Впервые – в детстве.

Мама не заблокировала «Порше», я нажал пару кнопок, открыл дверь машины и поплёлся следом. Нашёл маму в белой-белой, как новая простыня, комнате, которая пахла ужасно, словно конюшня, где я катался на пони. Мама склонилась над столом, лаборант открыл переноску – и тут из клетки вышло существо.

Оно было похоже на морскую свинку, только уши как у котёнка! Возле морды существа кошачья серая шёрстка выглядела пушистой, а спину скупо прикрывали жёсткие длинные бело-рыжие ворсинки морской свиньи. И хвост! Существо шевелило пушистым рыжим хвостом, который светился под ярким светом лампы, словно факел в приключенческом фильме.

Существо повернулось ко мне. Я увидел, что половина морды была другого цвета: словно котёнка (котёнка ли?) вымазали в серо-жёлтой краске. Вдруг существо мяукнуло. И тогда меня вывернуло наизнанку. Вырвало всем, что я проглотил за день. Мать бросилась ко мне и вывела на улицу. Сначала она сердилась и долго тёрла меня влажными салфетками, потом посадила в машину и привезла домой, всё повторяя: «Тебе показалось, тебе что-то показалось. Скоро кошмар забудется».

И воспоминание растаяло. Стёрлось. Впиталось в те влажные салфетки.

Только сегодня, увидев так близко лицо девчонки из восьмого «В», я всё вспомнил. Она тоже была словно сшита из двух частей. Белой, чистой, открытой миру, зеленоглазой. И серой, чем-то замазанной половиной, спрятанной под собранными, скомканными у лица медными волосами.

Она тоже была существом, которое только узнавало себя и не могло решить, какое же оно на самом деле, какая его часть станет главной.

Спина под футболкой стала мокрой. Блин, какую сцену она устроила сегодня! Теперь меня снова мутит, а память, как мучитель, подсвечивает прошлое. Не хочу её видеть!

Только я уже предчувствовал. Ощущал: держаться подальше от Кристины Перемятовой мне не удастся.

5

– Кристин, лучше бы ты держалась подальше от этого выскочки. Ты как, в порядке?

Максим помог мне встать и поднять мобильник, выпавший из кармана толстовки. Потом Макс стал поднимать с пола злосчастные сосиски.

– Максим, не собирай, не надо…

– Да ладно, мне не сложно. Слушай, зачем ты их носишь?

– Это котятам… Макс, брось, я сама уберу! Блин, такой шейм!

– Шейм? Тебе нечего стыдиться.

Я стала помогать Максиму собирать сосиски, мы складывали их в рваный кусок серой туалетной бумаги – Макс принёс.

– Слушай, спасибо тебе большое!

– Забей! Не за что. Всё нормально.

– Нормально? Но никто, кроме тебя, не…

Максим вздохнул. Вернее, выдохнул.

В стычке с Ренатом Макс выглядел собранным, сжатым, колючим. Он посмотрел на обидчика, потом на меня. Протянул мне руку: «Кристина, вставай». Глаза «выскочки» сузились… но тут прогремел звонок. Ренат хмыкнул: «Дай мне ещё салфетку, Кирилл, никак руки не отмою», – развернулся и не спеша ушёл. Коридор мгновенно опустел.

– Кристин, расслабься! Если ты в норме, то всё окей. Пойдём в класс?

Точно, пора идти, началась математика. Я кивнула, с ужасом предугадывая выговор от строгой учительницы. Максим улыбнулся и подмигнул мне. Он завернул сосиски в бумагу:

– Бери! Покормишь своих котят.

– Да ну их! Не могли утром съесть? Всегда ждали меня, а тут убежали. Если бы встретила их до школы, всё было бы нормально…

– Бери! Коты ведь не виноваты.

Серые глаза Максима улыбались. Я сунула сосиски в карман.

– Извините, Ольга Алексеевна, за опоздание.

Макс снова прикрыл меня, первым вошёл в класс к суровой математичке. Он такой хороший!

На уроке я тайком разглядывала Максима. Солнце, как яркий желток, пробилось через серый белок облаков – светлые волосы Макса зажглись золотом. Он обернулся и улыбнулся. И я улыбнулась в ответ, как будто была нормальной.

Золото волос, яркое солнце. Ха! Вспомнила: я НЕ нормальная. Солнце не подходит тому, кто должен оставаться в тени. Хорошо, что я вернулась в реальность. Разинула глаза, полулицая! До туалета так и не дошла, значит, проклятая родинка на щеке так и осталась не замазанной.

Засмотревшись на Макса, я не заметила, как заправила волосы за уши. Бли-ин! Срочно отдёрнула прядь. Волосы запаутинили лицо, поймали родинку в привычную сеть. Тучи проглотили солнце – снова стало наполовину светло, наполовину тускло. Вот и классно! Не люблю яркий свет.

А все вокруг любят солнце.

Может, и я бы любила. Если бы родилась другой. Если бы серо-коричневое родимое пятно с мерзким названием «невус» не появилось, не росло вместе со мной, не завладело половиной лица – от надбровья до шеи. Слово «родинка» коварное, слово-оборотень. Звучит, как что-то тёплое, доброе: как будто бабушка, соскучившись, обнимает и говорит: «Моя ты родимая». А в реале это дефект, морока, проклятие. Эта родинка украла, захватила, присвоила твоё тело, твоё лицо. Кто её просил!

Никто и не просил. Даже мама, у которой на лице крошечный невус, никогда не думала, что предрасположенность к гигантскому родимому пятну достанется дочери.

Нас только два процента – всем нам словно поставили двойки в школе жизни. Два процента от всего населения планеты получили «в подарок» гигантские невусы, больше двадцати сантиметров в диаметре. Для нас особенно опасны солнце и время. Ассиметричная разноцветная родинка может стать роковой, переродиться.

Только я больше заморачиваюсь над аверсом, лицевой стороной «проклятой медали». Над тем, что видно всем. Над своим лицом.

– Невусы удаляют лазером, электричеством (такой прибор называется «коагулятор») и – скальпелем, да.

Пока врач рассказывал это маме, я сидела рядом, а моему лицу становилось больно от каждого названия страшного аппарата.

– …Большие родинки, как у вашей дочери, особенно сложно удалять. Чем глубже укоренилась изменённая ткань, тем больше вероятность, что невус снова появится. Увы.

– А лицо, станет лицо дочки нормальным?

– Нормальным? В каком-то смысле да… То есть мы вырастим ей дополнительную чистую кожу на лице, потом удалим невус и пересадим кожу, но вы же понимаете…

– Что?

– Лицо всё равно сохранит следы операции… Шрамы, рубцы…

– Боже мой!

Я запомнила разговор, хотя была намного младше. Когда выросла, стала искать в интернете истории людей с такой же «роковой отметкой» на лице.

Нашла случай с «малышкой Луной», Луной Феннер. Девочку из Америки называли Бэтменом из-за огромной родинки на лице. Мама Луны не сдавалась, когда американские врачи обозначили курс лечения из более чем восьмидесяти операций и запросили полмиллиона долларов, семья стала искать варианты по всему миру. Хирурга Луне нашли в России, в Краснодаре. Операция обошлась в разы дешевле, но даже эту сумму семье девочки «с маской Бэтмена» собирали через благотворительные организации.

Девочке сделали несколько операций, личико Луны уже заметно побелело, но малышке предстоит ещё несколько лет восстановительных процедур. Желаю тебе счастья, Луна! И тоже мечтаю избавиться от ужасного пятна.

Только в моём случае действительно остаётся только мечтать. Моя жизненная ситуация намного хуже…

6

Даже если человек не хочет, о нём можно узнать всё. Практически всё.

Любой тайный ник, аккаунт в соцсети можно вычислить. По списку друзей, городу, школе, номеру телефона (который легко добыть в этой самой школе). Я легко нахожу и читаю людей. Даже умею пользоваться программами перехвата данных в одной соцсети, таргет-хантерами: тестировал имиджевую Рено-рекламку, собирал аудиторию.

С девчонкой-капюшоном тоже справился. Даже не сомневался в себе.

Крис Лу. Наш город. Дата рождения скрыта, но возраст (14 лет) подходит. В друзьях много кротов из школы. «Крис» – ну явно «Кристина». «Лу» – «Луна»?

Аватарка – натуральный кринж! Кот в капюшоне, взгляд осмысленный, как у мудреца. Один глаз жёлтый, другой чёрный. Смотрит котяра словно сканирует.

Фоток нет, только картинки и репосты. Подписки на фан-группы «Коты-воители», «Evanescence», «Эми Ли», сообщество «Магия Полнолуния». Оу-оу, наша Кристина – мистическая девчонка.

«Редкие комнатные растения». Репост. На картинке какая-то лягушачья спина в странном положении. Как если бы лягушка сделала «поплавок»: скрючилась, выпятила спину, обхватив лапами ноги. Так и есть – написано: «Африканский псевдолитос, или камень-жаба». К репосту Кристина добавила подпись: «Способно выжить даже в суровых условиях…»

В ленте у Крис Лу мелькает и другая растительная экзотика: жёлтый пальчатый цитрон – «рука Будды», чёрно-фиолетовая такка – «летучая мышь», зелёные завитки африканской альбуки. Все растения, которые «капюшон» репостнула, странные, новые для меня, удивляют, завораживают, но тут же отталкивают. А потом снова магнитят. Сквозь картинки проступил образ котёнка-мутанта из детства. Нет уж, лучше буду «видеть» другие посты.

«Потеряшки», «Лапа помощи: кошачий приют», «Помоги мне найти дом» – ясно-ясно, любит и жалеет котов. Так сосиски в карманах предназначались бездомным котам?

Так-с, а вот это уже интереснее! Подписка на группу «9-й. Уйти или остаться?». Кликнул – ага! Здесь обсуждают, оставаться ли в школе до одиннадцатого класса или уходить после девятого. Поищем комментарии Крис Лу.

«Я за то, чтобы уйти после девятого», – пишет наша Крис.

«Пояснишь?» – задаёт ей вопрос Рита Маргарита.

«Ну, уйти – оставить всё плохое, начать с нуля».

«Всё плохо в школе?»

«Вообще, да».

«Почему?»

«Не с кем общаться. Вообще нет друзей. Не кайфово. Всё странно…»

«Сочувствую… А почему нет друзей?»

«Ну, я… У меня есть особенности во внешности. Но я не хочу об этом».

«Окей, понимаю. Думаешь, в другой школе будет легче?»

«У меня есть планы. Исправить внешность и прийти в новую школу уже НОРМАЛЬНОЙ».

«Нормальной?»

«Да. Обычной. Не фриком».

«Оу… Слушай, ты не фрик, ты интересная! Не надумывай».

«Это ты меня просто не видела в жизни».

«Так давай развиртуалимся!»

«Нет, не хочу терять друга хотя бы здесь».

«Не потеряешь!»

«Нет. Я не хочу видеться в жизни».

«Ну… эм… как хочешь».

Так-с, значит, Кристина Перемятова собирается менять школу через год? А особенность внешности – может, та «грязь» на лице, которую я увидел сегодня, наклоняясь к сосискам? Особенность, которую Кристина прячет за волосами и капюшоном.

Снова репосты про Эми Ли, про потерянных собак и найденных в коробке котят. Фото странного цветка на столе – кажется, это не подобранная в сети картинка, а реальное фото из комнаты Кристины. Цветок стоит на краю письменного стола, в вечерней полутьме отчётливо виден круглый «луч» от настольной лампы. Кажется, что цветок собираются похитить пришельцы. Классно сняла.

Опа! А тут что-то новенькое. Пост со стихами:

У тишины очень тихие руки,

Нежно нездешние, словно кувшинка.

У тишины очень мягкие звуки,

Хитро плетёные, как паутинка.

В матовых струях уснувшего воздуха

(И между строк «Марсианина» Брэдбери)

Тают, сменяясь, черты её образа…

Кажется, видишь лицо – и уж нет его[8].

Ого… Что-то в этих стихах есть.

Коммент Риты Маргариты: «Твои?»

Ответ Крис: «Угу».

У тишины не моё ли дыханье…

И не моё ли биение сердца…

Я-что-внутри, замирая на грани,

С ней совпаду в децибелах и герцах [9].

Красиво. Непонятно. Магнитит меня, как и сама Кристина.

Ренат, ты в своём уме, а?

Кажется, пока в своём…

Листаю аккаунт Крис Лу дальше.

Пара репостов из сообщества «Зеркало (не) врёт»: «Мы выглядим не так, как себя представляем», «Возможно ли понравиться самому себе?».

Дальше интереснее! Подписка на клиники пластической хирургии. Она что, хочет изменить внешность? Группа «Вся правда о родинках». Так-так, горячо! Кликаю, ищу реакции Крис Лу. Йес! В «Правде» от Крис – целый вагон жалостливых смайлов.

«Как беречь открытую родинку», – плачущий смайл.

«Родинки: удалять или оставить», – Крис оставляет сердитый смайл.

«Признаки перерождения родинки», – Ого! Крис комментирует, коверкая название статьи: «Призраки, родившиеся с родинкой», – и ставит зловещий эмодзи.

Блин, эта Кристина реально зациклилась на родинке!

Какая там была интересная подписка? Точно! «Клиника пластической хирургии». Надо поискать следы Крис Лу.

Вот и вопрос от Крис: «Подскажите, пжл, если невус на лице и он большой, сколько может стоить его удаление?»

Ответ клиники: «Сложно ответить на этот вопрос без осмотра пациента. Если родинка объективно большая, удаление может обойтись в несколько сотен тысяч рублей. Но тут, конечно, нужна живая консультация».

Крис сдувается: «Понятно…»

«Приходите на приём, подскажем стоимость точнее и запишем на операцию!»

«Спасибо. Но мне ещё копить и копить…»

Э-э-э, что? Копить? Ты что, сама собираешься накопить несколько сотен тысяч в четырнадцать лет? Если так жаждешь удалить родинку, скажи родителям – пусть оплатят!

Хотя… Алексей Перемятов – учёный в НИИ. Сколько они там получают? А мать кто? Да, реальная проблема у этой Кристины…

У каждого из нас

Есть

Человечек – спичечная головка.

Мы бережём его

На самый крайний случай.

И лишь тогда,

Когда

Совсем нам плохо,

Своё задание он

Шёпотом

Получит[10].

Снова стихи. Отчаянные какие-то. Одинокие.

Так. СТОП! Я что, переживаю за «капюшон»? Не-не-не! Бред!

Крис Лу. Кот, блин, в сапогах! Стрёмный акк. Стрёмный имидж в школе: растрёпанные волосы, растянутая толстовка, вечный капюшон. Ещё эти трешевые сосиски в карманах. Фу! Ну зачем, зачем так себя самотроллить и запускать? Нужно учиться ходить в белых ботинках по дорожке с червяками. Что заслужила, то и получила!

Вот только того, что вскоре произойдёт с Кристиной, я точно бы ей не пожелал. Не пожелал бы никому. Даже из школьных «кротов».

7

Папа приходит с работы поздно, ближе к ночи. Несколько раз даже ночевал в НИИ. Красивое, космическое здание: голубые алюминиевые панели, большие зеркальные окна, которые смотрят на прохожих, но видят не людей, а далёкие миры, скопления звёзд, галактики. Фасад второго этажа выступает вперёд, крепко стоит на столбах-ногах, словно космический корабль вооружён защитными пушками, защищает своё нутро, горящее ядро. И в этом неприступном корабле куда-то летит (так давно летит!) мой папа.

Недавно папа принёс фотографию: группа «инопланетян» в «чистой комнате» института. Место для сверхточных исследований, в которое не должна проникнуть ни одна пылинка. Голубые и белые комбинезоны – от щиколоток до плотных капюшонов. Синие бутсы на ногах. Белые перчатки, маска на лице. Ни кожи, ни волос не видно. Папу можно угадать только по глазам, счастливым глазам первооткрывателя.

Мне хочется поговорить с ним. Раньше мы много разговаривали о том, что время – это физика, и свет – физика, и даже любовь – физика (точнее, химия, химическая реакция). Мне нравилось, что «по науке» всё меняется, взаимодействует, движется. Если движется, значит, и у меня сдвинется, изменится. Ночь уходит, приходит день. Ночь – мой капюшон. Почему же он никуда не уходит, не исчезает из моей жизни?

Сейчас папина физика полностью сконцентрировалась в науке, утратила искрящийся флёр «любовь – это тоже физика». И физика моей жизни застыла, завязла в киселе неизменных дней, в папиной отстранённости. Папины глаза, как окна в его НИИ: смотрят, но видят не тебя. А что-то большее, что-то отдалённое.

– Если тебе важно, мы найдём вариант, заработаем денег, а пока… – когда-то обещал папа и щекотал мне подмышки. – Пока просто представь, что родинка – это воздушный шар, он надувается-надувается-надувается и-и-и… поднимается со щеки, и улетает всё выше и выше, и выше…

– Потому что горячий воздух легче холодного! – хихикала я и отбивалась от щекотки.

Папа «надувал шарик» – дул тёплым дыханием на родинку. И я верила, что родинка улетит.

Теперь папино дыхание полностью принадлежит науке. Его волосы обнимает защитный капюшон, плечи – защитный комбинезон. Кого защищает комбинезон? Папу от науки или науку от папы? А может, папу – от меня, домашних проблем и семьи?

– Кристин, понимаешь, мы создаём адронный коллайдер! Это невероятно! И это реально! Мы делаем шаг, который войдёт в историю науки и даст человечеству ответы на вечные вопросы!

– Да, пап, я понимаю. Только когда мы сможем накопить на операцию?

– Понимаешь, сейчас такое время, такое… особенное! Я не хочу даже думать о материальном, это так неправильно, я хочу послужить науке достойно. Но, возможно, нам дадут какую-то премию после запуска. И ты сможешь…

– Пап, нужно много. Я уже узнавала.

– Кристин, будут ещё премии, может, у мамы тоже. Но пойми, правда, мне пока не до этого. Я всеми мыслями там, в НИИ! Ты уже взрослая, пойми.

И я понимаю, я действительно повзрослела. Папина любовь стала «чистой комнатой» – сюда можно заходить только с мыслями и разговорами о науке, спрятав под безупречно белым комбинезоном свою слабость, боль, сомнения, просьбы о помощи, тленность, человечность.

Мама открыла «чистую комнату» папы раньше меня. А может, они просто узнали о таких «комнатах» друг друга и так выбрали спутника жизни? Папа – инженер-учёный, мама – фармацевт. У неё тоже есть защитный халат, маска, шапочка, перчатки и тапочки для работы. Мама делает лекарства прямо в аптеке, они называются экстемпоральные – те, которые нужно делать «по мере надобности», по конкретному рецепту врача. Я была у мамы на работе, видела колбочки, пробирки, ступки и весы самые разные. Некоторые весы были такими малюсенькими, что отлично подошли бы для страны лилипутов. В детстве работа мамы меня тоже восхищала. А сейчас…

Сейчас я не хочу, чтобы «чистые комнаты» родителей были у нас дома! А они появляются, внедряются, захватывают нашу квартиру, нашу семью. Эти чистота и порядок меня уже просто задолбали! Посуду нужно помыть сразу же после еды. Сухую одежду разобрать, когда высохнет. Ботинки в прихожей ставить только на коврик. Расчёску хранить только в своём шкафчике в общем трюмо. Порядки, порядки. Воздух без единой пылинки человеческого мира.

Но я боролась и выиграла маленькую битву за свою комнату. Мама махнула рукой и перестала ко мне заходить. Одно правило: после десяти вечера я отключаю музыку (подключаю наушники, ах-ха!) и стараюсь не выходить из комнаты. Родители ложатся спать. Моя комната – чудесная пылинка внешнего мира, даже пы-ли-ни-ща, прекрасный непредсказуемый хаос! Мой воздух. Односпальная кровать под покрывалом с принтом из кошачьих лап. Письменный стол-раскладушка. Шкаф с зеркалом внутри: хочу – открываю, хочу – не смотрю на себя. Я дома, я могу снять капюшон. Я могу расколоть орех и оставить скорлупу на письменном столе. Положить рядом надкусанное яблоко. Добавить жизни с помощью недопитого чая. Кайф! И соседские воронята – тоже благословенный хаос! Кричите, вы так чужеродны «чистой комнате» нашей квартиры, а явключаю «Bring Me To Life»[11] и вместе с Эми Ли улетаю на ваших вороньих крыльях далеко!

How can you see into my eyes like open doors?

Leading you down into my core

Where I’ve become so numb,

Without a soul my spirit sleeping somewhere cold

Until you find it there and lead it back… home.

Как ты можешь смотреть в мои глаза, как в открытые двери,

Ведущие в самую глубину ядра моей души,

Которая онемела.

Лишённый души, мой мир замёрз в вечном сне

И будет спать, пока ты не вернёшь меня домой.

– Мама, как думаешь, когда я смогу удалить родинку?

– Как только накопим денег. А пока соблюдай все рекомендации врача.

Мама вздохнула и по привычке прикоснулась к родинке на своей щеке. Маленькому, почти крошечному (по сравнению с моим невусом!) родимому пятну.

– М-м-м… Мы всё копим и копим…

– Кристин. Не всё так просто. У нас с папой зарплаты небольшие, а жить тоже нужно.

– Это да…

– Не грусти. Завтра папина команда наконец запускает коллайдер – и ждём премию. Ещё один шаг к операции, и неплохой!

Уже завтра? Тогда объявляю «завтра» прекрасным днём!

Но день оказался самым ужасным в моей жизни. Днём-предателем.

8

Мне снился кот в капюшоне, с разноцветными глазами и взглядом-магнитом – аватарка Кристины. Кот был огромным, словно стоял передо мной, я находил крестик в правом верхнем углу и закрывал кота, как страницу в соцсети. Но Крис Лу появлялась передо мной снова. Когда я сдался и перестал «сворачивать» кота, он пошевелился, моргнул и сказал:

– Сегодня.

Я вздрогнул, чёрный глаз кота подёрнулся слезой, а жёлтый стал гореть всё ярче, ярче, ярче. И я проснулся. Через тонкую ткань занавески, похожей на рыбью чешую, в глаза светило утреннее солнце. Было странно и неуютно, словно кот из сна смог увидеть меня в реальности.

– Сегодня запускают коллайдер.

Я вскочил с кровати и подошёл к двери: на кухне разговаривали родители.

– Уже? – спрашивала мама.

– Да, – я услышал, как ответил отец, сделав паузу и ритуальный глоток утреннего кофе.

– Фи, Сергей, ты громко прихлёбываешь.

– Ничего, мы одни.

Я вышел из спальни, в коридоре вкусно пахло кофейными зёрнами, хотелось поскорее отделить себя от неспокойного сна горячим, чуть горьким и кисловатым напитком. Родители любят именно такой: смесь из горькой робусты с кислыми сортами Никарагуа, Коста-Рики или Эфиопии. У каждого напитка получается особенный оттенок вкуса и аромат. Интересно, какой сегодня?

Я умылся над каменной раковиной в ванной. Маме нравится эклектика – на глянцевой белой плитке золотой мозаикой выложена картина Густава Климта. Не вся, а только двое, соединившиеся в поцелуе. Приблизили лица, словно увеличили масштаб изображения в программе. С другой стороны выложенная состаренным, почерневшим деревом стена, в нише которой цветёт белая орхидея. А раковина – да, высечена из грубого пористого камня. Мама увидела такую раковину в поездке и влюбилась. Она умеет влюбляться в детали.

– Доброе утро, сын, – отец положил руку мне на плечо, но сразу одёрнул: – Ренат, ты так и не сходил к парикмахеру?

– Та-ак… – протянула мама.

– Ч-чёрт! – я хлопнул себя ладонью по лбу. – Совсем забыл! Сегодня запишусь!

– Ренат, сегодня у нас важный день, так что, сделай милость, запишись и сходи. Не провали эту крошечную задачу.

– Да, мам, окей. А что за важные дела сегодня?

– В НИИ запускают коллайдер. Мы одни из инвесторов проекта, поэтому будем наблюдать за запуском.

– Оу, а это не опасно?

Мама улыбнулась и тряхнула головой – на мгновение она показалась мне очень близкой и тёплой. Юной. Даже прядка из каре чуть выбилась, создавая эффект жизни. Но мама тут же заправила прядку за ухо.

– Всё под контролем. Мы будем находиться в специальном помещении за сверхпрочным стеклом, так что не переживай. Лучше причёску приведи в порядок. Окей?

– Окей.

Мама допила кофе, поставила чашку в посудомойку и вышла из кухни в коридор. Этот коридор мама тоже подсмотрела в поездке. Он был жёлто-янтарным, как стены в новом здании Мариинского театра в Петербурге. «И очень шёл яркой брюнетке», – как говорила гостям мама, очаровательно взмахивая ресницами. Но сегодня «янтарь» стен не напоминал мне о театре, куда мама покупала билеты каждый раз, когда мы ездили в культурную столицу. Для меня словно продолжался сон. Стены светились жёлтым требовательным огнём кошачьего глаза.

«Эй, что тебе нужно от меня? Отстань, не смотри!» – прозвучало в голове.

Но глаз наблюдал. Янтарным коридором, желтком глазуньи на белой тарелке, солнцем на улице и в окнах школы. Удивительно яркий, даже резко солнечный день сегодня.

Мне надоел этот «кошачий» взгляд, поэтому на большой перемене я сел на скамейку в тёмном уголке коридора и сказал Кириллу, что хочу побыть один. Верный «крот» отгонял от меня желающих пообщаться, успевая уничтожать монстров в новой игре. А я загуглил, к чему снится кошка с разноцветными глазами, и погрузился в чтение: «Мужчине такой сон снится к новому периоду жизни, перед большими переменами, которые заставят серьёзно взяться за себя и свою жизнь».

Или ещё значение сна: «Поездка в другую страну даст возможность познакомиться с интересными людьми. Не один раз в сложной ситуации вы будете приходить на помощь друг другу».

Какие ещё большие перемены? Какая дальняя поездка? Весна, школа, девятый класс! Ау! Экзамены скоро! На них я обязан подтвердить особый уровень семьи Рено. В целом это будет несложно. Главное, сконцентрироваться на подготовке. А тут этот кот во снах и в аккаунте Крис Лу!

Я стал листать результаты поиска, и тут сигнал интернета пропал. Потом замерцал экран смартфона. Вспыхнули и погасли все лампы в коридоре! Если бы не солнечный день и большие окна, здесь стало бы темно. Но в углу, где я сидел, окон не было, и, как только вырубилось электричество, я остался в темноте в разгар дня, словно при солнечном затмении.

Девчонки завизжали и выбежали из туалета, где тоже стало темно. «Кроты» в коридоре заметались, тупо глядя в экраны своих и соседских смартфонов, как будто и так не понятно, что телефоны отключились у всех. Удивлённые, лишённые интернета «кроты» ловили воздух похожими ртами, которые открывались, но не издавали ни звука.

Эту странную, наполненную немым удивлением тишину вспорол громкий звонок. Я даже не сразу понял, что это за звук. Не мелодия, не записанный на диктофон голос, не смешные фразочки, которые ставят как рингтоны. Это был громкий, немелодичный, тупой и нетерпеливый звонок обычного проводного телефона в кабинете директора в конце коридора.

Туда, будто на зов этого звонка, сбегались учителя. Они открывали дверь и забегали в кабинет, а выходили оттуда с выпученными глазами. Химичка вообще шла как зомби, ничего не замечая вокруг, расстёгивая и снова застёгивая пуговицы на шерстяной кофте поверх блузки. Причём неправильно застёгивая, отчего кофта встопорщилась и перекосилась.

Чем больше учителей выныривало из директорского кабинета, тем больше коридор наполнялся шёпотом. Звуковая волна, которая достигла школьников, набирала силу и уже громче катилась к берегу лестничного проёма.

– Перемятов…

– Перемятов?

– Перемятов!

Волна докатилась до лестницы, на которой стояла Кристина.

9

Сдвоенный урок литературы сегодня тянулся невыносимо долго.

Я не могла сосредоточиться на теме, хотя Шекспир намного интереснее «Ревизора», которого мы проходили в начале зимы. Включилась только тогда, когда Ирина Вячеславовна радостно напомнила, что разрешила нам изучать легендарную любовную трагедию на год раньше других классов, чтобы разбавить сложные произведения и «нашу научную физическую рутину». А позже я совсем проснулась, когда учительница вызвала читать диалог Ромео и Джульетты меня и… Максима. И приятно, и ужасно! Хорошо хоть читать можно с места, не у доски в точке позора. Сегодня ещё такой день солнечный, лучи бьют в окна и глаза, подсвечивают лицо. К тому же читать вместе с Максом волнительно. Пока «джульеттила» прямо чувствовала, что родинка пылает даже через тональный крем и волосы, солнце нещадно высвечивало мой изъян. Ар-р!

Когда внимание Ирины Вячеславовны переключилось на других, я снова потеряла нить разговора, заёрзала, вытащила телефон.

12:21.

Зеркальное время. Говорят, такими числами Вселенная что-то подсказывает людям. А что? Интересно, как дела у папы на работе?

Стоп! Почему же нет звонка? Четвёртый урок заканчивается ровно в 20 минут. И тут же прогремело. Наверное, чуть спешат часы на мобильном.

Волнение нарастало даже на перемене и во время пятого урока – я совсем не могла сосредоточиться на алгебре. «Пап, как всё прошло?» – я набила под партой эсэмэску и отправила. Хотя знала, что он вряд ли прочтёт, потому что не любит отвлекаться на работе.

А после пятого, на большой перемене, когда отключились все лампы, папа откликнулся. Только не сообщением, не звонком. А звуками, которыми меня окатил школьный коридор, разрезанный яркими лучами солнца через окна, словно рыба для суши. Коридор шептал, перекатывал, кричал одно и то же, нашу фамилию, имя папы: «Перемятов! Алексей Перемятов». Во рту стало сухо и даже больно, как будто обожгла язык горячим чаем.

– Я очень хочу домой!

– Да, Кристина, конечно. Иди. Задание в электронном дневнике посмотришь. Беги домой и… держись!

Макс обеспокоенно взглянул на меня и приподнялся из-за парты. «Тебя проводить?» – прошептали его губы. «Нет», – ответили мои.

А в коридоре у окна стоял мой мучитель. Боже, только не сейчас! Я машинально похлопала себя по карманам: нет сосисок, конечно, нет. Переживала за папу, забыла утром про котов. Ренат разговаривал по телефону. Пусть он не оглянется!

Но Ренат оглянулся. Сделал шаг навстречу и хрипло спросил:

– Слушай, ты как?

Я отпрянула от Рената и ускорила шаг.

Я очень хочу домой!

– И он исчез! Доченька, представляешь, он просто исчез! Все на местах, а папы нигде нет!

Мама уже была дома, её тоже отпустили. Она то садилась за стол и начинала перемешивать в чае несуществующий сахар – давно не пьёт сладкий, то начинала частыми кругами быстро ходить по маленькой кухне, то бросалась к раковине чистить картошку, но, сделав один срез, отключала воду и плюхалась на стул. На кухне резко пахло микстурой: мама уже накапала корвалол в воду и осушила стакан.

– Мама, ну как это исчез? Разве может человек просто взять и исчезнуть? Бред какой-то!

Мама порывисто протянула руки и сжала мои ладони на столе.

– Кристина, главное, что он жив, понимаешь! Не убило, не покалечило.

Хватка ослабла. Мамины ладони стекли на колени.

– Мам, ну откуда ты знаешь? Если не нашли… Вдруг он где-то там лежит и…

– Тихо, дочка, тихо! Не говори, не надо.

Мама созванивалась с коллегами и начальством отца, я гуглила новости – вдруг журналисты раньше разведают что-то. Но сообщения в интернете мало что проясняли: «В подмосковном НИИ при запуске адронного коллайдера пропал сотрудник!»

Или вот ещё: «Руководитель научного проекта исчез при запуске ускорителя частиц высокой энергии».

«Ускорил до скорости света – а самого в помине нету!» – это совсем уже издевательский заголовок, фрики какие-то!

«Поиграл в бога – и был стёрт из реальности», – ар-р что вы за люди, а?

21:12.

Телефон опять показал зеркальное. О чём ты, время? Не спеши так, дай отыскать папу!

Но неделя пролетела, безжалостно отрезая от жизни один день за другим. А папу так и не нашли.

– Стартовал, сам нажал кнопку, был ближе всех… – делились коллеги отца в новостях. – Был человек – и исчез! На глазах испарился.

Боже, ну как это возможно, люди?! Вы же научные сотрудники, профессора и доктора наук, что вы несёте?!

Часы как сговорились – то 12:21, то 21:12. На заставке мобильного, на часах в школе, на экране в автобусе… Чтобы отвлечься от беспокойства за папу, загуглила, о чём вообще это зеркальное время.

«Увидеть на часах зеркальные числа 12:21 значит, что надо больше времени уделить своим творческим идеям», – бредятина какая-то.

«21:12 – вероятно, скоро в вашей жизни случится пополнение семейства», – издеваетесь? У меня отец пропал!

Я решила проверить, что значат цифры по отдельности. Оказалось, что в нумерологии единица – это «число Солнца», а двойка – «число Луны». Солнце – тепло, огонь и свет, источник жизни и центр вращения планет Солнечной системы. Луна – спутник Земли, отражатель солнечного света с мистическими и целебными свойствами. И-и-и? Я всё равно не понимаю!

Если записать зеркальное время «через планеты», получится так:

12:21 = Солнце-Луна: Луна-Солнце,

21:12 = Луна-Солнце: Солнце-Луна.

И-и-и? Луна за Солнцем? Солнце за Луной?

В голове вспыхнула идея: Луна отражает свет Солнца, и с Земли мы видим только ту часть поверхности Луны, на которую попадают солнечные лучи. Но иногда Луна сама перекрывает этот свет. Может, в этом смысл повторения цифр на часах? Получается, речь о солнечном затмении?

Я искала дальше: «Астрологи верят, что затмение Солнца – время судьбоносных событий. Встречи, произошедшие в период затмения, не бывают случайны, а расставания, как правило, необратимы».

Расставания необратимы? Вы издеваетесь? Я хочу, чтобы папа вернулся! Я скучаю по нему и переживаю! А ещё у меня есть стыдная причина, я отгоняю эту мысль, как настырную огромную навозную муху в жаркий день, но она возвращается снова и снова. Без папы моя операция отложится на много лет, пока я сама не стану нормально зарабатывать! Это значит, что я останусь полулицей надолго, а мечта избавиться от огромной родинки и перейти в другую школу нормальным человеком тает. Трещит и сгорает!

Мама сидит на кухне и снова бьёт ложкой по стенкам чашки. Перемешивает несладкий чай. Глаза стали островами в синих кругах, и эти острова уходят всё глубже под синюю воду. Атлантида мамы, не теряйся совсем.

– Кристин, ты знаешь, это ведь от меня тебе могла передаться родинка на лице. Ты сможешь меня простить? И вот эта чистота, порядок в доме… Понимаешь, это чтобы хоть как-то вернуть, сгладить, заменить то, что я не смогла подарить тебе идеальную «чистоту» лица. Я знаю, как тебе это важно… как тебе сложно жить с невусом! Ты простишь меня когда-нибудь? Простишь?

Господи, мама сказала это! Ма-а-ам! Я думала об этом столько раз!

Боже, я плачу…

И что нам теперь с тобой делать, мам?

К чёрту слёзы. К чёрту бесконечные вопросы и ожидание ответов.

«Он воин. И уже давно самостоятельно выбирает свой путь», – так сказал Грач, мой прекрасный кот-воитель.

Я не могу себе позволить остаться уродцем и потерять отца! Я буду действовать.

10

– Надо действовать, Марьяна! Искать Алексея, искать объяснения. И эта паника… Кто-то из НИИ сразу позвонил в школу, где учится дочь Перемятова, и его жене. Разве регламент предусматривает мгновенное оповещение членов семьи после ЧП? Умники, блин, торопыги! – голос отца из кухни звучал громче обычного.

Нас отпустили из школы рано, хотя электричество восстановили через полчаса. Когда включились все лампы в школе и экраны смартфонов отреагировали, ожили, солнце ушло. В город вернулась вязкость серого туманного киселя.

Отец позвонил мне, как только появилась связь, через скрип и треск я расслышал в трубке то, что уже знал из звуковой волны в коридоре. Алексей Перемятов, руководитель научного эксперимента с коллайдером, исчез во время запуска. «Ты же учишься в одной школе с его дочкой, её зовут, кажется, Кристина. Подойди попроси, чтобы связалась с тобой, если что-то узнает об отце». – «Пап, мы даже не общаемся, будет странно…»

И в этот момент Крис Лу прошла мимо меня.

– Слушай, ты как?

Я сделал шаг, но девчонка отпрянула от меня. Её капюшон слетел с лица, а волосы были заправлены за уши. Кристина была растеряна и похожа на кошку, которую унёс поток бурлящей воды, она сумела выбраться из стихии, но выбилась из сил, промокла и продрогла. Шла, не понимая где она и что делать дальше. Её «проклятая» родинка была открыта, и от этого Перемятова казалась ещё более беззащитной. Особенно если знаешь её переживания, пошпионив в соцсети. Что, мне неловко? Или я сочувствую «капюшону»? Нет, бред! Просто пытался выполнить просьбу отца.

Я открыл дверь в квартиру, родители были дома. Так рано. Мамины туфли лежали на коврике на боку. Непривычная картина: обычно мама ставит их параллельно друг другу. Ключи от машины отца брошены на трюмо, а не висят на привычном «папином» крючке в ключнице. Деревянная дверца ключницы с золотыми полушариями Земли закрыта.

Голос отца из кухни звучал громче обычного. А в мамином ощущалось презрение.

– Сергей, возможно, и правда по правилам после происшествия с человеком НИИ обязан сразу предупредить членов его семьи. А вот журналисты набросились на случившееся, словно голодные звери на кусок свежего мяса. Затрубили, заголосили, стали оборачивать в догадки и кричащие заголовки. Фу, шакалы!

– Не только «фу», Марьяна, эта ярость и громкость – прямая опасность для нашей семьи! Ты читала? Вот: «В научном проекте прослеживается интерес бизнесменов Рено – могли ли они пожертвовать человеком ради сенсации?» А это: «Рено давно проявляют странный интерес к научной сфере города. Почему бездействуют муниципальные власти?»

– Читала, да. Даже последнюю статью на городском портале: «Возможно, Перемятов что-то узнал о тайных делах Рено и был наказан!» Боги…

– Думаю, теперь и биолаборатория окажется в фокусе ненужного внимания. И что тогда делать? Всё сворачивать, перевозить? Уничтожать?

Я снял кроссовки и пошёл на кухню. В этот момент зазвучал рингтон на телефоне отца.

– Вот, началось, звонят из префектуры, – прошипел отец и, мельком скользнув по мне взглядом, ушёл с телефоном в спальню. – Да, Андрей Родионович, добрый день, слушаю вас…

– Будем защищаться, Ренат, – краем губ улыбнулась мне мама и ушла за отцом.

На стакане, который она оставила почти полным, отпечаталась помада. Похоже на след от поцелуя, которым девчонки украшают записки. Красная неровная дуга будто сокращающиеся кольца дождевого червя, который ползёт по стакану… Опять этот проклятый образ, треш какой-то!

Я взял стакан, стараясь не касаться помады, вылил воду в раковину и открыл посудомойку. Опрокинул стакан на острые зубья машинки.

С того дня прошла уже неделя, а я так и не выполнил поручение отца. Не смог подойти к Кристине и попросить сигнализировать, если что-то узнает. Перемятова снова ходила, перекинув волосы на лицо и глубоко натянув капюшон чёрной толстовки. Глубже, чем раньше.

– Нет новостей от Кристины? – спрашивал отец.

– Нет, – коротко отвечал я.

Я налил себе кофе, открыл холодильник и стал высматривать молоко. Сейчас я один: брат в универе, сестра на танцах. Нестерпимо захотелось бутер с обычной колбасой и сладким, пористым, желтоватым сэндвич-хлебом. Я неприязненно глянул на контейнеры с рыбой и овощами, которые были приготовлены с утра домработницей.

Зазвонил телефон. Кирилл.

– Да, привет, что? Недавно же в школе общались… ЧТО?! Когда? И куда?

Вот так номер! Эта Перемятова не такая вяленая, как казалась. Моему верному «кроту» только что звонил Максим, одноклассник Кристины. Ей нужна помощь, причём срочная и тайная. У Макса с Кириллом хорошие отношения, а ещё отец Кирилла работает охранником в Научно-исследовательском, где пропал Перемятов.

– Ты прикинь, – захлёбывался Кирилл, – совсем очумели! Попросили меня тайно раздобыть пропуск отца и передать им возле НИИ сегодня вечером. Я просто офигел от такой наглости и трубку бросил, хоть Макс и нормальный пацан. Думаю, надо отцу сказать…

– Стой, Кирилл, не говори.

Мы поговорили ещё. Отец Кирилла сегодня ложился рано, собираясь сменить другого охранника в пять утра. Значит, магнитный пропуск будет дома. Ради меня верный «крот» стянет пропуск, перезвонит Максиму и договорится о встрече у НИИ.

– Только зачем это тебе, Ренат? – удивлялся Кирилл.

– Расскажу при встрече.

Я сразу понял: Кристина хочет сама побывать в НИИ, где пропал её отец, в надежде что-то отыскать, какую-то подсказку, зацепку, предмет, знак. А мне нужно быть рядом, чтобы защитить свою семью – найти логическое объяснение исчезновению Перемятова и разом прекратить все сплетни с жёлтыми заголовками про бизнесменов Рено.

Какая насмешка судьбы: наши интересы с «капюшоном» совпали.

– Во сколько договорились встретиться? – спросил я Кирилла, когда он перезвонил.

– В восемь. Отец рассказывал, в это время охрана делает обход территории. Думаю, есть шанс проскочить внутрь.

Через несколько часов я вышел из дома, пока сестра слушала музыку в своей комнате, а брат смотрел вебинар у себя. Родителей не было – удачно. Оставалось достаточно времени, чтобы зайти в сетевой магазин, купить дешёвый сэндвич в пластике и с аппетитом разделаться с ним за углом того же магазина. Я принял решение, а янтарные стены нашей прихожей, подсвеченные яркой люстрой, проводили меня пристальным взглядом кота из сна.

11

– Пожелай мне удачи, Грач!

Я погладила дымчато-чёрный загривок кота и представила, что чувствую тепло шерсти, хотя мой герой был всего лишь нарисован на постере. Яркие голубые глаза светились – в них я разглядела тревогу.

– Всё хорошо, Грач, я воин и сама выбираю свой путь, как ты и говорил.

Мобильный лежал на столе в круге света от настольной лампы. Воронята, каркните один раз, если у нас получится попасть в НИИ.

«Кр-р-рар-р-р», – раздалось за окном.

Уф-ф, как сердце стучит громко-громко!

Каркните два раза, если я найду отца и всё будет хорошо.

«Кар-р-р! Кр-р-р-р-ра!» – прозвучало в ответ.

Ура, спасибо, вороны!

«Кар-р-р-р-р-р-ра!» – это, выходит, третий раз? И что он означает? Вот ведь! Не могли сдержаться, воронищи!

Тихо, очень тихо. Написала маме эсэмэску, мол, ложусь пораньше, не мешай, плиз. Теперь – бесшумно выскользнуть в подъезд, пока мама в спальне. Куртку застегнуть на лестнице, лифт не вызывать, сбежать по ступенькам.

Макс уже ждёт. Моим щекам становится тепло, хоть на промозглой, туманной улице холодно.

– Привет!

– Привет.

– Спасибо, что откликнулся и помогаешь! Но почему?

– Тебе же должен кто-то помочь. И я хочу помочь.

Макс очень классный. Хочется сказать ему об этом, но ситуация не подходит. Мы идём рядом, не касаясь друг друга, я спешу узнать об отце, но всё равно хочется, чтобы Научно-исследовательский был подальше от дома. Тогда я смогу пройти рядом с Максимом чуть подольше… Представить, что не одна, что у меня может быть парень. А потом, зарываясь в капюшон, согреваться этими мыслями.

Вот и НИИ. Здание-космолёт и раньше казалось мне чужеродным, а сейчас ещё и пугало – оно что-то сделало с моим папой. Фасад из голубых пластин, большие окна, выступы вторых этажей, словно готовые отразить атаку или напасть первыми. Два корпуса института, здания-близнецы, соединены переходом, словно мостиком между двумя отсеками зловещего космолёта, или же это пищевод какого-то существа.

Так, стоп. Воображение, уймись! И без того страшно. Вот и большой старый куст сирени недалеко от проходной в НИИ. Где же Кирилл?

– Макс, он точно придёт?

– Кирилл нормальный парень, придёт.

– Ну так… Нормальный? Он же всегда за Ренатом таскается, как щенок, который выпрашивает ласку. А где самоуважение?

– Пс-с!

Мы с Максимом испуганно обернулись. Уф-ф! Это Кирилл, всё ок! Только бы не услышал моих слов. А это кто?

– Кирилл, ты не один?

Бли-и-ин! Это Ренат! Внутри моего живота забегали ледяные пауки. Вспомнился ужас и стыд, разбросанные по полу кусочки сосиски и фраза: «Мерзкий червяк». Что здесь делает Рено?

– Это как понимать? – Макс сделал шаг вперёд.

– Спокойно, Макс, он с нами! – поспешно зашептал Кирилл.

– Зачем тебе идти с нами, Рено?

Чёрная куртка, бритые виски, пристальный колючий взгляд. Ренат уверенно подошёл, засунул руки в карманы и с вызовом сказал:

– Это дело касается и моей семьи. Если вы идёте что-то искать, я с вами.

– Опять будешь выпендриваться?

Карие глаза Рената сузились, он подался вперёд, вытаскивая руки из карманов.

– Тихо! Вы что, сдурели? – яростно зашептал Кирилл. – Идём вместе, всё! Сейчас обход начинается, а вы тут тёрки устраиваете. Вот охранник выходит, быстро садитесь под дерево, ну!

Мы бросились под сирень. И вовремя! Из здания вышел человек. Фонарь высветил его: синяя рубашка с именной нашивкой, серые штаны, серый пиджак. За его спиной захлопнулись наружные двери, сотрудник нажал на кнопку справа на стене, включил фонарик и пошёл обходить здание по часовой стрелке. Охранник прошёл недалеко от нас, я слышала, как шумит рация в его кармане. Мы вжались в ствол и старались не дышать. Я оказалась между Максом и Ренатом, вплотную к каждому. Поймав эту мысль, я почти забыла про наши прятки, мне захотелось убежать. Слева сидел Максим, справа – там, где родинка – Рено. Сердце застучало сильнее. Блин, только бы звук рации его заглушил!

– Теперь бежим ко входу! – прошипел Кирилл и этим спас меня. – Быстро!

Мы кинулись к проходной. Кирилл уже достал пропуск, приложил его к панели на стене, и двери распахнулись. В коридоре института было темно и тихо, как в пустом космическом корабле. Блин, далась мне эта аналогия с фантастическими фильмами! Грачик, котик дорогой, дай мне смелости!

Наружные двери за нами закрылись.

– Так, а сейчас будет сложнее! – Кирилл обвёл нас взглядом. – Турникет открывается на десять секунд, повторно открыть его можно только с обратной стороны. Если я четыре раза активирую пропуск, эти данные точно попадут в систему. А так один проход по карте охранника, который не в смене, могут совсем не заметить. Ну или не сразу заметить.

– Я понял, нам нужно будет пройти быстро, за десять секунд. Парни точно справятся. А ты, Кристи?

Через меня будто выросло дерево. Из корня поднялся высокий ствол, от которого отросли ветки и зацвели. И всё это за долю секунды. Боже, я всегда мечтала, чтобы меня звали Кристи! Не Кристина, а именно Кристи! И это имя произнёс Ренат…

Я кивнула и сделала шаг, вырвав дерево внутри меня с корнями. Оно плюхнулось на плиточный пол проходной, от удара цветки с веток опали. Хорошо, что это видела только я.

– Тогда ты вперёд! – скомандовал Кирилл. – Макс, ты второй, Ренат третий, я в конце.

– Кирилл, давай я в конце, иди за Максом.

Ого! Он словно защищает Кирилла, пропуская вперёд. Не ожидала от Рено такого жеста. Рисуется? Но перед кем? Кринж.

Кирилл улыбнулся Ренату и кивнул.

Щелчок – и турникет распахнулся.

Я, Макс, Кирилл… Блин! Кирилл уронил мобильник и наклонился, чтобы поднять. После того как распахнулся турникет, я стала считать секунды. И уже прошло восемь! Боже! Кирилл подхватил телефон, Ренат чуть подтолкнул его и успел пройти на десятой секунде! Только куртка попала в капкан. Ренат снял её, повернулся и подёргал край. Ура, чёрная кожа постепенно вылезла из плотных металлических лап.

А что делать дальше? Я старалась не думать про пустой космический корабль, но полумрак тихих коридоров НИИ, казалось, уже знал, что пришли незваные гости, и готовил ловушки. Грач, будь со мной!

– Кирилл, взял схему?

– А то, как и договаривались!

Мы зашли за угол коридора, и Макс с Кириллом склонились над схемой НИИ, подсвечивая её фонариками телефонов. Ренат молча наблюдал за ребятами.

– Нам туда! – Кирилл махнул рукой вправо.

Мы шли по коридорам, по вакууму пустого института, и наши шаги тонули в этом вакууме. Кирилл прикладывал пропуск отца уже несколько раз. Иногда я оглядывалась, чтобы увидеть ребят, потому что ощущала одиночество и страх. Один раз споткнулась, Макс и Ренат подхватили меня одновременно. «Боже, какой шейм! – в мыслях, а вслух: – Спасибо, всё норм». Я подняла глаза, сделала несколько шагов и чуть не закричала! Прямо передо мной кто-то стоял и смотрел на меня.

Фонарик телефона подсветил половину лица, на котором неестественно, потусторонне блестел глаз. Боже, кто это? Я выкинула вперёд руку, защищаясь, и незнакомец сделал то же самое. Мои ноги задрожали, как у жуков-плавунцов на пруду.

– Эй, Кристина, что случилось? – снова подхватил меня Максим.

Я смогла только выдохнуть и показать вперёд:

– Та-а-ам… кто-то есть!

Ребята направили свет фонариков вперёд.

– Слушай, это просто зеркало! Напугала, блин! – прошипел Кирилл.

Какой шейм! Я не узнала собственное отражение и устроила сцену. Ренат только усмехнулся.

Схема здания вела нас вниз, мы спустились по железной лестнице на шесть пролётов. Выходит, на три этажа. Бр-р! Жутко! Кирилл снова приложил пропуск к панели в стене.

– Теперь надевайте защитные костюмы, мы пришли.

12

Я чувствовал себя участником какого-то зловещего ночного квеста. Тёмные тихие лабиринты коридоров, тайный ключ от маршрута в руках у Кирилла, театральный испуг Кристины, словно она была актёром всего этого представления. Взрослая вроде, а зеркала испугалась. Хотя ладно, ведь и мне становилось жутковато, особенно от мысли, что без пропуска и схемы здания мы дорогу обратно не найдём. А когда натянули защитные костюмы: эти жуткие комбинезоны, маски и… эм-м-м… башмаки, я конкретно влип в ощущение, что мы заказали какой-то зомби-квест. Связь с реальностью и причиной нашего ночного «взлома» НИИ терялась.

Кирилл уловил, что я не в своей тарелке, и оправдывался:

– Честно, сюда нельзя без костюмов, ребят. Ну никак. От отца знаю.

– Не загоняйся, Кирилл, надо так надо.

Как только мы зашли в помещение, то вздрогнули. Щелчок – и всё вокруг залил голубой свет, потусторонний, космический.

– Это автоматическая подсветка, – промямлил Кирилл.

Мы стояли возле огромного металлического кольца с синими блоками-сегментами, обвешанными гигантскими батарейками, проводами, коробками, датчиками. Обе стороны кольца уходили вдаль, в туннели, словно огромный блестящий червь прогрыз дырки в стенах и захватил подземелье. Блин, опять червь, что за треш в моей голове!

– Интересно, для чего нужна эта гигантская штуковина? – опасливо отодвинулся от металла Кирилл.

– Для изучения «новой физики», ускорения и сталкивания элементарных частиц, ионов и протонов.

Выслушав Кристину, Кирилл застонал. Макс улыбнулся.

У меня тоже был вопрос:

– А почему такое название: адронный коллайдер?

Я смотрел прямо на Кристину, ожидая ответа. Она сначала смутилась, но быстро собралась и объяснила. Сразу понятно: дочка учёного.

– Устройство ускоряет адроны, это те самые элементарные частицы – протоны и ядра атомов. А «коллайдер» означает «сталкиватель», если на английском. Когда «туннель» запускают, два пучка частиц при бешеном ускорении несутся друг к другу и сталкиваются в определённых местах.

Кристина уверенно говорила о физике, не заметив, что завела волосы с правой стороны за ухо. Её родинка действительно большая! Ну и что? Почему она называет себя «уродец»? Совсем не уродец. Даже, может… может, наоборот.

– Молодец! А говоришь, зря в физкласс пошла! – улыбнулся Максим.

Кристина улыбнулась ему в ответ, а мне стало неприятно. Захотелось прервать их связь.

– Это всё круто, но давайте вспомним, зачем мы сюда забурились. Как мы поймём, что случилось с отцом Кристи?

Максим озвучил заголовок одной из статей: «Учёный исчез при запуске коллайдера».

– Так, так! – занервничал Кирилл. – Мы же не собираемся запускать этого зверя? Тут великие учёники облажались, а мы просто школьники.

– Учёные, а не учёники, но ты не нервничай, Кирилл! – я хлопнул парня по плечу.

Конечно, мы не собирались запускать коллайдер. Просто хотели изучить место… хотел сказать, преступления. Но нет – место исчезновения. Вдруг взрослые что-то пропустили, а мы найдём зацепку, деталь, знак? В этом и был план.

– Ребята, мы и не сможем запустить коллайдер. Для запуска нужно пройти несколько уровней – механические ключи, кнопки, авторизации. Всё это отключено после аварийной остановки. Это рассказали полиция и коллеги папы. Мы можем только внимательно всё осмотреть.

Кристина была права: бояться нечего. Мы скучковались возле металлического червя и панели с кнопками и экранами. Кирилл залез под трубу, Максим стал осматривать стыки стен и пола по периметру помещения. Кристина искала личные вещи отца. Я заглянул в оба туннеля в стенах, сделал по двадцать шагов в каждом и вернулся.

– В туннелях ничего… если только идти дальше и глубже.

– Они очень далеко уходят, Ренат, – вдруг откликнулась Кристина. – Мы не сможем их обойти.

– Да-да! Нам ещё надо успеть вернуться, как-то выйти из Научного во время ночного обхода здания и подбросить отцу карточку, пока он спит! А встаёт он рано! – глухой голос Кирилла раздался из-под железной трубы.

– Тогда вылезай! – ответил Максим.

Кирилл закряхтел:

– Я, кажется, застрял. Блин! Бли-и-ин!

– Кирюха, не паникуй! Сейчас поможем! – Макс наклонился и крикнул под трубу.

Я тоже подошёл, чтобы помочь. Кристина стояла рядом. И в этот момент Кирилл пополз задом, резко выпрямил ногу и задел пяткой по лицу Максима. Тот разогнулся, схватившись за нос, и заехал затылком по моему лицу. Я отшатнулся, споткнулся о какую-то железку и «аварийно» впечатался в панель управления за спиной.

– Осторожно, ребята! – крикнула Кристина, и тут…

И тут запульсировали лампочки, синий свет сменился красным, раздался громкий звуковой сигнал, и помещение преобразилось! Мне показалось, я попал в гигантскую паутину, которая состояла из электрических нитей.

– Внимание! Опасность! Критическая ошибка воспроизведена в 21 час 21 минуту! Опасность! Опасность!

Помещение заполнил тревожный женский голос, он лился со всех сторон, а по пульсирующим лучам красного, белого, неоново-синего цвета бежали световые «пауки». Они стекались к центру паутины. А в центре стояли мы.

– Но это невозможно! Столько уровней защиты от случайного запуска! – крикнула Кристина.

Светящиеся «пауки» вокруг нас образовали большой пульсирующий белый круг, сияние усиливалось и резало глаза, я схватил за руки Кристину и Максима. Через болезненную световую пульсацию перед глазами успел разглядеть: Кирилл вылез из-под трубы.

– Держитесь друг за друга! – я успел крикнуть это парням, они кивнули и схватились за руки: Кирилл – за Макса, Макс – за Кристину. Пульсация света стала невыносима. Кажется, мы все закричали. А потом мир вспыхнул.

И погас.

13

Запах полусгнившей за зиму листвы стал резче. Я чувствую запах полевых мышей под снегом, там, где они прогрызали зимой ходы. Прикрывая веки, которые стали тяжелее, вижу тени птиц. Открываю – верно, птицы на ветках. Веки резко вниз: смотреть на солнце стало неприятно. Даже больно. Я придавливаю прелые почерневшие листья и слышу шелест, медленный непрерывный шелест. Я слышу самоё себя, но этот звук беспокоит меня, скребётся по утробе. Или это голод оставляет внутри меня царапины? Но я должен помнить, я должна думать, я должно успеть.

14

Так болит голова! И громкий крик ворон. Из-за них и болит наверняка. С раннего утра опять летают к балкону верхнего этажа и кричат. Кар-р! Кар-р! Придётся вставать с кровати, чтобы проглотить таблетку. Я нехотя открыла глаза и встала.

Очнулась, чтобы с ужасом вспомнить.

Мы разрушили Научный. Разнесли, уничтожили. Взорвали? Ускорили и столкнули?

Боже, что мы натворили!

Тусклый голубой свет вернулся. Обломки стен, куски металлического туннеля, выдранные вместе с кусками панели датчики – выпуклые глаза приборов. Провода, бетонная крошка. А выход наверх? Вдруг его заблокировало взрывом, и мы останемся навсегда под землёй, на минус-третьем этаже НИИ?

А ребята, где ребята?!

Рядом со мной кто-то застонал. Я посмотрела, это Макс! Кинулась к нему и поняла: меня кто-то держит. Боже! Это Ренат. Он не отпустил мою руку, он крепко сжимал мои пальцы. Наши маски слетели, и я смотрела на лицо выскочки – узнавала и не узнавала. Длинные ресницы, узкие чёрные брови, выпуклый упрямый подбородок и губы… Губы чуть припухлые, чуть обиженные, как у ребёнка. И чёрное пятнышко на светлой мочке уха – серьга-гвоздик.

Рассмотрев серёжку, я перевела взгляд на лицо Рената и вздрогнула: он открыл глаза и смотрел прямо на меня. Выражение карих глаз было странным, незнакомым – я не видела Рената таким. Я знала улыбку выскочки, о которой раньше мечтала: ослепительную улыбку недостижимого божества. Если тебя одарит такой, значит, и ты одарён светом. Знала холодный взгляд, выжигающий острым презрением маленький тёплый остров внутри груди. Но сейчас… Кто передо мной сейчас? Я не узнаю тебя.

Ренат выдохнул. Мне показалось, что сейчас он что-то скажет.

– Кристина, ты как, в порядке? – Максим приподнялся и смотрел на меня.

– Да, в порядке. А ты? Я услышала, как ты стонал, и очнулась.

– Да, тоже норм, голова только раскалывается.

Кирилл тёр глаза рядом с Максом:

– Ребят, что это было?

Ренат встал на ноги и огляделся:

– Кажется, мы испортили коллайдер.

Сидя на пыльном полу, Кирилл закачался вперёд-назад и протянул, чуть подвывая:

– Что же теперь будет? Отец меня точно убьёт!

И тут Ренат сделал несколько шагов к Кириллу и протянул ему руку:

– Вставай, будем есть слона по кусочкам: разбираться с проблемами по мере появления.

Мне кажется, я даже рот открыла от удивления. Кирилл всегда бегал за Ренатом по пятам, как щенок, готовый услужить, а Ренат только и гонял парня по мелким поручениям. А тут словно бы жалеет, поддерживает. Я вспомнила, как Кирилл протянул своему «богу» влажные салфетки, когда тот поднял кусок сосиски с пола, и мне снова стало неприятно смотреть на Рената. Вряд ли он изменился, это я себе что-то придумываю. Или это от стресса?

Blurring and stirring the truth and the lies

SoI don’t know what’s real and what’s not[12].

Голос Эми Ли в голове напомнил строчки любимой песни.

Правда и ложь размылись и перемешались,

Теперь я не знаю, что реально, а что нет.

I’m going under…

Я опускаюсь глубже.

Только куда уж глубже? Мы на минус-третьем этаже Научного, в обломках. Тонуть в реальности совсем не хотелось – хотелось вернуться на поверхность, в обычный мир. Ощутить под ногами землю, вдохнуть ночной воздух, хорошо так, глубоко вдохнуть!

– Ребята, мне, кажется, тяжело дышать.

Максим и Ренат одновременно наклонились ко мне. Макс взял меня за руку, Ренат усмехнулся, сделал шаг назад.

– Кристина, ничего не болит? – в глазах Максима я увидела беспокойство и, чтобы подбодрить его, чуть улыбнулась.

– Да нет, я в норме, просто очень хочу подняться наверх.

– Отец, блин, меня уроет… – снова завыл Кирилл, но, поймав взгляд Рената, успокоился.

– Давайте выбираться, – подытожил Ренат.

– Раскомандовался! – бросил Максим. – И так всем понятно, что надо уходить.

Ренат закатил глаза.

Мы сняли защитные костюмы, чтобы свободно двигаться. Макс вёл меня за руку, Ренат шёл первым, Кирилл на полшага отставал от своего «вожака». Мы вышли на лестницу и попали в темноту. Слабая голубая подсветка помещения со сломанным коллайдером осталась позади. Ренат первым достал мобильный и снова включил фонарик. Его примеру последовали все парни. На лестнице было тихо, очень тихо – только наши шаги озвучивали ступеньки. Казалось, мы сердим шумным вторжением подземелье Научного. Спина покрылась потом, я тонула в ощущении своей чужеродности этой тишине, этой темноте, этой лестнице. Спасала рука Максима – он бережно вёл меня за собой.

Стук, стук, стук. Кроссовки по лестнице. Сердце в груди. От подъёма вверх сознание расчистилось, потусторонний ужас почти рассеялся, пот на спине высох. Шаг – шаг. Вдох – выдох. Когда же мы дойдём!

– Всё, ступеньки закончились. Где-то здесь наша дверь.

Голос Рената прозвучал неожиданно громко. Может быть, потому что мы шли молча, стараясь не споткнуться, не потерять спины друг друга в полутьме.

– Кирилл, давай пропуск, я нащупал панель на стене.

Макс подсветил ребят, которые стояли на ступеньке над нами, Кирилл уже протянул Ренату магнитную карту отца. Ренат приложил пропуск к панели и потянул за ручку двери.

– Не срабатывает. Попробую ещё раз.

Сердце снова застучало быстрее.

– Кир, ты точно правильный пропуск дал? – спросил Макс. – Может, у тебя их два было?

Через несколько секунд, которые тянулись нереально долго, Кирилл тихо ответил:

– Только один. У меня был только один.

– Посветите на панель! – скомандовал Ренат.

Парни сфокусировали свет фонариков на стене.

– Вот блин, совсем грязная, пыль, крошка, даже паутина какая-то. Фу! Откуда паутина-то? Мерзкая. Да чёрт с ней!

Ренат вытер ладонью панель, провёл по джинсам, очищая руку, и снова приложил пропуск.

Ничего. Ни щелчка, ни звуковой индикации. Дверь оставалась закрытой.

– Давайте звонить родителям, – предложил Максим. – Что ещё остаётся?

– Ы-ы-ы, вот бли-и-ин, – в свете фонариков я увидела, как Кирилл шлёпнул себя по лбу.

Ренат застучал по экрану. Потом остановился.

– Сигнала нет.

– Как это нет? – я выпустила руку Макса и вытащила свой телефон. Смахнула заставку, набрала пароль, проверила экран – связи нет. Действительно нет! Да и ладно, может, это глюк какой. Я выбрала в адресной книге телефон мамы и нажала на кнопку вызова. Ничего.

Совсем ничего! Даже механического голоса, говорящего «абонент не в сети» или «перезвоните позднее». Просто тишина!

Когда связь, вернее, её отсутствие, проверили все, стоять на тёмной лестнице снова стало страшно. Мне казалось, распахнутая пасть невидимого чёрного зверя всё ближе и ближе. Если ничего не делать, пасть проглотит нас совсем скоро!

– Толкаем, парни. Толкаем дверь! Вдруг откроется, или хотя бы охранник услышит.

– Обычно за тебя всё твоя свита делает, неужели сам будешь толкать? – с издёвкой спросил Максим.

– Заткнись! – не поворачиваясь, кинул Ренат, сделал шаг назад и с разгона ударил по двери плечом. Наконец-то хоть какой-то звук в ужасной тишине. Понятный, действие – результат, звук-приятель, звук-знакомец. Парни убрали телефоны, только мой фонарик подсвечивал дверь. Ребята отходили к краю широкой верхней ступеньки, Ренат считал вслух, и на счёт «три» они бросались на закрытую дверь.

– Блин, он там спит, что ли?! – рассердился Ренат. – Что за охранник такой, не слышит громких стуков в тихом ночном здании! Ещё раз давайте, парни!

Ребята снова ударили по двери. Раздался щелчок, и дверь чуть отошла от стены.

– Ещё разок!

После нового удара дверь просто выпала наружу, подняв столб пыли. Мы закашлялись, но не теряя времени, выскочили в здание НИИ. Тёмная пасть невидимого зверя нас не проглотила. Ура!

Снова активировали фонарики на мобильных, Кирилл достал схему Научного, и мы торопливо зашагали к выходу.

– Говорить буду я, – сказал Ренат.

– Ну-ну, опять выпендриваешься? – повернулся к нему Максим.

Ренат закатил глаза. Макс чуть помолчал и добавил:

– Мы все виноваты, все и будем объяснять.

И вот перед нами основной вестибюль Научного. Впереди так светло! Почему? Ведь сейчас глубокая ночь! Мы подошли к выходу, высматривая охранника. Его нигде не было. А здание словно резко состарилось.

– Ребята, наверное, нас всё-таки чем-то бахнуло по башке, – озвучил общую мысль Кирилл.

Мы открыли дверь, которая поддалась даже без прикладывания пропуска, и вышли в яркий солнечный… день! Стало тепло, клумба пестрела первоцветами. Стоп! Клумба с цветами в конце февраля?

Мы смотрели по сторонам и друг на друга. Закрывали и открывали глаза. Сглатывали слюну пересохшим горлом. Проверяли мобильники – связи и интернета по-прежнему не было. И охранника не было. И людей в Научном, хотя они должны быть, ведь работа в институте останавливалась только на ночь, даже в выходные дни в НИИ кто-то работал.

– Всё понятно, нас сильно бомбануло, – сказал Макс. – Но сейчас нас обнаружат, вызовут врачей и…

Максим не стал заканчивать фразу.

Такой интересный мох рос вокруг клумбы, я не сразу обратила внимание. Рыже-бурый, он выбивался из весенней расцветки: зелёных, жёлтых и красных оттенков. Словно лесной мох из чащи вдруг высадили в городе, а ему понравилось здесь, и мох вымахал большим, пористым. Мне показалось, он шевельнулся. Как это? Я протянула руку, чтобы коснуться бурых пор.

– Стой! Ты что, с ума сошла? – наш ступор, словно густой кисель в школьной столовой, разрезал «ложкой» громкий предупреждающий крик.

15

Кристина одёрнула руку от клумбы, мы все обернулись.

Возле стены НИИ, которая вклинивалась в лес, стояла девчонка.

– Ты что, совсем бесстрашная? – повторила девочка.

– Э-э-э… Ты про что вообще? – явно потерялась Кристи.

– Это же буро-ежи! Коснёшься, ёж выпустит колючку – и всё, парализует руку до самого плеча! Так-то даже дети ведут себя осторожнее, чем ты! Ну ты даёшь!

Незнакомка подошла к нам, взяла с земли веточку и дотронулась ей до мха. И тут случилось странное! Поры мгновенно ощетинились и развернулись в острые иглы, на конце тех иголок, которые укололи ветку, появились красноватые капли.

– Вот видишь, сейчас бы твоя рука потеряла чувствительность в пальце, потом всё выше и выше – и до самого плеча! На день уж точно.

Девчонка разговаривала с Кристи, а я не мог понять, что в этой незнакомке меня смущает. Нет, ясно, что сами эти странные ёжики, которые выглядят как растения, уже шокируют. Но девчонка настораживала.

И тут я понял.

Её глаза! Глаза были изумрудные, но прошитые золотыми прожилками, щедро, густо прошитые. Таких глаз я не видел у людей. Видел у кошек! Ничего себе «повезло» ей: и запоминается, и пугает. И одета странно: короткая синяя куртка без капюшона, а под ней – длинная юбка, красная, клетчатая, колоколом. Я такие видел в исторических книгах, а ещё на изображениях крестьянок в учебниках. Кринжовый вид, конечно.

Незнакомка осторожно отпустила палочку с красными каплями, и она мягко приземлилась рядом с буро-ежом. Тот снова свернулся и превратился в мох, а палочку втянул в поры.

– Если резко поднять палку, иглы буро-ежа останутся в ней, оторвутся от тела. Жалко ежа-то. А так он палку втянул, жидкость обратно впитается, и ёж останется в порядке. Палку потом выкинет. Парализующие капли – это кровь бурика. Так-то зачем зря отбирать.

Максим улыбнулся:

– Ну ты и святая, жалеешь опасного ежа…

Девочка удивлённо повернулась к Максиму:

– Ты чего говоришь-то? Он же сам не нападает, только так защищается. Зачем зря калечить?

Максим смущённо хмыкнул, отвернулся, посмотрел на Кристи.

Незнакомка неожиданно прищурила глаза и стала буквально пялиться на нас, обводя взглядом каждого по очереди:

– А вы из какой общины? Где это распознавать буро-ежей не учат?

– Чего? Общины? Ты о чём? – Кирилл сделал движение, словно хотел покрутить пальцем у виска, но остановился, передумал.

– Как о чём? Я из Общины Клевера, мы за клеверной поляной обитаем, за которой на опушке опятные куницы грибницу скидывать приходят. А ты-то, – девчонка подмигнула Кристине, – небось из Болотных будешь? Они вечно, как за ягодами ходят, болотной грязью лица мажут, чтобы их кочковые медведи издалека не заметили.

– Кочковые? – удивилась Кристи.

– Ну да, которые в трясине живут и сверху на кочки – обычные, зелёные – похожи. А подойдёшь, пошумишь, и сам зелёный медведь вылез! Тут и стрекача пора давать, а то утянет с собой! Чего спрашиваешь, сама так-то знаешь!

– Ребят, мы точно головой обо что-то ударились и сейчас в бреду лежим, – глупо улыбнулся и сам себе кивнул Кирилл.

Кристина снова вытянула прядь волос из-за уха, когда нервничает, всегда заправляет. А спохватится – снова родинку прячет. Ну зачем? Совсем она её не портит. Сейчас вот даже ярче стала, видимо, мейк стёрся, и всё равно не портит.

– Нет, – вздохнула Кристи, – я из обычных, а это у меня родинка такая на лице.

Незнакомка вдруг испуганно отодвинулась от Кристины:

– Так ты, небось, превращаешься уже?

– Что? Превращаюсь?

– Ну да, раз уже лицо стало меняться, темнеть.

– Слушай, я правда тебя не понимаю, – взмолилась Кристи. – Как тебя хоть зовут?

– Алёнкой зовут, – чуть успокоилась девчонка, – а чего не понимаешь-то? Уровень мутагена давно измеряла?

Кристина совсем стушевалась. Алёна расценила её молчание по-своему:

– Ну понятно, видать, давно. Ты чего, нельзя же так! Давай помогу.

Девочка вытащила из кармана куртки красную пластиковую коробочку, открыла. Достала спиртовую салфетку и тёмно-синий фломастер. Смело притянула к себе палец Кристины (эй-эй!), открыла салфетку, вытерла поверхность прибора и пальца и нажала фломастером.

– Ай! – крикнула Кристи.

– Ты что это творишь? – я бросился к Алёне.

Та только удивлённо хлопала длинными ресницами над большими изумрудно-золотыми глазами:

– А чего творю? Мутаген измеряю, как обычно. Ты-то чего кричишь?

Макс хмурился:

– Алёна, ты хорошо обеззаразила прибор и палец?

– Конечно, я все уроки проходила и помню наизусть!

– Ты уверена, что это не измеритель глюкозы? У моей двоюродной сестры есть такой, чтобы уровень сахара в крови контролировать.

Алёнка вздохнула:

– Уверена, уверена. А так-то измерители мутагена из глюкометров и сделали, докрутили по необходимости.

Прибор запищал, девчонка отвлеклась, поднесла синий фломастер к глазам. И тут изумруд зрачков Алёны почти полностью утонул под золотом. Алёнка подняла глаза и уставилась на Кристи, потом сглотнула и медленно, сбиваясь, словно увидев перед собой привидение, выдала:

– Ты что… Ты это как? Ты чистая? Совсем, что ли, чистая? Но ведь так уже не бывает! Не бывает так-то уже…

16

Солнце прокусило облака и вылилось на клумбу. В этом ярком луче цветы стали ещё контрастнее, сочнее, живее, а вот Научный словно резко состарился. Пыльные, местами выбитые окна, выщербленные стены все в граффити: «Всё зря», «Вы нас подвели», «Наука – зло!». Кусты под окнами первых этажей… А ведь никаких кустов там не должно быть, даже траву регулярно косили. Высокие деревья кое-где доставали до третьего этажа, царапались в грязные окна. Подул ветер, и ветки застучали в стёкла, словно когти, требовательно, даже угрожающе. Но как, как такое возможно? Мы зашли вечером в чистый, закрытый, современный НИИ, который обходил охранник. Что же могло случиться за несколько часов?

Я посмотрела на ребят – их одежда была испачкана. Серые мазки состарили вещи – такие появляются, если нечаянно обтереться о побелённую стену-пачкуна или шкаф, пыль с которого давно не вытирали. Очень давно.

Парни сгрудились вокруг Алёнки, они выясняли, что такое «чистый». Девочка достала новые спиртовые салфетки и по очереди уколола каждого фломастером «глюкометра». Алёна волновалась.

– Так-то выходит, вы все чистые! Нет в вас ни капли мутагена! Но не бывает так, не бывает!

Ренат стукнул себя тыльной стороной ладони по лбу и артистично застонал:

– Ты объяснить можешь по-человечески?

– Издеваешься? – неожиданно обиделась девочка. – Раз чистый, будешь унижать?

Я тут же вспомнила, как Ренат размазал меня в школе, когда я выронила сосиски, и симпатия к парню, которая вдруг стала наполнять меня, сразу исчезла. Я сделала шаг в сторону, ближе к Максу. С ним надёжнее. Максим заметил, повернулся, улыбнулся.

– Почему унижать, ты о чём? – неожиданно растерялся наш дерзкий Ренат. – Мы в реале тебя не понимаем, что за чистый – нечистый, мутагены? Ты вообще из какой школы? Может, у вас какой-то уникальный биологический проект?

– Или мы просто попали в ролевой квест, – хихикнул Кирилл. – К толкиенистам там, хоббиты, орки, маги…

– Тогда уж не волшебство, а что-то про биологию и мутации, постапокалипсис, – возразил Макс, – вроде игры The Last of Us[13]. Той, где грибы в людей вселились.

Я встряла в разговор:

– Ребят, вы оглянитесь – какая игра? Посмотрите на Научный – он такой старый, заброшенный. Как такой эффект смогли бы сотворить за несколько ночных часов. И зачем? Кто бы вообще разрешил?

Все замолкли, растерянно рассматривая НИИ.

Алёнка округлила изумрудно-золотые глаза:

– Какие несколько часов? Это здание так-то уже давно пустует!

Я посмотрела на Макса, а он на меня.

– В смысле давно пустует? – набросился на девочку Ренат. – Мы несколько часов назад в него заходили. Всё было прекрасно: здание чистое, новое, охранник на посту.

– Может, всё-таки мутагенометр глючит или у вас какой-то странный вид мутации? – не испугавшись Рената, задумалась и размышляла вслух Алёнка.

Я подошла к девочке.

– Алён, просто послушай: вчера вечером мы зашли в это здание, и всё было в порядке. Но потом нечаянно что-то запустили, и Научный разрушился. Мы сами не понимаем, что происходит сейчас. Просто помоги нам понять, пожалуйста.

Золотые ручейки в глазах девочки отступили, вернулся изумруд. Алёна стала объяснять нам, как маленьким:

– Тогда тоже слушайте. Так-то странно вы говорите. Это здание заброшено уже много лет, как и большинство зданий в городе. Люди живут по общинам, держатся вместе, но не слишком кучно – так проще добывать еду и защищаться.

– От кого защищаться? – сглотнул Кирилл.

– От тех, кто полностью мутировал, животных и людей.

– Людей? – схватился за голову Кирилл.

– Людей, – спокойно повторила Алёна, кивнув головой.

Облака заштопали прореху и снова заперли солнце в сероватой вате. Стало темнее. Жутковато. Алёна продолжила рассказывать:

– Вот чтобы понять, насколько человек мутировал, мы и носим с собой мутагенометр. Так-то им я вашу кровь и проверила. На уроках рассказывают, какие животные уже мутировали, показывают фото на телефонах. А если сомневаешься – так-то лучше всегда сомневаться, – то проверяешь всё через приложение.

– Через приложение? – уточнил Макс.

– Ага, – кивнула Алёна, – на мобильном, у всех установлено. Странные вы так-то. Вот, смотрите!

Девочка достала телефон, смахнула экран и показала на иконку. В тонкой рамке чёрного цвета, обведённой более толстой красной линией, я увидела странную картинку. Справа была фотография рыси: дымчатая шерсть, большой янтарный глаз, ухо с чёрной кисточкой завёрнуто вверх. Только на картинке была половина рыси. Слева к этой половине была приделана другая картинка: ствол сосны, серо-бурый, в трещинах. Под иконкой была подпись: «Кто перед тобой?»

Алёна нажала на иконку, и всплыло окно приложения. Анимированная заставка.

– Смотрите, – шепнула девочка.

Мы сгрудились и уставились в экран. Камера показывает лес, переходя от дерева к дереву. Останавливается на сосне, зумирует, приближается к стволу, фокусируется. И вдруг от ствола отделяется что-то живое! Серо-бурое, в трещинах, как сам ствол. Только у этого существа была морда, большой янтарный глаз и ухо, скрученное кверху!

– Это что, рысь? – я повернулась к Алёне.

– Рысь, только после мутации. Сосновая рысь.

Мы переглянулись с Максом.

– В общем, активируете приложение, наводите на незнакомый объект, который смущает. И сканируете. Вы так-то умеете сканировать QR-коды? Вот по такому же принципу и работает. Сейчас покажу.

Новая знакомая навела камеру через приложение на клумбу – сфокусировалась на пористом мху, нажала на кнопку. И на экране появилось существо, похожее на маленького ежа. Ёж разворачивал поры, они становились иглами, на кончике каждой появлялась красная капля. Снизу пульсировал текст: «Опасно! Парализует!»

– Вот так-то и работает. Поняли?

– Какой-то сюр, – вздохнула я. Всё казалось сном, игрой, даже розыгрышем. Только очень болела голова, было не до приколов.

Ренат всмотрелся в экран и спросил:

– Слушай, а почему у тебя стоит дата 21 апреля, ведь сейчас только март начинается?

– Так-то 21 апреля сегодня. Какой март?

Ощущение розыгрыша сменилось нарастающей тревогой. Заброшенный Научный, апрель, яркие цветы, мутации. Безумно захотелось домой. Или хотя бы проснуться. Но ранка от укола мутагенометром болела. Во сне бывает больно? Вроде бы нет.

Ренат кивнул и подвёл итог:

– Нам лучше вернуться в НИИ. Если мы не спим…

– И не лежим в отключке, – хмыкнул Макс.

– Нам лучше вернуться в то же помещение, попробовать повторить те же действия, которые запустили перемещение, и… эм-м… улететь обратно.

Все согласились.

– Вас подождать? – поинтересовалась Алёна. – Так-то темнеть скоро начнёт, опасно.

– Можешь не ждать, мы возвращаемся домой, – ответил Ренат.

– Ну-ну. Скажите хоть, как вас зовут.

– Ренат.

– Максим.

– Кирилл.

– Кристи, – я оглянулась на Рената и, кажется, покраснела. – Кристина.

И тут я вспомнила о важном!

– Алёна, ты не видела здесь другого человека, «чистого», высокого? Мой отец пропал неделю назад, его зовут Алексей. Не приходил к вам в общину, не встречали такого?

Алёна задумалась, но тут же отрицательно покачала головой.

– Нет, не знаю. Новеньких, тем более чистых, давно не было. Очень давно.

Вчетвером мы вернулись в пугающую темноту лестницы Научного, при свете фонариков спустились на минус-третий, зашли в помещение. При нашем появлении включился тусклый голубой свет. Мы искали пульты, кнопки, рычаги. Но всё валялось в хаосе, техника была раскурочена, словно выпотрошена. Оставшиеся на панелях кнопки не реагировали.

Кирилл заскулил:

– Алёна говорила, скоро стемнеет, опасно будет. Давайте вернёмся, вдруг она ещё ждёт.

– Кирилл, перестань ныть, – беззлобно кинул Ренат.

Мы решили попытаться найти кнопки, вернувшись позже. То, что озвучил Кирилл, беспокоило нас всех. Темнеет. Опасно. Мы поднялись наверх.

Алёна ждала.

– Ещё чуть-чуть, и я бы ушла. Так-то хорошо, что вы вернулись. День засыпает. Идёмте в общину. И будьте осторожны.

Мы шли за новой знакомой, стараясь не расходиться широко по сторонам. Останавливались, если она поднимала руку вверх. Ускорялись, когда торопила. Я шла сразу за Алёнкой, её странная красная юбка была прямо передо мной. Худенькая девочка, а юбка такая широкая сзади… Особенность фигуры?

Люди и животные, мутации, мутагенометры… В голове почему-то крутилось начало стихотворения, которое я придумала в прошлом году:

Я тёплый зверь.

Я в человеке

Покорно сплю, секрет храня.

Текут лениво жизни реки.

Они не выдадут меня[14].

– Скоро дойдём.

Солнце теряло силу, на небе стала проявляться растущая Луна. Солнце подсвечивало серебро спутника Земли больше чем наполовину.

17

Алёна ойкнула и резко замерла. Кристи врезалась в спину девчонки.

– Эй, ты чего?

– Она здесь.

Голос Алёны изменился, он потерял уверенность, простую теплоту, успокаивающий сок. Голос стал тонким, бледным.

– Кто здесь? – испуг передался Кристине.

– Кравля, – выдохнула Алёна и вытянула палец вперёд.

Мы посмотрели, куда Алёна показала.

Солнце находилось низко, над верхушками деревьев, щербатая Луна стала ярче. В полусвете вдалеке от нас стояло Нечто.

Высокое, приблизительно, как я. А я высокий. Руки непропорционально длинные. Чёрные волосы густо покрывают голову, спадают к плечам и дальше вниз. Огромные глазницы – мне показалось, они тоже были чёрными, без белков и зрачков. Над головой – то ли рога, то ли острые длинные уши.

– Мне страшно, – прошептала Кристи.

– Какая жесть, – подвывал Кирилл.

– Кто это, Алёна? – я шагнул вплотную к новой знакомой. – Доставай телефон, посмотрим через приложение!

Алёна повернулась, её лицо было бледным. Она с трудом разлепила губы и ответила:

– Это Кравля. Я знаю Её. Она страшнее всех.

Девчонка словно опомнилась, развернулась к Кристи, потом посмотрела на меня:

– Нужно прятаться! Срочно! И запомните: на Кравлю нельзя смотреть вблизи напрямую, только через зеркало.

– Откуда мы возьмём зеркало? – спросил Максим.

– Можно через камеру в режиме селфи. Но лучше никогда, никогда не оказываться с ней рядом! Бежим, тут неподалёку старый дом!

Алёна схватила Кристи за руку и припустила в сторону от дорожки, мы бросились за ней.

– Не оглядывайтесь! – скомандовала на бегу Алёна.

Было реально страшно. Мы добежали до старого кирпичного дома. Алёна умело отогнула доску в заколоченном окне, и мы влезли в здание. Доска со стуком встала на место.

– Теперь тихо!

Мы сидели напротив окна, прижавшись к стене и ждали. За окном было тихо. Мне показалось, кто-то прошёл возле дома, проводя когтями по стенам, потом постучал в заколоченное окно. Сердце билось громко, даже больно. Хотелось реже дышать. Слава богу, вскоре звуки прекратились.

– Ушла, – шепнула Алёна.

– Так, рассказывай, – кивнул я.

Алёна вздохнула.

– Так-то Кравля страшнее всех…

«Ага, – подумал я, – снова вспомнила про свои „так-то“, значит, успокоилась».

– Она непонятная, зловещая. Наши сканировали её – приложение показало чёрный экран. А те, кто посмотрел Кравле в глаза, как онемели. Так и стояли, пока это страшилище подходило. Хорошо, их другие за руку схватили и увели, убежали вместе. А потом те, что посмотрели в глаза, умерли. Одного укусила змееоса – от такого укуса человека парализует. Но не так, как от буро-ежа, а полностью, постепенно, постепенно – и до самого сердца. Второй «везунчик» сорвался с обрыва, там, где всегда ловко бегал. Говорят, балансировал, играя, и словно ноги задеревенели, крикнул и упал. Расшибся. Так-то и узнали опасность Кравли.

– А почему имя такое странное? – выдохнула испуганная Кристина.

– Наши подумали, это Кравля из старых легенд. У неё волосы живые были, сама словно человек, а если глянешь в глаза, то остолбенеешь и умрёшь! Легенда говорит, можно только через зеркало за Кравлей следить, чтобы не остолбенеть.

– Почти как Медуза из греческих мифов, – заметил Максим.

– Страшная очень, – подытожила Алёна. – А ходит так-то чаще недалеко от того здания, где вы появились. Ещё рядом с биостанцией бродит… Я заболталась с вами, расслабилась. Так-то всегда помнила, остерегалась!

Ого! Да тут тоже биостанция есть. Так, может…

– Алёна, а нет в вашей общине или соседней кого-то, кто знает семью Рено? Особенно на биостанции.

– Так-то не знаю, ни разу не слышала.

– А Перемятовых?

– Изломовых?

– Кузнецовых?

Алёна морщила лоб, вспоминая. Но каждый раз, подумав, отвечала: «Так-то нет». Странно, что никого не знает. Что это тогда за место такое, чёрт возьми!

– Может, в общине кто знает?

Алёна закивала:

– Конечно, спросите. Только сегодня уже не пойдём, темно стало! Придётся здесь переночевать.

Я включил фонарик на мобильнике и огляделся – внутри дома было удивительно опрятно, по крайней мере там, куда я направлял свет телефона. Ни растений, ни листьев, никакой грязи или разрухи – здесь стояли две кровати со старыми одеялами, стол, стулья. Одеяла были застелены одно на другое: розовое, жёлто-оранжевое, зелёное с ободранными, расходящимися на нитки, краями. Словно слоёный салат, например, селёдка под шубой. Блин, есть хочется! На столе – свеча и рядом зажигалка, чёрная, чуть оплавленная. Несколько чашек с разным узором, чайник. А где, интересно…

Алёна перехватила мой взгляд и словно поняла:

– Там по коридору и налево – туалет. Чайник тоже работает, а вот свет не включаем, чтобы не приманить Кравлю или ещё кого. Это наше тайное убежище, приют для Клеверников.

Живот скрутило – точно, мы не ели со вчерашнего дня. Мне стало неловко, вдруг кто услышал животные позывы. Вон девчонки не жалуются. Но Кирилл выручил меня:

– Есть охота, – вздохнул он.

Алёна засуетилась. Зажгла свечу, подбежала к шкафчику, который я сначала не заметил, достала пачку печенья.

– Мальчики, а вот вода. Надо в чайник перелить.

Максим первым шагнул помогать.

Когда закипела вода, Алёна достала баночку, вытащила оттуда по горсти сушёных цветов, бросила по чашкам, залила кипятком. Запахло вкусно! Живот снова прихватило.

Мы сели на кровати и стали пить травяной чай с крекерами. Они быстро закончились. Алёнка, извиняясь, развела руками: мало оставалось, надо пополнить запас. Все резко загрустили. Чаепитие, хоть и скромное, помогло создать иллюзию безопасности, уюта, семейных или дружеских посиделок. А тут снова накатило.

И вдруг я вспомнил! В кармане джинсов весь день болтался пакетик жевательного мармелада. Разноцветные червячки в кислой обсыпке. Я ни за что бы не купил такие (фу, червяки из детства!), но кассир в «Самобранке» заунывно просил купить товар по акции, и я непонятно зачем кивнул. Теперь радуюсь, что повёлся.

Я достал пакетик и показал ребятам. Все заулыбались.

Мы разбирали мармелад. Снаружи кислый, аж лицо сводит. Внутри – сладкий, упругий, языку и зубам приятно. Ребята расплылись в улыбках. Всё же классно, что есть эти кисло-сладкие мармеладки! Кристи такая счастливая сейчас… Снова завела волосы за ухо, не прячет родинку. Ей идёт, когда лицо открыто…

– А почему ваша Кравля бродит между Научным и биостанцией? – вдруг спросил Макс.

Алёнка вздрогнула:

– Зачем опять пугаешь? Эх! Ладно. Так-то на биостанции всё и началось!

Все замерли, перестали жевать мармелад и прихлёбывать чай.

– Что началось?

– Заражение. Мутации. Там опыты над животными проводили, ДНК меняли, скрещивали. Вот и доигрались.

– Ого, – выдохнул Кирилл.

Алёна выкинула вперёд руки, словно защищаясь:

– Не хочу об этом сейчас, так-то спать пора. С утра отправимся в общину. Мальчики, вы внизу ложитесь, а мы с Кристиной – наверху. Там большая кровать есть. Только вы нам занесите одеяло.

В этот раз я опередил Макса. Мне показалось, он недовольно прищурился. Я взял сложенное одеяло, на которое указала Алёна. Кирилл кинулся перехватить одеяло, привычно услужить. Мне вдруг стало противно, неловко – я что, сам не могу отнести? Может, осадить Кирилла, чтобы не лез. Но мне не хотелось наезжать.

– Кирилл, всё ок, я сам.

Тот растерянно замер, не зная, куда себя деть. А мы с девчонками стали подниматься вверх по деревянной лестнице. Алёна шла впереди со второй свечой, которую зажгла на кухне, за ней поднималась Кристи.

Вдруг Кристи пошатнулась и стала заваливаться вправо, туда где не было стены.

– Ой, – пискнула она.

Рефлексы сработали быстрее головы. Не выпуская одеяла, другой рукой я схватил Кристину и прижал к себе. Пару мгновений мы так и стояли молча. Я чувствовал, как Кристи дрожит. Через несколько секунд дыхание выровнялось, она успокоилась.

– Спасибо, ноги устали, извини, – Кристи подняла глаза, зелёные-зелёные даже при слабом свете фонарика от телефона. Она была… красивая. Мне вдруг захотелось что-то сказать, что-то важное, необходимое. Вспомнился тот случай с сосисками в школе, я словно увидел его со стороны. Блин, как же я так…

– Эй, поднимайтесь скорее, вы чего там?

Кристина коротко кивнула мне, опустила глаза и стала догонять Алёну. Я отнёс одеяло, прислушиваясь к внутренним басам. Я думал, басы навсегда ушли, давно… тогда, когда я их предал. Послушал маму, что нужно заниматься непременно скрипкой, ведь мне семья «выделила» именно этот инструмент, смычковый. А я мечтал играть на бас-гитаре, ведь это ритм, секунды, движение, биение сердца музыки на сцене. Смотрел ролики в сети, перебирал пальцами по выдуманной гитаре. Позже я смог откреститься от скрипки. Но басы уже ушли. Ушёл этот голос большого свободного майского жука, как я называл звук бас-гитары в детстве. А семья говорила, что я несу какой-то бред.

Сейчас я снова чувствовал внутри себя плотный, густой, вибрирующий звук. Сладко-тревожный. Пробегающий мурашками по спине, напоминая о другой боли. Стыде, тайне.

18

Я спала «быстро». Коротко, тревожно, чередуя отрезок сна с точкой пробуждения, словно подчёркивая «тире и точкой» обстоятельства в задании по русскому. Просыпалась, оглядывалась – всё хорошо, Алёнка рядом, в доме тихо. Потом уснула крепко. Мне приснилось, что Луна, выросшая почти до целого круга, стала опускаться ниже, ещё ниже. В ней я угадывала лицо Эми Ли. Я обрадовалась!

А потом лицо исчезло, Луна зависла над самыми макушками деревьев, и родинка на щеке стала колоться и притягивать меня к спутнику Земли, словно магнит. Ноги оторвались от травы, я начала подниматься, щеке стало холодно и больно. Я закричала, и тут кто-то схватил меня за ногу.

Я обрадовалась, что ребята нашли меня и не дадут приклеиться к Луне. Оглянулась, и острый холод прокатился по моему телу от щеки до самых ног. За ногу меня держала Кравля. Чёрная, лохматая, длиннорукая. С огромными глазницами, которые уставились на меня и становились всё громаднее, всё ближе. Страшилище тянуло меня к себе. Я постаралась снова закричать, но из горла выдавливался только слабый стон.

Кравля стала трясти меня за ногу.

– Проснись, Кристина, проснись!

Я очнулась и отпрыгнула на край кровати. Выставила руки вперёд. Изумрудными глазами на меня участливо смотрела Алёна. Золотых ручейков в зрачках почти не было.

– Тихо, тихо, плохой сон. Так-то ты в порядке. Утро наступило.

Я кивнула и вжалась в стену, приходя в себя, восстанавливая дыхание. Как хорошо, что всё только приснилось.

Мы отправились вниз. Я вспомнила, как вчера меня подхватил Ренат, по телу прошла волна, похожая на щекотку. На середине лестницы я поймала взгляд Максима. Он улыбался.

– Девчонки, а мы уже чай вскипятили! Садитесь!

Алёна поправила клетчатую юбку и плюхнулась на стул. Я улыбнулась Максиму и села рядом. Оглянулась – Ренат и Кирилл сидели у стола уже с чашками. Они о чём-то тихо разговаривали.

– Привет, – вдруг поднял глаза Ренат.

– Привет.

– Эх, жалко, похрустеть нечем, – расстроился Кирилл.

– Так-то есть ещё одна пачка печенья, – подмигнула ему Алёнка.

– И ты молчала? – мы хором возмутились. А она даже глазом не повела, встала, открыла шкаф и покопалась там.

– Ага, а что бы вы сегодня на завтрак ели, а?

Вообще, Алёна была права. Мы разделили крекеры и сели пить чай.

– Макс, спасибо, что заварил чай, – улыбнулась я Максиму.

Он с готовностью ответил:

– Для меня это норм, даже приятно. У нас в семье мы с папой маме по очереди чай завариваем. Такая традиция, и мама радуется.

За столом стало тихо. Почему вдруг такая тишина? А потом я поймала мысль: может быть, потому что только в семье Максима такие тёплые, близкие, настоящие отношения? Мой папа давно погрузился в работу, маму Кирилла я как-то видела в школе – оплеуху сыну влепила, я отвела тогда глаза, чтобы не смущать парня. Только про Рената я почти ничего не знала. Интересно, какая атмосфера в семье знаменитых Рено? Я украдкой глянула на Рената – он тоже молчал. Ого! Видимо, и там не всё так чудесно…

Каждый подумал о своём, и каждый при любом раскладе скучал по дому.

– Всё? Попили-поели? Так-то нам уже пора идти! Давайте приберём в убежище – и вперёд, Община Клевера близко!

Помыв посуду, застелив кровати, слив ведро воды в туалет, мы выбрались через заколоченное окно в лес. Алёна проверила, встала ли подвижная доска на место. И мы зашагали за девочкой.

Максим болтал с нашим проводником, Ренат немного отстал, шёл позади, а мы с Кириллом шагали рядом.

– Кирилл, ты за чаем думал о доме, скучал? – слова сорвались с губ.

Парень вздохнул.

– Скучал, конечно. Только…

– М-м?

– Только у меня не так, как у Макса. Но тебе неинтересно будет.

– Интересно. Если хочешь, расскажи.

И Кирилл рассказал. Его мать действительно была строгой: оплеухи, наказания, обязательная помощь по дому, независимо от самочувствия. Но перед отцом она менялась, становилась покладистой, исполнительной. Отец был страшнее всего. Он работал охранником в Научном, прошёл службу в армии, потом занимался боксом. И вот из-за него Кирилл часто не хотел возвращаться домой, ходил кругами по районам, помогал грузчикам в магазине, зарабатывая на карманные расходы. Отец был строгим, даже жестоким. Мог хлестнуть ремнём уже взрослого сына, мог взять за грудки и прижать к стене, выплёвывая слова о непослушании и долге сына перед родителями.

– Кирилл, бедный, мне жаль… А как же твой отец в НИИ работает с таким характером?

– Так это он дома только такой, когда выпьет…

– Может, есть кто из родных, кто защитит, с отцом поговорит?

Парень кинул в сторону ветку, которую теребил в руках.

– Эй, эй! Не шумите! – оглянулась Алёнка.

Мы кивнули, и она снова повернулась к Максу. Мы продолжили идти через дорожку посреди настоящего леса. Запах был вкусный, хвойно-грибной! Мне нравится такой.

Кирилл помолчал и отозвался:

– Да некому, нет у нас тут родни.

– Выходит, ты совсем один?

Кирилл повернулся и посветлел лицом, его приплюснутые к голове уши порозовели.

– Не совсем один. Как-то отец выговаривал мне возле подъезда, а одноклассник рядом проходил. Он остановился, глянул и сказал отцу: «Здравствуйте. Извините. Кирилл, ты не забыл, нас в школе ждут, классная помочь с мебелью просила?» Отец глянул на парня и отпустил меня. Мы ушли вместе. Хотя никакой помощи в школе не ждали. Если отец напивается, я теперь звоню однокласснику, и он бродит по району вместе со мной. Мы заходим в торговые центры, он делится со мной попкорном или мороженым.

– Покупает тебе?

– Если он себе покупает, то угощает. А если вдруг купил для меня, я потом тоже что-то покупаю, когда на разгрузке в «Самобранке» заработаю.

Я улыбнулась, Кирилл оказался не таким линейным, жалким и слабым, как я думала в школе.

– Классно, что появился такой друг. А если Ренат обижает, тоже выручает?

Неожиданно парень остановился и расхохотался!

– Ты чего? – опешила я.

– Эй, вы опять? – возмутилась Алёна.

Ну вот, ребята уставились на нас. Ненавижу, когда на меня все смотрят.

Кирилл наклонился и шепнул в ухо:

– Это Ренат. Меня выручил тогда и помогает теперь Ренат.

19

Я чувствую, как под землёй пульсируют нити грибницы. Вижу траву, мох и стволы елей новыми глазами – выросшими под деревьями грибами. Слышу, как деревья шепчутся, сговариваясь. Различаю множество вкусов воды в лесном ручье. Но я не хочу полностью растворяться. Теряться. Я чувствую особенный запах. Он вернулся, пришёл, ударил мне в ноздри. Срезал лишайник в голове. И пока мысли снова не срослись с лесом, я должна всё успеть. Должно помнить. Обязан завершить.

20

Даже хорошо, что в походе я остался позади, что все разбились по парам и общались. Хотелось побыть одному.

Вернувшись, внутренняя бас-гитара разбудила воспоминания и ощущения. Мечта о любимом инструменте, скрипка по факту. И нельзя отказаться, иначе родители будут считать безвольным. У Рено так принято: дают задачу – справляйся на все сто. Скрипка – новая задача. Не справиться, просить что-то другое – показать слабость, напомнить о том, что я уже «с изъяном». Все в семье и так об этом помнят. И я никогда не забываю. «Может быть, тебя в биолаборатории испортили?» – подначивала сестра. Внутри всё кипело, хотелось кричать, ударить, что-то разбить! Скривиться, покраснеть, взорваться, чтобы мрамор «Мариинского» в коридоре пошёл трещинами.

Но такое не простят. Порода. Порода в теле. Порода в голове. Не справиться – стать чужим в стае.

Кирилл заржал. «Отсутствие породы», – вынесла бы приговор мама. Чтобы быть успешным, нужно управлять эмоциями, прежде всего своими, затем чужими. А Кристи оборачивается – эй, чего нужно? Поймала мой взгляд, опять волосы из-за уха вытащила, на родинку закинула. Боги, боги. Ну зачем? Крис Лу, хватит уже, тебя эта родинка не портит! Давай вместе примем себя и…

Перед глазами вдруг всплыло ещё одно стихотворение Кристины из ВК. Короткое, примагнитило меня, когда смотрел её акк, потом перечитывал, запомнил.

Даже внутри того человека,

Что спрятался в старый паучий кокон,

Чтобы никто не нашёл, не трогал,

Больше не ранил, к нему не бегал,

Ждёт и сидит на скрипучих качелях

Тёплое сердце, что в ласку верит[15].

Что же ты кормишь, бережёшь, натираешь кремом свой паучий кокон, Кристи? У тебя кокон, а внутри качели и одиночество на них. А я думаю, одиночество – это другое. Это лёд. На поверхности тела он более широкий, более пористый, ещё можно растопить. А чем глубже, тем лёд тоньше, холоднее, острее. Когда вырастет внутрь и превратится в ледяную иглу, всё, сердцу конец. Моя игла уже близко. Некому было растопить лёд ближе к моей поверхности. А у Кристи, значит, кокон…

– Ой, ребята, стой! Забежим сюда.

Это Алёна. Махнула рукой, свернула в сторону нескольких домов. Наверное, маленький коттеджный посёлок. Был. Заброшенные, облезлые домики, которые пробивают зубы леса – деревья. Мы поплелись за Алёной. Куда мы в этом мире без неё.

Алёна зашла в первый дом, пошуршала там – вышла довольная.

– Голодные? Нате!

В раскрытой ладони лежали белые драже.

– О! Клюква в сахаре! – обрадовался Кирилл, потянулся к шарикам, споткнулся, чуть Алёну с ног не сбил.

– Осторожно! – испугалась девчонка. – Разобьются, и всё!

– Разобьётся? – удивилась Кристи. – Клюква в сахаре?

Алёна закатила изумрудно-золотистые глаза.

– Какая клюква? Это антимолоко!

Мы уставились на неё. Она удивилась такой реакции.

– Ну, молоко, которое ещё можно использовать! Взял такое драже, в рот положил, рот закрыл, раскусил – и молоко льётся в горло. Вкусно!

Я задал вопрос, который сконцентрировался в моменте:

– А зачем такие сложности, если есть нормальное жидкое молоко?

– Тю-тю! Совсем, что ли? На молоко сразу же сбегутся! На запах его. А кто сбежится, ты знаешь, знаешь, а? Вот! И я не знаю. Никто уже не знает, какие мутанты захотят твоего молока попить. А тут раз – рот закрыт, запаха молока нет. В дороге удобно!

Алёна раздала нам по несколько шариков. Я раскусил свой – и правда, молоко! Вкусное, прохладное.

– Я щас! – снова скрылась Алёна.

Мы допили, вернее, эм-м… доели молоко. Девчонка вернулась. Тащила маленькую белую льняную сумку – такие ещё экосумками называются.

– Что нашла? – хотел засунуть нос в сумку голодный Кирилл.

Алёна неожиданно резко отвела руку за спину:

– Не твоё дело так-то!

Кирилл даже обиделся.

– Идём, совсем недолго осталось! – Алёна снова зашагала впереди всех, клетчатая юбка подметала дорогу.

Минут через двадцать мы уже подходили к другой группе домов. Они были обнесены красным забором. Алёна уверенно направилась к кустам, нырнула в них – раздался стук. Затрещали доски, я услышал приглушённый разговор: «Зови давай старосту! Ну!» Недовольный шёпот, ворчание. Тишина.

Через пару минут Алёна выглянула из кустов и махнула рукой:

– Давайте, лезьте тоже!

Мы пролезли через отогнутые доски, которые прятались за кустом. Как только пролезли, доску кто-то закрыл. Я обернулся: прищурившись, на меня смотрел мужчина. Среднего роста и возраста, бородатый и крепкий, как какой-нибудь акробат. И этот взгляд – цепкий, настороженный. Руки, сложенные в карманах, как пружина, которая при первой опасности выпрыгнет, распрямится, ударит.

– Да нормальные они ребята, Михаил Алексеевич! Мы с ними заночевали в убежище, так-то хорошо всё!

Внимательный коренастый всмотрелся в каждого из нас и улыбнулся.

– Ну что, ребята, добро пожаловать в Общину Клевера! Я здесь староста. Айда за мной.

Мы пошли за старостой, разглядывая местечко, окружённое красным забором. Пока шли по лесу, я всё думал про мутации, о которых рассказывала Алёна, смотрел на её клетчатую крестьянскую юбку и представлял какой-нибудь мир из компьютерной игры. Мутанты, зомби, одетые в старообрядческие костюмы…

Но здесь ходили нормальные люди, в джинсах, футболках, толстовках, куртках. Видимо, это у Алёны вкус такой особенный – ретро-ностальгия. Ха-ха! Такой любитель редкой старины в мутировавшем мире. Мне стало смешно, я хмыкнул. Коренастый староста подозрительно оглянулся.

Макс поднял брови:

– Эй, чувак?

Я покачал головой – всё норм. Этот акробат, Михаил Алексеевич, привёл нас в дом с красным крестом над входом. А, понятно, медпункт.

– Опять проверять будете? – догадался я.

– Верно, – кивнул мужчина. Из дома вышла девушка в белом халате, а к крыльцу подходили люди разного возраста. Смотрели, переговаривались.

Алёна затараторила:

– Говорю же! Я проверяла, всех проверила! И все чистые!

Староста обвёл каждого взглядом, остановился на Кристине:

– И эта девочка тоже чистая? С таким лицом?

Да что они все зациклились на этой родинке, как сговорились!

Алёна собиралась ответить. Я не стал перебивать, хотя хотелось заткнуть этого Михаила Алексеевича.

И тут Кристина сорвалась.

21

Господи, куда ни пойди, на что ни переключайся, накидывай волосы, натягивай капюшон, да блин, даже свали в параллельную реальность – но нет, не-е-ет, нигде от этой родинки не спрячешься! «Мутации»! «С таким лицом». Достали уже все! Реально задрали! Я стянула капюшон, придерживая его по бокам, резко наклонилась и закинула волосы назад.

– Давайте! Проверяйте! Не знаю, что ваш прибор покажет, но насчёт «чистоты» не обещаю! Эта родинка – проклятье, она «испачкала», отравила мою жизнь и продолжает отравлять! «Такое лицо» – кринж! Сколько раз я это слышала! Сколько раз пряталась в капюшон, в угол школы, оставалась дома, не шла на вечеринки и концерты. Да! Считайте, что у меня мутация! Му-та-ци-я! Уродство! Пяльтесь! Шарахайтесь! Отворачивайтесь! Шепчитесь! Да что за хрень! Есть где-то место, в котором никто не подумает: «Что у неё с лицом?» А? Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Все вокруг притихли. Шейм! Ненавижу это, а оказалась в центре внимания! А-А-А!

Я замолчала, громко вдыхая воздух. Алёна испуганно бормотала:

– Да нормальная она, нет мутаций, чистая она!

– Успокойся, малая, ну, ты чего! – шагнул ко мне староста. – Процедура такая, надо каждого новенького проверить. Да и старенькие регулярно проходят тесты. Ну, чего ты, малая?

Староста подошёл совсем близко, и неожиданно для себя самой я заревела. Слёзы хлынули ручьём по левой половине лица и по правой, с невусом, я уже не могла сдерживаться. Мужчина обнял меня и стал гладить по волосам. Я ревела, и мой голос был низким, вибрирующим, словно шёл из глубины тела. Сейчас мне казалось, что меня утешает папа – тот папа, которого ещё не проглотил проект в Научном. Мужчина не торопил, теперь он отечески постукивал меня по спине: тук-тук, тук-тук. Всё в порядке, плачь, дыши. От старосты пахло деревянным домом, хлебом, здоровым мужским потом. Папа пах не так! Надо спросить про папу!

Алёнка вдруг тоже заплакала. Из-под руки старосты я увидела, к ней шагнул Макс, тоже обнял. Алёна всхлипывала:

– А я! А я-то!

– Ну ладно, хватит уже, намочили нас с парнем, – засмеялся староста. – Хорош, малые! Вика, ну-ка, принеси им платки.

Михаил Алексеевич бережно отодвинул меня. Девушка в белом халате побежала в дом с красным крестом и вернулась с носовыми платочками. Мне такие мама в садик давала, белые, по краям цветной ниткой прострочены, а в уголке вишня или цветок вышиты. Мы с Алёной взяли платки и прижали к глазам. Я проводила тканью по родинке и всхлипывала: хоть и бесит, а натирать нельзя, чтобы не травмировать.

Когда мы успокоились, нас всё же проверили на другом мутагенометре. «Так положено», – развёл руками Михаил Алексеевич. Все обсуждали «чистые» показатели, народ гудел. Староста выслушал нашу историю, подтвердил слова Алёнки, что Научный давно заброшен и, увы, что Алексея Перемятова никто не встречал.

– Оставайтесь пока у нас, утро вечера мудренее!

Алёнка обрадовалась и стала хлопотать, показывать, где наши спальные места. Пока мы ходили по общине, все здоровались с Алёной, обнимались, спрашивали, как дела. И она спрашивала что-то у них, задавала вопросы каждой семье. Новая подруга даже умудрилась принести детям сюрпризы: шишки, блокноты, карандаши. Видимо, насобирала в домах, которые мы проходили. Было видно, Алёну в общине любят, даже очень.

А ужин был просто бомбезным! После вынужденной голодовки оказаться за столом, накрытым вкусной горячей едой, просто кайф! Варёная картошка, жареная курица, компот, хлеб, молоко. О, молоко?

– А как же антимолоко? – спросила я старосту.

– Так мы же не в походе, а дома, за забором, – успокоил меня Михаил Алексеевич.

Ренат прислушался и тоже задал вопрос:

– Не могу понять. Если вокруг сплошные мутации, откуда у вас жареная курица?

Мужчина хмыкнул:

– А ты внимательный! Мы курицу сами выращиваем в общине. И тоже проверяем мутагенометром.

– А если покажет мутацию?

– Зависит от её уровня. Слабую ещё можно «переварить». Как бы это неоднозначно ни звучало. А если сильнее мутирует, выпустим за забор. Дальше – как природа распорядится.

Ренат замолчал.

– Ну, спрашивай, – подбодрил его староста.

– А люди? Если у людей будет высокий показатель мутаций, их тоже за забор?

Мужчина вздохнул.

– Почти так. После определённого уровня мутаций люди покидают общину, уходят в другое поселение без права вернуться.

Я воскликнула:

– Но это же жестоко! Если они начнут превращаться, то не все смогут помочь себе с едой, с лечением. И потом, ведь здесь живут родственники, друзья. Как их разделять?

– Выживаем, Кристина. Как можем. И тем числом, сколько нас осталось.

Ренат негромко постучал вилкой по столу.

– Я снова не пойму. Если у вас в биолаборатории произошла катастрофа, почему её не блокировали? Или почему вы не уехали отсюда в нормальное место?

– Пытались, Ренат, – вздохнул Михаил Алексеевич. – Пытались блокировать распространение мутагена, разу-меется, пытались. Нас изолировали, проверяли. Но мутации быстро вышли из-под контроля. А сейчас…

Мы ждали ответа и боялись его услышать. Макс и Кирилл тоже прислушались.

– …а сейчас уже некуда бежать. Весь мир меняется. Уже изменился.

Максим посмотрел на Рената:

– Выходит, это твои родители постарались?

Ренат промолчал. А староста насторожился:

– Какие родители?

Макс замялся. Мне казалось, он уже пожалел о словах, которые вырвались. Но мужчина ждал ответа.

– Рено, городские бизнесмены.

Михаил Алексеевич задумался, а потом отрицательно покачал головой.

– Не знаю никаких Рено. Биоэкспериментами занимались сотрудники Департамента природы. Пытались вернуть виды животных, исчезнувшие с Земли. По крайней мере сохранить их генетику, используя существующие виды. Привить, воссоздать. А ещё хотели обменять животных генами, чтобы предсказать будущее земной фауны, возможности развития животного мира.

– Это тоже ужасно! – я не смогла сдержаться.

– Тогда нам не казалось это ужасным, наука основывается на экспериментах, Кристина.

Староста вздохнул и встал из-за стола:

– А сейчас, боюсь, человечество в привычном виде исчезает с лица планеты.

– А ещё мы видели Кравлю! – неожиданно прошептала Алёнка.

– Обязательно расскажешь подробности, но уже завтра!

Михаил Алексеевич попрощался со всеми, пожелал доброй ночи и ушёл. Мы помогли убрать со стола и тоже стали собираться спать. Я и Алёнка снова ночевали в одной комнате.

Когда в доме всё стихло, я вдруг услышала шёпот:

– Кристина, ты не спишь?

Я оглянулась – Алёнка стояла у моей постели.

– Нет. Что-то случилось?

Девочка присела на край кровати и вздохнула.

– Ты сегодня кричала, что считаешь себя уродом из-за родинки на лице…

– Да, есть такая тема. Всю жизнь мечтаю от неё избавиться.

– Но почему, Кристин? Почему для тебя это так важно? Почему ты ненавидишь часть себя?

– Потому что это уродство, недостаток – то, что мешает мне быть собой, дружить, общаться, путешествовать, радоваться жизни.

Алёнка помолчала.

– Знаешь, Кристин, я не согласна с тобой. Особенность тела не может быть препятствием общению, дружбе, радости жизни. Тем более ты преувеличиваешь, ну правда! Так-то тебя не сильно родинка портит. Быстро привыкаешь и постепенно перестаёшь замечать.

– Ну-ну, рассказывай…

– Да я серьёзно говорю!

– Тебе меня не понять.

– Не понять? Тогда смотри!

Алёна зашуршала длинной юбкой, взяла телефон и включила на нём фонарик. И в его прицельном свете я увидела, что у Алёнки, которая выручила нас ночью и которую так любили в общине, сзади – там, где я удивлялась непропорциональной фигуре под юбкой – в месте, где заканчивается позвоночник, торчал хвост. Рыжий, пушистый.

Алёнка вздохнула, и хвост пошевелился.

– Я превращаюсь.

22

Хочется остаться в сильной, ароматной тени деревьев, зарыться во влажный мох, не торопясь дождаться первых ягод, которые я уже вижу, хоть они ещё и не завязались. Алые капли ягодной крови на зелёном – сладко! Выйдешь из тени – глазам больно! Больно! А в темноте вижу лучше, чем когда-то днём. Значит, выходить в сумерках. Не хочу! Не хочу выходить из леса! Но иду. Я всё подготовило. Я сумела. Я собрался и вспомнил. Осталось только найти её и завершить должное. Я делаю новый шаг из леса. Их мир пахнет хуже. Но я должен.

23

Простые старые одеяла. На моём, кажется, лондонский принт. Лёжа на кровати, я поднимаю одеяло вертикально и рассматриваю – ну да, точно, Биг-Бен, только затёртый, блеклый. А я, дурак, улыбаюсь. Провожу пальцем по деревянным брусьям, из которых сложен дом, в нём мы с парнями ночуем. Дерево потрескалось, а пахнет лучше, чем дома. Хотя у нас в квартире автоматические освежители воздуха с ароматами «весеннего леса». Здесь – очередь в туалет, душ вообще в отдельном домике. А я, дурак, улыбаюсь. Чёрт, этот мир сходит с ума, вернее, мутирует до корня. Я не знаю, что с нами будет, а я, дурак… Ну да, ну да.

Всё просто и всё так… близко.

– Эй, новенькие, завтра ваше дежурство, будете мыть посуду.

И мы моем на равных, рядом. Мы шутим. И гора вымытой сообща посуды мне кажется круче оценок «отлично» в школе. Или носим дрова в котельную – ночами здесь ещё холодно, хоть уже апрель. Подхватишь шесть поленьев, а Кирилл тебе сверху ещё шесть сложит, и несёшь. Так же и Макс ходит. И ещё ребята из местных. Потом Юлия, хозяйка дома, когда суп сварит, всегда говорит: «Спасибо всем: и кто воду нанёс, и кто картошку почистил, и кто дров натаскал, спасибо за обед». И кажется, что ты уже сдал какой-то крутой и чертовски сложный экзамен и поступил в престижный вуз. Хотя ну что ты такого сделал? Дров принёс. А внутри – торжественно. И тепло.

А ещё Кирилла отец не прессует. И не нужно следить, чтобы причёска всегда была «по эталону», вилка слева, нож справа. А ещё… ещё не нужно стараться, чтобы белые кроссовки не испачкались.

Но я знаю главную причину, почему улыбаюсь. Потому что могу быть рядом с Кристи. Я теперь знаю: и она, и Крис Лу ждали меня. Кто-то должен был рассказать, убедить, что они красивые. Сильные и нежные. Что родинка – это никакое не «проклятие», как Кристи недавно кричала, а такая примета: смотри, я уникальная, увидев меня, не забудешь, не потеряешь, не спутаешь ни с кем. Только смотри. Только разгляди.

И я разглядел.

Я давно, на самом деле, разглядел, просто не понимал. А здесь, в этом сложном болеющем мире, всё стало… просто? Понятно стало.

– Кристи, ты мне нравишься.

Я сказал это, когда на площади общины догорал вечерний костёр. Все разошлись по домам. Кирилл, зевая, махнул рукой и тоже ушёл, а Максим пересмеивался с Алёной на деревянных качелях под большой старой берёзой.

– Ты мне очень нравишься.

Кристина вздрогнула. Или это пламя так откинуло тень на лицо? Она сидела ко мне левой стороной – всегда садилась так. Даже если я присаживался справа, Кристина пересаживалась. Всё ещё прячет родинку.

Наверное, я правда дурак. Но не потому что улыбался, а что сказал. Чёрт! Кристи же наверняка Максим нравится! Он помог ей в школе, когда я, как последний урод…

– А как же мерзкий червяк? – вдруг спросила Кристи, словно прочитав мои мысли, и повернулась ко мне.

– Кристи, мне жаль, очень жаль. Это было подло, мне нельзя было так говорить. Но просто, понимаешь, я ненавижу червяков, а сосиски были похожи на них.

– М-м-м… – Кристина тихо хмыкнула и отвернулась.

Но я поймал её руку, она лежала на колене. Рука дрогнула, дёрнулась в сторону. Я поймал пальцы снова. И они остались в моей ладони. Я осторожно коснулся Кристи и развернул её лицо. Теперь мы смотрели друг другу в глаза. Какая она красивая! Огонь танцевал в зелени глаз, как солнечные блики по поверхности пруда летом на даче.

– Ты очень красивая.

– Нет, – помотала головой Кристина.

– Очень. И не прячь, пожалуйста, своё лицо. Родинка не портит тебя. Мне она даже нравится.

Вдруг Кристи стряхнула мои руки и резко вскочила.

– Ты всё врёшь. Такая родинка не может нравиться. Никому!

– Кристи, ты не права. Стой! Я ведь тоже… не идеален.

– Ты? Ты издеваешься?

– Нет, у меня тоже есть недостатки…

Кристина сердито развела руками в духе «да что ты говоришь» и убежала к дому. А ко мне подошли двое с качелей.

– Эй, что случилось? – обеспокоенно спросила Алёна.

– Ты что, Кристину обидел? – нахму-рился Максим. – Опять за своё? А я-то думал, ты нормальным стал, эх ты!

– Да нет, я не обижал, тут другое…

Алёна всмотрелась в моё лицо и вдруг прыснула от смеха:

– Так-то всё ясно. Другое. Максим, пойдём, не доставай человека. Проводишь меня?

Ребята ушли. А я сидел и смотрел, как огонь доедает дерево. Иногда, когда слышался щелчок и костёр озарялся ярким языком пламени, я видел в этом огне янтарь. Янтарные стены коридора в квартире родного, прежнего мира. Но когда вспышка гасла, казалось, что догорающие дрова и силуэты домов, которые угадывались в тени за кругом костра, стали мне роднее. Засыпающий огонь убаюкивал, и я не знал, что огонь Солнца, который разгорится следующим днём, сделает мне больно. Обожжёт уже заживший рубец памяти.

24

Алёнка собирала со стола чашки после завтрака, а я мыла. Здесь тоже были средства для посуды и губки, просто назывались они иначе. Ничего необычного – дома я тоже посуду мыла. Когда чашки на столе закончились, Алёнка вытерла пятна со стола, сполоснула руки и взяла полотенце, чтобы подсушить мокрую посуду.

Кроме нас, на кухне никого не было, и я шепнула:

– Слушай, а как тебе удаётся скрывать от всех? Вас же проверяют этим… муто…

– Мутагенометром, – подсказала Алёнка. – Так-то я и не скрываю.

Я замерла с чашкой и губкой в руках. На коже лопались пузыри с лимонным ароматом.

– Как это? У вас вроде правило: кто начинает превращаться, уходит в другое поселение.

Алёнка вздохнула. Я испугалась, что обидела подругу:

– Всё, всё! Ничего не говори, сорри! Я лезу не в своё дело.

Алёна положила руку прямо мне на мокрое запястье с лимонной пеной.

– Всё нормально. Все знают. Но мне разрешают оставаться здесь.

– Я очень этому рада, Алён! Но… почему разрешают?

– Я помогаю, ко мне дети привыкли, я не мутирую в опасное животное… Так-то даже не знаю, Кристин. Не выгоняют.

Я обняла Алёну.

– Ты чудесная.

Последние пузырьки на ладонях лопнули, Алёнка всхлипнула. На кухню кто-то зашёл, и мы вернулись к утренним обязанностям.

Когда домыли, Алёна шепнула мне на ухо:

– Хочешь со мной на биостанцию? Покажу тебе кое-что.

– Ой. А это не опасно? Животные. Кравля…

– Со мной не опасно. А Кравля только в темноте бродит! Ну так как?

Я улыбнулась и кивнула.

– Хорошо! Только никому особенно не говори, что идём, – так-то лучше будет.

– Ой. А парням можно сказать?

– Твоим? Можно конечно!

Алёнка убежала собираться, а я пошла искать ребят. Но наткнулась на старосту общины. Он улыбнулся и помахал мне рукой, собираясь пройти мимо. Но нет, эта встреча очень кстати!

– Здравствуйте! Михаил Алексеевич, как дела с поиском моего папы? Может быть, кто-то уже что-то разузнал? Ну, пожалуйста, скажите, что есть новости!

Мужчина вздохнул и развёл руками.

– Но ведь он исчез в НИИ так же, как и мы! Значит, и переместиться должен был сюда. И наткнуться на кого-то из людей.

– В том-то и дело… Надеюсь, из людей…

У меня закружилась голова, потому что в ней стали вспыхивать картинки из фильмов ужасов. Только сейчас перед глазами монстры нападали на моего папу, он бежал и отчаянно кричал, закрываясь от огромных челюстей. Господи! Нет, не хочу так думать!

– Скажите, а в соседних общинах спрашивали?

– Ну конечно, Кристина. Ходили во все общины в радиусе трёх километров от НИИ. Их тут всего-то ничего на самом деле, одной руки хватит пересчитать.

– А в Научный ходили?

Неожиданно в наш диалог встроился новый голос. Это Ренат подошёл.

– Извините, нечаянно услышал. Но не тайна вроде.

– Не тайна, – кивнул староста. – В НИИ ходили тоже, осматривали, искали следы человека. Но всё так же, ребята. Извините. Мы ещё сходим, только люди боязливее стали, в сумерках Кравля ходит. Приближение все чувствуют – на душе становится тоскливо, холодно, как-то чужеродно, хочется бежать со всех ног! Когда страх толком не понятен, ещё страшнее. Даже взрослым.

– Так вы разглядите, в чём проблема. Других ведь мутантов изучаете и передаёте знания людям, – удивлялся Ренат.

Михаил Алексеевич хмыкнул:

– Страшно, Ренат, честно скажу, страшно. Приложение не «понимает» Кравлю. А приметы, легенды говорят: если посмотришь в глаза – окаменеешь. Или вскоре беда случится. По слухам, Кравля живёт в Чёрном озере совсем в другой стороне города, но лишь стемнеет, тут же оказывается возле людей. Ищет добычу.

Я глянула на Рената, по его глазам чётко читалось: он готов выдать, что взрослым мужчинам бояться сказок – это натуральный кринж. Чтобы парень не обидел старосту, я его опередила и попросила:

– Михаил Алексеевич, не прекращайте поиски папы. Очень-очень прошу!

– Конечно, Кристина, мы продолжим искать.

Староста ушёл, а между мной иРенатом повисло напряжение. Разговор у костра изменил условный нейтралитет между нами, старые роли «отменились», к новым никто не был готов. Я точно не была готова. В голове крутились слова Грача, любимого кота-воителя: «Нет, нам не суждено было быть вместе»[16].

Словно щелчок в ночном костре, напряжение прервала Алёнка. Она подошла и спросила:

– Ну, идём?

– Куда идём? – как и я, ей обрадовался Ренат.

– Как, ты ещё не рассказала? – всплеснула руками Алёна. – Давай искать Максима и Кирилла. Только без лишнего шума.

Парни сначала засомневались. Кстати, почему я об этом не подумала сама? Безопасно ли идти туда, где началось общее заражение? Но Алёна успокоила: на самой станции мутагенов уже нет, они «расползлись», впитались в животных и людей, эволюционировали и передаются теперь иначе.

– Как-то не стало веселее, – проворчал Кирилл.

Но потом ребята загорелись сходить и посмотреть на биостанцию. Я украдкой глянула на Рената – хоть в этом мире и нет семьи Рено, но ведь биологическая лаборатория была частью бизнеса родителей Рената в нашей реальности. Наверное, побывать на биостанции для него будет сложнее, чем для всех нас. Всё-таки я переживаю за Рената, это факт.

Возле выхода из общины Алёнка беззаботно кивнула постовым и сказала, что мы погуляем (и да, «недолго и так-то будем осторожны»). Но чуть отойдя от забора, подруга стала более серьёзной и напомнила, что нужно держаться рядом и ничего зря не трогать.

Мы прошли лесок и ещё одну группу домов – я бы назвала их коттеджным посёлком. Алёнка опять пробежалась по брошенному жилью и добавила находки в ту же сумку, что мы видели по дороге от Научного к Общине Клевера. Мы шли по просёлочной дороге среди редких деревьев, а слева от нас через большую поляну виднелся настоящий лес.

– Туда стараемся не ходить, – махнула Алёна в сторону леса, – так-то, конечно, ходим, за грибами и ягодами, но большим отрядом, со взрослыми.

– А далеко ещё? – опасливо покосился на лес Кирилл.

– Нет, недалеко.

Мы повернули вправо и подошли к шоссе. Видимо, раньше оно было оживлённым, потому что пешеходный переход был не проложен «зеброй», а построен над дорогой. Мы поднялись в путепровод по грязным ступенькам и зашагали на другую сторону дороги.

Спустившись, мы прошли ещё одну группу нежилых домов, после чего Алёнка встала и махнула нам тоже остановиться. Она долго прислушивалась и всматривалась в небольшой лесок, потом кивнула и поманила за собой.

Среди раскидистых и молодых деревьев стоял высокий забор. Алёна быстро нашла в прогнивших досках дыру, мы пролезли за ней и увидели странный дом: одноэтажный, но вытянутый вглубь леса. Когда-то он был оштукатурен, но сейчас сильно облупился – куски серой штукатурки слезали с фасада, как гниющая плоть с ходячих мертвецов из кино. Ужас какой, идеальная ассоциация к такому месту – молодец, Кристина, продолжай в том же духе и точно не заставишь себя зайти внутрь.

– Вот и пришли? – догадался Максим.

– Ага, – подтвердила Алёнка. Она всматривалась в дом, оборачивалась, смотрела на нас и не спешила зайти. Словно вдруг засомневалась, правильное ли решение приняла, приведя нас сюда.

25

Я помню биостанцию совсем другой. Лаборатория «под крылом» Рено была в двухэтажном здании из жёлтого кирпича, а забор вокруг был металлический, с воротами, которые открывались с пульта в машинах или брелоков родителей. Совсем всё иначе, и всё же… Ощущение от места было знакомым, тревожным, тошнотворным: «Уйти поскорее отсюда». Я уверен, сейчас Кристи, Макс и Кирилл думают о моей семье, о таинственном бизнесе, который Рено ведёт в такой же лаборатории в нашей реальности. Только они не знают, что (вернее, кого) я видел в детстве и ради чего команда под контролем родителей изобретает новые генетические коды. Ради капризов и пафоса мажоров. Ради денег и статуса. И это: «Может, тебя в лаборатории испортили?»

– Раз пришли, давайте заходить, – решилась Алёна и зашагала в сторону дверей.

Кажется, Кристи боится – она не сразу пошла за подругой и постоянно озиралась по сторонам. Максим догнал Алёну и пошёл рядом. Он взялся за дверную ручку, вопросительно глянул на Алёнку – та кивнула, и Макс открыл дверь.

Даже если пройдёт десять, двадцать или больше лет, я не забуду этот запах. Здесь жили звери, жили в тесноте, а ещё здесь использовались лекарства.

– Пахнет отчаяньем, – вдруг выдохнула Кристи.

– Конечно, если животных держали в неволе и ставили над ними эксперименты, – отозвалась Алёна. – Чем ещё может пахнуть…

Темнота пугала. В ней угадывалась жизнь. А если здесь сейчас появится Кравля? В животе стало холодно. В тёмном помещении мне стали мерещиться силуэты, которые двигались.

– Алён. Там, кажется, кто-то есть…

– Только спокойно, хорошо? – сказала Алёна и шагнула в сторону. Раздался щелчок – в помещении включился свет.

– Есть! – обрадовалась девчонка. – Хорошо, что электричество у нас почти везде осталось. Работает по инерции, на ресурсе прежнего мира. Так-то всё это уже почти некому поддерживать.

Она подмигнула Максу и шагнула вперёд. И тут по щербатому холодному полу что-то зашуршало, зашелестело, затопало. Из разных углов коридора впереди нас стали выглядывать морды. И эти морды пугали!

Кажется, я увидел морду хомяка, обычного, ангорского. Но хомяк вылез в коридор, а за ним тянулось длинное горизонтальное тело таксы, очень маленькой и узкой. Из другого угла вылезала ящерица, но по бокам чешуйчатого тела я точно увидел крылья! Белые, как у голубя с голубятни возле школы. Совсем близко выскочил чёрный котёнок. Только на голове у него были розовые свиные уши! Котёнок споткнулся о дырку в полу, чуть завалился набок, и я увидел вместо пушистого хвостика розовый хвост-петлю!

Чёрт! Это какой-то парад звереуродцев! Я вдохнул, а на выдохе словно вернулся в детство, в тот день, когда пошёл за мамой и увидел существо! Морскую свинку, которую, как Франкенштейна, «нарезали» лоскутами и сшили с котёнком. Я отчётливо вспомнил пушистый рыжий хвост и жёсткие длинные ворсинки «свинки» на спине. Котёнок тогда посмотрел на меня и…

– Мяу! – раздалось из коридора.

Вот жесть!

И тут Кирилл, который стоял рядом, очнулся.

– Бей гадов! – закричал Кира, подхватил с пола горсть камней и ломаной штукатурки и стал швырять в коридор. Существа бросились врассыпную.

Кирилл торжествовал:

– Ага! Испугались? Не на того напали! Я в стрелялках лучший! Почти не промахиваюсь! Получайте!

Кир бросил новый камень – из коридора раздался жалобный писк.

– Стой! Остановись! Ты чего, Кирилл? Ты озверел? – накинулась на парня Алёна. Она серьёзно злилась, изумрудные глаза стали золотыми.

– Отойди! Смотри, они опять высунулись! Сейчас я им задам!

Я перехватил руку Кирилла и сжал её.

– Кир, стой! Не нужно! Ты не у компа. Кира, очнись! Не всё, что разрешает делать программа, можно повторять в жизни. Это не игра, Кир, они живые.

Кирилл опустил руку, на пол упали камни. Стало тихо.

– Сорри. Сорри. Я не подумал, – бормотал Кирилл. – Отец ведь со мной… А я так с другими… Кто слабее.

Я коротко обнял Кира: парень, мы понимаем, сейчас всё окей.

– Напугали, ударили, обидели, – ворчала Алёна, – знала бы, не брала вас с собой.

– Он больше не будет, смотри, он плачет, – защищал Кирилла Макс.

Алёнка недовольно глянула на Кира и шагнула в коридор. Она высвистывала зверей, называла их ласковыми именами, успокаивала голосом. И существа снова вышли на свет. Алёна сняла с плеча сумку.

– Можно я помогу? – вдруг шагнула к Алёне Кристи.

– Давай, – не оглядываясь, буркнула Алёна.

Девчонки начали доставать содержимое сумки, и мне стало понятно, что Алёна собирала по заброшенным домам. На полу лежали игрушки для домашних животных: шарики и бубенчики, «удочки» с красными перьями на конце, мышки из шерсти ярких цветов. Всё это было старое, линялое, «удочка» была отломана наискосок, но звери с радостью принялись играть. Алёна вытащила перчатку – такими вычёсывают кошек: надеваешь на руку, водишь поверхностью с пластиковыми ворсинками по спине и бокам, а шерсть собирается в перчатке.

– Можно? – попросила Кристи, и Алёна кивнула.

Кристина надела перчатку и стала поглаживать того самого чёрного котёнка с поросячьими ушами и хвостом-крючком. Кот стал урчать, завалился на спину и подставил чёрный живот.

– Тебе не страшно? И не противно? – шепнула Алёна, посмотрев в глаза Кристине.

– Нет, совсем нет, – отозвалась Кристи. – Мне не противно. Мне их жалко. Они не виноваты, что такими родились.

Эти тихие слова заставили меня вздрогнуть. Они словно были паролем от какой-то программы внутри меня. От нового уровня игры. Или паролем для отката к базовым настройкам? Детским? Чистым… Как будто туман рассеялся. Изображение на экране стало чётким. Матовая полупрозрачная занавеска поднялась. И я увидел. И я почувствовал.

Котёнок – морская свинка из детства. Червяки на мокрой садовой дорожке. Мяу – и приступ рвоты. Фраза: «Пройди, не запачкав белые кроссовки». Всё было совсем не так, как я помнил.

Я-ребёнок жалел.

Мне было жалко того котёнка. И, когда он мяукнул, я хотел кричать от ужаса и отчаяния, от того, что сделали с этим маленьким существом, которое оказалось во власти биологов.

Я шёл по саду, стараясь не наступить на живых червяков не ради кроссовок. И не ради отца.

Я

не хотел

давить живое.

26

Я гладила несчастных котиков и щенков и думала.

Ренат вступился за них, остановил Кирилла. Глядя на Рено в тот момент, я вдруг увидела своего любимого кота-воителя! Ренат сказал не обижать их, они живые. Как это было похоже на слова Грача: «Довольно! Ты обезумел! Хватит, я запрещаю тебе поднимать лапу на этого кота!»[17]

Алёнка доставала драже антимолока, и мы кормили животных с ладони. Они такие маленькие, такие голодные! Кирилл, Кирилл, как же ты мог?

Я глянула в угол, где осел Кирилл. Видимо, он порезался о камни, когда хватал их с пола, потому что разглядывал руку и дул на неё. Вид у него, конечно, был потерянный и виноватый.

Вдруг перед Кириллом остановился щенок с шерстью, как у цыплёнка, мягкой, жёлтой. Кирилл осторожно опустил руку и погладил щенка. А тот… стал зализывать ранку на ладони парня! И Кирилл заплакал. Он плакал, гладил щенка и шептал: «Прости, прости, прости». И я его простила. Думаю, что Алёнка тоже – я взглянула на подругу, она смотрела на Кирилла, и в её глазах было зелено-зелено.

Мы привыкли к запаху. Он уже не бил в нос. Мы привыкли к слабому электрическому освещению и смогли чётко разглядеть их. Боже, зачем же так с ними…

Мы привыкли, что человек – высшее звено развития, что прогресс – это благо. Овечка Долли, белый мышонок Машка, афганская борзая Снаппи. Коровы, мулы, верблюды и хорьки, коты и обезьяны. Коммерческое клонирование умерших домашних животных! Барбара Стрейзанд – любимую собаку. Производители дорогого мяса – коров ради мяса. Мы привыкли, что нам можно всё.

Мы привыкли, что красивое – это похожее на нас или на привычных нам существ.

Я привыкла.

Что я некрасивая.

Что родинка – это уродство.

Которое мешает мне жить.

– Всё норм? – Ренат коснулся меня рукой.

Я не вздрогнула. Я улыбнулась и кивнула.

Чуть позже, пока ребята докармливали антимолоко малышам, я отошла в угол, туда, где недавно сидел Кирилл. Мне кажется, теперь этот угол – для тех, кто что-то понял о себе.

Я достала блокнот и ручку. Хорошо, что никогда не хожу без них! И записала про Алёнку. Это важно было записать:

Человек-невидимка,

Тёплая пылинка,

Приходит утром,

Стараясь мудро,

Не выходя на свет,

Храня секрет,

Согреть твой кофе,

Любить твой профиль,

Ловить все камни,

Хоть сам изранен.

Я хотела написать больше. Я смотрела на Алёнку, у которой меняются глаза, у которой растёт кошачий хвост, которая продолжает переживать за других и делать добро, несмотря на необратимые изменения внутри. Продолжает принимать себя и ситуацию, быть нежной и дружить.

Но пришла другая мысль. Уже про меня. Она наполняла сердце до ощущения боли. И я записала то, что расширяло сердце. То, что стало выходить из глаз.

Слезами.

Однажды мне было так грустно! И так тепло внутри.

Соединять это было больно.

– Мама, как мне быть?

И мама сказала:

– Давай выпустим эту боль.

Вывяжем её шерстяными нитками.

И мы связали человечка.

Из тёплых пушистых ниток. Синих и оранжевых.

А потом их не хватило, и мы довязали одну руку и одну ногу красными.

Я перекусил нитку – мама научила. И человечек родился.

Я носил его с собой, и человечек испачкался.

Я помыл его в душистом мыле и положил сушиться на полотенце.

Кот хотел поточить когти, но я защитил человечка. Разрешил только понюхать.

Алёшка посмеялся надо мной, потому что я носил с собой человечка.

И тогда я разозлился на человечка.

И набросился на него.

Я порвал его в клочья, до синих, оранжевых и красных ниток.

А потом понял, что наделал. Я упал и собрал ниточки в ладони.

Я плакал и плакал. Прости меня, мой добрый человечек.

Я убил тебя. Я убил тебя, своего друга, свою грусть и тепло в груди.

И тогда я понял: нет мёртвой и живой воды из сказок. И ничего не исправить.

Я целовал клочья человечка.

А мама научила, как соединить кусочки в одну большую ниточку.

И я связал нитку человечка в большую струну.

И снова вывязал его в мир.

Он был другой. И я испугался, что ничего никогда не исправить.

Но потом я прижал человечка к сердцу.

И узнал его.

А он меня

Простил.[18]

27

Кристи забилась в угол и сидела там, долго сидела. Я оборачивался – она шуршала ручкой по блокноту. Значит, всё хорошо – Крис Лу пишет стихи. Ей нужно время записать новые.

Когда я коснулся руки, она не одёрнула её, не рассердилась. Улыбнулась. Мне кажется, теперь появился тот, кто умеет плавить лёд на поверхности моего сердца. Узкая ледяная игла одиночества ушла чуть выше, потому что лёд сверху стал теплее. И я сижу и улыбаюсь в этом полном сюре, в непонятной реальности, среди животных (чёрт, да и людей) с мутациями. И что делать, непонятно. А Кристи сидит недалеко и пишет стихи. И она не одёрнула руку.

– Что с ними будет? – спросил Кирилл.

– Адаптируются, – обернулась Алёна уже без злости, без золота в зрачках.

– Но ведь ты не можешь постоянно ходить сюда и кормить их… гладить.

– Они не всегда в этой лаборатории – есть выходы: трещины в стенах, широкие трубы, сломанная вентиляция. Малыши могут выходить и искать еду и воду в лесу. Другое дело, что они потомки тех, кто помнит постоянное внимание и руки человека, и пока что скучают по этой заботе. Хм, неправильное слово «забота» с учётом того, что делали в этом месте.

Я оглянулся, потому что кто-то слегка коснулся меня. Кристи вернулась к нам.

– Нам пора, – вздохнула Алёна. – Нас могут хватиться. Так-то я бы здесь долго-долго сидела.

Алёна стала подниматься, и тут край длинной красной юбки в клеточку попал под её туфлю на низкой подошве. Юбка чуть сползла вниз, и – чёрт! – я увидел у Алёны хвост! Настоящий хвост, рыжий, пушистый, только короткий.

Все уставились на хвост. Алёна замерла. Кристи бросилась к подруге и подтянула юбку.

– Это… это… – повторял Кирилл.

– Ничего не это! – рассердилась Кристина.

Алёна разморозилась и вздохнула.

– Спасибо, Кристинка. Ребята, это хвост. Глаза вас не обманули. Я превращаюсь.

Алёна посмотрела на Макса и сразу отвела глаза. Взглянула на меня, всхлипнула и развела руками: вот так. Подтянула уже пустую сумку на плечо и шагнула к двери.

И тут в её руку скользнула рука. Максим молча переплёл пальцы с пальцами Алёны и пошёл рядом с ней. Блин, он молодец!

Парочка шла впереди, а мы втроём – за ними. Солнце начинало садиться, хотя до заката было ещё достаточно времени. На небе стал различим контур луны. Кажется, сегодня полнолуние. Далёкий лес, в который нельзя ходить маленькими группами, становился темнее, но почему-то уже не пугал. Может быть, на окраине этого леса сейчас гуляют наши зверьки из биостанции или их родня. Мы прошли заброшенные посёлки, и лес закрыли собой высокие деревья вдоль просёлочной дороги, по которой мы брели.

Мы дошли до Общины Клевера, Алёна подала условный сигнал – доски поднялись, и мы вернулись домой. Странно так думать, но было ощущение, что мы и правда дома. Постовые впустили нас, замкнули временный проход в заборе и встали у нас за спинами.

– Ой! – удивилась Алёна.

И правда, было чему удивляться. Возле забора стояла целая делегация: сам староста и ещё шесть мужчин из Общины. Все они внимательно смотрели на нас.

Михаил Алексеевич шагнул к Алёне и укоризненно покачал головой:

– О чём ты вообще думаешь, Алёна?

Алёна растерялась:

– Мы немного погуляли. Далеко не уходили, всегда были рядом. Всё же хорошо, зачем так-то?

Староста стал строже, в его голосе зазвучала неожиданная сталь:

– Ты понимаешь, как нам дороги новые гости?

Алёна обвела нас взглядом и снова глянула на мужчину.

– А если бы кто-то пострадал? А если бы кто-то получил мутационную интоксикацию?

– Мы были очень осторожны, – убеждала Алёна.

– Это правда, ничего не произошло! – Макс снова встал рядом, его серые глаза потемнели, он словно принял боевую стойку, готовясь отразить нападение.

Михаил Алексеевич снова покачал головой и дал команду:

– Всех проводите в дом. Бережно. Но без присмотра никуда не выпускать.

– Норма-а-а-ально… – протянул Кирилл.

Я шагнул к старосте, закрывая Кристи:

– Это что за прикол?

Михаил Алексеевич посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд был жёстким, волевым, тяжёлым. Мужчину словно подменили.

Он ответил мне, отчётливо выделяя каждое слово:

– Это не прикол, Ренат. Это наш шанс. Мы хотим выжить. Сохранить вид.

28

Я смотрела на паутину, которая тянулась от карниза к потолку. Тонкая, красивая, вывязанная «по правилам»: от серединки кругами всё шире и шире. А вниз свисали неожиданно лохматые, толстые «шерстяные» лохмотья. Как будто пряжа, которую подхватывает женщина с прялкой на иллюстрациях в сказках. С красивой серединкой и свисающими «мохнатостями» паутина чем-то напоминала «ловца снов».

И нас тоже поймали. Теперь мы были заперты не только в чужой реальности, но и в маленькой комнате в доме старосты.

Я слышала, как во дворе возмущалась Алёнка, как Ренат и Макс, понизив голос, обсуждали, что означали слова Михаила Алексеевича: «Выжить и сохранить вид». Слышала, как где-то смеются люди. Люди, которые нас тепло приняли, обещали помощь в поисках отца, сочувствовали и согревали, теперь нас заперли. И Алёнка, с которой мы подружились, одна из них. Нет! Алёна точно другая. Было очевидно, что она не ждала «засады», она ругалась со старостой и требовала открыть двери комнаты.

По тонкой части паутины скользил солнечный луч. За окном темнело. Когда золото поиграло всеми струнами паучьей «скрипки», солнце потеряло к ней интерес, дошло до края и исчезло. Почти одновременно с этим в двери повернулся ключ, и в комнату вошёл староста.

Под нашими сердитыми сфокусированными взглядами мужчина взял стул, поставил возле двери и сел.

– Что вы творите? – не поднимаясь, спросил Ренат, уставившись Михаилу Сергеевичу прямо в глаза.

Не отводя взгляда, староста медленно и чётко ответил:

– Спасаю человечество.

Ренат хмыкнул. Максим развёл руками, мол, что за чушь? Кирилл молча сидел, скрестив руки и обхватив ими себя за предплечья. Я снимала и снова надевала колпачок от шариковой ручки и слушала.

Староста выставил руки раскрытыми ладонями вперёд, и все замерли.

– Ребята, просто выслушайте. Вы уже знаете, какая катастрофа случилась в нашем мире, про мутации и приборы, которые их измеряют. Успели оценить нашу реакцию на чистоту вашей крови. Слышали, что люди мутируют, медленнее или быстрее, но неотвратимо. В общинах всё меньше людей: накопив мутаген, они начинают превращаться и уходят. И никогда не возвращаются.

Михаил Алексеевич перевёл взгляд с Рената на меня и сказал тише:

– Есть те, кто накопил достаточно мутагена, однако остаётся в общине, но это исключительный случай.

Я поняла, что он говорит про Алёнку. Значит, знает про хвост? Боже, ну конечно знает. Алёнка честная, да ещё эти постоянные измерения мутагенометром. Не получилось бы скрыть.

Мужчина посмотрел на Макса, коротко глянул на Кирилла, вернулся к Максиму.

– Мне жалко своих людей. Мне в принципе жалко людей как вид. Поймите, на мне сейчас гигантская ответственность, глобальная. Вы можете спасти тех, кто остался. Возможно, и тех, кто частично мутировал. Да поймите, вы поможете сохранить вид человека разумного!

Максим посмотрел на Рената, и тот озвучил общую мысль:

– Звучит всё красиво. Но, во-первых, зачем нас запирать? Во-вторых, чем мы можем вам помочь? Мы подростки, не учёные, не медики и не биологи. Давайте начистоту, Михаил Алексеевич, жгите.

Староста приподнялся, но снова сел на стул.

– Жгите?.. Хорошо, давайте начистоту, ребята. Нам нужна ваша кровь. Абсолютно чистая от мутагена кровь.

Кирилл заёрзал в кресле:

– Давайте мы сдадим кровь, если вы умеете осторожно брать, возьмёте по чуть-чуть. Правда, ребят?

– Сомневаюсь, что всё так просто, – Ренат не отводил глаз от старосты.

Михаил Алексеевич приподнял уголок рта, получилась то ли грустная, то ли издевательская ухмылка.

Я смотрела на бывшего защитника и вспоминала слова Грача: «Ты добровольно присягнул Сумрачному лесу. Ты предал всё, чем живы воители!»[19] Какая же я тупица! Староста принял нас, обещал, что всё будет хорошо. «Малая». Почему все защитники отворачиваются от меня? Папа утонул в своей науке во всех, блин, смыслах. Сначала отдалился, потом совсем пропал в своём НИИ. Михаил Алексеевич… Вот зачем он о нас заботился, теперь понятно.

Я всматривалась в лицо старосты. Мне показалось, прежде чем ответить, он вздохнул.

– Непросто. Верно, Ренат. Нам нужно больше крови, чем «чуть-чуть». И важно сохранить её полную чистоту. Поэтому, ребята, вам нельзя будет выходить за пределы общины, чтобы не нахвататься мутагена. Но мы постараемся, чтобы вам было уютно, сытно. И будем максимально ускорять разработку вакцины из вашей крови.

Максим перебил мужчину:

– Странно это. Обычно вакцину делают на основе крови тех, кто переболел вирусом.

Михаил Алексеевич сразу ответил:

– Нет, Максим, в нашем случае нужна чистая кровь. Мы уже проводили ряд исследований.

Неожиданно дверь дёрнули, и в комнату вбежала Алёнка.

– Алёна! – я вскрикнула от неожиданности и радости.

Алёнка не бросилась ко мне, она накинулась на старосту:

– Вы помните, чем закончились прошлые исследования? Помните, что стало с носителями чистой крови?

Мужчина встал со стула и взял Алёну за плечи:

– Успокойся. В этот раз мы готовы лучше.

– Чем же лучше? Вы гарантируете, что никто не пострадает и не погибнет?

– Тихо! – староста снова стал холодным, монолитным. – Кто вообще тебя впустил?

– Прекратите эти бесполезные жертвы! Очнитесь!

В комнату вбежали двое мужчин. Михаил Алексеевич прикрикнул на них:

– Почему не охраняете?

– Так наша ведь… Спросить, может, что нужно… – замялись «сторожа».

– Никого не пускать. Накормить, напоить, проводить в душ – и пусть ложатся спать.

Алёнку вывели, она отбивалась и ругалась. Не ожидала от неё таких «сочных» словечек. Михаил Алексеевич вернул стул на место, обвёл нас взглядом, остановился на мне.

– Мне очень жаль, ребята. Если мы вас отпустим, вы всё равно погибнете в этом мире. А так… будете жить в защите и тепле. Жить долго. Мы постараемся, чтобы долго.

Дверь закрылась, в скважине повернулся ключ. Паутина под потолком совсем потемнела, показалась стальной. Вдруг затошнило, я вскочила, чтобы щёлкнуть выключателем на стене. Мне срочно нужен был свет.

29

Я собрался. Я подготовил. Я – мужского рода. Из прошлого я принёс знания и сумел их использовать. Из настоящего я впитал Чутьё. И оно явно говорит мне, что ЭТО случится сегодня. Ещё никого не видно, но я уже чувствую Её запах. Запах Той, ради которой я сохранил своё нутро из прошлого. Всё готово, но времени мало. Лесной мох, корни елей, песни грибницы зовут, зовут. Зовут! Нет! Сегодня я возвращаю долг. Сегодня моё сердце – из прошлого. Дождись, Лес. Будь терпелив и добр. Бескрайний, стань атомом и почувствуй Моё корневое. Я уже твой. Я пустил корни и переплёл их со здешними. Но дай мне ещё одну ночь. Хотя бы полночи.

30

«Отбой. Ложитесь спать. Общий свет гасите, можете оставить прикроватные лампы», – прозвучало из-за двери.

Да, конечно, мы же так расслаблены и спокойны! Самое оно – лечь и уснуть. Хочется обнять Кристи, но… не рано? (Или не поздно?)

Этот мир показался мне роднее родного, но стал западнёй. Удивительные, конечно, люди: никак не остановятся со своими биоэкспериментами, хотя они отравили их мир. Тогда – на животных, сейчас и на людях готовы. Кринж и шейм. Мой брат говорил, что фантастические фильмы и фильмы-катастрофы – полная выдумка. Они нужны, чтобы люди могли хорошо провести время, пощекотать нервы, попасть в невозможные миры. А я всегда смотрел такое кино с ощущением тревожности. Я думаю, эти книги и фильмы – предостережение, которое не помогло. Уж точно не помогло этому миру с Кравлей, несчастными животными на биостанции, мутациями в людях, готовностью качать кровь для новых опытов. (Ау, Ренат, вспомни бизнес Рено – вы точно чем-то лучше? Чёрт!)

Кристи сидела на кровати, обхватив руками согнутые ноги, и смотрела в одну точку на полу. Уже долго. Может, всё-таки подойти и обнять? Рассказать ей о себе. Сейчас я уверен, она поймёт, а держать марку мне уже совсем не нужно. Да и не хочется.

Макс и Кирилл тоже ушли в себя. Не спят, но молчат. Одного в нашем мире ждёт благополучная любящая семья. Ну точно ведь ждёт – я уверен! Второй… Ну что Кирилл успел увидеть за свою жизнь? Прессующего отца и отстранённую мать? Ему бы закончить школу, выбрать, куда уйти: в общежитие, в другой город, да куда угодно, куда душа попросит… на свободу.

А теперь. Что ждёт нас теперь?

Я решился подойти к Кристи и приподнялся с кровати.

И тут в дверь кто-то постучался. Тихо-тихо, словно стараясь не привлекать внимание. Среди общего молчания в комнате все услышали этот звук и уже сидели, сосредоточенно вглядываясь в дверь. Я перехватил взгляд Кристи – она была испугана.

Через несколько секунд медленно повернулся ключ в замке, и дверь открылась.

Зашла Алёна и сразу приложила палец к губам: тихо! Она прикрыла дверь за собой. Поманила к себе. Мы сгрудились в центре комнаты.

– Как ты сюда попала? – шёпотом спросил Макс. Было очевидно, что он рад Алёне.

Алёна улыбнулась ему, но заторопилась:

– Везде есть люди, которые не разделяют решения старосты и совета общины. Ребят, слушайте внимательно. У нас уже были попытки сделать вакцину из крови «чистых». Сначала с полного согласия «чистых». Но опыты были неудачными, крови требовалось больше, а «чистых» оставалось меньше. В конце концов их тоже изолировали от друзей и близких, не выпускали на прогулки. Всё кончилось плохо: кто-то потерял рассудок, кто-то впал в депрессию и перестал есть. В итоге погибли все «чистые». Вам точно нельзя здесь оставаться!

Кристи схватила Алёну за руки:

– Но куда нам спрятаться? Что нам делать?

Алёнка сжала ладони подружки.

– Сейчас нужно бежать в Научный. Спрятаться можно там. Там столько помещений, старой мебели, коридоров! Переждать можно там. А потом… Я надеюсь, мы сможем переубедить старосту, достучаться до него и других желающих возобновить опыты с вакциной. А пока я уверена: вам лучше всего не терять кровь и не сидеть под замком. Согласны?

Мы синхронно кивнули.

– Идите за мной и очень тихо!

Мы вышли из комнаты – за ней стояло несколько парней и девчонок.

– Это свои! – шепнула Алёна.

Пробираясь от дома к дому, от дерева к кусту, мы достигли лаза в заборе общины. Возле него не было постовых.

– Молодцы, ребята! – обрадовалась Алёна. – Отвлекли. Дальше мы сами, возвращайтесь, пока не хватились!

Ребята пожелали нам удачи и тихо разбрелись. Я оглянулся – в домах горел мягкий ночной свет. Большой, общий костёр сегодня не разжигали. Алёна дала мне знак – я отодвинул доску и выпустил ребят. Пролез сам и тихо закрыл выход. Мы стояли на дорожке среди леса, по которой когда-то пришли в Общину Клевера в надежде найти ответы и помощь.

Неожиданно Кристина остановилась и схватила Алёнку:

– Стой. А вдруг среди тех людей, чью «чистую» кровь использовали для экспериментов, был и мой отец? Вдруг его нашли у Научного, привели в общину и…

Кристи не закончила фразу и замерла. Алёна замотала головой:

– Я бы знала! Я бы, наверное, знала…

– Но есть и другие общины! Алён, что если папу привели в другое место и тоже используют его кровь, постепенно убивая?

Я положил руку на плечо Кристины:

– Мы постараемся что-то придумать, Крис. А сейчас нам важно спрятаться, и сделать это нужно как можно скорее.

Кристина кивнула и пошла с нами, погрузившись в мысли. В небе сияла полная луна. Её свет помогал видеть дорогу и быстро по ней передвигаться, но делал лес пугающим. Матовый серебряный свет, отчётливые тени. Вот и домик, в котором мы прятались в первую ночь в этом мире. Останавливаться не стали, Алёна торопила. Научный приближался.

Вдруг я почувствовал пристальный взгляд и оглянулся. Неужели староста?

Сердце замерло, а потом застучало как ненормальное и подпрыгнуло вверх к горлу! Ещё далеко, но уже отчётливо различимо в свете полной луны на меня смотрела Кравля.

Высокое существо с длиннющими руками и длинными чёрными волосами. Огромные глазницы в лунном свете казались чёрными космическими дырами. Над головой возвышались рога или, может, длинные острые уши.

– Ренат, догоняй! – оглянулась Алёна. И тоже остолбенела. Она резко замолчала, но собралась, повернула меня к себе и крикнула:

– Не смотри! Нельзя смотреть Кравле в глаза!

Схватила Кристи за руку и дала команду:

– А теперь бежим! Со всех ног!

Мы побежали. Я никогда так быстро не бегал. «Не оглядывайтесь!» – кричала Алёна. Мы переглянулись с Максом и кивнули друг другу – он перехватил руку Алёны, я схватил за руку Кристи. Кирилл бежал чуть впереди.

– Мне страшно! – крикнула Кристи.

– Беги! Только беги! – не оборачиваясь, ответила Алёна.

Дыхание сбилось, во рту стало сухо и солоно. Привкус крови, как на пятикилометровом кроссе на скорость на школьном стадионе. Только от нашей скорости сейчас зависела не оценка по физкультуре, а, выходит, жизнь.

Чёрт! Я споткнулся и чуть не полетел вперёд лицом! Но Кристи вытянула меня, дёрнув за руку.

– Научный! – закричал Кирилл и коротко обернулся к нам. – Скорее!

Задыхаясь, мы добежали до входа в НИИ и растерялись: куда дальше?

– Давайте вниз, туда, откуда пришли! Там мы хоть что-то знаем и помним лестницу! Вдруг Кравля так далеко не пойдёт!

Макс кивнул мне – мы побежали по памяти по коридорам. К счастью, память нас не подвела – мы оказались перед выбитой дверью к лестнице на минус-этажи. Странно, сейчас дверь стояла на месте! Удивляться не было времени. Мы открыли дверь – она скрипнула и поддалась легко, включили фонарики на телефонах (боги, какое счастье, что в общине были зарядки, подходящие к нашим моделям смартфонов!) и устремились вниз.

Спустившись на один пролёт, мы услышали скрип двери. Рука Кристины дрогнула.

– Кравля идёт.

– Нужно прятаться!

Добежав до минус-третьего этажа, мы стали водить лучами фонариков по помещению. Именно здесь мы появились в этом мире после запуска коллайдера. Мне показалось, что-то изменилось, ведь приборов, панелей в собранном виде раньше не было! А теперь они были! Но как это возможно?

Дверь на этаж стала приоткрылась.

– Боже! – вскрикнули девочки.

Фонарики осветили ещё одну дверь:

– Скорее туда!

Дверь легко открылась, но предала нас, приведя в тупик. Эта маленькая комната не имела второго выхода.

Мы отключили фонарики и присели в дальнем от двери углу. В помещение, которое отделяла от нас хлипкая дверь, кто-то вошёл. Я слышал, как по полу скрежещут большие лапы. Вспоминал зловещий силуэт в лесу, и мне было по-настоящему страшно, очень страшно! Снаружи послышалось тяжёлое дыхание, по двери в наше маленькое убежище кто-то заскрёбся. И тут дверь стала открываться.

– Мамочки! Мамочки! – заплакали Кристи и Алёна.

Ну почему всё должно закончиться именно так? В заброшенном Научном в другой реальности. Когда ты нашёл, ради кого быть… быть собой. Неужели Макс не увидит родителей, мама Кристи останется совсем одна, Кирилл не узнает свободной жизни, а я… я тоже хочу… быть. Но у моих родителей есть ещё два ребёнка и, кстати, без моего дефекта. Чёрт! Как же стрёмно!

Я сжал руку Кристи, отпустил и поднялся.

– Эй, бери меня, гадина! Я здесь! Но я легко не сдамся, поняла?

Я сделал шаг вперёд, и Кравля тяжело зашаркала по полу в моём направлении.

– Ренат, не смотри ей в глаза! – крикнула Алёна.

– Не надо, не ходи! – закричала Кристи.

Чёрт! Я дурак, настоящий дурак! Полный тупица! Но…

Я закрыл глаза, потому что боялся увидеть совсем рядом огромные пустые глазницы.

С разгона впечатался в большое и мягкое, почувствовал запах шерсти, толкнул огромное тело и почувствовал, как меня обхватили когти. Ускорение, которое я набрал, помогло мне вытолкнуть Кравлю из комнаты в большой зал.

Вместе мы упали на пол. Кравля была снизу, я сверху. Когти сжались сильнее.

– Не смотри ей в глаза! – вопила Алёна.

31

Рената схватила Кравля! Боже, боже, боже!

– Не смотри ей в глаза, только не смотри в глаза! – надрывалась Алёнка.

Я встала на ноги, они дрожали. Я сделала шаг вперёд.

– Отстой! Отстой! Отсто-о-о-о-ой! – вдруг заорал Кирилл и бросился вперёд. – Ренат, держись!

– Держи-и-и-ись! Сдохни, тварь! – следом закричал Максим. Врубил фонарик на телефоне и побежал за Кириллом.

Пальцы не слушались, руки тряслись, но я сумела активировать свой фонарик. Алёнка рядом включила свой. Мы посмотрели друг на друга.

– Мы не сможем смотреть на Кравлю через селфи-камеру: темно и нет времени, – крикнула Алёна. – Нет времени что-то придумывать. Или все умрём, или вместе спасёмся.

Я кивнула, и мы кинулись на помощь.

Ренат дрался с Кравлей. Мы направили фонарики на длинное рогатое существо. Макс и Кирилл отыскали по кирпичу и бросились к голове чудища, чтобы ударить по черепу с бездонными глазницами. Мой фонарик скользил по телам дерущихся, я пыталась подсветить Ренату врага, и тут свет попал на морду Кравли! Длинные чёрные волосы распались по сторонам от морды, обнажив глазницы. Я с ужасом поняла, что делаю то, чего делать нельзя, – смотрю прямо в глаза страшилищу! А оно… оно отражает удары Рената и смотрит на меня.

– На счёт три! – крикнул Макс Кириллу, и парни замахнулись кирпичами, встав по обе стороны от Кравли.

И в эту секунду я закричала. Впервые закричала за сегодняшний страшный вечер.

* * *

Кравля смотрела на меня знакомыми глазами, в зелень которых, словно при эбру-рисовании, капнули коричневой краски и в одном месте провели спицей от края радужки до самого зрачка. На меня смотрели глаза отца.

– Остановитесь! Срочно остановитесь! Не бейте его! Не-е-ет!

Я подбежала к Максу, выхватила у него кирпич и отбросила в сторону.

– Кирилл!

Парень уставился на меня, ничего не понимая.

– Бросай кирпич в сторону! Ну!

Кирпич отлетел и ударился о стену.

– Ренат, отпусти, вставай!

– Кристи, ты чего? – взял меня за руку Макс.

– Отойдите, отпустите его! – я рыдала и тянула отца за руку с длинными когтями. – Папа! Что с тобой случилось? Что с тобой? Почему ты такой… такой страшный!

– Папа? – повторили ребята.

Кравля – нет, папа! – хрипел и группировался, чтобы встать. Я всё ещё боялась Кравлю, но мне было жалко папу внутри этого жуткого тела! Я потянула его руку на себя, и папа смог сесть. Его голос прозвучал странно, жёстко и глухо, словно издалека, через какую-то трубу, ржавую, заросшую травой и забитую грязью. Но это всё равно был голос отца:

– Кристина, это я. Это я, дочка.

– Я боюсь тебя!

– Не бойся, милая, я не обижу тебя. Никого из вас! Я защищался.

Я обернулась к ребятам:

– Пожалуйста, не трогайте его!

– Мы уже поняли, Кристи, не тронем, – отозвался Ренат.

Отец откашлялся и попросил:

– Справа от двери, где вы прятались, выключатель.

Кирилл пошарил по стенам, щелчок – и помещение наполнилось слабым голубоватым свечением, таким знакомым нам! Время от времени свет мерцал, словно собирался погаснуть, но не гас. Незнакомый-знакомый отец отполз к стене и прижался к ней спиной. Длинные руки с когтями легли вдоль ног, обросших густой шерстью. Чёрные рога касались стены. Я встала на колени напротив отца, ребята стояли полукругом за мной.

– Как ты стал таким, папа? – слёзы катились из глаз, голос сбивался.

И отец рассказал.

При запуске коллайдера его, как и нас, перенесло в эту реальность. После перехода он тоже снял защитный костюм, вышел из Научного и никого не встретил. Он был в шоке от того, как изменился НИИ и место вокруг института. Когда отец пошёл искать людей, он споткнулся о корягу, и та вдруг ожила – сделала бросок и укусила его. Он чувствовал себя хуже и хуже: сначала шёл, потом полз вдоль дорожки, пока мог. Потом перекусил какими-то ягодами и залез под дерево. Сколько он там пробыл, не помнит, его била лихорадка. Утром он пил росу с листьев, ел какие-то ягоды и грибы. Когда полегчало, снова вышел искать людей, но обнаружил, что дневной свет слепил, делал больно глазам, поэтому стал передвигаться в сумерках.

Наконец он услышал людей и бросился им навстречу, крича от радости! Но голос изменился, и тяжесть тела стала другой. Люди закричали и стали убегать! Отец звал их, бежал следом, но все словно исчезли. В ту ночь отец плакал. Впервые за много лет.

Его тело менялось, отрастала шерсть и ногти, руки стали длиннее. Отец трогал лицо – менялось и оно! Глаза вваливались внутрь черепа и становились больше. Менялось и ощущение мира: запахи и звуки становились чётче, появилось ощущение жизни в корнях деревьев, в грибнице. Уши стали чуткими и слышали маленьких и больших зверей в лесу.

Он искал людей, но люди всегда убегали, а те полулюди, которых он нашёл в другом месте, выглядели, вели себя и пахли иначе. Они словно не понимали его вопросов. Однажды отец нашёл большого зверя, убитого людьми. Это был лось, но с мордой медведя. Он был убит множеством выстрелов, его кровь вытекала из тела со всех сторон. И отец понял, что люди для него стали опасны. Пусть лучше боятся и разбегаются, чем охотятся и убивают.

– Моё сознание тоже менялось. Я стал терять свою суть, человечность, забывать прошлую жизнь. Но я не хотел забывать тебя и твою маму! Я понял, как отдалился от вас из-за работы, и решил так: если вдруг ты попадёшь сюда, я уже буду готов и придумаю, как исполнить твою мечту.

– Удалить родинку? – удивилась я.

– Да, Кристина, да! Это то, что я был обязан сделать для тебя уже давно! Я ходил в здешний НИИ вечером, проводил расчёты, искал компоненты и, наконец, смог! Когда ты появилась здесь, я учуял это, но вы скрылись от меня.

– Мы боялись тебя, папа.

– Я понимаю. Но послушай, теперь я могу вернуть тебя домой, в наш мир. И ты вернёшься уже без родинки, как всегда мечтала! Я сделаю это для тебя, дочка!

– Боже! Это будет классно! Спасибо, пап! И ты вернёшься с нами, мама будет так счастлива!

Отец вздохнул. Глубоко. Горько.

– Дочка. Я не вернусь. Теперь я часть нового мира. Это необратимо. Стой, не перебивай – сразу скажу больше! Я смогу вернуть домой только тебя. Я работал над этим перемещением.

– А как же ты? А ребята?

– Я не смогу вернуться, прости меня. Насчёт твоих друзей… Думаю, я смогу поменять настройки, чтобы однократно переместить всех вас. Но тогда невус останется на твоём лице.

Я дотронулась до щеки. Провела пальцами выше – до бровей. Ниже – до подбородка. Боже, как я мечтала об этом чуде: однажды проснуться без огромного пятна на лице! И вот это оказалось возможным. Но какой ценой!

Ренат коснулся моей руки.

– Кристи, ты знаешь, ты прекрасна и с родинкой. И мы хотим вернуться домой. Мы сможем что-то придумать, чтобы избежать биокатастрофы в своём мире. Но решение – за тобой. Я понимаю, какое оно сложное, Крис.

– Ты даже не представляешь, не можешь понять…

Ренат горько усмехнулся:

– Ещё как представляю. Фразы: «Испорченный в биолаборатории», «Ошибка в породе». Бассейн в закрытом купальном трико, длинные футболки на физру и в спортзал. Ни с кем не сближаться, чтобы не испортить марку. Не раскрыть дефект семьи Рено.

– Ты о чём, Ренат?

Ренат снял куртку, резко стянул футболку и повернулся к нам спиной.

На спине, внизу, тело Рената было пятнистым. Белые пятна на смуглой коже. Неровные, круглые и удлинённые. Замкнутые и сливающиеся друг с другом.

– Я страдаю от витилиго. Вылечить это заболевание не удалось, хотя в детстве я прошёл через многое, мази, уколы, иммуномодуляторы, облучение ультрафиолетом… Пятна возвращались, снова становились пронзительно-белыми, расползались по коже. В среднем, нас, людей с витилиго, один процент от всего населения Земли. В итоге я выбраковка «породы Рено».

– Ренат, мне так жаль! Но эти пятна не означают, что ты слабый или неполноценный, что ты брак, ты же понимаешь?

– Кристи, я считаю так же про родинку на твоём лице, помнишь?

В помещении, залитом бледным голубым светом, было тихо. Ренату оказались знакомы мои проблемы, моя боль. Кто бы мог подумать! И… и всё же он мог прятать, скрывать свою особенность, а у меня всё было на лице, на виду! Я мечтала однажды забыть про невус.

Но теперь.

Всё.

Иначе.

* * *

– Папа, ты сможешь быстро изменить настройки перемещения?

– Мне нужно несколько часов, дочь. Лес вернул меня только на одну ночь.

– Может, ты всё же вернёшься домой? Придумаешь способ, ты же гений, пап! Ну пожалуйста!

– Нет, прости меня.

Алёнка ходила по залу, она нервничала и теребила что-то в руках.

– Алён? – Максим взял мою подругу за руку. – Давай с нами? Прошу.

– Давай, Алёнка! – поддержала я.

Алёна улыбнулась, из её изумрудных глаз полились слёзы. Алёнка резко, словно рассердившись, успокоилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони и отрицательно покачала головой:

– Я тоже не могу. Я носитель мутагена. Я не хочу заразить ваш мир.

Макс взял Алёнку за вторую руку:

– Но я…

Алёна приложила руку к губам Максима:

– Я знаю… Я тоже, Максим. Возьми на память: камень не переносит мутаген.

Алёна раскрыла ладонь Максима и вложила в неё зеленовато-жёлтый камень. Макс поднёс ладонь к глазам – по камню побежали красивые блики, выстраиваясь по центру округлой поверхности в светящуюся линию, похожую на узкий зрачок.

– Это «кошачий глаз», – улыбнулась Алёна, – если захочешь вспомнить мои глаза.

– Но как же твой мир, Алёна? Как ты будешь здесь жить? – горячо спросил Максим.

– Не переживай за меня! – Алёнка погладила Макса по щеке. – Когда мы все изменимся, станем ближе к природе, я думаю, мир станет лучше. Животные часто добрее людей, а природа умнее. Но ваш мир постарайтесь сохранить таким, какой он есть, и сделать добрее.

– Я присмотрю за твоим отцом, – шепнула Алёнка, обнимая меня. – А ты позаботься о себе и своей маме.

– Всё готово, – прохрипел отец. – Скорее! Лес забирает меня. Зовёт. А люди уже идут по дороге в институт – я чувствую их вибрацию в земле. Эта вибрация нехорошая, опасная. Надо торопиться. Лишь бы всё получилось, после запуска эти приборы станут навсегда мертвы, бесполезны.

Что могут дать короткие объятия с дорогими тебе людьми перед долгой, вечной разлукой?

Ничего.

И очень много.

Я, Ренат, Максим и Кирилл встали на диск, который указал мой отец. Старые выщербленные стены. Знакомый и чужой мир снаружи Научного. Звери в биолаборатории. Люди в общинах. Люди в погоне за нами.

Всё это стало уходить. Запульсировало, когда отец нажал рычаги и кнопки.

Глаза любимого отца в ужасном новом теле. Ужасном для меня. Ужасном ли для этой реальности? Не забуду тебя! Никогда.

Влажные изумрудные глаза Алёнки. Золотистые отблески в глубоких русалочьих прудах. Спасибо за всё, подруга! Береги себя. Я напишу про тебя новые стихи!

Рука Рената в моей руке. Тёплое заземление, связь с дыханием здесь и сейчас.

Пульсация света стала настойчивой, частой, почти невыносимой. А потом мир вспыхнул.

Прощай.

32

– Критическая ошибка! Критическая ошибка!

Лестница и коридор. Охранник, направляющий на нас яркий свет фонарика:

– Кто идёт? Стоять! Это вы?! Вы нашлись!

Мы дома. Пока нас не было (мы прикинули – для нас в Алёнкиной реальности прошла неделя), в нашем мире прошёл месяц. Нас искали. Теперь просили разъяснений. Требовали объяснений, записывали показания. Но, выслушав и сверив рассказы каждого, поверили не все. Додумали и выдумали свои причины. Оставили как есть (с выговором в личное дело учащегося и разговором полиции с семьёй каждого из нас). Забыли. И время, которое «всё лечит» (нет, совсем не всё), пошло дальше. Последнее поручение отца Кристи, которое мы выполнили, вернувшись, навсегда останется нашим секретом. Дверь, открывавшая вход в параллельный мир, закрылась.

Мы остались близки, но каждый начал собственный путь.

Мать Кирилла, напуганная пропажей сына, стала внимательнее к нему. Кира рассказывал, что она даже дала отпор отцу, когда тот стал пилить Кирилла за украденный пропуск в НИИ. Кир всё равно решил: после девятого он уходит в кадетское училище. Сейчас выбирает, в каком городе, чтобы учиться и жить отдельно от своих. Обещает не пропадать.

Макса семья приняла, конечно же, теплее всех: никаких обвинений, только океан беспокойства, радости и объятий. Я рад за него на самом деле. Через какое-то время Максим познакомил нас с Леной, милой и общительной девушкой. «Ты заметил, как она похожа на Алёнку?» – «Да, Кристи, но тсс…» – шептались мы.

Мои родители встретили меня ожидаемо холоднее, но вменяемо, без истерик и наказаний. Я рассказал им о параллельной реальности, о трагедии, которая произошла на биостанции, и последствиях для всего мира. «Сын, это звучит так, словно ты крепко головой приложился, сам понимаешь», – сказал отец. Но зёрна были посеяны. Тем не менее им нужно было помочь взрасти, то есть действовать на понятном Рено языке: языке бизнеса.

Я не мог забыть приложение «Кто перед тобой?» на смартфоне Алёны: оно помогало оставшимся людям выживать. Пусть технологии помогут и людям моего мира, моей семье, мне. Я работал над специальным приложением дополненной реальности и связывал его с экспериментами родителей. На руку сыграло, что я умный (ха-ха), легко схватываю новое и давно увлекаюсь VR[20] и AR. Я выбрал AR – технологию Augmented Reality, которая добавляет цифровые объекты к реальному миру.

Я работаю, чтобы предоставить пользователю программы «Твой уникальный AR-питомец» возможность создавать виртуальное животное и «выводить» его в реальный мир через специальные очки или экраны. Всем известны приложения, которые «населяют» улицу или квартиру реалистичными, подвижными животными. Я разрабатываю замену нашей биолаборатории – возможность создать любое животное в приложении и вывести его в реальность. Богатые клиенты родителей легко смогут показать такого питомца друзьям, не нанося вреда живым существам. Технологии развиваются – уверен, создать изменённое животное в дополненной реальности станет максимально просто.

Увидев первые результаты, родители заинтересовались моей работой и уже перенесли часть финансов биостанции на создание рабочей группы моего проекта. Я верю: всё получится. А дальше… дальше всё зависит от людей, их решений, амбиций и доброты, эмпатии и ответственности. Крайнего рубежа гуманности. Точки невозврата. От выбора каждого. Как и всегда в нашем мире.

Я сделал этот выбор. AR-проект и, главное, Кристи.

Их отношения с мамой наладились, а страховая выплата от НИИ в связи с подтверждением пропажи отца помогла финансово. На полке в комнате стоит большая фотография отца, Крис приносит и кладёт рядом веточки хвои из леса (а в чехле мобильного всегда хранит маленький снимок отца). Кристина готовится к поступлению в гуманитарный вуз и не спеша ищет подработку. Мы даже собираемся искать частичный заработок вместе.

Мы вместе.

Кристи показала мне дневник: «Видишь, твои слова про родинку для меня важны». Она открыла разворот, который начинался с записи про «малышку Луну» из Америки – девочку, которую называли Бэтменом из-за огромной родинки на лице. Её родители искали возможность удалить родинку, и в итоге малышке сделали операцию в России.

После фразы: «Желаю тебе счастья, Луна!» – зелёной ручкой Кристи зачеркнула предложение: «И мечтаю о таком же избавлении от „ужасного пятна“».

Нарисовала зелёное сердце. И сделала новый заголовок:

«Но есть разные пути. Есть выбор».

Под ним синей ручкой были записаны имена и истории девушек из разных точек планеты. «Читай», – кивнула Кристи. И я прочитал.

Кассандра Нод, Канада, танцовщица. Огромная родинка под правым глазом. Отказалась от удаления, потому что родинка – уникальная особенность, подаренная природой. Стала чудесной танцовщицей и ведущей на международном детском канале.

Зелёное сердечко.

И снова синяя ручка.

Конни Ллойд, Англия, графство Дорсет. В тринадцать лет удалила большую красную родинку на лице, остался большой заметный шрам. Но Конни уверена в себе и помогает людям, которые решились на удаление невуса, в том числе собирает деньги на операции.

Зелёное. Синее.

Мариана Мендес, Бразилия, модель. Родинку на лице удалили в пять лет, но невус вернулся. Провели несколько сеансов лазерной чистки, но результат был едва заметен. Девушка выросла и решила оставить родинку как уникальную особенность. Она прекрасная и успешная модель!

Зелёное и снова синее.

Эми Элсгуд, Англия, Северный Йоркшир. Каждый день маскировала большое родимое пятно на лице специальным гримом. Однажды сделала селфи без грима и выложила в соцсети, рассказала свою историю и мгновенно получила поддержку тысяч людей. Рассказывает, что в детстве её дразнили «кляксолицей», но парень, в которого она влюбилась в шестнадцать, принял её такой, как есть.

«Подожди-ка», – останавливает меня Кристи, отбирает дневник и достаёт зелёную ручку. Я вижу, как она подчёркивает фразу: «…парень, в которого она влюбилась в шестнадцать, принял её такой, как есть». И ставит рядом множество сердечек. Зелёный – лучший цвет во всём мире! И я говорю Кристи об этом.

В голове щёлкает, и я понимаю, что нужно сделать дальше. Прошу дневник и ручки.

«Витилиго. Истории людей».

Это зелёный заголовок. А дальше я ищу в интернете и пишу синим. Кристи замерла и ждёт.

Майкл Джексон, Америка, король поп-музыки. И сын, Принц Майкл Джозеф Джексон.

Залезаю в интернет и снова беру синюю ручку.

Винни Харлоу, Канада, знаменитая модель.

– Можешь тоже нарисовать сердце, – шепчет Кристи. – Твоя девушка тоже принимает тебя таким, какой ты есть.

Мы смотрим друг на друга, а потом идём в кино. Возле входа нас ждут ребята: Макс и Лена, Кирилл. А вот после фильма мы гуляем только вдвоём. И в парке под медовым светом вечернего фонаря мы обнимаемся и теряем ощущение реальности. Создаём собственный мир. Полная луна в небе даже не спорит с фонарём за главную роль этой ночью – она уверена в своих силах, ей не нужны подтверждения.

А поцелуй пахнет апельсиновым соком.

33

Обожаю апельсиновый сок!

Недавно я вспомнила, что часто видела на часах «12:21» и «21:12». До происшествия в Научном. До путешествия. Искала в интернете значение чисел, находила про Солнце (число «1») и Луну («2»). Как давно это было! Теперь это воспоминание – часть меня. Моего путешествия в поисках отца. Друзей. Самой себя. Я вспомнила про тот случай с часами, потому что стала часто видеть «тридцать три минуты», словно приклеенные ко времени, к утренним, вечерним – да к любым часам. Я вспомнила про нумерологию и залезла в интернет. «Три – это число планеты Юпитер», – подсказал поисковик.

«Юпитep – этo гигантская cветящaяcя плaнeтa, кoтopaя излучaeт бoльшe энергии, чeм пpинимaeт oт Coлнцa. Eё нaзывaют cлoвoм „гуpу“, кoтopoe oбoзнaчaeт „тoт, ктo убиpaeт тьму“. Это планета решительности, смелости, усердной работы, энергии и знания». Планетарные «друзья» Юпитера, ах-ха, именно они, «мои» Солнце и Луна.

Я люблю включать весь свет в комнате, люблю собирать волосы в хвост на затылке, обожаю футболки с вырезом, который не давит на шею. В любой момент могу заглянуть в большое зеркало, которое мы повесили на стену моей комнаты (вдобавок к встроенному внутрь шкафа). Пользуюсь тоналкой или не пользуюсь, наношу только солнцезащитный крем. Я умею защитить родинку от солнца, чтобы она не принесла мне вреда. Когда-нибудь я решу, оставить на лице «карту неизвестного континента» или удалить. И сделаю это осознанно, спокойно. Я знаю, как принять родинку, чтобы она «отпустила» меня.

Я люблю слушать Эми Ли, как и раньше, но нахожу в текстах Evanescence новый смысл, новый ритм, новые эмоции. Я словно научилась наконец видеть 3D-картинки глубже путаного поверхностного слоя. В объёмном слое текстов, где незаметные штрихи, образы и фигуры обретают глубину, реальность и красоту, Эми пела о том, что… всё в твоих руках. Тонуть или плыть, зависеть или решать самому. Уходить молча или говорить о том, что тебе кто-то нужен. Очень нужен. На уровне жизни.

Breathe into me and make me real,

Bring me to life[21].

Вдохни в меня жизнь, верни меня в реальность,

Верни меня к жизни.

Или из другой любимой.

I can’t keep going under…

I’ve got to break through[22].

Я не могу разрешить себе достигнуть дна…

Я прорвусь!

А вот здесь (да, здесь!) спрятано (или сияет) самое важное.

Kept in the dark but you were there in front of me.

I’ve been sleeping a thousand years it seems[23].

Я была в темноте, а ты был прямо передо мной.

Кажется, я спала тысячу лет.

Отыскали здесь сообщение? Шифр, изюм, секретик?

Я считаю, что этот «ты» – не обязательно про другого человека: родственника, друга, любимого. Хотя вариант с любимым клёвый!

Я думаю, этот «ты» – ТЫ САМ, которого ты не разглядел, которому не разрешал проявиться, засиять внутри самого себя. А теперь ты проснулся. И засиял.

Спустя неполные тысячу (четырнадцать) лет.

Сноски

1

Американская рок-группа.

2

Сингл из альбома Fallen (выпущен в 2003 г. на лейблах Wind-up и Epic Records), автор стихов и исполнитель: Эми Линн Ли. Перевод на русский: автор рукописи.

3

Персонаж саги «Коты-Воители», серии романов о приключениях племён диких котов, написанной Кейт Кэри и Черит Болдри совместно с редактором Викторией Холмс и писательницей Тай Сазерленд, издающимися под общим псевдонимом Эрин Хантер

4

Слова персонажа из саги «Коты-Воители».

5

Название книги и серии из саги «Коты-Воители», романов о приключениях племён диких котов, написанной Кейт Кэри и Черит Болдри совместно с редактором Викторией Холмс и писательницей Тай Сазерленд, издающимися под общим псевдонимом Эрин Хантер.

6

Персонаж саги «Коты-Воители».

7

Персонаж саги «Коты-Воители».

8

Фрагмент стихотворения Ирины Алымовой «Тишина».

9

Фрагмент стихотворения Ирины Алымовой «Тишина».

10

«Человечек спичечная головка» – стихотворение Ирины Алымовой.

11

Сингл альбома Fallen группы Evanescence (выпущен в 2003 г. на лейблах Wind-up и Epic Records), автор стихов и исполнитель: Эми Линн Ли. Перевод на русский: автор рукописи.

12

Группа Evanescence, песня «I’m going under», альбом Fallen (выпущен в 2003 г. на лейблах Wind-up и Epic Records), автор стихов и исполнитель: Эми Линн Ли. Перевод на русский: автор рукописи.

13

В официальной русской локализации «Одни из нас», – серия компьютерных игр в жанре action-adventure с элементами survival horror и стелс-экшена, разработанная студией Naughty Dog и изданная Sony Interactive Entertainment.

14

«Тёплый зверь» – стихотворение Ирины Алымовой.

15

«Верит» – стихотворение Ирины Алымовой.

16

Слова персонажа саги «Коты-Воители».

17

Слова персонажа саги «Коты-Воители».

18

«Человечек» – стихотворение Ирины Алымовой.

19

Слова персонажа саги «Коты-Воители».

20

Технология полного погружения в виртуальный мир за счёт иммерсивных устройств, таких как VR-очки.

21

Группа Evanescence, песня «Bring me to life», альбом Fallen (выпущен в 2003 г. на лейблах Wind-up и Epic Records), автор стихов и исполнитель: Эми Линн Ли. Перевод: автор рукописи.

22

Группа Evanescence, песня «Going Under», альбом Fallen (выпущен в 2003 г. на лейблах Wind-up и Epic Records), автор стихов и исполнитель: Эми Линн Ли. Перевод: автор рукописи.

23

Группа Evanescence, песня «Bring me to life», альбом Fallen (выпущен в2003 г. на лейблах Wind-up иEpic Records), автор стихов и исполнитель: Эми Линн Ли. Перевод: автор рукописи.

Content

Ирина Алымова
Кравля. Твой страх в другой реальности

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Сноски