Ульяна ГАМАЮН

ОСЕНЬ В ДЕКАДАНСЕ

Роман, повесть, рассказ

Осень в Декадансе

Роман

ПОСЛЕ

Когда я впервые увидел Искру, он был в ботинках на стертой подошве, изрядно забрызганных грязью и моей кровью.

Дождь стоял сплошной стеной, небо будто распороли. В частых настойчивых вспышках, которые я поначалу принял за сполохи молнии, на миг озарялись потоки бурлящей воды: мощные водовороты, завинчиваясь, смывали с камня грязь и кровь. Стоило закрыть глаза — и вспышки сыпались еще безжалостней, обрушивались градом оплеух, грубо приводящих в чувство.

Качались фонари. Сознание цеплялось за случайно выхваченные детали, немилосердно укрупненные страданием. В каком-то изуверски медленном и обстоятельном бреду падали дождевые капли. Я смаргивал воду, обильно стекавшую со лба, слабея даже от движения ресниц, словно вместе с дождем выплакивал остатки жизни. Мысль тяжелела вместе с мокнувшей одеждой; я отупел от боли, которая жгла и корежила внутренности. Помню, как отчужденно, с ленивым безразличием подумал, что все эти лужи и смолянистые ручьи на мостовой — моя кровь. Вид собственной крови скорее удивляет, чем страшит, как нечто ирреальное и малоубедительное, особенно когда ее так много.

Нарушив монотонный ход событий, прибыла скорая. Санитары долго возились с моим обмякшим телом, напитанным кровью и дождем: щупали пульс, приподнимали ноющую голову и онемевший бок, тянули за одежду, сгребая с мокрой мостовой и водружая на носилки. Потом они несли меня — безвольно-бестолковый куль, покрытый отсыревшим одеялом, — к автомобилю. Вспышки сопровождали нашу скорбную процессию и сделались еще настойчивей и неотступней, как будто кто-то, перекрикивая какофонию дождя, хотел меня ободрить. Пока меня все с той же беспримерной грубостью трамбовали и заталкивали в салон, за завесой дождя полыхнула последняя вспышка.

Лязгнула дверца, намертво войдя в пазы, будто ее задраили перед глубоководным погружением. Машина плавно отчалила от фонаря. Еще протяжней застонала сирена. Зловещий крест на дверце скорой помощи выглядит не то диагнозом, не то язвительной издевкой. В салоне я был один; меня болтало и встряхивало, как на утлом суденышке во время шторма. За перегородкой, у водителя, зычно гоготали. Радио тянуло веселенький мотивчик, фальшивя и сбиваясь на сиплый присвист, порой сквозь сладкие рулады прорезывался потусторонний звук сирены и, заглушая безголосую певичку, заманивал на гибельную глубину. Современный обычай привязывать больных ремнями к носилкам теперь открылся мне во всей своей предусмотрительной ахейской мудрости.

Подумав, что хорошо бы умереть, не доезжая до Итаки, я потерял сознание.

ДО

Сентябрь начался с того, что появились птицы.

Я снял комнату под раскаленной кровлей, в огромном многоквартирном доме, который славился своими архитектурными излишествами и целым коробом легенд самого мрачного толка. Начать с того, что в прессе и городских преданиях дом фигурировал то как пятиэтажный с подвалом, то как шестиэтажный, а то и вовсе как семиэтажный с мансардным седьмым этажом. Курьезами архитектурной арифметики дело отнюдь не ограничивалось. Зловещие изваяния химер, горгулий и прочих рукотворных тварей, обильно украшающие фасад, усугубляли тягостное впечатление. Согласно слухам и апокрифам, вблизи от дома даже самых закоснелых скептиков охватывала беспричинная тоска, душевный ступор; готические гады, которые, оскалясь, злорадно изрыгали дождевую воду из луженых глоток на головы прохожих, по мере сил тому способствовали. Здание пользовалось дурной славой, замешанной на забобонах и газетных небылицах, в числе которых значились:

1 (одна) таинственная смерть,

2 (два) рядовых пожара

и шабаш ведьм в подвальном этаже, на поверку оказавшийся невинной вечеринкой богемной молодежи. Но суеверия и слухи с живучестью народного фольклора кочевали из статьи в статью, обрастая колоритными подробностями, словно драконьими головами, отсечь которые теперь не смог бы ни один былинный богатырь.

Массивный цоколь и рустованные стеньг, искусно имитирующие природный камень, чудесно вписывались в местный ландшафт, казавшийся скорее результатом сложных тектонических процессов, многострадального и многовекового колебания земной коры, нежели прозрений городского зодчества. Квартал напоминал диковинный каньон с окаменелой фауной и флорой.

Население многоярусных трущоб, смыкающих тесное кольцо вокруг квартала, испытывало к вычурам модерна студеную, беспримесную ненависть, взлелеянную поколениями злыдней и усвоенную каждым уважающим себя люмпеном округи. Куцый островок с экстравагантными постройками бесил автохтонов, как чужеродный и несъедобный предмет, случайно угодивший в их рыхлый муравейник. Туманной оставалась цель всех этих архитектурных кунштюков, любовно вылепленных, штучных деталей, зачастую скрытых от человеческого глаза или расположенных на такой высоте, где их могли увидеть лишь птицы да случайные трубочисты. Горгульи своей манифестированной непрактичностью бессовестно ниспровергали и втаптывали в грязь большую и чистую мещанскую мечту о кухонном буфете.

«Дом с горгульями» пялился на север парадными рядами окон, как будто ждал с той стороны дурных вестей. Солнце наспех заглядывало сюда на рассвете, после чего угрюмая громадина погружалась в блаженный полумрак вместе со всей своей крылатой нечистью. Объявление о «студии в мансарде» совершенно случайно попалось мне на глаза. Рассчитывая срезать путь, я долго и бестолково плутал по лабиринту сложноподчиненных проходных дворов, пока одна из арок не вывела меня на хмурую, глухую улочку, где даже днем, как факелы в подземелье, горели фонари, а каменная нежить на фасадах плотоядно облизывалась, готовая в любой момент спикировать на незадачливого путника и прокусить ему яремную вену. Мое внимание привлек фасад дома на нечетной стороне, выложенный горшечным камнем и густо обсаженный разнообразными уродцами — от банальных нетопырей до чудищ босхианской мощи и убедительности. На этом инфернальном фоне совсем ручной казалась чета доисторических лупоглазых рыб на воротах, оторопело пялившихся друг на друга, разинув пасти, как это, вероятно, было заведено у наших кистеперых пращуров.

Я выкурил духоподъемную сигарету, тактично стараясь не дымить на рыб, и уже собирался топать дальше, когда заметил обтрепанную бумажку на воротах — объявление о сдающейся «студии в мансарде» с припиской «срочно». Вопреки заявленной срочности, казалось, что бумажка вовсе не стремится быть прочитанной, стыдливо прячась в тени, будто благочестивая девица, которую нужда погнала на панель. На фоне привычных лапидарно-полуграмотных образчиков жанра текст о мансарде выглядел почти поэмой, написанной высоким штилем, с напыщенными обещаниями уюта и трогательной щепетильностью тех доисторических, благословенных дней, когда ихтиозавры были живы, а домовладельцы еще не растеряли последних остатков совести.

С утра я успел обегать добрую половину города и вдоволь наглядеться на комнатки-кельи с затрапезной мебелью и комнатки-наперстки в скверных флигельках; зловонные углы и прокопченные клети, сдающиеся за гроши вместе с клопами и кроватью; подвалы, где вместо крыс гнездились какие-то раскормленные исчадья ада, многозначительно мигающие из своих укрытий. Бедность, безусловно, двигатель прогресса, неиссякающий источник вдохновения для тех, у кого ветер в карманах. Изобретательность как необходимость. Что только мне не предлагали в качестве жилья — от антресолей до насеста. Я смог воочию убедиться в том, что, в отличие от животных, человек повсюду приживается и ко всему приспосабливается, что он в разы выносливее доисторических рыб и неприхотливее накожных паразитов. В гиблых местах, где даже крысы и клопы гнушались появиться, ютились люди. Я проходил сквозь строй грошовых лачуг, как провинившийся во время наказания шпицрутенами. Комнатки, каморки — и еще комнатки, еще каморки. К полудню я перестал их различать, как человек, утративший нюх из-за обилия резких запахов. Последняя конура оказалась жутковатой квинтэссенцией всего увиденного ранее: на лестнице взахлеб скандалили, чадила кухня, похожая на прачечную в преисподней, комната пахла грехами предыдущих квартиросъемщиков, — словом, когда нетрезвая хозяйка куда-то отлучилась, я, не раздумывая, ретировался.

Карман оттягивала измятая газета с объявлениями, которые я утром старательно обвел карандашом и с нарастающим волнением вычеркивал, словно разыгрывал с воображаемым противником партию в морской бой, пока страница не превратилась в кладбище безликих однопалубных. Объявления из категории «лестница с ковром и швейцаром» я отмел с порога: роскошные хоромы с ковровыми дорожками, изразцовыми каминами, натертыми до блеска дверными ручками и респектабельным цербером с бакенбардами, угрюмо стерегущим вход, были мне не по карману. Увидев объявление на кованых воротах «Дома с горгульями», я крайне удивился цене аренды, немыслимо низкой для эдакого сераля, где даже дворник должен выглядеть набобом по сравнению со мной. Розыгрыш или досадное недоразумение, решил я. Насчет гуманности домовладельцев никаких иллюзий быть не могло, а бескорыстие никогда не значилась в их списке добродетелей.

В парадное я сунулся исключительно из непреодолимого желания пощекотать нервы швейцару. Сброд вроде меня, попирающий мраморный пол своей грязной обувью, приводит тружеников ковра и тряпки в состояние слепого бешенства, как у берсерка. Нет больших снобов, чем прислуга в состоятельных домах и вышколенный персонал фешенебельных гостиниц и магазинов (что наводит на размышления об истинной природе снобизма). Не тут-то было: швейцар блистательно отсутствовал. Отсутствовали также позолоченные зеркала и прочие атрибуты роскоши, которые я столь подробно себе нарисовал. Восьмиугольный холл, ничем, кроме вычурной формы, не примечательный; никаких причуд средневековья, мрачно торжествующего снаружи; разве что сводчатые, тающие в сумерках потолки внушали невольное благоговение. По-видимому, местные нетопыри предпочитали привольную жизнь на пленэре, под романтической луной. Было тихо, бесприютно.

Зато квартирная хозяйка разливалась соловьем. Против ожидания, передо мной предстал вовсе не сумрачный граф с резцами в пол-лица и лопастями рук, волочащимися по полу, — нет, ничего подобного, — действительность оказалась скучной и удручающе благопристойной: меня встретила худосочная, уксусно вежливая старуха в очках с линзами, толщиною превосходящими лупу филателиста. Одна из тех женщин, что произносят отборные мерзости слащавым голоском и упоенно строят козни, разнообразя это трудоемкое занятие производством и распространением сплетен. У них, как у рачительных домохозяек, в голове имеется нечто вроде пудовой поваренной книги с проверенными временем рецептами кляуз, поклепов и прочих сытных блюд. Убийственное благодушие этих святош страшнее бубонной чумы. Но я уже не мог уйти, зачарованный сводчатыми потолками и диковинной тишиной, сулившими много воздуха и много свободы. Перенаселенные лепрозории, лестно именуемые в прессе доходными домами, были ничуть не лучше логова горгулий. Правда, как запасной вариант, оставались еще ночлежки, в которых я одно время был завсегдатаем; но там, помимо прочего, со мной случались панические приступы клаустрофобии — болезни не для бедняков, — когда я просыпался под нижними нарами, словно в общей могиле, и вместо воздуха глотал горячее зловоние — густую смесь перегара, запаха тлеющих отрепьев и человеческих испарений; но даже этот эрзац воздуха постепенно иссякал.

Решительно наставив на меня две толстых линзы, точно я был пучком сухой травы, который следует поджечь, старуха принялась болтать и уже не закрывала рта до самого конца импровизированной экскурсии. На меня обрушился ворох слипшихся и дурно пахнущих историй, огрызки биографий, сгустки непереваренных слухов, сырые комья чьей-то подсмотренной жизни, плотные, подзаборные колтуны страстей. Страшно представить, что было в голове у этой женщины, какое колдовское варево из врак, домыслов и корня мандрагоры; все это клекотало, и булькало, и временами звонко лопалось, разбрызгивая слизь окрест. Занимательная конспирология в действии. Нескольких минут подобного интенсивного общения было достаточно, чтобы перевоспитать самого отпетого доброхота и сплетника, внушив ему стойкое отвращение не только к чужим секретам, но и к своим собственным.

Выпуклые глаза старухи смотрели пристально, с легким астигматическим безумием. Ее величественная прическа напоминала капитель с двумя волютами вокруг ушей; на этом царственность заканчивалась: лепные завитки венчали голову заурядной сплетницы. В какой-то момент я с неприятным удивлением обнаружил, что моя дальновидная поводырша подкапывается и под меня тоже, хотя покамест я в этом замке лишь случайный землемер.

На лестнице снова проклюнулся модерн. Двери квартир украшали витражи с ирисами; те же ирисы цвели на витражных окнах лестничных площадок. Растительную тему подхватывали ползущие по перилам гирлянды кованых цветов и листьев, изящно загибающихся и создающих впечатление бесконечности пути.

Гордая «студия в мансарде» на поверку оказалась пеналовидной лачугой со скошенным потолком и наливными поселянками на линялых обоях. Имелись также рукомойник, печь с коленчатой трубой и затрапезная кровать, напоминающая крепость с готическими шпилями на башнях. Но главной достопримечательностью комнаты, безусловно, являлся платяной шкаф, мрачно подпирающий стену, точно музейный экспонат. Этот черный лакированный саркофаг был пуст и приторно пах москательной лавкой; запах был до того забористый, что, стоя рядом, можно было запросто угореть. Я решил, что, если перееду, первым делом избавлюсь от этой рухляди, хотя бы и наперекор настырной квартирогрымзе. Голос ее звучал глухо, но бойко и бесперебойно, как у поднаторевшего в экскурсиях чичероне. Осматривая комнату под этот утомительный аккомпанемент, я ловил себя на неуютном ощущении, что мне чего-то остро недостает. Было что-то катастрофически неправильное во всем этом, некий неуловимый изъян. Старуха, дабы пресечь ненужные и обременительные рефлексии потенциального квартиросъемщика, наседала на меня с дотошностью сыщика и угомонилась только после того, как я в письменной форме ее заверил, что не буян, не пьяница и не беглый каторжник. Хорошо хоть не потребовала развернутых референций от предыдущих домовладельцев. Недреманное око этой женщины в будущем сулило мне многие печали.

Ударили по рукам. Уже в дверях меня осенило: в комнате нет окон! Я до того устал от беготни и одурел от болтовни, что умудрился не заметить эту примечательную — мягко говоря — особенность. Странно, но, несмотря на скудость обстановки, казалось, в комнате все на своих местах, а планировка досконально продумана и по-своему безупречна.

Квартирогрымза охотно подтвердила своим бесцветным, хорошо темперированным голосом, что окон нет. При желании она могла быть на диво лаконичной, особенно когда речь шла о прибыли. Китовое спокойствие этой невозможной женщины было незыблемо: ни отсутствие окон, ни мое уклончивое безмолвие не могли ее смутить. Она властно вложила мне в ладонь ключ от комнаты — скользкий и отвратительно теплый, — скрестила руки на груди и смерила меня взглядом опытного оценщика. У меня предательски засосало под ложечкой: вид у старухи был такой, будто она сейчас потребует терем или новое корыто. Выдержав томительную паузу, она ограничилась задатком за квартиру. Удовлетворенно хрустнув купюрами, сунула их в карман одутловатой кофты; потом еще немного помолчала, мечтательно поглаживая бумажки сквозь вязаную ткань, словно для лучшего пищеварения, и величаво выплыла в коридор.

Так и вышло, что я поселился в «блуждающей мансарде», на пятом, шестом, а может, и седьмом этаже. Эта своеобразная неуловимость сообщала новому жилищу дополнительное очарование, наделяла притягательностью мечты, которую нельзя взвесить, обмерить и внести в реестр.

ПОСЛЕ

Меня спасли и некоторое время выхаживали. Больница Св. Дионисия оказалась вполне пристойным заведением, где можно было — как мнилось поначалу — сносно коротать отпущенные дни. Из пасти Левиафана я угодил в холеные руки хирурга, который ослепил, усыпил и лихо разделал меня на операционном столе, будто я был цыпленком, начиненным дробью.

Я быстро шел на поправку. Сердобольные медсестры кормили меня с ложечки, туго повязав крахмальной салфеткой, больше похожей на камчатную скатерть; добросовестно накачивали всякой дрянью, отлитой в ампулы и пилюли; переодевали, мыли, читали вслух из светской хроники, где с ехидным подхихикиванием описывалась жизнь богемы, богатая на рауты, разводы и пьяный промискуитет. Извлеченную пулю мне с помпой вручили и велели беречь, как боевой трофей. Вымученно улыбаясь, я принял ее со смесью любопытства и гадливого благоговения, какое бы, должно быть, испытал, держа в ладонях собственное сердце.

Упрятанная в тумбочку, пуля мучила меня ночами: я весь извелся, ворочаясь без сна, испытывая такую боль, как если бы пулю всадили в меня повторно, без применения огнестрельного оружия, неким таинственным, холодным способом и продолжали методично ввинчивать в плоть. Кусок свинца испускал волны пронзительного ужаса, который я ощущал физически. Со временем боль только обострилась, приобрела добавочные обертоны и окончательно оформилась в жутковатую симфонию страдания, где страх сменялся безмятежностью, а обреченность — абсурдной надеждой. Тумбочка стала средоточием боли такой нестерпимой силы и интенсивности, что мысль о том, что кто-нибудь случайно чиркнет по ней одеждой, дотронется и даже просто приблизится, отбросит тень, была мучительной. Стоило мне ослабить бдительность, как я проваливался в липкий баллистический кошмар, где, как в какой-нибудь сюрреалистической пьесе, действовали вполне самодостаточные пистолет и пуля, дотошно воспроизведенные сном. Насмешливо вращался револьверный барабан; дуло с дьявольской медлительностью поворачивалось в мою сторону, курок взводился сам собой; и вслед за этой зловещей увертюрой по-будничному просто звучал сухой хлопок — обыкновенный выстрел — и наступала заурядная, ничем не примечательная смерть. Краткая вспышка озаряла все самые укромные закоулки сознания, и под раскаты реквиема, придуманного бредом, я вскакивал на больничной койке с противной дрожью в теле и ледяной испариной на лбу, уверенный, что на месте сердца у меня зияет огромная дыра, сквозь рваный окоем которой можно разглядеть стену больничной палаты. Я с оторопью ощупывал грудь — но нет, все было цело: хирург потрудился на совесть, все аккуратно залатал, оставив неприметный шов, который уже затягивался и вскоре, на вольном воздухе, при правильном чередовании еды и сна, обещал исчезнуть, будто его и не было.

Кормили здесь и вправду на убой, но предписанный врачом целебный сон неизменно оборачивался цепенящими кошмарами. Они повторялись каждую ночь, с изматывающим постоянством медицинской процедуры. То были сны, медицинские по самой своей природе: безотвязные, бесцеремонно гнусные, неумолимо являющиеся строго по расписанию и столь же вредоносные, как и любой медикамент. Вконец измотанный, не выдержав пытки, одной безлунной ночью я извлек трофей из тумбочки и с мрачной торжественностью выбросил пулю в окно.

Хирург со сложным именем захаживал ко мне дважды в день, придирчиво щупал швы и самолично делал перевязки, подушечками пальцев словно бы прислушиваясь к потаенной жизни под толстыми покровами бинтов. Он был бонтонно добр и обходителен; он разговаривал со мной высокопарными вопросами, как Заратустра с карликом. Его стоячий воротничок был безупречен: отогнутые уголки слепили белизной и находились под одинаковым углом к докторскому подбородку. Его роскошная, породистая шевелюра цвета перец с солью была вершиной парикмахерского мастерства. Добродушно улыбаясь пышными ницшеобразными усами, доктор с отеческой заботой похлопывал меня по плечу, бормоча что-то сердечное на латыни, и мудрые глаза его обильно увлажнялись.

Словом, не жизнь, а обретенный рай, благоухающий мимозой. Обложенный сдобными подушками, как падишах, я возвышался на больничной койке, вокруг которой мельтешила неугомонная медчелядь, готовая исполнить любой каприз пациента — чем сумасброднее, тем лучше. Поначалу, с непривычки, меня все это даже забавляло, но вскоре стало тяготить: все-таки быть всеобщим баловнем — обременительная обязанность, требующая неиссякаемой фантазии и полной самоотдачи, а также некоторых специфических черт характера, которых я начисто лишен.

ДО

Меня одолевали мысли об окне. Казалось, оно непременно отыщется, стоит только задаться целью.

Каждая комната изначально содержит в себе идею окна; этой нехитрой идее подчиняется выверенная геометрия человеческого жилища. Окно, так или иначе, всегда имеется в виду — вопреки прихотям архитектора, назло строительным изыскам и фокусам ненасытных домовладельцев, которые в погоне за наживой пускаются в бессовестные авантюры по перепланировке комнат, когда из одной отвратительной конуры получается десять совсем уж непригодных для жизни.

Правда, моя мансарда скорее подчинялась идее шкафа. Эта бесспорная зависимость угадывалось в общем рисунке комнаты, нарочито неправильном и ассиметричном: в неровных стенах, скошенном потолке, полу, который тоже словно бы кренился и по которому соскальзывали все мои мысли — к шкафу. Я ощущал чью-то монолитную, подавляющую волю, которой было намагничено все вокруг. Я видел шкаф даже с закрытыми глазами. Черный лакированный урод.

Полночи проворочавшись без сна на новом месте, где все было враждебно — от коридорных шорохов до запаха постельного белья, — я встал и при свете полоумной лампочки выкурил горькую сигарету, после чего почувствовал себя окончательно разбитым и опустошенным. В голове стоял клочковатый дым, в комнате тоже. Чтобы хоть чем-то себя занять, я подошел к шкафу, хищно блестевшему под толстым слоем лака. Руки чесались учинить над этим полированным самодовольным гробом самосуд, но я решил, что для начала попробую нарушить силовые линии, которые эта штука столь хитроумно создает. Я навалился сбоку, и шкаф, подвывая, грузно сдвинулся с места. Не знаю, кто мои соседи снизу, но это поистине героические люди с терпением самаритянина или сном праведника. Я продолжал ритмичными толчками отодвигать стоеросового урода, пока он не уперся в стену.

Казалось бы, чары разрушены — но нет, не тут-то было. Лихорадочное, разъедающее изнутри беспокойство только усилилось. За шкафом обнаружилась оконная ниша в струпьях паутины и обветшалых обоев; грязь и копоть густым налетом покрывали стекла. Я взгромоздился на облупленный подоконник, прильнул к окну, но ничего, кроме черной безымянной пустоты, которая могла оказаться чем угодно, не увидел.

Рассвет застал меня на полу, в ворохе обойных обрывков. Конечности затекли; стоило мне неосторожно пошевелиться, как злобные, кусачие мурашки забегали по телу. Подтянув к себе длинный лоскут обоев, я долго, с дотошностью шизофреника разглядывал буколический орнамент, изображающий жизнерадостных пастушек и тучные стада овец на идиллическом лужку. С трудом оторвавшись от пасторалей, я поднялся на ноги.

Дальнейшее довольно сложно поддается описанию. Выяснилось, что окно — отнюдь не фантомное порождение моих ночных кошмаров, существует въяве и более чем материально. Выходит оно во внутренний дворик, обнесенный по периметру кирпичной стеной. Стена высокая, оплетена артритными побегами какого-то полуистлевшего растения. Из земли торчат зубцы обвалившейся кладки, сухие дротики травинок и рахитичные кустарники. Картина безрадостная, особенно в обморочно-сером свете осеннего утра.

Разглядывая эти неприглядные руины, я зацепился взглядом за странный сгусток черноты, едва различимый на фоне земли. Он шевельнулся — один, другой раз. Я напряг зрение и с неприятным удивлением обнаружил его двойника, копошившегося у противоположной стены; потом еще троих, не менее проворных, неотличимых от товарищей. Мелькнула мысль о крысах: повадкой и размером эти существа напоминали грызунов. Однако вместо того чтобы ощутить тревогу или болезненное любопытство, возможно, даже страх, я чувствовал лишь нарастающее отвращение. Мною овладело мучительное чувство брезгливости, такое острое и физически непереносимое, что я отпрянул от окна.

Немного отдышавшись, покрытый липким потом, я заставил себя вновь подойти к окну. Они по-прежнему были там, теперь отчетливо видимые в лучах рассвета: черные, цвета жирной земли, лоснящиеся и бесконечно омерзительные. Я насчитал семь штук.

Это были птицы.

ПОСЛЕ

Только я начал привыкать к бесхитростным мещанским радостям — крахмальному белью, уюту, еде три раза в день, — как грянул гром: карета превратилась в тыкву, принц — в нищего. Больничное благолепие разом оборвалось, когда однажды утром обнаружилось, что меня ошибочно приняли за одного второстепенного криминального авторитета по кличке Счастливчик, который в памятную ночь, прошитый девятью шальными пулями, бесславно истекал кровью где-то за городом и скончался, так и не дождавшись медицинской помощи, чем окончательно развенчал миф о своей везучести. Блистательный король борделей подох в канаве, как последний доходяга.

Город неделю лихорадило. Общественность стояла на ушах. Ретивые газетчики, рассчитывая взять врага измором, осаждали дом вдовы и резиденции членов разветвленного преступного клана, к которому принадлежал погибший. Самые предприимчивые атаковали фешенебельное гнездышко в мотеле, где дерганый рецидивист обычно отводил душу в любовных утехах и шумных кутежах, устраивая увеселительную пальбу по проституткам, коридорным, случайным собутыльникам и прочим подвижным мишеням. Словом, усопший был положительно неотразим. Шантаж, вооруженные грабежи, продажа наркотиков, подпольные игорные дома, контрабанда — и это далеко не полный список добродетелей Счастливчика. Таланты предприимчивого юноши только начинали раскрываться, но деятельность уже приобрела поистине раблезианский размах. Смерть поставила на его карьере жирный крест.

Щелкоперы ежедневно изводили тонны бумаги на обстоятельные описания перипетий расследования, щеголяя мудреными медицинскими терминами и профессионально их перевирая. Фамилии главных фигурантов дела традиционно перевирались тоже, отчего эпическая криминальная сага, развертываемая параллельно разными изданиями, распалась на несколько новелл с разноименными героями и сходным сюжетом. Фотографы в погоне за сенсацией готовы были перегрызть друг другу глотки и мехи на фотокамерах. Лица обывателей излучали такой упоенный восторг, какой редко встретишь по поводу свадеб и рождений. Смерть Счастливчика обсуждалась во всех ее кровавых, невыразимо притягательных подробностях. Выдвигались версии, вспыхивали скандалы; политики речисто обличали оппонентов; религиозные фанатики злорадно возвестили о приближении очередного апокалипсиса; городские сумасшедшие разбрасывали по дворам разоблачительные листовки с неистовой пунктуацией и подгулявшей орфографией; энтузиасты затеяли параллельное расследование, запутав и без того размытые дождем следы. На швейной фабрике, где, среди прочего, производили фетровые шляпы, какой-то обезумевший болванщик публично взял на себя вину за все вышеперечисленное, после чего повесился в подсобке. Поиски истины, как это часто случается, выродились в скверный водевиль. В пылу междоусобных войн и подковерных плутней причина переполоха незаметно зачахла, скукожилась и за ненадобностью отвалилась.

Счастливчик был жесток и капризен, как ребенок; он мог позволить себя убить, но роль безликого статиста была ему омерзительна даже после смерти. Затертый в криминальной кутерьме на задний план, покойник сам о себе напомнил. Грянувшие вскоре погребальные торжества неслыханным размахом походили на похороны коронованной особы. Движение транспорта в центре города было перекрыто. Распаленную толпу оттеснили на тротуар: народу было столько, словно ожидался не траурный кортеж, а карнавальное шествие. В боковых улочках царили приподнятое оживление и ярмарочная толчея, не подобающие случаю, но легко объяснимые обилием питейных заведений, где многие успели основательно заложить за воротник. Балконы верхних этажей, как театральные ложи, ломились от зрителей в дезабилье; из окон гроздьями свешивались любопытствующие.

Трудно себе представить что-либо более вульгарное, чем погребальный обряд. Даже свадьба по размаху пошлости не затмит всей этой неуместной помпы, мишуры и бутафории, которыми традиционно сопровождается тихое, сугубо личное и неброское событие. Нахрапистая подмалеванная действительность в лице скорбящих друзей и родственников не оставляет покойника в покое, проделывает над бедолагой вещи дикие и удивительные, с необъяснимой мстительностью подвергая его бренные останки череде надругательств — под музыку, с цветами и публичным плачем. Тут хочешь не хочешь, а проникнешься к смерти отвращением, испытаешь если не страх, то брезгливость. Если бы вселенная была организована гуманно и справедливо, то, умирая, человек бы исчезал одновременно вместе с телом, истаивал, бесследно растворялся в воздухе безо всяких погребальных погремушек.

Похороны Счастливчика прошли с аншлагом. Фотокоры нащелкали на год вперед. Король борделей победоносно проследовал по главной улице, осуществил свою заветную мечту, пусть с некоторыми оговорками. Во главе процессии полз эффектный катафалк с усопшим, столь тщательно отреставрированным ритуальной службой, что там, куда он направлялся, этот преступник мог вполне сойти за праведника. Счастливчик после капремонта разительно отличался от себя прежнего, как будто тот сметливый мастер, что реставрировал его изрешеченный торс, в необоримом азарте творчества соорудил клиенту новое лицо, придав чертам лилейное благолепие. Волшебное преображение покойника породило лавину слухов и конспирологических толков: эта восковая куколка никак не может быть маститым мафиози, категорично заявили городские сплетники. Шикарный галстук от Шарле и хлыщеватые штиблеты никого не убедили. Обитый бархатом дубовый гроб, венки и ленты с выспренними, щемяще-патетическими надписями выглядели сухим расчетом — задобрить бдительные небеса и отхватить местечко покомфортнее, чем полагается преступникам. Счастливчик даже после смерти не изменил себе, оставшись тем же прощелыгой и продолжая бесшабашно нарушать законы — теперь уже на том свете. Тот редкий случай, когда горбатого могила не исправила.

За катафалком следовала публика: угрюмый рой старух, парадно разодетых и увешанных украшениями, как орденами; их дряхлые, занафталиненные спутники; кавалькада кредиторов, должников и бывших любовниц; чванливая вдова, самодовольный дофин и целый выводок внебрачных байстрюков — смышленых маленьких счастливчиков, причесанных, как папа, на прямой пробор. Сдержанно сияли лица многочисленных родственников, затеявших по случаю грядущей битвы за наследство импровизированный смотр войск. Царственно выступали отцы города, политические бонзы и прочий бомонд. Следом за знатью и отборной аристократией подобострастно семенил народ попроще — та разношерстная шушера, с которой якшался усопший во времена своего трущобного детства. Многие явились без приглашения, с твердым намерением насладиться зрелищем поверженного Голиафа от мафии, выпить за его счет и пожелать ему гореть в аду. В хвосте процессии плелись приблудные любители покушать на халяву, в глазах которых читалась непреходящая, посконная печаль, навеянная сосущей пустотой в желудке. Похоронный оркестр наяривал Верди на своих валторнах. Живая музыка, мертвый Счастливчик.

Подельники, согласно заповедям мафии, на похороны не явились, ограничившись пышными венками, велеречивыми соболезнованиями и прочей обрядовой дребеденью. Даже маститые преступники робеют перед испитым лицом традиции. Ничто так роднит людей, как лицемерный церемониал.

Помню захватывающее фото на газетный разворот: площадь Проклятых поэтов запружена зеваками: повсюду шляпы, шляпы, шляпы, которые все прибывают. Люди стекаются с боковых улочек, выныривают из подворотен и ввинчиваются в самую гущу и толчею. Толпа нахлестывает на парапеты, обтекает тумбы и фонарные столбы, раскачивает пустой вагон трамвая, баюкая старую посудину, и с разбегу разбивается о ноздреватый торец тучереза. Море волнуется раз — дворники и банкиры; море волнуется два — поэты и чиновники; море волнуется три — студенты и стражи порядка. Вспышка. Воздух матовый, тугой и неподвижный. Волны черно-белых шляп и траурный кортеж, как баржа, обрезанная границей кадра.

Кокетливое, в меру скорбное лицо вдовы, закутанной в вуали, запудренной страдалицы, завещанной подельникам вместе с недвижимым имуществом и счетом в банке, — долго не сходило с газетных передовиц. Что до Счастливчика, то он после отхода в мир иной из рядового душегуба и стяжателя вмиг сделался народным достоянием, снискал такие славу и почет, каких при жизни не достиг бы ни деньгами, ни бесчинствами. Ему в его двухкрышечном, роскошно убранном гробу сиделки и пилюли были по карману, но без надобности; мне на моей больничной койке оплачивать леченье было нечем. Счастливчик был накоротке с политиками и финансовыми воротилами, но эти толстосумы почему-то остались равнодушны к моей судьбе.

Из комфортабельной палаты меня сослали в общую, оттуда вытурили в коридор, в компанию отверженных, которые ходили под себя и были явно неплатежеспособны. Одни пластом лежали на каталках, другие сидели, остекленевшим взглядом пялясь в пустоту, третьи неприкаянно слонялись в антисептических сумерках, и если бы понадобилось дать определение происходящему, то самым точным было бы: безропотное умирание.

То было место, где пассивно претерпевают жизнь. В нос ударял густой и хищный запах смерти: смесь химии, немытого тела и застарелых ран. Ни одна лампочка не горела. Сумерки чуть подслащал свет из далекого окна, которое, быть может, было лишь обманом, муляжом, осложнением после серьезной болезни. Пышноусый хирург растворился в воздухе, не оставив даже улыбки. Растаял в сумерках певучий смех его подручных. Лишь изредка показывались их блеклые призраки и проходили сквозь смрад и мрак чужой болезни, целомудренно потупившись и крепко сцепив зубы. В руках они всегда несли нечто хрупкое, волшебно дребезжащее и предназначенное не для зловонных коридорных крыс, которыми мы были, но для чистоплотных обитателей другого этажа с его многопалатным раем, жильцов благоустроенного, стерильного парадиза.

С завидным постоянством являлась уборщица — грымза в замызганном тюрбане, квакающих шлепанцах и хитроумно перекрученном халате, — и под видом мытья полов изощренно измывалась над людьми. Покрикивая пропитым голосом на каждого, кто вставал у нее на пути, она ритмично двигалась в сумерках коридора, словно исполняла шаманские пляски, оставляя за собой трассирующий влажный след; и можно было не сомневаться; эта тщедушная бабуля с берейторскими замашками отыщет свет в конце тоннеля и, при необходимости, отвоюет его у многочисленных конкурентов.

Но хуже тьмы, и вони, и гарпии в тюрбане были амбалы в белом, частые визиты которых начинались зловещей тишиной и заканчивались очередной осиротевшей койкой. Работали эти дюжие ребята слаженно и сноровисто, с уверенностью виртуоза, с небрежной быстротой и беглостью какого-нибудь музыкального вундеркинда, — и вот уже не человек, а горстка смятых простыней остывает на пустой каталке.

ДО

Гиробус полз по проспекту Готье, влекомый своевольным и крайне бестолковым течением транспорта, словно громоздкое бревно, с трудом преодолевающее речные пороги. Он трудолюбиво протаскивал по улицам бравурную рекламу граммофонов, которой были немилосердно изуродованы его бока. Бешеные автомобили, прошмыгивая мимо, теснили громоздкую колымагу к обочине. По людным тротуарам маршировали ходячие рекламы. Вдоль аптечной витрины, заставленной разнокалиберной больничной утварью, фланировала микстура от кашля с изображением целебных трав на картонном тулове; поодаль, аккурат под бутафорским градусником, топтались оттертые в тень представители конкурирующей фирмы — меланхоличный бальзам от мозолей и жизнерадостная жидкость против моли, тараканов и клопов. Через дорогу, под хлопающими на ветру полосатыми маркизами цветочного магазина, прохлаждался «Букет моей бабушки», имеющий к букетам на витрине весьма опосредованное отношение.

Лавируя между автомобилями, я чудом протиснулся к гиробусу, вскочил под аккомпанемент клаксонов на подножку и очутился нос к носу с кондуктором, который выдал мне билет с холодной назидательностью, как пастор облатку. Расплывшись в виноватой улыбке, я взлетел на верхнюю площадку, чем вызвал еще большее неодобрение почтенного усача.

Наверху было солнечно и безлюдно, ветер перекатывал мелкий мусор и шарил под пустыми сидениями. Внизу упруго хлопали брезентом фургоны, раскатисто грохотали вуатюретки с откидным верхом и веломобили с полосатыми обтекателями, крякали мотоколяски, и звонкие велосипеды вращали солнце по оси, и солнце дребезжало где-то между спицами. Блики играли на лакированных капотах и хромированных автомобильных деталях. Затрапезная тележка молочника вызванивала бидонами, словно передвижная колокольня; в моторизованном многоголосье этот гужевой тенор звучал особенно пронзительно. Бок о бок с ним трюхал трехколесный четырехцилиндровый феномобиль, рыдая всеми четырьмя цилиндрами; на кузове красовалось гонористое «шофер излишен», хотя шофер в мушкетерских перчатках с широкими раструбами и кожаных крагах всем своим видом опровергал это вздорное утверждение. Из боковой улочки вышмыгнула двухместная «коррида», управляемая девушкой в авиаторских очках и шляпке-шлеме. Впереди полз «ватек» — неповоротливое и помпезное, как древняя карета, автомобильное недоразумение, плотными шторками и бронированными стеклами выдающее владельца с головой. Власть предержащие ввиду врожденной гигантомании и благоприобретенной паранойи предпочитают человеческому транспорту каких-то чучел на котурнах. Чиновники в дорожной неразберихе безошибочно опознаются по своим парадным средствам передвижения. Короба на колесах каким-то образом коррелируют с их мировосприятием и жизненной философией.

В центральном парке иллюзия долговечного, неувядающего лета развеивалась напрочь вместе с жухлой листвой, отслаивалась, как кора с платанов. Прозрачный воздух слегка горчил — неуловимый, терпкий привкус осени. Кроны каштанов просвечивали солнцем, воинственно выпячивая тугие созревающие булавы. На аллеях царило оживление: детвора упоенно возилась в пыли, гоняла обручи, с гиканьем играла в мяч, чертила меловые иероглифы и жутковатым речитативом тянула считалочки. На одинокой скамейке оборванный шкет дремал в обнимку с кипой нераспроданных газет, будто великовозрастный подкидыш, годами поджидающий родителей. Мусорщик толкал, насвистывая, облупленный короб на колесах сквозь солнечную рябь вглубь парка, и голуби хлопотливо семенили следом в надежде выклянчить, выцыганить, выгулигулить подачку, как профессиональные побирушки.

Гиробус пробирался запруженными улицами, то устремляясь к остановкам и зачерпывая тень всем кузовом, то застревая в очередном заторе на диком солнцепеке. Все выше и помпезней становились здания, все гуще — неиссякающий поток машин, все суетливей — пассажиры, потеющие под добротными деловыми костюмами. Пока всем первым этажом подсаживали непутевую старушку в мехах, мимо прострекотал тандем с пятью пижонами, которые с отточенной синхронностью давили на педали и выглядели торжественно, как экипаж летательного средства, совершающего судьбоносный трансатлантический перелет.

На площади Монтескью гиробус вклинился в многополосную карусель транспорта с памятником графу в центре. Его сиятельство, облитый беспощадным солнцем, как глазурью, был кисл и неприступен и удрученно вглядывался в безупречное, безоблачное небо, как в неисправный механизм. И в самом деле: природные часы заметно отставали, показывая лето вместо осени; зато квадратный циферблат на башенке Биржи отображал время с похвальной точностью. В тени величественной колоннады в царственных позах застыли мраморные бородачи — адепты акций, облигаций и ценных бумаг. На галерее, между статуями, сновали люди в деловых костюмах, сущие пигмеи по сравнению с мраморными праотцами. В проемах веером раскрывшихся улиц промелькнули колонны Дворца искусств, массивный купол Банка, аттические очертания Министерства финансов, фрагмент фонтана на центральной площади и профиль еще одного эстета на постаменте, которому голуби с удовольствием долбили и обгаживали темечко, продолжая кропотливую работу, начатую критиками над прототипом памятника. Проделав своеобразный ритуальный круг почета, мы свернули на сонную улочку Саймонса, прошелестели под исполинскими платанами, взметнули пыль на мостовой и полы макинтоша одутловатого, пиквикоподобного господина, застывшего в степенном любопытстве над утренней газетой; магазинная вывеска у него над головой выглядела комментарием к скетчу или газетной карикатуре. Мальчишки-газетчики, с охапками свежей прессы наперевес, задорно выкликали про зверское убийство в третьем округе. Экстренный выпуск!

Несмотря на ранний час, в редакции «Нигилиста» было шумно и накурено, как в салуне. В сущности, здесь, в атмосфере нарастающей неразберихи, среди гвалта и суеты, стрекота телетайпов и требовательных телефонных трелей, заглушаемых резкими окриками, звучавшими, как выстрелы, из разных концов зала, происходило примерно то же, что и в вестернах, только называлось все это организованным злословием. Ковбои в пижонских шляпах и скрипучих сапогах выхватывали кольты и ухарски палили по хорошим, плохим и злым противникам, после чего невозмутимо возвращались к огненной воде и запойному покеру. Входная дверь неустанно хлопала; вентиляторы работали на износ, перемалывая табачный дым в мудрые мысли. Люди входили и выходили, кто-то задерживался, но ненадолго. Агрессивные графоманы, возмущенные читатели и прочие пришибленные писаниной личности неустанно атаковали редакцию; задымление, таким образом, приобретало статус производственной необходимости.

В углу, за колченогим столиком, ютилась кукольного вида девушка; коротко стриженая и сильно простуженная, она настукивала что-то на ундервуде, поминутно всхлипывая и душераздирающе сморкаясь, точно была чрезвычайно растрогана прочитанным. По столу катался, натыкаясь на канцелярские принадлежности, неочищенный лимон. Вскинув на меня воспаленные глаза, девушка сердито чихнула, прочла записку и, терзая носовой платок, нетерпеливо замахала руками, отсылая к главреду за стеклянной перегородкой.

Им оказался сухопарый, седой как лунь субъект с ухватками дошлого газетчика и внезапными вспышками беспричинной, неконтролируемой ярости, характерными для большинства астеников. «Филипп Ашер» — гласила табличка на двери; буквы опасно поблескивали, словно бы предуведомляя посетителя, что он собирается заглянуть в пасть хищнику. Канули в Лету те легендарные времена, когда это имя регулярно появлялось в подписи к ригористичным, ядовитейшим колонкам «Нигилиста», пока не стало потихоньку бронзоветь и окончательно не перекочевало со страниц периодики на дверную табличку. Поэтические бакенбарды обрамляли лицо, отражавшее тончайшие нюансы чувств и настроений и — при необходимости — столь же мастерски скрывавшее их. Если бы вдруг понадобилось бегло, в нескольких эпитетах набросать его портрет, то он бы выглядел примерно следующим образом: сухой, костистый, угловатый. Ашер принадлежал к той особой касте людей, о которых нельзя с точностью сказать, хороши они или дурны собой, но бесспорную притягательность и магнетизм которых признаешь и принимаешь как данность. Его привычка задираться тусклым, усталым тоном прожженного циника многих бесила. Несмотря на внешнюю непроницаемость, витальности в главреде «Нигилиста» было в преизбытке — хватило бы на всех сотрудников газеты, включая типографию вместе с изможденным метранпажем.

Я застал ветерана журналистки в самый разгар работы: скинув пиджак, он, восседал за циклопическим столом и артистично скандировал в эбонитовую трубку диктофона. Напротив, в специально оборудованной стеклянной будке, самозабвенно стрекотали машинистки в наушниках и толстых проводках, что придавало им сходство с подопытными животными во время медицинского эксперимента. Пришлось разбить идиллию. Когда я робко постучался в распахнутую дверь, вся репортерская рать разом оборвала работу и насторожилась. Не отлипая от аппарата, хозяин кабинета светским, округлым жестом, словно бы поверх диктуемого, преодолевая сопротивление слов, указал мне на одно из кресел для посетителей. Я сел и замер в вежливом ожидании.

Ждать пришлось долго. Примерно через четверть часа газетчик резко прервал дозволенные речи. Серые, глубоко посаженные глаза смотрели пристально, одновременно выражая вселенскую скорбь, иронию и мизантропию. Не человек, а оголенный сарказм. Он отодвинул диктофон и улыбнулся мне с убийственной учтивостью. Я почти свыкся с ролью неодушевленного предмета обстановки, начал понемногу припадать пылью и теперь опешил — настолько неожиданным было внимание со стороны августейшей особы. Поскольку я продолжал безмолвствовать, особа сделала нетерпеливый, поощрительный жест рукой. Поборов оцепенение, я положил на стол резюме и только тут впервые в полной мере осознал, где нахожусь и на что посягаю, и удивился своей беспримерной дерзости и самонадеянности. Контора кишела отборными острословами и корифеями пера, передо мною восседал зубр журналистики — высокомерный, исполненный скепсиса, строчивший эпохальные статьи, когда меня еще в задумке не существовало, — но отступать было поздно.

Окинув меня с головы до пят наметанным взглядом, зубр хрустнул пальцами и для начала с кислым видом поинтересовался, совершеннолетний ли я; после чего засыпал ворохом стандартных, необязательных вопросов, ответы на которые его нимало не интересовали. Так поступает большинство работодателей, с тем, чтобы побыстрее вас спровадить. Едкий, настоянный до ядовитой горечи тон все ставил под сомнение, притом столь убедительно, что даже самый правдивый собеседник поневоле начинал сомневаться в собственной искренности. Манера Ашера вести беседу сводилась к методичному нанизыванию скрытых оскорблений и острот, отпускаемых либо с безупречно каменным лицом, либо с гримасой искренней, обворожительной доброжелательности. В определенный момент простодушная жертва с ужасом обнаруживала, что с нее сняли скальп, но было слишком поздно.

Вероятно, распознав во мне легкую добычу, охотник за головами пустил в ход яд замедленного действия вместо привычного свежевания. Отрава впрыскивалась малыми дозами, жертва потешно трепыхалась. Пытка длилась, вопросы все не иссякали. Я лихорадочно строчил в блокноте, Ашер читал и откровенно забавлялся: казалось, он не успокоится, пока не выжмет из меня последнюю живительную каплю крови. Закурив, он принял наконец из моих рук папку с рисунками, в снисходительном изнеможении откинулся в кресле, заложил большой палец левой руки за полосатую подтяжку и погрузился в медитативное созерцание. В течение нескольких тягучих, смертоубийственных минут лицо его поочередно отражало всевозможные оттенки недоумения и неодобрения. Я уже ни на что не надеялся, с тоской поглядывая на суету за стеклом, на корректоров в белых нарукавниках, на кукольную девушку, по-прежнему стучавшую по клавишам и проливавшую простуженные слезы над пишмашинкой. Если я не найду работу, квартирогрымза вышвырнет меня из мансарды. Окно. Об окне думать строго воспрещалось. Накануне я тщательно залепил его старыми газетами, а шкаф водрузил на прежнее место. Проделал это второпях, стремясь поскорее отгородиться от находки, при мысли о которой меня пронизывало необъяснимое, всепоглощающее чувство омерзения — я был буквально парализован им. Казалось бы, к чему паниковать — подумаешь, птицы. Птицы во внутреннем дворике. Внешне как будто самые что ни на есть обыкновенные, похожие на ворон: с черными жесткими крыльями и глянцевыми клювами. Насколько я успел понять, клювов они не размыкали, а крылья вряд ли когда-либо использовали по назначению: передвигались вперевалку, грузно, но весьма проворно, как раскормленные крысы. И видно было, что эти омерзительные существа чувствуют себя победителями, полновластными хозяевами дворика. Сам дворик тоже вызывал череду вопросов. Как, спрашивается —

Резкий звук вывел меня из ступора. Зубр захлопнул папку и уставился на меня с оскорбленным видом, будто ожидал незамедлительной сатисфакции. Я понял, что пора откланиваться, но продолжал сидеть с выражением кретинической растерянности на лице, сложив ладони на коленях, словно отличник на выпускной фотографии. Ашер выждал некоторое время, сплетая и расплетая пальцы, потом протяжно вздохнул, выпустил медленную, густую струйку дыма, как поезд перед отправлением, и понесся на всех парах: выхватил из папки случайный лист с эскизом, придирчиво повертел его в руках и сухо поинтересовался, что, собственно, там изображено. Я накарябал ответ и смиренно протянул ему. Дерево? Он даже закашлялся, отчего кокон табачного дыма, окутывающий редакторское кресло, сгустился до молочной белизны. Похоже на гримасу ужаса. С этими словами Ашер разорвал ладонью дымную кисею и отослал меня в отдел криминальной хроники.

ПОСЛЕ

Теперь мое лечение сводилось к мучительному пережиданию уборки и посещению перевязочной, где надо мной проделывали манипуляции, больше похожие на тумаки, нежели на медицинскую помощь. Слабым утешением служил бесплатный обед, меню которого было неизменным, как клятва Гиппократа: водянистая гречка и компот с какой-то требухой, в которой одиноко плавал полумесяц сухофрукта. Благотворительную баланду выдавали в больничной столовой, облицованной стерильным кафелем и поразительно похожей на скотобойню. Зал полнился оголтелым гомоном голодного люда и многоголосым гулом кухни. Под крючьями для утвари сновали тучные стряпухи. В чаду и духоте происходил круговорот посуды: по эскалатору грузно всползали грязные тарелки и, дребезжа, рывками исчезали в специальном окошечке, как исчезают кушанья в луженой глотке сказочного обжоры; проделав многотрудный путь в утробе кухни, омывшись и переродившись в клубах пара, тарелки доставлялись стопками на полки, откуда шли к котлу, где снова наполнялись снедью. Стены пестрели плакатами с духоподъемными гигиеническими лозунгами и гастрономическими частушками, к которым прилагались аляповатые иллюстрации аппетитных блюд, особенно обидные при сопоставлении с жалкой действительностью. В окошко выдавали отнюдь не фуа-гра; тропических плодов и дивных вин ждать не приходилось. Дородная раздавальщица ловко орудовала половником, перекатываясь на глыбистых ногах, словно глиняный чурбан, оживленный местным кухмистером с самыми темными намерениями. Зачерпнув из кастрюли, она размашисто плескала кашу в плошку и швыряла ее на поднос, в то время как помощница — комод в крахмальном колпаке — уже гремела богатырским басом: «Следующий!», и следующий обреченно подступал к окошку, как осужденный к гильотине.

Однажды ночью я проснулся и, пялясь в потолок, спросил себя, какого черта я тут делаю. Медицина с привкусом помоев противоречит не только гуманности, но и здравому смыслу. Я встал, стараясь не потревожить тяжелый сон соседей; зачем-то заправил постель. В конусе света дежурная медсестра дергала пергидрольной головой над раскрытой книгой, как будто конвульсивно погружалась в книжный сплин. Я проследовал мимо нее с неземным спокойствием; бесшумно скользя вдоль стены, миновал бадью с окаменелым, палеозойской эры папоротником, дремлющую регистратуру, стенд с иконостасом меценатов, отстегивающих деньги на мою медленную гречневую смерть, преодолел посредством быстрых партизанских перебежек череду дверей и затаился под кабинетом хирурга.

Никто не курит чаще патентованных эскулапов — они рождаются с сигаретой вместо серебряной ложки во рту. Когда добрый доктор вышел покурить, я проник в его стылый кабинет, напоминающий обитель чернокнижника, и выскользнул на улицу через окно, в плаще и шляпе, украденных с вешалки, проделав все это с непозволительным цинизмом.

ДО

Мимо меня, громыхая сбруей, процокали затянутые в тесные мундиры конные полицейские. Холеная красота и породистая грация животных плохо сочетались со смехотворной неуклюжестью наездников, негнущиеся, деревянные тела которых дергались и карикатурно подскакивали, как у марионеток. Моя физиономия неизменно вызывает у блюстителей закона профессиональный зуд, однако в этот раз они так отчаянно спешили, так были поглощены погоней за неведомым супостатом, что не обратили на меня внимания. Вскоре я понял, почему.

Утренние газеты пестрели истеричными заголовками о забастовке на автомобильном заводе. Левые издания злорадствовали и метали праведные громы, правые вяло поругивали профсоюзы и клеймили бастующих провокаторами. Молодые люди раздавали листовки с призывами выйти из дубрав на широкошумные площади. Возле ратуши было не протолкнуться: многоголосая и многоголовая толпа плескалась на Европейской площади, ощерившись плакатами и обличительными транспарантами, похожими на мачты кораблей в штормящем море. Из стрельчатых окон осажденных зданий высовывались чиновники, мрачно разглядывая манифестантов, запрудивших площадь и аркады нижних этажей. Многопалубная муниципальная махина с помпой шла ко дну.

К бастующим неожиданно примкнули студенты Университета и Медицинской академии, у которых к городским властям были свои претензии. В отличие от пролетариата, нацеленного на прагматичный результат, студенчество восстало против совокупной гнуси и, несмотря на изначальную обреченность борьбы, было настроено решительно.

Изголодавшиеся по масштабным событиям репортеры с радостным граем обживали площадь. Неуловимые лазутчики с фотокамерами шныряли в толпе, обнаруживая свое местонахождение шлейфом слепящих вспышек. Им вторили более смекалистые коллеги на балконах домов гильдий. Казалось, каждый из бесшабашной журналистской шатии не раздумывая свернет шею и продаст душу ради эффектного ракурса и сенсационного кадра. Один смельчак даже забрался в пустую нишу на фасаде «Альбатроса» и, стоя между статными покровителями кораблестроения, увлеченно панорамировал площадь. Другой шалтай сидел, омываемый шляпами, на парапете у самой кромки толпы, болтал ногами и пристально глядел в видоискатель, подстерегая решающий момент.

Бронзовый Франциск Ассизский на шпиле ратуши отрешенно проповедовал птицам, воздев руки к зябким сентябрьским небесам. Птицы закладывали виражи и, уклоняясь от нравоучений, пикировали на площадь. Там, в самой гуще толпы, под хлесткие речевки отплясывало аляповатое тряпичное чучело директоров завода о двух головах, с клыками упыря, заостренными ушами и игрушечной покрышкой на шее.

Мэр, как выяснилось вскоре, успел благоразумно заболеть, скоропостижно слечь с мифической неизлечимой хворью, в простонародье именуемой трусостью, делегировав к народу своих велеречивых клевретов с коробом, полным медовых сказок и лукумных посулов. Помятый тип с платочком в кармашке, верный соратник мэра во всех его паскудствах, вышел на ратушный балкон и предпринял попытку вразумить фрондеров пространной проповедью о долге и дисциплине — ну вылитый учитель Гнус — и был освистан и посрамлен как холуй и политическая профурсетка.

Площадь располагает к проповедям. Ну, или по крайней мере развязывает язык. Сановный пустозвон с плохо скрываемой брезгливостью взирал на санкюлотов; те, в свою очередь, с брезгливостью взирали на пустозвона и неодобрительно бурлили. Время от времени из коловращения шляп и транспарантов раздавался протяжный разбойничий свист. Импровизированный оркестрик, наспех спроворенный из народных самородков, то и дело разражался тушем — в строгом соответствии с городским девизом на фасаде ратуши: музыка прежде всего. Орава разновозрастных манифестантов с жаром скандировала глумливые лозунги. Какой-то шалопай в тужурке гимназиста с иезуитским простодушием предложил оратору спуститься вниз, к народу, для доверительного разговора на равных, если он и в самом деле сочувствует бастующим. Кончилось тем, что держиморда позорно ретировался с балкона вместе со свитой под хоровое улюлюканье толпы.

Все это я наблюдал утром с верхней площадки гиробуса, застрявшего в колоссальной пробке на проспекте Добролюбова; а после — спешившись, в толпе. Потливые, зычно орущие полицейские чины создавали видимость бурной деятельности. Больших трудов стоило преодолеть двойное оцепление: рядовые фараоны, в противовес начальству, были непроницаемы и непреклонны, пытаясь скрыть страх и растерянность перед неуправляемой людской стихией. Мой спутник, тертый судебный обозреватель, задвинул пламенную речь, расцвеченную патетическими восклицаниями о правах и свободах, особенно напирая на свободу передвижения и право на личную неприкосновенность, но успеха не имел. Однако стоило ему обмолвиться о том, что мы опаздываем в суд, где слушается нашумевшее дело о двойном убийстве, как стражи порядка волшебно оживились. Безотказная магия криминальных сводок. Нас пропустили.

Остаток дня я провел в зале заседаний, всецело поглощенный работой, игнорируя экстренные выпуски газет и кулуарные пересуды, которые происходили во время перерывов под конфиденциальный шелест жухлых листьев и шарканье подошв о каменные плиты открытой террасы. Неудивительно поэтому, что вечером я довольно смутно представлял себе масштабы развернувшихся баталий. Судя по торопливости конных полицейских, забастовка продолжалась — и не в самом благостном ключе. В киосках остались только ювенальный «Ёлкич» и сенильный «Эсхатолог»; все остальное сколько-нибудь информативное раскупили еще днем, а сбивчивые показания киоскеров разнились между собой не только стилистически, но и фактологически. Сходились они в одном: грядет большая буча с последующим закручиванием гаек, но об этом я догадался и без их помощи.

Знакомый букинист, в обтерханном подвальчике которого обычно можно было разжиться дешевой анашой и запрещенной литературой — от политических агиток до порнографических открыток, разница между которыми была далеко не всегда очевидна, — отделался от меня парой общих расплывчатых фраз, после чего с излишней торопливостью шмыгнул к себе в подсобку. Надо сказать, что выкурить его из этой норы не всегда удавалось даже шпикам, осуществляющим профилактические рейды по неблагонадежным — с их точки зрения — местам, рассадникам порока и вольнодумной ереси. Сам же начиненный взрывоопасным чтивом погребок сегодня пустовал, если не считать кадавра-книгочея в закутке, годами не казавшего нос наружу, вскормленного типографской краской и постепенно мимикрировавшего под неброские книжные корешки. Это иссохшее и истончившееся, как гербарий, энциклопедически начитанное существо давно уже воспринималось посетителями как гений места, непритязательная часть ландшафта; с тем же успехом я мог бы обратиться с вопросом к книжному шкафу.

Я собирался заскочить домой, оставить скетчи и отправиться к ратуше рисовать забастовку. С этими оптимистическими планами я пересек площадь Восьми сонетов, свернул на улицу Мориса и только тут заподозрил неладное. Пустые магазины, осиротелые столики на террасах кафе, отсутствие лоточников и беспризорный вид продуктовых лавок, где бойкая торговля обычно продолжалась до самой ночи, — картина тревожная и настораживающая в глазах городского жителя, приученного к шумной толчее как к непременному атрибуту урбанистического пейзажа, как к элементу городского воздуха, которым он привык дышать. Хозяин единственной открытой лавки — корпулентный бородач в опрятном фартуке и нарукавниках — выглядел реликтом, последним мамонтом уличной торговли, выжившим по странной прихоти природы. Вид этого амбала, любовно раскладывающего артишоки и райские яблочки, немного меня успокоил и приободрил, пусть даже под навесом не теснились, как обычно, покупатели с продуктовыми пакетами и свертками.

Поравнявшись с лавкой, я уловил подозрительный гул впереди — там, где улица огибала открыточный, сказочно красивый особняк, круто забирая в гору, — а в следующий миг понял, что идти на площадь отпала всякая необходимость — она сама ко мне пришла: толпа манифестантов хлынула мне навстречу. Лавина рук, голов, остовы транспарантов, словно древки разбитого, в панике отступающего войска. Грохот стоял невероятный, от топота сотен ног гудела земля; казалось, стекла в витринах полопаются и пойдут круговыми трещинами от напряжения.

Положение складывалось отчаянное: что бы я сейчас ни предпринял, куда бы ни метнулся, спасаясь от человеческой лавины, меня сметут и растопчут; разве что взмыть вверх по стене, подобно прыткому графу Дракуле, повиснув на цветочном ящике или ажурной балконной решетке. Впрочем, если бы даже подобный акробатический кульбит был мне под силу, местные филистеры без лишних сантиментов и укоров совести стряхнули бы меня вниз, в самое пекло. Достаточно было бросить беглый взгляд на эти сытые рожи, пышущие самодовольством и нерушимым равнодушием к чужой участи, вслушаться в лязг дверных запоров и торопливый грохот затворяемых ставен, чтобы понять: на этой улице никто и пальцем не пошевельнет ради спасения ближнего своего. В мире дозированной доброты, как в аптеке, все взвешено, сочтено и отпускается строго по рецепту.

Хозяин лавки, обескураженный не меньше моего, застыл с открытым ртом на тротуаре, сжимая ананас за мясистый лиственный чуб, как бомбометатель чеку. Далекий переулок Эмпириков бурлил и клекотал: над волнами бунтовщиков, как бакены, раскачиваясь, плавали конные полицейские в высоких касках, охаживая дубинками всех без разбору. Воздух вибрировал от топота и ора. В пределах досягаемости не наблюдалось ни проулков, ни тупиков, ни щелей между зданиями, ни даже трещин на фасадах — улица вылизанная, благообразно бюргерская, катастрофически не приспособленная для многофигурных военных маневров. Нарядная западня. Стоять — глупо, бежать — бессмысленно. Я сделал единственно возможное — пошел навстречу угрозе.

Трудно сказать, было ли это умопомешательством, животным инстинктом, внезапно взявшим верх над разумом, или же просто опасной придурью. Стихийная, разрушительная сила, особенно вблизи, производит гипнотический эффект, подчиняет себе, грубо выдирает с корнем из привычной цивилизованной почвы и волоком тащит за собой; в такие моменты от близости смерти сжимает горло и захватывает дух, и чем ближе гибель, тем это притяжение неодолимее. Мной овладела эйфория. Если бы смерть настигла меня в тот момент, я бы встретил ее с неподдельным восторгом.

Но тут случилось непредвиденное — с толпой произошли метаморфозы: голова колонны словно бы наткнулась на незримую преграду, и движение застопорилось. Со стороны площади послышались вельзевульи завывания сирен и голос, сипевший что-то ультимативно-устрашительное в мегафон. Обернувшись, я увидел полицейские фургоны и ощерившуюся дубинками шеренгу пеших шпиков поперек улицы. Поблескивали пешечные, лаково-черные, отполированные головы. Часть городской герильи хлынула им навстречу, подстегивая себя нестройным пением самодельной марсельезы, вероятно, рассчитывая опрокинуть врага если не силой кулаков, то силой голоса (и действительно — многим удалось преодолеть заслон и просочиться на площадь); часть отступила в переулок Эмпириков, где в мешанине дубинок и транспарантов продолжалось кровавое многоборье. Оставшиеся решили дать легавым арьергардный бой.

Оставаясь неподвижным во время вакханалии и дионисийского раздрая, вы имеете все шансы не просто получить по кумполу, но бездарно погибнуть раньше срока. Статичные предметы воспринимаются фасеточным зрением толпы как чужеродные и враждебные. Когда вы неподвижны, вы ничем не лучше кегли или мишени в тире с концентрическими окружностями на груди. На тот момент хореография сражения была такова, что всем участникам балета, желающим уцелеть, надлежало двигаться глиссадой вверх по улице.

Морок в моей башке рассеялся стремительно, как дым от петарды. Я ринулся вперед, лавируя между бегущими людьми. Получалось плохо: напористая встречная волна сносила меня назад, отбрасывала к исходной точке. Я, как Алиса, бежал со всех ног, чтобы оставаться на том же месте. Тут и рыцарь подоспел: внезапно на меня обрушились прицельные удары дубинкой — плечо, спина, предплечье, — и я упал на мостовую, рефлекторно прикрывая голову рукой, и выронил папку с рисунками. Когда я поднял голову, легавый уже мчался во весь опор товарищам на подмогу, удалецки размахивая дубинкой, как клюшкой для игры в поло. Папка сгинула в клубах пляшущей пыли. То место, куда она предположительно упала, сейчас исступленно вытаптывали шпики и пикетчики.

Спину ломило, рука горела, словно ее окунули в кипяток; правая часть тела была тугим узлом пульсирующей, жгучей боли. Я отполз на тротуар, спасаясь от кентавров: там тоже избивали, но, по крайней мере, не топтали конскими копытами. Неподалеку вибрировал, грозя обрушиться, продуктовый навес, с ящиками на деревянных козлах и нетронутыми пирамидками яблок и прочих приусадебных даров. Лавочник, в отличие от меня, так и не вышел из столбняка: я видел его неподвижную кряжистую фигуру у фонарного столба, и если б не счастливая планида, не знаю, что осталось бы от этого бородатого гиперборейца, кроме раздавленных ананасных листьев.

Покамест я обдумывал дальнейшие действия, улица превратилась в кровавое ристалище: легавые нещадно лупцевали демонстрантов, а те выдергивали врагов из седел, затягивая в общую свалку; освобожденные от всадников животные беспомощно метались в толпе, оглашая окрестности инфернальным ржанием. Иногда казалось, будто и шпики, и пикетчики вместе спасаются от кого-то третьего, панически бегут по головам друг друга от некой неумолимой, роковой, все подминающей под себя силы. Ветхий навес и ящики стонали и содрогались от спорадически накатывающих ударных волн. Гугнивый гном в погонах стращал толпу в свой мегафон. Время от времени мимо меня опрометью пробегали фараоны, конвоирующие фронду к фургонам; фургоны плотоядно лязгали дверцами и отъезжали, проделывая цугом тур по площади. Участники сечи были объяты коллективным ликующим безумием, будто язычники во время ритуального камлания, и если бы кто-нибудь сейчас предпринял попытку остановить кровопролитие, его бы со сладострастным зверством разодрали на куски. Капризный бог резни требовал жертвоприношений.

Вниз по улице легавые волокли за лямки комбинезона избитого рабочего с закопченным лицом. Вскарабкавшийся на фонарный столб студент отбрыкивался от шпика с дубинкой. Горстка оборванных робеспьеров добралась-таки до утлой лавки, в данный момент представлявшей собой бесценный склад боеприпасов, и принялась проворно потрошить ящики, отстреливаясь снедью от полиции. Та, в свою очередь, открыла заградительный огонь булыжниками. Я встал и попытался помочь фронде, но вскоре был выведен из строя ударами дубинки.

Осатанелый гул толпы сделался обволакивающим, картинка поплыла, зато размытая реальность казалась более терпимой. Я сел и привалился к ящику спиной. В какой-то момент из человеческой мясорубки ко мне протянулись две просящие руки, за которые я не раздумывая ухватился и потянул на себя. Из этого, однако, ничего не вышло: руки исчезли там же, откуда появились, а меня цапнули за щиколотку и с силой дернули, точно хотели оторвать ногу. Это привело меня в чувство. Я ожесточенно чертил ногами по мостовой, извивался, лягался, цеплялся за булыжники и ветошь, раздирая пальцы в кровь. В разгар этой отчаянной руко- и ногопашной со стороны переулка Эмпириков градом посыпались булыжники и бутылки с коктейлем Молотова, щедро выплескивая огненный напиток на мостовую. В суматохе я успел заметить юнца, которого волокли к «салатнице» за руки и ноги, а он висел вниз головой, как гимнаст на брусьях.

Взмыленный дивизион легавых — помятых, пеших и насильно спешенных, — организованно прихрамывая, отступил на площадь и окопался за служебным гиробусом — ржавой поместительной посудиной, рассчитанной на целый взвод вооруженных до зубов головорезов. Бесхозная лошадь неопределенной масти, до того тощая, что страшно было на нее смотреть, и, судя по восхитительному безразличию к происходящему, глухая или безумная, паслась на террасе кафе, пощипывая стриженую живую изгородь. Потом эта заблудшая душа с тою же безыскусностью пристроилась к развороченному прилавку с моей стороны, видимо, пленившись наливными яблочками. Поначалу я обрадовался чудесному избавлению, которое само прицокало ко мне под навес; потом, по зрелом размышлении, понял, что тощий одер, пожалуй, издохнет раньше, чем я успею взгромоздиться в седло. Хотя, к примеру, сгерновский Йорик на моем месте долго не раздумывал бы.

Пока я предавался мрачным размышлениям, а кляча уписывала яблоки, произошла смена декораций: очередной набитый бунтарями и фараонами фургон грузно сдал назад; на площадь с помпой въехала пожарная машина и высадила десант огнеупорных рослых молодцов, которые принялись расторопно раскручивать толстый рукав и приспосабливать его к гидранту, чтоб потушить распоясавшееся пламя мятежа. Машина с выдвинутой вперед пожарной лестницей напоминала баллисту, вокруг которой суетятся римские легионеры в шлемах с бронзовыми гребнями. Забастовщикам в угаре битвы, вероятно, было плевать на воду и медные трубы. Приблудный Росинант куда-то ускакал, впопыхах рассыпав фрукты. Я тоже поднялся на ноги и предпринял марш-бросок к двери в лавку. Как оказалось, напрасный, поскольку дверь была заперта, а на заполошный стук никто не отозвался.

Улица изменилась до неузнаваемости — от прежнего буколического благолепия не осталось и следа. Булыжная мостовая была наполовину перерыта — вспахана и засеяна обломками прежней комфортабельной и сытой жизни. После обильного полива, быть может, что-нибудь новое взойдет и заколосится на радость пожарным. Повсюду виднелись стигматы бунта: разбитые витрины, руины на террасах, баррикады из подручных средств, разъятые куски ограды, осколки битого стекла, влипшие в ожоги луж, скелеты транспарантов и прочий революционный бурелом. Пикетчики отступали к переулку Эмпириков. Я с трудом узнал героического лавочника, полулежавшего под фонарем в расслабленной позе старого сапога. Его лицо и борода были испачканы кровью, глаза дико выпучены под кустистыми бровями, что придавало ему сходство уже не с викингом, но с лубочным царем-сатрапом, вдоволь насосавшимся народной кровушки. Одной рукой он держался за голову, второй продолжал воинственно сжимать, как рукоять клинка, огрызок ананаса, изрядно изуродованного во время драки, — судя по виду, обглоданного гигантской плодожоркой; где сейчас эта будущая бабочка, лучше было не думать.

Оттащить окровавленного увальня на тротуар оказалось нелегкой задачей: мало того что он весил целую тонну, он еще и упирался, бодался кудлатой головой и норовил стукнуть меня своим липким обглоданным плодом, очевидно, приняв меня за ту самую плодожорку, вернувшуюся, чтобы довершить начатое. Прислонив беспокойного викинга к витрине — он тотчас обмяк и сполз на мостовую, но ананас из рук не выпустил, — я отчаянно забарабанил в дверь. На этот раз — о чудо! — в одном из боковых окон едва заметно дернулась занавеска. Через некоторое время дверь бесшумно распахнулась, но не успел я обрадоваться, как из душноватой полутьмы материализовалась двустволка и недвусмысленно уткнулась мне в лицо.

— Прочь, каналья, или стреляю! — леденящим тоном пригрозило ружье, таращась на меня двумя черными дулами.

Я с неожиданным для самого себя проворством нырнул за лавочником, который определенно находился с двустволкой в близких отношениях — или, по крайней мере, был ей небезразличен, — и попытался подтянуть этот увесистый брыкливый куль к порогу. Ружье высунулось еще на пару дюймов, заинтригованное моей возней. В глубине лавки забрезжило и стало оформляться весьма габаритное продолжение ружейного ствола, пока на пороге наконец не выросла дородная матрона в откровенном дезабилье и с грозной гусарской растительностью над губой. Гиппопотам в душераздирающих кружавчиках. Мы совместными усилиями втащили раненого Ромео внутрь, причем тучная Джульетта умудрялась держать меня на мушке и чудом не выпадать из рискованного для ее комплекции декольте.

Я осмотрелся: полки до самого потолка, изнывающие под весом разнородной снеди, тюки, бугристые мешки, штабели ящиков и груды загнивающих отбросов на полу. На фоне продуктовых залежей в кресле-качалке сидела сморщенная старушонка, туго спеленатая в плед, похожая на окуклившуюся личинку, и яростно раскачивалась, издавая нечленораздельные, потусторонние звуки — какой-то утробный клекот пополам с мычанием. При виде меня она стала раскачиваться еще усердней, с пугающе свирепым скрипом налегая на качалку, точно наращивала скорость, спасаясь от воображаемой погони.

Оклемавшийся лавочник стоически сносил попреки и причитания своей дородной дамы sans merci, хлопочущей над ним с бинтами и перекисью, и искоса поглядывал на меня: взгляд этот не сулил ничего хорошего. Снаружи продолжались бодрые пиротехнические упражнения. Старуха завывала, сойдясь с сиренами в самозабвенном контрапункте, но лавочник и его бедовая благоверная не обращали на этот затянувшийся концерт внимания. Чуть погодя старушечье верещание сменилось диким вокализом, от которого мороз подирал по коже. Когда сирены взвыли с новой силой, бабуля с небывалой виртуозностью сменила регистр. Понаблюдав за старушенцией, я пришел к выводу, что ее жутковатая глоссолалия — вовсе не истерика и не сенильный бред: она таким замысловатым способом коммуницирует с внешним враждебным миром, эхом повторяя звуки, которые улавливает ее старческий слух. Надо признать, улавливал он на диво много; голос был хорош, хоть и страшен, с богатой тембровой палитрой.

Пока я помогал гиппопотамихе перенести супруга на кушетку, к оконному стеклу прильнуло чье-то чумазое перекошенное лицо и тотчас исчезло. Толстуха ничего не заметила, но что-то мне подсказывало, что она вряд ли обрадуется еще одному подозрительному оболтусу и вряд ли приютит его под своей не очень гостеприимной крышей — ее гуманность так далеко не простирается. В то же время я сознавал, что, если не открою, этот призрак будет преследовать меня ночами, являться в мглистых занозистых кошмарах, мстительно вопрошая, отчего же я не спас его. Я ринулся к двери; матрона заподозрила недоброе и бросилась мне наперерез, но я оказался быстрее, ловко одолел засовы и рывком распахнул дверь.

К моему вящему удивлению, на тротуаре обнаружился не умирающий бунтарь с горящим взором, а вполне благополучный с виду, пышущий здоровьем обладатель внушительного экстерьера — рельефной мускулатуры и мощных кулачищ. Он не походил ни на студента, ни на рабочего автомобильного завода, да и вообще на человека бунтующего или человека несправедливо притесняемого. Наоборот: я застал его деловито вычерпывающим что-то блескучее из разбитой витрины соседнего магазина. Ухватки выдавали профессионала, умело пользующегося сумятицей. У кого бунт, а у кого трудовые будни. Увидев меня, громила скроил жуткую гримасу и угрожающе поднялся с колен. В этот момент где-то поблизости трижды прокукарекала сирена. Ворюга смачно выругался и, запихнув последнюю порцию побрякушек в карман, припустил вниз по улице. Из груды фруктов под прилавком, словно созревший и отделившийся от родимой ветви плод, выкатилась дыня и бодрым колобком, подпрыгивая на булыжниках, покатилась вслед за мародером. Если верить Неруде, сердце поэта напоминает бесконечный артишок. Интересно, что за овощ сердце вора? Что-нибудь мясисто-несъедобное с усиками.

Блюстители закона не показывались. Их гугнивый архистратиг с мегафоном тоже куда-то запропастился. Пожарные с водометами исчезли без следа, словно их смыло волной ужаса. Судя по отдаленным разрозненным залпам битвы, произошла непредвиденная передислокация войск. Я невольно вздрогнул, когда чья-то увесистая, сдобная ладонь легла мне на плечо. Лавочница властно отодвинула меня с порога и твердой поступью завзятого охотника, с ружьем наизготовку, протопала на середину улицы. Там ее — вооруженную женщину в исподнем — и сцапала полиция.

Мне в последний момент удалось улизнуть через заднюю дверь и, минуя затхлый, заросший бельевыми лианами дворик, выбраться на улицу Гиля. Местная колоритная ориентальная фактура превратилась в ветошь и пыльную труху: мостовая была сплошь усеяна чем-то вроде вулканического пепла и кусков загустевшей лавы, словно улыбчивые боги из местных антикварных лавок решили покарать нечестивых смертных, разбудив доисторический вулкан. В воздухе висела раскаленная пыль, при каждом вдохе обжигая легкие. В одной из прокопченных витрин косо висели пейзажи с ясноглазыми туземками на фоне ничего не предвещающих яванских зарослей. Сквозь смог просматривалась площадь, куда, как в лузу, по улице Винье скатилась горящая покрышка. На углу горстка бунтарей дружно раскачивала серебристую «корриду» с открытым верхом — и наконец перевернула. Все остальные автомобили на улице постигла та же участь: они лежали на боку или вверх брюхом, распялив дверцы и беспомощно выставив колеса, словно огромные хромированные жуки, выложенные вдоль дороги полоумным энтомологом. По ту сторону своеобразной демаркационной линии отсиживались шпики.

На площади у фонтана стоял полицейский фургон, в разверстое нутро которого запихивали забастовщиков. В подворотне на противоположной стороне площади укрылось трое или четверо, явно из той же компании. Когда «салатница», просев под тучным шпиком, лязгнула дверцами и потрюхала по улице Мерриля, молодые люди вышли из укрытия и дернули по улице Винье.

Последовав их примеру, я рванул вверх по улице Гиля и бежал так, как не бегал с самого детства: несся, раскраивая воздух и высвобождая напряжение, с ноющей болью в ушах и огнем в ступнях, точно за мною гнались рати нечистой силы. Над головой гудели похоронные звоны сирен, трудно, почти зримо преодолевая сопротивление зернистого, загустевающего из сумерек в ночь воздуха. Мрачно горели фонари. Вдоль темных, похожих на зачехленную мебель домов бесшумно скользили изломанные тени. Время от времени, освещенный со спины, я видел своего долговязого доппельгангера на ходулях, которого непоправимо сносило вбок; на перекрестках тень дробилась, и обескровленные двойники бросались врассыпную, один бледней другого.

На набережной я нагнал двух беглых забастовщиков: один был вооружен огрызком транспаранта, торжественно неся его перед собой, как марафонец олимпийский факел; его товарищ стискивал дорожный указатель, который, судя по многочисленным вмятинам, использовал как щит или таран. Мы обменялись быстрыми взглядами и некоторое время бежали молча. Пустынный город открывался с невиданной доселе стороны: улицы щедро расточали несметные дары электричества; многомиллионные колонии лампочек пылали вхолостую; хороводы огней никого не могли сегодня завлечь и охмурить; глухонемые светофоры перемигивались над пустыми проспектами; иллюминированные каштаны стояли в пышном шатре огней, сияя каждой веточкой, наполненной бегущими по ней неоновыми соками. Мостовая поблескивала, как каток, гостеприимно приглашая к скольжению всех желающих. Но желающих не было.

На бульварах к нам в арьергард пристроился знакомый репортер из «Гунна», издания, славившегося своими остросоциальными статьями в беспроигрышном жанре заламыванья рук и патетического плача по мещанским благам, с зашкаливающим количеством замордованных пролетариев на единицу текста. Гунн попытался было на бегу изложить нам свою версию событий — вероятно, черновой вариант завтрашней своей колонки, — но сдался через несколько минут: бежать приходилось быстро. На углу Венгеровой и Минского пути наши разошлись: гунн юркнул в здание родной редакции, охваченное от подвала до чердака каким-то адским внутренним пожаром, горячечным «срочно в номер»; студенты почесали в сторону Софии, а я побрел домой горбатой проселочной дорогой.

Издали холм напоминал огромный термитник. Нагромождение трущоб всякий раз обескураживало крайней, беспросветной нищетой: дома выглядели так, будто их строили из мусора, слюны и экскрементов местных жителей. Чужаков здесь не любили, особенно насельников квартала на холме, даже если это были нищеброды вроде меня. Я редко пользовался этой дорогой — она была длинной, неудобной, сплошь в рытвинах и колдобинах, замаскированных жухлой муравой. Здесь запросто можно было слететь в кювет или нарваться на стадо пасторальных коз в тумане: животные тыкались вам в ноги, благодушно позванивая бубенчиками, пока пастух неторопливым пилигримом спускался по тропинке и вызволял вас из плена. А то еще выныривала из мглы совсем шагаловская одинокая корова с грустным лицом святой. Отсюда же, из местных захолустных латифундий, тянулись по утрам вереницы разносчиков, торговавших брынзой и домашней выпечкой. Все остальные чуть свет стекались к ближайшей станции метро или гиробусной остановке, откуда их везли к заводам восьмого округа, к дымящим трубам и цехам, похожим на тюрьмы Пиранези с их макабрической архитектурой и пыточными орудиями для узников.

Без приключений одолев склон, я остановился на каменистой площадке, чтобы перевести дух. Уже совсем стемнело. Затейливый рисунок разбросанных тут и там огней напоминал далекую галактику с рассеянной звездной пылью и ярким ядром на площади Восьми сонетов. Слабые отголоски сирен звучали как космические шумы, кое-где вились белые дымки — картина идиллическая, если не знать зловещей подоплеки этих дымков. Здесь, в городской глуши, с щербатыми громадами домов и огородами в тумане, события минувшего вечера могли бы показаться нелепым вымыслом, кабы не крайне реалистичная боль во всем теле.

Парадное встретило меня отрадной тишиной. Горгульи улыбались как родные. С Главной Горгульей тоже повезло: из-под ее двери пробивались электрический свет и сонное токование радиоприемника. Верная примета, что госпожа Проныра не рыщет по этажам в поисках компромата. Флаг выброшен, королева во дворце.

Дверь в мою комнату была приотворена. Я часто в спешке оставлял ее открытой: трудно представить вора, который бы позарился на мой скудный скарб. Разве что квартирогрымза подвергалась сильному искусу проникнуть и пошерстить, но никакие замки ее бы все равно не остановили.

Какое-то время я бесплодно поворачивал выключатель, витая мыслями где-то далеко, и не сразу сообразил, что света нет и не предвидится. Должно быть, лампочка опять перегорела. Свечей и настольных ламп я не держал и сторонился мифических соседей (как и они меня), у которых эта лампы со свечами можно было бы одолжить. Оставив дверь приотворенной, чтобы не блуждать в темноте, я в изнеможении повалился на кровать и какое-то время бездумно созерцал полосу света на полу. Вспомнил о птицах. А вдруг они исчезли? С этой мыслью я каждый вечер по возвращении домой опасливо подступал к окну, словно ребенок к горе рождественских подарков, в надежде, что на этот раз ему купили наконец намоленный велосипед. Но чуда не случалось. Пернатые твари невозмутимо ползали по дворику за окном.

Затылок и правое плечо горели ровной, терпимой болью. Тишина сдавливала виски, словно я медленно погружался под воду. Потом вдруг что-то перещелкнуло в мозгу. Я насторожился. Поднял голову и открыл глаза. Прислушался. Медленно опустил ладонь на пол. Пальцы нащупали что-то мягкое и теплое. С бешеным сердцебиением, не понимая, что это, зачем, откуда, я в панике отдернул руку и сел на кровати.

И снова все затихло, только сердечные удары ухали оглушительно и грозно по черным углам комнаты. Когда ко мне вернулась способность смотреть и с горем пополам интерпретировать увиденное, удивлению моему не было предела. Наверное, я удивился бы гораздо меньше, если бы из-под кровати выкатился осколок метеорита. Тактильные ощущения не подвели: предмет был мягкий, теплый и, если судить по тонкому запястью, попавшему в полосу света из распахнутой двери, вполне земного происхождения.

Что с этим делать дальше, было неясно совершенно. Непрошенный гость не подавал никаких признаков жизни. Я медлил, не зная, бежать ли за помощью и если бежать, то к кому и куда. Внизу, в пустой швейцарской, был телефон, выглядевший так, будто им пользовались в последний раз лет сто назад. Я наклонился, но из-за скудного освещения ничего нельзя было разглядеть; осторожно нашарил рукав смутно белеющей сорочки.

— Щекотно!

Я рефлекторно дернулся, но горячая ладонь сжала мою руку.

— Можно я тут немножко полежу?

Я ответил энергичным пожатием и был отпущен на свободу. Мысли путались. Я кое-как отполз в темный выстуженный угол и завернулся в одеяло. Таяли в темноте очертания комнаты. Гость под кроватью лежал неподвижно, как будто погрузился в странную каталепсию. Не знаю, сколько времени прошло, когда опять заговорили, подчеркнуто вежливым и безразличным тоном:

— Можете сдать меня легавым, если хотите. Я участвовала в беспорядках.

Звук человеческого голоса был неприятен, как яркий свет после продолжительного пребывания в потемках.

— Я выкрутила вашу лампочку.

Я подождал, не скажет ли она еще что-нибудь. Мне даже показалось, что я слышу ее ровное дыхание. И снова потянулись бесконечные минуты. Клонило в сон.

Проснувшись утром, я никого под кроватью не обнаружил. В плече были легкость и приятное тепло; вместо боли я ощущал какой-то небывалый прилив энергии, словно жизненные соки с избытком сосредоточились в руке.

Все мои сведения о ночной гостье сводились к череде разрозненных, точечных впечатлений: как на картине пуантилиста, удары кисти, увиденные вблизи, не складывались в цельный образ, а словно бы роились перед глазами ошеломленного зрителя. Выхваченное светом запястье ничего не сообщало о своей обладательнице, кроме гипотетической худобы. Голос звучал глухо и насмешливо. Ткань рубашки была прохладная на ощупь, а ладонь — наоборот. Для эффективного поиска пришлось бы устроить конкурс рукопожатий с ощупываниями в темноте.

Пошарив под кроватью, я выудил из многовековой свалявшейся пыли пресловутую лампочку, долго вертел ее в руках и недоверчиво ощупывал. Казалось, она вот-вот истает в муторном свете утра, льющемся в распахнутую дверь, исчезнет, как артефакт, незаконно просочившийся в действительность из мира сновидений.

ПОСЛЕ

Во внешнем мире продолжало лить. Дождь шпарил по крышам и карнизам, ревел в трубах и вскипал в желобах; коленчатые водостоки, содрогаясь и гудя, изрыгали бешеную воду, словно герольды, возвещающие о всемирном потопе. Вода была повсюду: хлестала сверху, гудела под землей, ломилась в люки, приподнимая их с требовательным дребезжанием. Молния высвечивала угрюмую громаду города: провалы окон, обкатанные скаты крыш, щербатые фасады, горки и ухабы городского зодчества. Далекий ропот грома рос, возвышая голос, и грозно раскатывался над домами.

Казалось, я вышел в ту же точно ночь, которую оставил несколько недель назад. Я тоже мало изменился, разве что избавился от лишнего свинца в груди и юношеских иллюзий. Слева, слегка покалывая, расплывалась тупая обволакивающая боль. Поднятый воротник и надвинутая на лоб шляпа не спасали от дождя, ледяной щекоткой пробиравшегося под одежду. Пижонский плащ продувало насквозь: должно быть, доктор редко покидал больницу и если посещал дождливый дольний мир, то под заботливой защитой зонта или автомобиля. Я был худее своего хирурга, и дорогая тряпка болталась на мне, как на огородном пугале. Больничные туфли на босу ногу довершали мой королевский наряд. Попадись я патрульным — и они не раздумывая препроводят меня в участок. Я торопился скрыться, хотя прекрасно понимал, что с точки зрения закона неплатежеспособный пациент — пропажа маловажная, в отличие от шляпы и плаща.

На перекрестке, захлебываясь дождем и утробным ревом, мокла колонна машин, похожая на стадо рогатого скота, понуро преодолевающего реку вброд. Прободав туман снопами света, автомобили ползли куда-то под проливным дождем. Водители досадливо давили на клаксоны, словно общее осатанение могло помочь делу. Контуженный громом и автомобильным воем постовой метался между машинами, повелительно плюясь дождем и подкрепляя угрозы взмахами жезла, резкими, но неубедительными. Глотая злые дождевые слезы, он вдруг с остервенением переключался на пешеходов и вносил разброд в их траурную процессию. Вереница зонтов огибала мычащий мокрый транспорт, опасливо переступая с отмели на отмель. В дорожной табели о рангах место пешехода достаточно расплывчато, но счастливые обладатели зонтов располагаются выше мокнущих. Похерив субординацию, я выбился из общей чопорной цепи и припустил по лужам на тот берег.

Свернув в одну из боковых улочек, где дождь казался тише из-за тесноты и скудного освещения, я чуть не налетел на черный «мельмот». Массивный и внушительный, с покато-гладким кузовом и воинственно выпяченной решеткой радиатора, он напоминал шлем рыцаря-исполина, с опущенным забралом разглядывающего противника перед началом турнира. По железной логике готических романов поблизости должна была отыскаться латная перчатка. Горели циклопические фары — провалы в белизну. В салоне, вцепившись в руль, сидел водитель, такой же настороженный, как его вороной автомобиль. Переднее сидение было занято странным пассажиром с крошечной головой на длинной журавлиной шее; лица я не разглядел.

Темнота и ливень сообщали происходящему болезненный драматизм, черты гротеска и дурного сна. Улочка была извилистая, все в ней казалось кособоким, намеренно неловким: и фонари, и тени, и зубчатый очерк зданий, и даже брусчатка, уложенная полусолнцем. Пока я, щурясь и мигая, мучительно раздумывал, что делать дальше, фары потухли. Хлопнув дверцей, приземистая тень, обремененная громоздким ящиком, отделилась от автомобиля, засеменила вдоль витрин, опрометью пересекла улицу и шмыгнула в подворотню. Поравнявшись с «мельмотом», я мельком заглянул в салон и никого там не обнаружил. Второй пассажир исчез.

Под каменными сводами проезда еще гремело, затухая, эхо торопливых шагов. Ветер со скрипучими причитаниями раскачивал фонарь, висевший на цепи над входом в арку. Я постоял, недоверчиво втягивая носом воздух и мысленно оценивая, по росту ли мне этот каменный колодец; затем решительно сунул руки в карманы плаща и нырнул во тьму. Осторожность никого еще не спасала от происков судьбы. Терять мне было нечего.

Тоннель оказался на удивление длинным. Под ногами хлюпало, с потолка текло. Капли падали скупо и веско, как в пещере со сталактитами. Белесый ручеек, ядовито поблескивая, змеился между булыжниками, подпитываясь жижей из круглых отверстий в стене. От каменной кладки тянуло тленом и плесенью, будто не только вода, но и закупоренное в этих стенах время протухло. К мерному перестуку капели примешивалось тоненькое попискивание — тоннель кишмя кишел крысами. Подвижные и жирные, они возились и елозили в грязной мокряди вдоль стен, порскали мне под ноги и путаными петлями устремлялись к свету. Я продвигался неуверенно, часто оскальзываясь и пальцами касаясь склизких стен, рассчитывая каждый шаг, чтобы не всполошить крысиную кодлу.

По выходе из арки меня хорошенько пробрало ветром, до ломоты в суставах и боли в ушах, и я почувствовал себя как тот мифологический филантроп и любитель животных, которому змеи в благодарность за спасение прочистили уши языками, после чего он стал понимать язык зверей и прорицать будущее. Мир звуков, податливый и непривычно плотный, насыщенный разноголосицей музыкальных фраз и густо населенный причудливыми мелодиями, играющими вразнобой, обрушился на меня всей своей мощью. Я словно очутился в сказочном лесу с могучими дубами-исполинами, гигантскими грибами и путаными тропками; в нехоженой чащобе, где кроны заслоняют языческое солнце, где каждый ствол — колонна, а человек, проникший в этот храм, чувствует себя лилипутом, беспомощной букашкой на мраморной ладони божества.

Незнакомец не успел далеко уйти. Я следовал за ним на расстоянии, держась в спасительной тени, но эти ухищрения были скорее оммажем жанру слежки, нежели насущной необходимостью. Как вскоре выяснилось, сыщик из меня вышел никудышный. О моем приближении загодя знала каждая крыса округи. Мои шаги звучали как на параде, победно раздаваясь меж домов. Брусчатка отзывалась на каждое мое движение, усиливая гулкий звук ехидным эхом, и оттого казалось, что в подворотне сошлись в смертельной схватке две многочисленные армии в тяжелых латах и топчут, исступленно топчут друг друга.

Меж тем я сильно отставал, проигрывая незнакомцу в быстроте и ловкости. Время от времени в пролете улицы вырастал его приземистый силуэт, и я, приободрившись, пытался сократить разрыв; но чаще приходилось двигаться вслепую, на звук шагов, или следовать за неуловимой тенью, которая скачкообразно скользила по стене с большим отрывом от хозяина. Казалось, тень мне подыгрывает: поджидает на перекрестках, вместо того чтобы прибавить шагу; с нарочитым рвением топчется на месте, изображая бег, карикатурно поднимая колени и орудуя локтями, будто твердый воздух каменной кладки не пропускает ее.

Незнакомец вел себя как человек, досконально знающий городское дно: рабочие кварталы с их коварной топографией и скверной архитектурой, где можно было заблудиться даже днем; унылые углы, гнилые и тесные соты трущоб — всю эту ветхость, нищету и тщету, которые приводят в суеверный ужас благополучных обывателей. Он лихо перемахивал через ограды; не глядя огибал смрадные канавы, в которых копошилась жизнь; лавировал между раззявленными люками; умело обходил скопленья нечистот, отбросов и лежбища мутировавших крыс, прожорливая бдительность которых внушала первобытный ужас; уверенно нырял в окутанные паром подворотни, в моросящую мглу одичалых дворов, где окна были мертвы, а по углам стоял тяжелый запах падали. Миновав мощеную булыжником площадь с круглой театральной тумбой, стоявшей в самом центре с высокомерной обособленностью памятника, мы снова запетляли боковыми улочками, корявыми и изнурительно узкими, как муравьиные ходы.

Я чувствовал, что выдохся, и только беспримерное упрямство и гордость, помноженная на глупость, не давали мне остановиться. С бодрой рыси я перешел на одышливую иноходь, потом и вовсе на постыдно-спотыкливый шаг, стараясь игнорировать глухое уханье и замирание сердца, которое, казалось, куда-то скатывается или западает, как неисправная педаль.

Я давно уже потерял из виду и незнакомца, и его тень и плелся, пошатываясь, вдоль обшарпанных фасадов, преодолевая соблазн рухнуть на мокрую брусчатку и тихо умереть. В очередной раз повернув за угол, я замер в замешательстве. Улица была пустынна и скупо освещалась кованой рогаткой фонаря. Через дорогу шеренгой вытянулись витрины магазинов с опущенными на ночь ставнями. У самого края тротуара, теменем ко мне, раскинув руки, навзничь лежал мужчина с проломленной головой, влипшей в лужу крови, которая казалась продолжением его жиденьких, зачесанных назад волос. Вязкая волна, потоками преодолев бордюр, растекалась по брусчатке. Человек не двигался. На его щеках чернели засохшие кровоподтеки, идущие от глаз к вискам, словно он плакал кровью. Под распахнутым пальто с какой-то обескураживающей хищностью белела сорочка. В том, что мужчина мертв, не было никаких сомнений: определялось это не столько жутким зрелищем проломленного черепа, сколько неловкостью и противоестественностью позы, выдающей отсутствие того неуловимого, летучего соединительного вещества, которое, собственно, и делает человеком груду мяса и костей.

Водитель «мельмота» был здесь: аккуратно придерживая полы своего плаща, склонялся над телом. Убийца? Вор? Случайный свидетель? Но он не щупал пульс, не шарил по карманам, не проявлял никаких признаков испуга или замешательства, а словно бы обнюхивал беднягу, проделывая это с небывалой обстоятельностью. Увлекшись этой пантомимой, я упустил из виду, что моя долговязая тень предательски протянулась поперек улицы. К счастью, незнакомец, всецело поглощенный своим занятием, ничего не заметил. Я торопливо отступил за угол, вжался в стену и выжидающе затих.

Дождь нехотя кропил мостовую — гроза переместилась за город и бессильно отсвечивала вдали. Вода из водостока неторопливой струйкой сбегала мне на ногу. В конце проулка подслеповато замигал, набух белесым светом и распустился фонарь и осветил кусок кирпичной кладки с линялой афишей на ней, как будто это зрелище могло служить ответом на все мои вопросы. В состоянии болезненного полубреда сознание готово принять любые, даже самые фантастические версии происходящего. Человека мнительного и беспокойного, с живым и взвинченным воображением трудно удивить: я ничего не исключал — от банального грабежа до кровожадных упыриных пиршеств.

Я осторожно выглянул из своего укрытия. Еще немного поколдовав над телом, предполагаемый упырь упруго разогнулся, приладил шляпу жертвы к ее изувеченной голове, извлек из кармана своего плаща компактную продолговатую коробочку на шнурке и деловито сунул ее под нос несчастному, как некий измерительный прибор, определяющий соотношение жизни и смерти. Затем чудаковатый тип отступил на шаг и замер, задумчиво склонив голову набок и прищурившись. Не отрывая глаз от трупа, он слепо потянулся вниз, нашаривая что-то зачарованной рукой на тротуаре. Меня отвлек посторонний шум — где-то над головой глухо стукнул ставень, — а в следующий миг из всех щелей и трещин, будто прорвало невидимую дамбу, хлынули люди в форме, мгновенно запрудив улицу.

Надсаживались сирены — воздух дрожал от этих душераздирающих завываний. Блистанье блях и бряцанье оружия. Отрывистое рявканье раций. Гвалт, неразбериха, форменный бедлам. Словом, прибыла полиция.

ДО

Загадка внутреннего дворика оказалась куда сложнее и запутанней, чем можно было предположить. От пассивных недоумений я перешел к решительным действиям и для начала произвел рекогносцировку: обшарил подворотни и скрупулезно осмотрел фасад на уровне мансарды, но ничего, кроме глухой стены со скудными остатками лепнины, не обнаружил — ни башенок, ни эркеров и тому подобных архитектурных хитростей, где мог бы поместиться искомый дворик с пернатыми обитателями. Линия слуховых окон необъяснимо обрывалась на полпути к угловой горгулье, словно строители решили, что для седьмого этажа и так сойдет. Квартирогрымза, будучи спрошена, только ехидно изогнула бровь, но я и не рассчитывал всерьез на помощь старой перечницы. Что до соседей, то, судя по запертым дверям и мертвой тишине за ними, я был единственным обитателем мансарды, единоличным хозяином и сюзереном чердака со всей его рухлядью и жутковатой живностью.

Дождавшись ночи, дабы не напороться на старуху, шустро шныряющую по этажам, я выбрался на крышу по пожарной лестнице на торце здания и, громыхая гофрированной жестью, повис над бездной, тщетно высматривая на фасаде несуществующие выступы или хотя бы намек на них. По-видимому, тут не обошлось без архитектурных трюков, понять которые без специальных знаний невозможно. Демарш провалился.

Подавленный неудачей, на обратном пути я бездумно свернул в какой-то коридор с узорными тенями от витражных стекол, запетлял по лестницам и залам с перешейками и заблудился. В конце концов, измученный бесплодными блужданиями, я оказался на лестничной площадке, окно которой выходило на крышу воздушной галереи, соединяющей лицевой и дворовый флигели на уровне третьего этажа. Двор-колодец оплетали ленточные балконы и коленчатые водостоки. На крыше галереи, под присмотром темных окон, я позвоночником ощутил настороженность дома. Вверху темнел многоугольник неба, внизу поблескивала гусиная кожа асфальта. Окна отливали ртутью. В мокрых водостоках что-то постукивало. Я влез в окно дворового флигеля, спустился этажом ниже и пересек продуваемую ветрами галерею в обратном направлении. Украшенный затейливой лепниной потолок, плиточная мозаика на полу, открытые створки широких окон. Вопреки барочному декору, галерея оставляла впечатление чего-то шаткого и неустойчивого, вроде висячего моста над пропастью.

Возвратясь в мансарду, я принялся колотить в окно, в надежде спровоцировать пернатых бестий на ответные действия. От близости этих существ по-прежнему мутило, но отвращение заметно притупилось; осталось только чувство интенсивной, болезненной тревоги. Я продолжал стучать в окно, пока совсем не обессилел, и остаток ночи просидел в оконной нише, разбитый и подавленный, с открытыми глазами и без единой мысли в голове.

Утром я задрапировал окно газетами, водрузил шкаф на место и отправился на работу. Птиц нужно игнорировать, раз уж они мне неподвластны. По крайней мере, пока не найдется более действенный способ борьбы. О переезде и речи быть не может. Они не выживут меня из мансарды.

Перед рассветом город стоял поникший и опустошенный, похожий на бальный зал после шумного, изнурительно веселого и многолюдного торжества, когда музыка отгремела, гости разъехались, а заспанные лакеи тушат свечи в раззолоченных канделябрах и расставляют стулья по местам. Воздух был сыр и остро отдавал осенней прелью. Горгульи, эти уродливые стражи чужого сна, зевали на фасадах; из-за хронического насморка у каждой под носом висело по огромной капле. С деревьев тоже капало. Чугунные решетки отяжелели от воды; калитки открывались неподатливо и от прикосновения простуженно гудели. Вдоль тротуаров тянулись зеркальные затоны луж, в которых отражались набрякшие фонари и запоздалые кутилы, бредущие сквозь морось домой или под мост. Продрогшая проститутка подкарауливала клиентов в подворотне. На подоконниках заплаканных, запотевших окон швейцарских дремали, вальяжно развалясь, коты; в дверных проемах виднелись их хозяева — целая оранжерея закутанных швейцаров, неотличимых один от другого. В неверном свете фонарей дворник вместе с сором соскребал с тротуара собственную тень. В парке, в один и тот же час и на одном и том же месте, меня ежедневно обгоняла женщина с детской коляской, но вместо младенца из-под кузова высовывались плотно спеленатые в целлофан астры и хризантемы. В аллее с боскетами и статуями молчальников по бокам не было ни души: бронзовые старцы в куколях выныривали из тумана и склонялись надо мной, приложив предостерегающий перст к устам — жест в моем случае излишний, — пока дорожка с сырым скрипучим гравием не выводила к Тютчеву в очках, застывшему в классической кручине всех памятников.

Вот очередной пешеход запахивается в туман, чихает — и повисает в воздухе разрозненными каплями. Морось редеет, приоткрывая набережную: парное молоко реки, горбатый мост и фонари, которые покорно ждут, чтоб утро с них туман обдуло. А с левого берега несется сошедший со стапелей Дворец юстиции с раздутым куполом и слепой Фемидой на форштевне.

Из мира бесплотных призраков я попадал в храм правосудия. Помню, как, очутившись тут впервые, ощутил себя песчинкой, ничтожнейшим мирянином, допущенным к религиозным святыням. Архитектура подавляла своим великолепием и монументальностью. Холл походил на неф колоссального собора. Расписанные плафоны на баснословной высоте вызывали головокружение: рисованные олимпийцы пировали, прелюбодействовали и упоенно предавались всем тем преступным занятиям, что не дозволены простому смертному. К снующим понизу подвластным мойрам существам боги не проявляли ни малейшего интереса. Вспоминая незрячую Фемиду, я начинал подозревать, что эта грозная дева надела повязку не для беспристрастного суда, а просто чтобы ей не мешали спать.

Сибира, судебный обозреватель, которого в редакции назначили мне в чичероне, вынужден был постоянно меня поторапливать. Мы поднимались по широкой, каскадами спадающей в холл мраморной лестнице, которую из года в год подметали мантиями лучшие умы и крючкотворы города; скользили коридорами, где, выстроившись во фрунт, стояли изваяния государственных мужей и провожали посетителей бесстрастным взглядом мраморного ментора. В толпе сновали судебные секретари и приставы, адвокаты и прокуроры, орды репортеров и простых зевак. Местная публика облюбовала подоконники, словно бы опасаясь, что скамейки оживут и унесут их на львиных лапах в мрачные недра дворцовой тюрьмы. Фотокоры, которым возбранялось снимать в зале заседаний, караулили под дверью и всей ватагой набрасывались на очередную жертву, выкрикивая ободряющие междометия.

Сибира, поминутно с кем-нибудь раскланиваясь, цепко держал меня за локоть и фонтанировал полезной информацией, но эта скороговорка летела сквозь меня, куда-то вглубь гулких галерей и переходов. В Зале корабельщиков нас чуть не сбил тучный субъект, резво улепетывающий от репортеров, наперебой кричавших ему в спину: «Господин инспектор! Хоть слово!» — с жаром романтической возлюбленной. В зале заседаний мой разговорчивый Вергилий меня покинул, сочтя свою просветительскую миссию успешно выполненной. Скамьи для публики оказались заняты, люди теснились в проходах и вдоль стен. Было нестерпимо душно — то ли из-за гудящих радиаторов, то ли из-за вторящей им распаленной толпы. Большие неподвижные скопления людей в тесных помещениях напоминают мне об одном детском кошмаре, где вместо монстров фигурировало удушливое нагромождение вещей, несметное, все прибывающее воинство, борьба с которым сводилась к паническому упорядочиванию неприятельских сил; заканчивался этот ад только с пробуждением. С тех пор я предпочитаю пространства под открытым небом тесным помещениям, где что угодно может явиться триггером тревоги. Зал суда грозил стать пыточной камерой, но выбирать не приходилось.

Как выяснилось позже, журналисты являлись на слушания загодя, выстаивая изнурительные многочасовые очереди ради вожделенного места в первых рядах. Пришедшие вовремя или всего за час до начала заседания довольствовались местами на галерке, если вообще попадали в переполненный зал. Толпа вооруженных самописками репортеров с бумажными пропусками вместо перьев, по-мушкетерски заткнутыми за шелковые ленты шляп, была такой же неотъемлемой принадлежностью дворца, как мраморные изваяния в нишах.

Я скромно притулился возле двери, рядом с приставом, рослым малым с монументальной головой, напоминающей наконечник стенобитного орудия. Когда секретарь провозгласил сакраментальное «Суд идет!» и все присутствующие благоговейно встали, приветствуя процессию в черных мантиях, я осознал наконец, что не сплю. Со временем я научился концентрировать внимание, но в первый день все сливалось в мутное пятно: истцы, ответчики, присяжные, взбалмошная публика — и надо всем этим царил мрачный триумвират в горностае и судейских шапочках, состоявший из председателя и его помощников. Они напоминали крысиного короля на троне: кивали головами, шушукались между собой, шипели на свидетелей и призывали публику к порядку, выпрастывая лапку из-под мантии и колошматя по полированному дереву молотком.

На следующий день я прибыл в суд чуть свет, чем взбудоражил местную уборщицу — старуху с мягкими мохеровыми волосами и резким голосом. Поначалу она приняла меня за юного бездельника, обманом просочившегося в храм Фемиды. Всех посетителей дворца уборщица рассматривала как потенциальных вредителей, в своих беспорядочных передвижениях преследующих единственную цель — наследить (и, в сущности, была по-своему права). Мы долго препирались, точнее, она брюзжала, потрясая шваброй, а я пытался на языке жестов возражать. Предъявленный пропуск ее немного успокоил, но до конца не убедил. В зал тем не менее я был милостиво пропущен. Пока старуха мыла пол, запальчиво ворча на каждую пылинку, я наскоро набросал ее портрет угольным карандашом на четвертинке ватмана. И, как всегда, бумага запечатлела нечто большее, чем просто внешнее сходство, нечто такое, что улавливает только карандаш. Исполненная углем, бабуля выглядела довольно безобидным и трогательным существом. Было ли это отображением моих подспудных мыслей и впечатлений или произволом бумаги и угля? Я часто задавался подобными бесплодными вопросами, удивленный тем, что вышло на бумаге, и больше доверял карандашу, чем голосу разума и собственным глазам.

Я прошелся по залу, обживая пространство: сделал наброски окон, дверных ниш, обитых дубовыми панелями стен с портретной галереей местных гуру, свидетельской трибуны и судейского трона, а также вешалки в углу, на которой болтался чей-то беспризорный зонт. С судейского помоста открывался панорамный вид на зал и окрестности. Окна смотрели во внутренний дворик с аркадами и рахитичным померанцевым деревцем в центре клумбы, посаженным, по легенде, в честь полоумного студента-правоведа, вообразившего себя этим самым деревцем.

Обследовав зал заседаний, я отправился на экскурсию по дворцу, по лестницам и акварельным галереям, которые, как это свойственно акварели, не терпели прямых солнечных лучей. Все эти осмотры и подготовительные вылазки были не праздным любопытством, но насущной необходимостью, чем-то сродни грунтовке полотна.

Суд оказался местом крайне противоречивым. С одной стороны, местные топонимы вроде бы свидетельствовали о том, что юристы — существа тонкой душевной организации, высоколобые, возвышенные и даже склонные к излишним сантиментам, о чем свидетельствовал, например, Зал роптаний на первом этаже. С другой стороны, юридические контроверзы могли увлечь только людей циничных и с очень специфическим чувством юмора. Примеры прямо-таки манихейского дуализма встречались на каждом шагу: свет и тень, сакральное и профанное, надрыв и скепсис, белый мрамор и черные мантии. В одних залах было натоплено и душно, в других царила вечная мерзлота, и, словно бы в строгом соответствии с климатическими условиями, судебный приговор всегда грешил в ту или иную сторону, оказывался либо слишком мягким, либо чересчур суровым. Вообще, на первый взгляд казалось, что в большинстве своем юристы — оранжерейные создания, закутанные в шелк и горностай, вечно зябнущие и вечно чем-то недовольные.

Около часа я бесцельно скитался по гулким залам цокольного этажа, готовый в любой момент услышать за спиной голодный лязг дверных запоров и скрежет опускающихся решеток. Но нет — вместо узилища и юдоли скорбей я обнаружил лишь музей со множеством завалящих экспонатов, которыми не испугаешь даже школьника. Игрушечные каты, казематы и кандалы. Когда-то эти коридоры кишели крысами, а затхлые дворики и галереи предназначались для моциона заключенных. Со временем тюрьма перебралась через канал, в новое приземистое здание, наглядно подтверждая тезис о том, что зло никуда не исчезает, а только видоизменяется.

Кроме меня на слушаниях присутствовали еще три художника и карикатурист, вносивший своими шаржами оживление в казенную картину судопроизводства. Все четверо работали быстро и уверенно, причем обманчивая беглость и небрежность были результатом изнурительных многочасовых тренировок и строгой внутренней дисциплины. Был еще пятый, штатный судебный рисовальщик, фигура спорная и пристрастная, вроде военного летописца. Он появлялся спорадически и запечатлевал зал заседаний в прилизанном академическом стиле, переставляя и выстраивая персонажей согласно некоему тайному ранжиру, вроде того, как по легенде на знаменитой картине Рембрандта офицеры размещены в строгом соответствии с суммой, уплаченной ими художнику.

Самым маститым из рисовальщиков был Бланк. Его скетчи регулярно появлялись в «Декаденте», вызывая нешуточный резонанс, волну восторгов и поношений. Можно было бесконечно долго наблюдать за тем, как он священнодействует: как примитивный каркас из вспомогательных линий, напоминающий шлем фехтовальщика, претерпевает магические метаморфозы, осевые линии становятся скелетом, а кости обрастают плотью, овал лица очеловечивается, приобретая узнаваемые черты; как с помощью игры светотеней и виртуозных лессировок рисунок приобретает объем и глубину. Его бездонная котомка с рисовальными принадлежностями одновременно походила на саквояж медика и амуницию маньяка, дерзко разгуливающего под носом у полиции. Здесь были кисти разной масти — от белки до куницы — остроконечные, плоские и круглые, квадратные и веерные, мягкие и щетинистые; внушительный патронташ с пастелью; обойма толстеньких мелков; тушь, отточенные карандаши, картон, наждачная и акварельная бумага, ластики, бритвенные лезвия, хлебный мякиш и еще много чудесного (особенно впечатлял медицинский пузырь для льда, приспособленный под емкость для воды). При виде этого баснословного богатства и у профессионалов, и у профанов начиналось обильное слюноотделение. В отличие от судебных скетчей, на территории чистого искусства Бланка уже ничто не сдерживало. Его картины строились на колористических контрастах и перепадах ритма, с гипертрофией формы и атрофией перспективы, с острыми, интенсивными эмоциями, буквально раздиравшими полотно на части. Это напоминало примитивизм таможенника Руссо, если его декоративные джунгли щедро сдобрить урбанизмом. В необузданной вселенной Бланка бал правили хаос и анархия. Автомобильные покрышки щетинились зооморфными шипами, брусчатка прорастала ядовитыми побегами, дома опутывали лианы, фонарные столбы сплетались с волосатыми стволами пальм, дикорастущие растения светились от корней до усиков и вырабатывали электричество в листах и стеблях в процессе фотосинтеза. Горожане не только всех оттенков кожи, но и ее фактур фланировали по бульварам, сидели на террасах кафе, управляли автомобилями, толпились под переливчатыми козырьками кинотеатров. Под фонарем стояли влюбленные: он — в шляпе, отбрасывающей тень на впалые леопардовые щеки, с торчащим из-под плаща щегольским хвостом; она — в каскадах бахромы, с литыми волнами волос и неприметными крыльями. С верхней площадки гиробуса свешивались обаятельные обезьянки с шершавыми апельсинами в горстях. Пупырчатый, поперечно-полосатый господин сидел на ветке дерева и чинно почитывал газету. Упитанные питоны лоснились в лучах неона. Здесь никто ничему не удивлялся и никого не занимало, какого цвета и длины у вас шерсть и есть ли она у вас вообще.

Второй, карикатурист Марис, был балагур и весельчак, неунывающий, жизнелюбивый, умевший выделить и искрометно высмеять комические, доведенные до гротеска особенности человеческой внешности и поведения. Карикатуры Мариса отличались точностью, ригоризмом в диагнозе и были уморительно смешны. Иронию он использовал по ее прямому назначению — как средство против пошлости, напыщенной фальши, всего чванливого и лживого, косного и относящегося к себе со звериной серьезностью. Всю эту скользкую, увертливую гнусь необходимо было дезавуировать и обезвредить иронией. С другой стороны, ирония брала под свою опеку то, что изначально не было фальшивым, но потускнело, выхолостилось, было дискредитировано, захватано грязными руками и стало слишком уязвимым, чтобы появляться на людях без дуэньи. Ирония — как рыцарские доспехи: трусов не спасет, смелых сделает сильнее. Марис выгодно выделялся на фоне кустарей-многостаночников и убогих бумагомарак, целые полчища которых промышляли шаржами в парках и на набережных и от сусальной, пошленькой продукции которых за версту разило склепом и могильной плитой. Возможно, секрет невероятной витальности его карикатур состоял в том, что он беззаветно любил всех своих персонажей, какими бы жалкими и никчемными они ни казались на первый взгляд. Жил он бедно, но беззаботно: быт обустроил в духе Генри Миллера, разослав состоятельным знакомым письма, в которых безапелляционным тоном сообщалось, что он отныне обедает у них в такой-то день недели; знакомые не возражали, безропотно ссужая гостя деньгами и согласуя с ним меню.

Третий, Сурт, обладал недюжинным талантом, который он потихоньку пропивал по кабакам и рюмочным, точно в порыве творческого перфекционизма стремился окрасить собственную печень в те же угольные оттенки, какие использовал в работе. Он рисовал карандашом и углем; акварель была не в его характере, а масло и пастель вступали в неразрешимые противоречия с его мировосприятием. То ли из-за вынужденной спешки, то ли по художественным соображениям Сурт, как Домье, предпочитал отточенному карандашу обломки и огрызки, рисуя плоскими размашистыми штрихами.

Четвертый, Мор, прославился своими портретами, писанными в скупой, отстраненной, холодновато-аскетической манере. Не менее безэмоциональными и безличными были его судебные скетчи, которыми он зарабатывал на жизнь. Точка консенсуса, он был не холоден и не горяч и оттого всем люб чрезвычайно. Предельная индифферентность была для этого художника абсолютно органична, не требуя от него никаких дополнительных усилий, запретов и умерщвлений плоти. Апатия была у Мора в крови: в жизни он был таким же точно флегматичным гномом, как и в живописи.

Зал заседаний — находка для начинающего художника. Богатая фактура, нетривиальные типажи, разнообразие жанров — от банального натюрморта до батальной сцены с участием истцов и ответчиков. Здесь тоже рисуют обнаженную натуру — с приматом психологии над анатомией. Правда, освещение оставляет желать лучшего, соседи по скамье сверхъестественно назойливы и бесцеремонны, а натурщики капризны, и ждать от них неподвижного многочасового позирования бессмысленно. Но эти досадные мелочи меркнут перед всем остальным.

Я начал с общих планов, со стрельчатых окон, с дубовых отполированных солнцем поверхностей, в которые были вписаны присяжные и публика; с подтянутых судебных приставов, судебного исполнителя и секретаря с седыми, дробно вздрагивавшими кудельками. Работал я гранитным карандашом или углем, отложив акварель и тушь до лучших времен: в судебной суете они становились прерогативой мастеров, совмещающих знание пластической анатомии с мгновенной реакцией и ловкостью эквилибриста, который одновременно держит планшет, кисть, краски, палитру, емкость с водой, отражает атаки не в меру любознательных соседей и умудряется при этом рисовать. Впрочем, уголь тоже требует предельной собранности: он охотно осыпается, смазать его легко, а исправлять помарки хлопотно. Со временем я планировал перейти на пастель, которая идеально шла этому залу с его духотой, тяжелым солнцем, лениво вызревающим на ветке клена за окном, монументальной мебелью и фигурантами процесса, отбрасывающими до того густые тени, что сомневаться в их вине не приходилось. Недаром эту технику любил Дега; только в моем распоряжении вместо невесомых балерин были матерые юристы.

Публика была представлена разнобоем шляп и голосов, которые, как греческий хор, не принимая участия в спектакле, деятельно комментировали происходящее. Преобладали добропорядочные горожане — ханжи, которым я бы с радостью предпочел Аристофановых лягушек. На громкие процессы слетались сонмы любопытных обывателей, привлеченных возможностью ужаснуться, всплакнуть, поглазеть на зло с безопасного расстояния — словом, всем тем, чем их обычно снабжало бульварное чтиво и не снабжала жизнь. В зале заседаний тоже старались не обманывать ожиданий публики, канон соблюдался неукоснительно: порок всегда бывал посрамлен, добродетель торжествовала — по крайней мере официально, — разве что обязательного для счастья женской аудитории свадебного марша суд не мог исполнить. Впрочем, вопреки канону, судебный процесс чем дальше, тем разительней походил на роман Гюго, где все одинаково несчастны и все умирают, включая пса, причем бедное животное кончает жизнь самоубийством, бросаясь за борт корабля.

Несуразность публики с лихвой компенсировалась главными действующими лицами. Адвокатесса, весь облик которой дышал рафинированной небрежностью, была юна, по-девичьи миловидна и смотрела на мир пустыми продолговатыми глазами. Во время перерывов она ела арахис из бумажного фунтика и болтала с коллегами, тщательно произнося слова, словно отшелушивала буквы вместе с орешком. Настоящей находкой стал один из прокуроров — увалень с мощным туловом и крошечной головой, из-за чего казалось, будто его фигура под мантией составлена из двух разных людей — великана и карлика, сидящего у него на плечах. Он не говорил, но декламировал, как придворный поэт, читающий оду в тронном зале. Его сносило в пафос и экзальтацию, он форсировал голос и картинно жестикулировал, и я бы ничуть не удивился, если бы он в порыве красноречия снял голову, как рыцарский шлем, и сунул ее под мышку, а голова, гримасничая, продолжала бы свою тираду. Вообще, многие в зале заседаний воспринимали собственную голову как некий служебный аксессуар, второстепенную деталь одежды. Свидетели один за другим становились у барьера, отделявшего юридический клир от мирян, присягали на Третьем Завете и добросовестно давали показания. Свидетельская трибуна, как своеобразное междумирье, волшебно преображала каждого, кто на нее всходил, — и чаще в худшую сторону.

С портретом обвиняемого все обстояло не столь успешно. Слушалось дело о двойном убийстве, наделавшее много шума в прессе, и обвиняемый, смиренный с виду клерк, из тех тихонь, что способны на самые невероятные зверства, никак не шел на бумагу. Я сделал бесчисленное множество набросков, но ни на йоту не приблизился к желаемому результату. Он ускользал от меня, этот человек без свойств, с виду совершенно равнодушный и к собственной участи, и ко всему происходящему вокруг. Его ежедневно доставляли во дворец в тюремной машине и под конвоем, с парадными предосторожностями, словно гонимого монарха, проводили по живому коридору из полицейских в блестящих касках и высоких сапогах. Оттесненная толпа ярилась и норовила прорвать оцепление. Виновник ажитации сохранял незыблемую невозмутимость, не замечал ни окриков, ни вспышек фотокамер, ни конвоиров, уверенно ведущих его под общий гвалт ко входу во дворец. Казалось, этот кадавр органически не способен на какое бы то ни было живое чувство, не говоря уже о преступлении на почве страсти. Применительно к нему любые человеческие характеристики утрачивали всякий смысл. Поверить в то, что этот опрятный обыватель в припадке ревности прирезал жену с любовником и рассовал прелюбодеев по частям в два чемодана, было решительно невозможно.

Когнитивный диссонанс усугублялся при взгляде на мать обвиняемого, субтильную женщину в нелепой войлочной шляпе. Сидевший рядом юноша, племянник душегуба, смущенно озирался и ободряюще похлопывал спутницу по плечу. Я рисовал эту пару со спины — они сливались в одно скорбное двугорбое существо. Разумеется, публика жаждала чего-нибудь пряного, портретов плачущей матери, например; но в мои обязанности входила передача атмосферы, а вовсе не серия сенсационных фотографически точных портретов. Для фотографий и сенсаций существовали фотокоры за дверью и на дворцовой лестнице. Один из них, известный хват и хулиган, однажды просочился в зал заседаний с пленочной «Лигейей» на лодыжке и в разгар прений, приподняв штанину модных брюк, сделал снимок обвиняемого. Диверсия привела к неслыханным тиражам «Декадентского вестника» и ужесточению досмотра при входе в зал.

К матери клерк не проявлял ни малейшего интереса (в газетах писали, что он отказался от свиданий с родственниками), а на свидетелей взирал с легким недоумением, как на казенную мебель, которая вдруг ожила и дает против него показания. Ни прокурор, витийствующий перед благодарной публикой, ни эскапады адвокатессы, ни едкие реплики судьи — ничто не могло вывести подсудимого из сомнамбулического транса. Во время перекрестного допроса он усталым, будничным голосом, с убийственной обстоятельностью поведал прокурору, как перерезал горло молодой супруге, нанес ее незадачливому любовнику семь ударов ножом в живот, после чего разделал трупы, компактно упаковал их в два старых фибровых чемодана и ночью выбросил в канал. Подлинное безумие всегда в высшей степени логично, трезво и непротиворечиво в пределах собственной кривой вселенной.

Напрасно я рисовал обвиняемого с разных ракурсов, напрасно отмечал мельчайшие детали в строении черепа и взаимном расположении черт лица. Стрижка и покрой одежды тоже ровным счетом ничего не проясняли. Мне часто доводилось рисовать изнанку города — голь перекатную, гетер и сутенеров, побирушек и клошаров, — но с убийцей, по крайней мере арестованным и не скрывающим своей вины, я сталкивался впервые. Чтобы нарисовать этого человека, требовалось вынести касательно него свой собственный вердикт, и сделать это раньше жюри присяжных, не дослушав доводов защиты и обвинения, не опираясь на закон, но руководствуясь некими смутными, интуитивными прозрениями художника.

На моих коллег клерк не произвел сильного впечатления. Все они были опытными художниками, поднаторевшими в судебных заседаниях и обросшими защитным хитином. Слушая макабрические откровения подсудимого, я очень ясно и подробно представлял себе заколотых жертв, комнату, кровать, брызги крови, — но не самого убийцу. Впрочем, несмотря на опыт, все судебные рисовальщики, включая карикатуриста, испытывали определенные затруднения с передачей образа, хоть и старались не подавать виду. Марису особенно не повезло. Что можно высмеять и гиперболизировать, если у модели нет никаких характерных черт? Если отсутствие характерных черт и есть характерная черта? В сущности, карикатурист должен был изобразить гиперболизированное пустое место, воплощенное ничто, нетронутую белую бумагу.

На других заседаниях, в других залах, было куда проще. На фоне фибровых чемоданов с человечиной ограбления и бытовое хулиганство выглядели сущим баловством. Незадачливые правонарушители, доведенные бедностью до цугундера, легко ложились на бумагу. Не знаю, всякий ли зал заседаний можно считать неким сакральным пространством, местом очистительных испытаний, вроде библейской пустыни или леса в рыцарских романах; но к концу дня гнетущая усталость неизменно овладевала всеми присутствующими. Причин на то было предостаточно — от ощущения тотальной фальши до духоты и инфернального электрического света, искажающего перспективу и удлиняющего тени на стене, отчего зал приобретал сходство с капканом, а лица людей казались масками, застывшими в пугающих гримасах. Участники процесса напоминали высушенных мумий, которым бальзамировщики через ноздри извлекли мозг. Зрители за день заметно уседали, словно от неудачной стирки, и выходили в коридор местами вылинявшие, с чужими пятнами на совести.

В суде я был счастливо предоставлен самому себе, и только изредка неугомонный Сибира, одолеваемый пятиминутным одиночеством, выныривал во время перерыва из коридорных недр и потчевал меня судебными байками и анекдотами из жизни криминальных небожителей. Он был из тех людей, что любят и умеют говорить, испытывая острую, непреходящую потребность в слушателях — желательно немых; молчание для них смерти подобно.

Редакция «Нигилиста» была единственной из мне известных, где жизнь теплилась даже по утрам. За стеклом восседал Ашер, который, как король при конституционной монархии, внушал спокойствие уже одним своим присутствием. Ни дня не проходило без анонимок с угрозами, повесток в суд и выбитых стекол. Враг был коварен и многолик: одних не устраивала серия острых репортажей о «Сером автомобиле», другие претендовали на помещение редакции, у третьих просто была врожденная идиосинкразия на Ашера. Подлость противника доставляла Ашеру нездоровое удовольствие. Его одухотворяла злость — не банальная озлобленность или склочность, — он оживал только испытывая гнев. Близость опасности бодрила и приятно освежала: сотрудники газеты чувствовали, что трудятся не зря. При Ашере преданным ординарцем состояла секретарша Соня, перманентная простуда которой стала своеобразной визитной карточкой редакции. Еще был злющий метранпаж, фурией врывающийся в общий зал вместе с шумом линотипа и запахами типографии. Остальные — репортеры, корректоры, верстальщики, машинистки — появлялись и исчезали, поддерживая робкий огонек жизни, к вечеру разгорающийся в яростное пламя и снова угасающий к утру.

По ночам я выбирался на крышу воздушной галереи и сидел у кованых перил, как заключенный, еженощно насыщающийся ветром и дождем. Взаимоотношения с колодцем постепенно налаживались. Поначалу он встречал меня кислой миной и подозрительной темнотой; спустя неделю вспыхнуло вразброс несколько окон дворового флигеля, чуть позже — весь второй этаж. Придя посреди ночи, я часто наблюдал причудливую светомузыку: огонь передавался по цепочке, от окна к окну, светящиеся квадраты складывались в иероглифы, в зашифрованное послание без ключа, пылали световой чересполосицей, или парадно озарялся весь фасад. Внизу, под крышей галереи, тоже было беспокойно: дребезжали стекла, по полу со сквозняками прокатывалось эхо каких-то свистков и гиканий.

В мансарде все было по-прежнему: во внутреннем дворике дежурили птицы.

ПОСЛЕ

Островок под фонарем оцепили. Водителя «мельмота» оттеснили с освещенной пяди и грубо притиснули к витрине, где он застыл, распятый и распластанный, бестрепетно снося обыск и прочие издевательства, на которые каждый гражданин имеет право по закону.

Я метнулся к мусорным бакам. Помойку оккупировали крысы, прожорливые продувные бестии, настроенные решительней, чем портовый рэкет. Оставалось только забиться в закуток позади баков, в ворох истрепанных газет и сочно тлеющих отбросов. От гнилостных миазмов першило в горле. Ядреный дух помойки вышибал слезу. Судя по гнусным звукам, оргия в крысиной кодле была в самом разгаре. Хуже всего было то, что этот валтасаров пир мог привлечь внимание шпиков, шныряющих в опасной близости от баков.

Не успел я окопаться в своем углу и притерпеться к его забористым ароматам, как обнаружилась очередная напасть: над мусором роилась многочисленная мошкара. Казалось, здесь обосновались все неутомимо сменявшие друг друга династии комаров, из которых Цзи была самой влиятельной и самой голосистой. Кровососы всем скопом устремились ко мне, как к экзотическому блюду на званом обеде. Время от времени я воровато высовывался из своего логова за глотком свежего воздуха.

Нежилой с виду квартал оказался густонаселенным многоквартирным ульем, каких так много в восьмом округе. Из окон высовывались заспанные аборигены в исподнем: всколоченные волосы, помятые лица, тупое любопытство и угрюмая подозрительность. Легавые, эти неугомонные исчадья ада, продолжали методично обшаривать место происшествия. Повсюду лихорадочно рыскали лучи фонариков, часто замирали, настороженно кружа на месте и словно бы принюхиваясь, и, взяв след, возобновляли поиски.

Напрасно я рассчитывал благополучно переждать облаву. Очень скоро меня обнаружили, извлекли из-под объедков и тщательно обыскали. Я оказался «чист», хоть и смердел тухлятиной. Затем два ражих молодца скрутили и повели меня сквозь морось и мигающий туман, подбадривая бранью и пригибая к земле. Я еле успевал за конвоирами, которые все ускоряли шаг, словно рассчитывали с разгону протаранить мною полицейский фургон; оставалось только бестолково перебирать ногами, опасно обвисая на кочках. Я чуть не кувыркнулся на звонких ступеньках «салатницы», куда меня за шкирку зашвырнули, душевно наподдав напоследок.

Тесный обитый жестью ящик с отдушиной на потолке прекрасно подошел бы для перевозки свежей выпечки — но не живых людей. Стоило дверцам захлопнуться, как воздух накалился, как в мартеновской печи. Фургон был полон — богатый ночной улов. Пока мы ехали, во тьме и немилосердной тряске разглядывать попутчиков было пустой затеей: я слышал только, как они сопят и тяжело дышат, вдыхая-выдыхая кисло-горячий перегар, и видел, как безвольно болтаются их головы. На поворотах вся эта размаянная человеческая масса наваливалась на меня и душила, обдавая запахом пота и винных паров. Автомобиль подбрасывало так, будто водитель задался целью вытрясти из пассажиров преступные наклонности.

Я вздрогнул от неожиданности, когда на нас обрушился протяжный рев, почти уверовав в его потустороннюю природу, и только погодя сообразил, что мы на набережной, а поблазнившиеся мне громы небесные — всего лишь голос маяка, который этим элегичным плачем по-своему спасает заблудшие души. Значит, над морем туман. Я поневоле приободрился, хоть и не был моряком, — маяк внушает надежду, — и на какой-то миг ощутил целительный соленый воздух доков: водоросли, уголь, деготь и рыбья чешуя. Зычный горловой гудок повторился, и стало слышно, как причитают чайки. Они сопровождали нашу разболтанную колымагу с безутешными возгласами, как плакальщицы на похоронах; потом мы резко повернули, траурный эскорт отстал, и только гудок маяка слабеющими равномерными ударами обрушивался на крышу фургона.

Поездка завершилась столь же неожиданно, как началась. Процессию злыдней и замызганных забулдыг замыкала шлюха в мехах и жемчугах, которая выгружалась из фургона с комическим достоинством аристократа, сходящего по трапу океанского лайнера в многолюдном порту. Холеная и тучная, благоухающая термоядерными духами. Пухлое горло перехвачено ошейником из жемчуга, запястья унизаны увесистыми браслетами, на пальцах — перстни с камнями, слишком большими, чтобы сойти за настоящие. Обрюзглое лицо напудрено столь основательно, что походит на посмертную маску патриция времен упадка, изнеженного и пресыщенного роскошью. Держалась дамочка с профессиональной невозмутимостью, умело пользуясь нехитрыми ухватками своего ремесла: кокетливо покачивала бедрами, хлопала ресницами, игриво хихикала, флиртуя с легавыми и одновременно по-свойски с ними пикируясь. Патрульные охотно ей подыгрывали, отпуская скабрезные шуточки и дружно гогоча. Остальные арестанты сгрудились возле фургона и дожидались конца перепалки, тактично потупившись, как щепетильный гость в разгар чужой семейной ссоры.

Ночь я промаялся в переполненном «обезьяннике», где было холодно и сыро, как в трюме корабля. В нос шибало кошатиной, дешевым табаком, мочой и почему-то супом. Наши предшественники — не то от безысходности, не то от скуки и безделья — вовсю изощрялись в сквернословии, изрезав и размалевав все доступные им твердые поверхности; не пощадили даже прокопченный потолок с зародышем незрячей лампочки. Стены пестрели хлесткими словечками на разных языках, рифмованными ругательствами, скатологическими сравнениями и образчиками жалостливой тюремной лирики с надрывом про маму и наган. Некоторые надписи, с указанием имен и дат, напоминали самоэпитафии. Впечатление от арестантских иероглифов создавалось гнетущее, словно заглянул в братскую могилу.

На узких лавках и просто на полу вповалку спали правонарушители: доходяги, пропойцы, побирушки, клошары и прочая городская шушера, едва прикрытая лохмотьями. В порядке исключения среди деклассированных элементов встречались и случайные кутилы, одетые с иголочки и опухшие от обильных возлияний; но в общей камере сословные различия стираются без всяких революций — быстро, бескровно и, как правило, необратимо. Преобладали коренные обитатели канав со стертой биографией, возрастом и полом. При взгляде на некоторых оторопь брала — настолько это было далеко от человеческого облика. Смотреть на эти перекошенные лица было тягостнее, чем на открытую кровоточащую рану — мучительно и страшно, если ты не врач; тела казались пугающим нагромождением ушибов, одутловатостей, глубоких борозд и выдубленных солнцем кожных складок. Очутившись в камере, все эти нищеброды, словно по команде, завалились спать — феноменальная способность, приобретаемая с многолетней практикой, когда изношенный донельзя организм использует любую возможность не работать вхолостую, мгновенно погружаясь в сон в самых немыслимых условиях.

Путана в этом цветнике, по-видимому, представляла полусвет. Она всю ночь фланировала вдоль решетки, гордо неся свое дородное, дорогостоящее тело, подметая подолом заплеванный пол, и в своем броском обмундировании вполне могла сойти за часового, который стережет беспокойный сон отверженных.

Меня знобило, суставы ломало и выкручивало, будто меня подняли на дыбу и растягивают, рвут на части, желая выпытать некую жуткую и жгучую тайну. От волглого плаща валил пар, шляпа пришла в полнейшую негодность. Я чувствовал себя зарвавшимся героем сказки, лишенным земного счастья и ввергнутым в отчаяние по прихоти нечистой силы. Борясь с горячей мутью, которой наливалась голова, я опрокидывался в сон, выныривал в реальность и снова увязал в трясине, и всякий раз, открыв глаза, видел все ту же неизменную картину: шлюха в мехах и монструозных украшениях неутомимо меряет шагами камеру. Глаза горели фанатичным огнем, браслеты зловеще бряцали, как кандалы. Не шлюха, а шильонский узник.

ДО

Если временной зазор между слушаниями позволял, я бродил по набережной и наблюдал за беспокойной жизнью на реке, попутно делая наброски в блокноте. Здесь, у воды, все подчинялось собственному ритму, властному дыханию реки; противиться ему было бессмысленно, и очень скоро вы подчинялись плеску волн и начинали дышать и думать с ним в такт.

Аспидные воды По вспарывали пароходики, караваны барок и баркасов, пыхтящие буксиры с выводком послушных барж, груженых лесом, песком и углем. Ветхие, полуистлевшие посудины уже придирчиво примеряли пристань на зиму. Все чаще над рекой висели клочья рваного тумана. Перебранка судовых гудков, затеявших у моста очередную склоку, сливалась с ламентациями чаек. Копоть и сажа окрашивали пейзаж в неряшливо-серый цвет. Пахло смолой и водорослями. Дома из ракушечника зыбко отражались во взбудораженной воде. Чайки прохаживались по влажному парапету походкой патентованного моряка. Живые статуи пейзан, рыцарей, элементалей, пиратов, нищих с электроскрипками и королей со свитой за монетку стряхивали неподвижность и развлекали публику. У моста Пессимистов продавали курагу, горки которой напоминали не то вяленую рыбу, не то диковинное водное растение, какой-нибудь карликовый речной лопух. Сладко дымили дровяные блинницы, внося свою лепту в изготовление туманной пелены. Блины были сквозистые и бледные, под стать туману. Тесто плескали на исполинскую сковороду, где оно растекалось до толщины папируса; далее, едва проступят кратеры, луна — с подачи повара — делала в воздухе кульбит и шлепалась на непропеченную сторону, после чего продавец запечатывал и вручал вам хрустящий обжигающий конверт с выступившей вместо сургуча начинкой.

Слоняясь по окрестностям, я набрел на крошечный кинотеатр, похожий на облезлую бонбоньерку, с неоновой надписью «Раек» над козырьком, и, соблазнившись луной на афише, купил билет на ближайший сеанс. Фильм оказался сплавом Верна с Уэллсом, буффонной, вызывающе антинаучной, но оттого не менее упоительной космической одиссеей. Группа чудаковатых астрономов, сбросив мантии и островерхие колпаки, грузилась в полый снаряд, которым ядреные красотки из кордебалета заряжали пушку и разудало палили по Луне. Палили метко, что называется, не в бровь, а в глаз. Пока лунная рожа из дрожжевого теста артистично корчилась, пионеры космонавтики покидали корабль и, похерив горы и кратеры, укладывались спать. С утра пораньше на астронавтов вместе со снежным бураном обрушивался ворох захватывающих приключений, включая прогулку гротом с гигантскими, возможно, галлюциногенными грибами, знакомство с селенитами, битву на зонтиках и триумфальное возвращение на родину. Я был в восторге. Особенно от селенитов.

Затем показали «Завоевание полюса», не менее искрометное, чем завоевание Луны. Там действовали: харизматичный профессор, его соратники и его самолет, живые и не в меру игривые знаки зодиака, автомобили, похожие на самовары на колесах, по горам и долам трюхающие в Арктику и кучно гибнущие в очередном кювете, умопомрачительные монгольфьеры, а также батальон бравурных суфражисток, предпринимающих попытки не то сорвать грандиозную затею, не то напроситься профессору в попутчицы. В конце концов их водевильная предводительница цеплялась за корзину воздушного шара; набрав порядочную высоту, воздухоплаватель бестрепетной рукой стряхивал суфражистку на крыши Парижа, произведя в городе большие разрушения. Не менее захватывающее действо развертывалось на Северном полюсе, где профессор сотоварищи азартно бомбардировали снежками ледяного великана с самыми прискорбными для себя последствиями.

Я взял «Раек» на карандаш. Дотошно изучил потертый плюш просиженных сидений, скульптурные складки занавеса, неоновые вензеля над входом и ассортимент аперитивов в баре. С афиш подмигивали обольстительные кинодивы и лощеные кинохлыщи. Администратор, пробегая мимо, деловито шелестел бумажками. Билетерша и бармен многозначительно кивали. Тапер самозабвенно терзал рояль. Киномеханик, как незримый демиург, творил новые миры лучом кинопроектора через окошко аппаратной.

Однажды вечером в фойе меня подкараулил дородный бородач в двубортном пиджаке, отрекомендовался директором «Райка», поощрительно похлопал по плечу и выразил горячую уверенность в том, что я нарисую замечательные афиши для фильмов, которые они планируют прокатывать со следующей недели. Между сеансами я часто развлекался тем, что рисовал портреты посетителей и персонала; видимо, кто-то рассказал об этом дуракавалянии директору. Я попытался было от него отделаться, оправдываясь тем, что я далеко не Стейнлен, не Муха и не Тулуз-Лотрек и ничего не смыслю в плакатной живописи; но двубортного директора не так-то просто было переубедить.

Я рисовал афиши по ночам. Заявленные фильмы, словно по некоему подлому закону компенсации, оказались чередой кошмаров, добросовестно запечатленных на кинопленку. Дурные сны обычно проигрывают в пересказе, но эти не утратили своей леденящей убедительности, быть может, потому, что были снами сумасшедшего. И не скрывали этого, открыто повествуя о безумцах, маньяках и демонических докторах, еще менее здоровых, чем их подопечные. Здешнее зло было с болезненным надломом, явлением скорее отвратительным, нежели страшным. Злодеи на поверку оказывались одержимцами с опасной самовоспламеняющейся смесью перверсий в голове. Они мистифицировали, интриговали, тиранили, юлили, обольщали, а загнанные в тупик, соскальзывали в спасительное сумасшествие. При том что каждый фильм являлся своеобразным дистиллятом, вытяжкой ужаса, определить источник этого ужаса было непростой задачей. Искусная светопись, грим, мимика актеров, их примитивные и нарочито изломанные жесты, словно бы подражающие декорациям, корявая, построенная на диссонансах музыка, которой — при наличии толкового тапера — можно было сводить с ума, — все это, безусловно, играло свою роль; но было еще что-то, некая неуловимая, безымянная субстанция в самой ткани фильма, пропитывающая каждый кадр, — и вот она-то и сообщала действу требуемый заряд безумия.

Картины оставляли характерное, легко опознаваемое послевкусие. После просмотра очередного фильма я чувствовал себя так, будто объелся жирной кладбищенской земли. По этому тягостному чувству душевной диспепсии можно было без особого труда отделить овец от козлищ, отпетых психопатов от опереточных. К примеру, «Пражский студент» — затейливый коктейль из По, Шамиссо и Гофмана — попал в этот бедлам явно по ошибке. Все ужасы были успешно вытравлены режиссером, сценаристом или нечистой силой. Фильм выглядел довольно заурядной вампукой, примечательной разве что натурными съемками да Вегенером в роли лучшего фехтовальщика Праги, променявшего собственное отражение на горсть монет и любовь графини с интересным именем и завидным приданым. Меланхоличный писатель Эверс в качестве сценариста неистовствовал, смешивая цыганок, баронов, езду на каретах и стрельбу из пистолетов. Весь этот опереточный огород был прорежен глубокомысленными цитатами из де Мюссе, торчавшими тут и там, как надгробия из бурьяна. И только ветер в кронах живых деревьев, невероятно убедительный на фоне густопсовой театральщины, пытался растревожить засыпающего зрителя.

Зато в роли голема Вегенер был безупречен. Лицо ожившего чурбана дышало простодушием, которое не вылепишь из глины; подвижные глаза обозревали мир с живейшим любопытством. Все остальные тоже были убедительны, начиная красивой Мириам и заканчивая пучеглазым Астаротом, изрыгающим тайное имя вместе с клубами дыма. Ближе к концу помощник рабби Лёва Фамулус натравливал голема на соперника, придворного хлюста, и простодушие глиняной игрушки сменялось гневом, и Флориан за шашни с Мириам был сброшен с башни, и Фамулус получал по кумполу, и Мириам лежала в обмороке, и голем торжествующе размахивал дубиной, с неандертальской неотразимостью волок беспутную любовь свою за черны косы прочь из пылающего дома, терял зазнобу по пути и выходил за городские ворота, где его оперативно обезвреживала маленькая девочка и возвращала в немое глиняное небытие.

Кинематограф — ночной вид искусства. Рабочая неделя здесь начинается в четверг, а понедельник — день легкий и необременительный. В «Раек» бобины с километрами нитропленки прибывали в среду вечером: их доставляли ровно в 23.00 под козырек кинотеатра, который по-ночному полыхал каждой своей кинокорпускулой. С улицы громоздкие баулы перекочевывали в аппаратную. Несмотря на некоторую небрежность, с которой производилась эта процедура, в ней, как в хорошем фильме, чувствовались кураж, въедливость и внимание к деталям. В сущности, работа киномеханика — это те же фокусы, ловкость рук, молниеносная реакция и умение управляться с капризным кинопроектором. Талантливый киномеханик, как и положено божеству, ничем не обнаруживает своего присутствия: только картинки на экране и мощный луч проектора во тьме. Об аппаратной прихожанам храма знать необязательно — и даже вредно — это для самых умных или безнадежно больных, пришибленных кинематографом апологетов движущихся картинок и служителей культа. Киномеханик — божество неброское и скромное, вроде той обманчиво необязательной точки в правом углу экрана, пульсацией сигнализирующей о конце бобины. Чуть погодя загорается вторая «звездочка». Об этом небольшом созвездии рядовой зритель может и не знать, годами пялясь на экран и не замечая, что параллельно с экранной драмой развертывается еще одна, не менее захватывающая и остросюжетная. Нитевидный пульс повествования может оборваться в любой момент; к середине картины накал страстей достигает апогея; но «звездочки» вспыхивают с похвальным педантизмом, механик заправляет второй проектор, а простодушная публика даже не подозревает о произведенной процедуре. Узнав о «звездочках», вы никогда уже не будете прежними.

ПОСЛЕ

Не знаю, сколько времени прошло — меня опять сморило, — когда шумная возня вернула меня к действительности. В углу камеры сцепились двое: забулдыга в драном рубище и молодчик в измятом смокинге. Забулдыга вопил дурным голосом, намертво вцепившись в портсигар молодчика, а тот пытался вырвать свое сокровище из рук ворюги и истеричными рывками дергал украденное на себя. Путана выступала в роли рефери: лицо ее взопрело, рот свирепо перекосился и нервно дергался, шляпа съехала на лоб. Соседи по камере оклемались и даже протрезвели от неожиданности. Многие следили за происходящим, азартно подзуживая дерущихся. Молодчик нещадно дубасил забулдыгу по рукам и беззащитной голове, но тот сжимал свою добычу, не ослабляя хватки, — побои только разжигали его пагубную страсть к дорогим аксессуарам.

Распаленные зрители, топча друг друга, хлынули к решетке. Мой оборванный сосед тоже воспрянул к жизни и очень скоро, раздухарившись, драл глотку и задиристо потрясал кулаками в воздухе, хотя едва ли понимал причину гвалта. Соперники продолжали с переменным успехом тузить друг дружку. В какой-то момент на пол с грохотом посыпались и, упруго подскакивая, разлетелись по камере жемчужины из многослойных бус, которые кокотка неосторожно дернула в угаре драки. К дерущимся незаметно подобрался третий — какой-то скользкий тип с непримечательной наружностью. Когда в его руке что-то блеснуло, никто не обратил внимания — все были поглощены сбором и дележом чужого жемчуга. Последовавший вслед за этим слабый всхлип благополучно потонул в неразберихе и бедламе и в общей свалке голосов, где все хотели выкричаться и все надсаживались, оглушая друг друга.

Когда прибежала стража, разнимать было некого: забулдыга лежал поверженный в луже крови, держась за бок и сдавленно охая, молодчик оторопело льнул к стене, а проститутка зябко куталась в меха. На полу валялся складной нож. Его владелец вместе с портсигаром благополучно скрылся за спинами собравшихся. Узнать его в толпе, среди похожих друг на друга лиц, сейчас казалось невозможным.

Остаток ночи прошел в изматывающих и никому не нужных обысках, огульных обвинениях и шумных выяснениях подробностей резни. Дежурный сержант, образцовая держиморда, плевался и обстреливал толпу ругательствами, как дальнобойное орудие. Его глаза от ярости едва не вылезали из орбит, казалось, еще немного — и этого визгливого пузана хватит апоплексический удар. Он долго распинался и пыжился, красочно и со смаком расписывая участь каждого, кто посмеет утаить оружие.

Откуда-то снизу, с подвального этажа, доносилось сбивчивое бормотание, перемежаемое бесноватым хихиканьем и жалобными всхлипами, как будто аккурат под нами располагался филиал тартара, где опытные каты пытают арестантов. Молодчика поместили в отдельную камеру, и теперь этот несчастный сдавленно стенал где-то под землей. Проститутка сидела на лавке. Ее распоротая и выпотрошенная во время обыска гарнированная цветами шляпа валялась тут же, на полу, похожая на освежеванную тушку диковинного зверя. Полиция переборщила в своем стремлении докопаться до истины, заподозрив в китче камуфляж и стратегическую хитрость. Жемчуг оказался фальшивым, что не на шутку раздосадовало публику. Забулдыгу, еще живого, но стремительно бледнеющего, уложили на носилки и весело уволокли какие-то коновалы, небритые и не очень трезвые. Ни вора, ни портсигар не нашли.

ДО

Во Дворце юстиции радовались жизни — на свой судебный лад. Слушалось дело крупного чиновника, главы многочисленных комитетов с зубодробительными названиями и расплывчатыми задачами, обвинявшегося во взяточничестве. В кулуарах поговаривали, что дело сфабриковано, что эта показательная порка — только начало политических репрессий, которые два криминально-олигархических клана, поочередно приходя ко власти, друг к другу применяли. Временные триумфаторы третировали проигравших, затем происходила рокировка, и все начиналось сызнова. Политэлиты пребывали в состоянии перманентной войны. Выборы знаменовали начало очередной вендетты. Мафия водила мэра на помочах; он был фигурой декоративной и комической, безвольной креатурой одного из кланов. Чем завершатся криминальные баталии — крестная мать одолеет крестного отца или наоборот, — не имело значения ввиду типологического сходства схлестнувшихся сторон. Власть вела себя с народом как миллионер из немой фильмы, который узнает чаплинского бродягу только будучи сильно навеселе.

У художников по случаю начала слушаний были свои профессиональные радости. Новые лица так и просились на бумагу. Особенно радовал судебный председатель, обрюзгшее лицо которого было системой складок и живописных морщин, с набрякшими веками и мясистым носом, поры которого напоминали кратеры и хорошо просматривались даже с задних рядов. Наблюдать за работой жевательных и мимических мышц этого человека было чистейшим наслаждением. У вас на глазах дородный, флегматичный боров свирепел и начинал неистово брызгать слюной. Кабы не брови громовержца, он вполне сошел бы за брюзгливого, но безобидного старикана. Как все садисты, он был патологически труслив, в зависимости от обстоятельств впадая то в раболепие, то в зверство, волшебно преображаясь из лизоблюда в людоеда. Прокурор, женщина с зычным голосом и замашками маньяка, третировала свидетелей и внушала священный трепет всем присутствующим. А вот ее помощник с бровками домиком, несмотря на статность и респектабельный костюм, выглядел несмышленым юнцом. Лицо у него было такое, будто его по дороге в суд пытали, но он так и не выдал тайны. Зато обвиняемый излучал эпическое спокойствие и нерушимую самоуверенность прожженного политфункционера, поднаторевшего в пустозвонстве и способного болтать о чем угодно сколь угодно долгий промежуток времени, а главное — уверенного в безнаказанности любого зла, которому власть выдала охранную грамоту. Вальяжно развалясь на стуле, он наблюдал за происходящим со снисхождением и ленцой, как посетитель какого-нибудь варьете. Я ничего не знал об обвиняемом, но, если судить по соотношению лицевой части головы к ее мозговой части, умом он не блистал, а таланты проявлял в какой-нибудь узкоспециальной комитетной ипостаси.

Процесс обещал быть долгим, обстоятельным и богатым на сенсационные разоблачения. Рисовать приходилось под неусыпным контролем публики, следившей за приключениями пера и грифеля с не меньшим интересом, чем за судебными прениями. Обычно я рисовал графитовым карандашом и углем, реже — тушью или акварелью, комбинируя эти техники для передачи объема и текстурных эффектов. Ни о какой подготовительной работе и речи быть не могло — на это просто не хватало времени. Ввиду перманентного цейтнота кропотливая проработка деталей также исключалась. Скетч отражал текучесть, лапидарность, неряшливую незавершенность жизни, которая рисует без спасительного ластика на мелкозернистой бумаге. Остановить мгновенье мог только судебный председатель, но он этой возможностью не злоупотреблял.

Судебные рисовальщики использовали скетч в качестве оселка для испытания новых приемов и художественных методов. Зал заседаний поневоле превратился в плацдарм для профессиональных штудий, которым предавались творческие личности — от юристов до карикатуристов. Мор холил и лелеял свое граненое хладнокровие. Бланк экспериментировал с освещением, то сталкивая свет и тень в контражуре, то, наоборот, затемняя фон и выбеливая объекты на переднем плане. Сурт последовательно практиковал саморазрушение — в живописи и в жизни. Серию его последних скетчей объединяла общая сверхзадача: в каждом рисунке художник накладывал вето на использование какого-либо приема или техники — из тех, что удавались ему особенно хорошо. Зрелище было не из приятных: как если бы человек разными способами перекрывал себе кислород, тренируя легкие и не очень заботясь о том, чтобы случайно не задохнуться. Он собственноручно лишал себя всего, что было ему дорого, точно Иов, выполняющий за Бога всю грязную работу. Бланк пылал необъяснимой и непреоборимой страстью к тоновой отмывке, щедро ее использовал и безуспешно порывался меня ей обучить. Я знал эту технику, но прибегал к ней только в комбинированных рисунках, когда необходимо было изобразить легкую небритость, тени под глазами или складки на одежде.

Юристы, в сущности, занимались тем же, что и художники, — тренировали волю, оттачивали профессиональные навыки, форсировали и смягчали, затемняли и высвечивали. Присутствующие выводили из происходящего собственную выстраданную мораль, поочередно отождествляясь то с обвиняемым, то с обвинителями. Все мы в каком-то смысле под арестом. Жизнь — герметичная камера, на стенах которой, как в рассказе Конан Дойля, каждый пишет на уровне собственных глаз.

Пока секретарь бесцветным голосом зачитывал обвинительный акт, я сосредоточился на судье: углем наметил голову, неряшливо приставленную к грузному тулову, с гармошкой кожи вместо шеи, маленькие уши и крупные черты лица; китайской тушью подчеркнул нервные ноздри и упрямый очерк рта, подправил брови и носогубные складки, чередуя твердые сплошные линии с отрывистыми, и — завершающим аккордом — с помощью туши и зубной щетки сделал крапчатый фон. Свежий рисунок не вызывал отторжения, но я знал, что к вечеру или пару часов спустя мне тошно будет на него смотреть. Если бы не обязанность вовремя сдавать рисунки, от моей судебной деятельности осталось бы от силы несколько набросков. Скетчи я отправлял в редакцию по пневмопочте, тотчас утрачивал к ним интерес и с облегчением вычеркивал из памяти. Видеть их опубликованными было неприятно: они либо казались мне отвратительными, либо оставляли равнодушным, поскольку принадлежали прошлому и не имели ко мне сегодняшнему ни малейшего отношения. Прошлое держит вас окоченелыми, скрюченными пальцами мертвеца; можно долго его оплакивать, носить по нему траур и выполнять посмертные обязательства, но, чтобы не сгнить вместе с покойником, необходимо высвободиться из его объятий.

В соседнем зале слушалось дело студентов Софии, которые после очередного абсурдного запрета пришли к ратуше с ослом, навьюченном корзинами, в которых вместо булок были бобины с кинопленкой. Осел был грустный, в ромашковом венке. Чиновники слишком лестно для себя истолковали увиденное, приняли осла на свой счет и жутко оскорбились. Софийцев промариновали в камере несколько недель и назначили исправительные работы. Осла отпустили.

Одним промозглым вечером я забрел в квартал трущоб седьмого округа и решил вернуться домой надземной. Вылизанная дождем платформа гулко отзывалась на каждый шаг. По стенам бродили влажные трепещущие блики и серые рефлексы. Плоские тарелки ламп отбрасывали на пол лужицы света. Я остановился в одной из них.

Поезд не спешил. Услышав вдалеке зарождающийся гул, похожий на пчелиное жужжание, я подошел к краю платформы. В какой-то миг я боковым зрением уловил неясное шевеление слева, но, подняв глаза от рельсов, ничего, кроме нагромождения теней, не увидел. И снова сосредоточился на рельсах.

Гул нарастал. Понизу уже катился склизкий сквознячок. Я сделал еще шаг, оказавшись на самом краю платформы, так что носки ботинок повисли над вибрирующей пустотой. Уже не гул, но металлические хищные присвисты и хрипы неслись по направлению к станции. Все вокруг было объято каким-то странным нетерпением, расплывалось, дрожало в треморе. Я наклонился вперед, вытянув шею. По рельсам побежали нервные импульсы. Камень под ногами отзывчиво задрожал. Из-за поворота вылетела оскаленная морда поезда, окатив меня светом с головы до ног. Земное притяжение стало наваждением, заслонило собой весь мир. Еще шаг — и дело сделано. Я напружинился, готовый оттолкнуться, но в этот миг что-то лязгнуло у меня за спиной, и морок спал.

Я отпрянул, оглянулся, сомнамбулически покачиваясь, сквозь пелену различил неясные фигуры, блики, скрещения лучей, а в следующий миг грянул гудок, и поезд с победоносным грохотом ворвался на станцию. Ослепленный, я почувствовал только, как меня хорошенько пробрало железнодорожным ветром. Старик с зонтом и парочка подростков прошелестели мимо меня в вагон. Затем опять раздался скрежет, лесенку освещенных окон с клацаньем протащило по платформе, и поезд редуцировался в светящуюся точку.

Когда все стихло, я в изнеможении прислонился к столбу. Во рту пересохло, сердце громыхало, как груженый углем товарняк. Я бросил взгляд на рельсы, вспомнил свои действия и только тут по-настоящему испугался.

ПОСЛЕ

На рассвете меня растолкал дежурный и свистящим шепотом велел следовать за ним. Сокамерники крепко спали или виртуозно притворялись. Пахло как в заброшенной винокурне. Пол был устлан шелковыми внутренностями безвинно убиенной шляпы; только наспех затертая лужа крови напоминала о ночной поножовщине.

Приготовившись к худшему, я понуро выполз в коридор, залитый стерильным электрическим светом, и все еще подслеповато щурился, когда спустя минуту меня с рук на руки, как хрупкий антиквариат, передали какому-то субъекту, в котором я не сразу узнал ночного знакомого. Передо мной, непринужденно улыбаясь, стоял водитель «мельмота», любитель увеселительных ночных прогулок и, возможно, убийца. Вид у него был свежий и цветущий: руки в карманах плаща, шляпа лихо заломлена, рожа сытая и самодовольная. Ночь этот кот наверняка провел с комфортом, в приятном обществе и точно не в кутузке. Я вспомнил, что в полицейском фургоне его тоже не было. Но как ему удалось улизнуть? Держался он развязно и чересчур беспечно для преступника, которого взяли с поличным каких-то несколько часов назад; курил сигару, толстую, как цепеллин, и нагло пыхал дымом мне в лицо.

Он покровительственно потрепал меня по плечу и назвал племянничком. Из оживленного обмена репликами между «дядюшкой» и дежурным я понял, что задержан за бродяжничество и теперь меня отпускают благодаря заступничеству самозваного родственника. Он глядел на шпика широко распахнутыми преданными глазами. Отменный, первосортный лжец. Еще бы он не выкрутился. Для гаеров вроде него объегорить легавых — детская забава. Он делал это играючи.

Дежурный удрученно косился на мои пижамные штаны, гордо торчавшие из-под плаща, жамкал губами, вздыхал и возвращался к своим бланкам и печатям, в уютный бюрократический мирок, безукоризненно точный и строго упорядоченный, в отличие от подступающей со всех сторон хаотической действительности. Я даже слегка завидовал этому крючкотвору с его удобной трафаретной картиной мира: он точно знал, где белое, а где черное, где вежливые дядюшки, а где прожженные плуты, пусть иногда и путал их местами. Его долговязый напарник, морщась, прихлебывал из кружки какую-то мутную бурду и предложил нам с «дядюшкой» промочить горло, но липовый родственник тактично отказался за нас обоих. Все это походило на злой розыгрыш. Я не сопротивлялся — в кошмаре как в болоте: чем больше трепыхаешься, тем безнадежней увязаешь. Меня разбирало любопытство, хотелось выяснить простое человеческое «почему», на которое так редко в этой жизни получаешь внятный ответ. Я чувствовал себя смертельно вымотанным, но был готов бежать отсюда хоть к черту на рога.

Когда с бумажной волокитой было покончено, ушлый «дядюшка» взял меня под локоть, выволок на улицу и втиснул в черную лакированную кабину такси. И вот уже автомобиль мчится по утреннему городу, отяжелевшему от влаги, похожему на затонувший галеон, палубы и трюмы которого обросли мохнатым туманом, а в сундуках и ларях обосновалась морская фауна. Мы запетляли по мощеным улочкам, вышмыгнули к реке, опрометью проскочили набережную с пунктиром фонарей вдоль парапета и оказались на мосту, который выглядел наброском, намеком на группу арочных пролетов над рекой. Проделав все это с бесстрашием лабораторного мышонка, блуждающего по лабиринту в поисках рокового сыра, водитель сбавил скорость — но лишь на миг, — очевидно, с тем, чтоб пассажиры успели глотнуть сырого воздуха, прежде чем такси спикирует под мост и бултыхнется в воду.

Я опустил стекло. Воздух отдавал горечью. Вместо воды внизу курился белый пар. Казалось, мост с минуты на минуту истает вместе со всеми своими фермами и перекрытиями, и мы, не вылезая из автомобиля, сваримся в кипятке реки. Чайки исчезли. Зато маяк басовито гудел из своего далека.

Новоиспеченный родственник сидел рядом со мной на заднем сидении, вольготно развалившись и вытянув ноги во всю длину салона. Как только мы покинули полицейский участок, он помрачнел, маска туповатого доброхота слетела с его лица. Хамоватый балагур превратился в угрюмца с трехдневной щетиной и застарелой мизантропией. Человек без маски всегда внушает подспудный страх. За все время поездки он не проронил ни слова, только сосредоточенно жевал сигару и пялился в окно, демонстрируя мне свой фотогеничный профиль. Я беспокойно ерзал, исподволь взглядывая на попутчика, в отзывчивость и бескорыстную доброту которого не верилось совершенно. На помощь водителя за стеклянной перегородкой, представленного безответным загривком и пятерней в перчатке, рассчитывать не приходилось; и, кто знает, не состоял ли он в преступном сговоре с «дядюшкой». Как бы там ни было, насильственная смерть в мои планы не входила.

Наконец такси остановилось в какой-то глухомани, и чурбан в фуражке процедил «приехали» зеркалу заднего вида. «Дядюшка» молча расплатился и, отпустив автомобиль, засеменил через дорогу с уже знакомой мне целеустремленностью. Я поплелся следом.

Мы углубились в дебри проходных дворов, напоминающих зловонные застенки, и двигались сквозь изморось, сопровождаемые эхом резкого, металлического скрипа ворот, петляя и подныривая под сводчатые арки. В какой-то момент тьму распорол исполинский револьвер, повисший на уровне второго этажа; для эдакого жерла необходимы ядра, а не пули. Я ничему не удивлялся — реальность насквозь пропиталась гипнотикой кошмара; происходящее казалось настолько диким и абсурдным, что не было принципиальной разницы, стреляет этот револьвер или, допустим, разговаривает. Мы свернули за угол и оказались перед щербатыми ступеньками, ведущими в провал двери. За дверью простирался холл с шахматным полом и лестницей, спиралью уходящей вверх, в центростремительном вращении ступеней и перил сливаясь в точку.

На третьем этаже «дядюшка», повозившись, щелкнул замком, гостеприимно пропустил меня вперед и запер дверь на два надежных оборота. Затем распеленал сигару, сунул в зубы толстый черенок, оскалился, чиркнул зажигалкой и с аппетитом закурил. Все это — молча, с неподражаемой невозмутимостью, как будто я был здесь завсегдатаем и по-соседски заглянул на чай.

Квартира оправдала мои самые худшие ожидания. Впрочем, квартира — громко сказано, точнее будет — конура, обычная для дешевых меблирашек. Тесная клеть была забита под завязку: башни разнокалиберных коробок, обвязанных бечевкой и нашпигованных каким-то хламом, занимали каждую пядь пространства; стены были сплошь обклеены газетными вырезками и фотографиями самого мрачного толка: трупы, целомудренно прикрытые простыней или цинично выставленные напоказ. Болезненная одержимость смертью. Здесь были собраны все ее разновидности, запечатленные с какой-то фанатичной тщательностью. Немного обнадеживала пишмашинка на столе, погребенная под грудой дряхлых манускриптов. С другой стороны, Джек Потрошитель любил литературную игру не меньше медицинских штудий. Больше всего это напоминало обустроенное логово заматерелого маньяка. Разделочная. Лаборатория смерти. Мелькнула мысль: а стоит ли отсиживаться в этой захламленной халупе, смиренно дожидаясь, когда убийца соизволит покрошить меня в салат?

«Дядюшка» меж тем стоял в шаге от меня. Я посмотрел на него сквозь пелену своих нелепых подозрений. Он словно бы и не курил, а поглощал табак жадными затяжками. Вполне невзрачный с виду тип, неряшливый и мешковатый; похож на мелкого чиновника, а вовсе не на психа, которым должен быть владелец всего этого бумажного барахла, включая обширный фотоархив с трупами, к которому я, возможно, вскорости буду приобщен.

Он снял шляпу и небрежно зашвырнул ее на вешалку в углу — шляпа послушно села на колышек. Лишившийся загадочности, совсем ручной и одомашненный без шляпы, незнакомец прошел мимо меня с видом примерного семьянина, возвратившегося домой со службы и предвкушающего плотный ужин с последующим чтением газет у камелька. Слева, за куцей занавеской, был виден аппендикс кухни с половиной табурета, рукомойником в профиль и крашеной кишкой трубы; справа тянулись захламленные стеллажи, глухие дебри периодики. У самого окна, почти врастая в потолок, стояли небрежно сложенные шаткие штабеля коробок.

Не обращая на меня внимания, «дядюшка» скрылся в алькове кухни. Стараясь сохранять невозмутимость, я подошел к окну. Из кухни доносилось беззаботное посвистывание, время от времени заглушаемое звоном стекла и вялым лепетом воды из крана. Липовый родственник явно пребывал в игривом настроении. Я сделал неловкое движение рукой, картонные коробки едва заметно дрогнули и пошатнулись, как будто их мутило от собственного содержимого; тремор передался соседним вавилонским башням. Подперев бумажную конструкцию плечом, я попытался придать ей вертикальное положение.

— Тебе помочь? — донеслось вкрадчивое из-за спины.

Я мысленно выругался и с глухой досадой обернулся. Коробки, оставшись без опоры, заплясали и с торжествующим шелестом обрушились на пол, устлав его снимками. Повисла тягостная пауза. Некоторое время мы с «дядюшкой» завороженно следили за порханием фотографий, стихийным и причудливым, как на карнавале. Когда бумажная феерия немного улеглась, он вопросительно вскинул бровь и поинтересовался, правда ли я немой. Я набычился и посмотрел на него с молчаливым вызовом. Так и не дождавшись ответа, он подался вперед, с хрустом наступив на фото очередного мертвеца. «Дядюшка» словно бы на расстоянии оценивал мои речевые способности, ощупывал глазами горло; ощущение было почти тактильное. Взгляд у него был въедливый, неуютный и колючий, с жестким бескомпромиссным блеском. Сигару этот тип держал как градусник, передними зубами, скалясь и нетерпеливо взглядывая на воображаемый столбец с делениями, будто хотел покончить с этой скучной процедурой как можно скорей. Говорил он глухо, с хрипотцой, но характерный выговор выдавал уроженца рабочего квартала с характерными стертыми согласными и долгими гласными, которые как будто подражали тамошней безрадостной архитектуре: сплошные пустоши и руины.

«Дядюшка» сделал неопределенный жест рукой, словно бы рисуя табачным дымом знак вопроса. Мой взгляд задержался на его ботинках, и что-то неприятно царапнуло память. Занозистая штука — подсознание, иные щепки там гниют годами. Я выудил из бумажной груды первый попавшийся снимок и не глядя перевернул. Заметив мое замешательство, сметливый «дядюшка» нащупал во внутреннем кармане пиджака карандаш и бросил мне. Разгладив фотографию, я наспех нацарапал несколько слов, чуть не порвав бумагу от волнения, и протянул «дядюшке». Тот долго морщил лоб и страдальчески щурился, разбирая мои каракули.

— Что я делал возле трупа? — Он бросил на меня насмешливый взгляд. — я его фотографировал.

ДО

Однажды за полночь я пересматривал одну из серий «Доктора Мабузе». Этот одиозный авантюрист и гений гипноза, в отличие от коллеги Калигари, не внушал ни страха, ни трепета, хоть и утрированно гримасничал и супил брови. Зато его свита, составленная сплошь из каких-то насекомых, по-настоящему пугала своей безоглядной подлостью и никчемностью: они напоминали филеров из эйзенштейновской «Стачки», но те были гаже и фактурнее. Агрессивная посредственность страшней любого злого гения. На фоне мабузевых буйств безумие доктора Тюба с его шишковатой головой и волшебной пудрой выглядело безобидным чудачеством.

В кривом пространстве «Мабузе» бродили еле ощутимые метафизические сквознячки — из «Калигари» дуло, как из разверстой могилы. На сеансах картины Вине вместо случайных зрителей в зале сидела горстка маргиналов, для которых происходящее на экране было единственно подлинной действительностью.

Покончив с мабузевой шайкой, я сосредоточился на фам фаталь, присутствие которой на афише считается манком для публики. Кара Карочча сверкала черными очами и легкомысленно отплясывала на сцене какого-то притона в дерзком наряде из страусиных перьев. Хореография и сценография, как на сеансе психоанализа, обнажали перед зрителем его предполагаемые мысли: девица выделывала антраша на фоне фаллических декораций, с фрейдистской бескомпромиссностью выезжающих на нее из-за кулис. Ближе к концу картины на докторское логово обрушивались орды полицейских. Гений гипноза отстреливался от шпиков, попутно шпыняя своих беспомощных приспешников. Когда улицу на экране заволокло пороховым дымом, в зале тоже подозрительно запахло гарью. Конечно, можно было списать это на происки пройдохи Мабузе, наведшего морок на кинозрителя, но через несколько секунд экран померк, а запах никуда не делся.

Огонь — кошмар киномеханика. Рулоны нитропленки воспламеняются быстрее пороха и горят охотно, до победного конца. Кинематограф — горючий вид искусства, склонный к самовозгоранию. Достаточно какой-нибудь досадной мелочи — шума, вибрации, грязного воздуха — и короба бобин займутся пламенем, в котором сгинет аппаратная, предусмотрительно устроенная как печь с двумя заслонками, а вслед за ней и весь кинотеатр. Воспламенившийся Эйзенштейн не поддается ни воде, ни пожарной пене и не успокаивается, пока не догорит дотла. Полотна и партитуры горят с гораздо меньшим рвением, не говоря уже о рукописях. Произведения искусства нужно оценивать в категориях горения.

Я выбежал на улицу, объятую пожарной суматохой.

ПОСЛЕ

Устроившись на тротуаре, Искра под аккомпанемент пожарных сирен заряжал кассеты, запустив руки в рукава, вшитые в углы светонепроницаемого мешка из черного демикотона. Операция производилась на ощупь, торопливо, в нервозной обстановке, но твердой рукой мастера. Я сел рядом, испытывая острое чувство дежавю.

ДО

Горел трехэтажный деревянный дом через дорогу. Из окон валил дым того сытного, приторно-серого цвета, который сигнализирует о том, что горит человеческое жилье. Казалось, дом, распираемый огнем, дымится каждой трещиной и вот-вот лопнет, разлетится на куски. Под кровлей что-то крошилось, шумно облетая. В одном из окон последнего этажа, как анархистский флаг, полоскалась обгорелая занавеска. Непрочное полицейское оцепление то и дело прорывали пожарные, зеваки и погорельцы с наскоро собранным скарбом в руках. На лицах падких до зрелищ зевак запечатлелось одинаковое выражение — смесь страха с жгучим животным любопытством. Возле кареты скорой помощи стояло многогорбое, навьюченное узелками чучело неопределенного пола, в шляпе, двух пиджаках и пышной юбке поверх брюк. Попытки оказать ему медицинскую помощь встречали яростный отпор: чучело артачилось, начинало пятиться и вздрагивать своей тряпичной рассованной по узелкам душой. Остальные погорельцы, с баулами и без, теснились на тротуаре, с мольбой глядя на пылающее здание.

ПОСЛЕ

Сирены рассыпались мелким бесом. Все рассыпалось. С обугленного неба летели тлеющие щепки, хлопья, пепельная труха. Люди месили ногами горячий прах догорающего здания. Эластичная фигурка, словно воздушный акробат, взбиралась по выдвижной лестнице, стремительно летящей к дымному фасаду. Внизу богатыри с секирами за поясом, в шлемах и прорезиненных кольчугах атаковали заклинившую входную дверь. В конце концов та неохотно поддалась, просела, ухнула и с хрустом обвалилась внутрь; из черного зева пыхнул дым — зловонная отрыжка сытого дракона. Со звоном подкатила еще одна машина Передоновской пожарной части.

ДО

Из дыма вынырнул пожарный с потным закопченным лицом, черты которого словно бы подтаяли; за ним — еще один, с жуткими пепельными потеками под носом. Бодро переругиваясь с товарищами, они с бурлацким стоицизмом волокли громоздкий шланг, который жирно лоснился и извивался, словно удав в лучах тропического солнца.

ПОСЛЕ, ДО

Шланг

ПОСЛЕ

зашипел

ДО

заерзал

ПОСЛЕ

взбух

ДО

ритмично глотая и выплевывая воду сгустками

ПОСЛЕ

серебристый, живительный поток полоснул по дыму и провалился в его грибообразные клубы

ДО

Я прислушался: сквозь гвалт и грохот прорезывались звуки, подозрительно напоминающие детский плач. Плакали поблизости — в швейцарской или дворницкой. Мысленно матерясь и закрывая лицо рукавом, я ринулся в разверстую дверную пасть, которая меня с аппетитом проглотила.

Холл походил на задымленный колодец. Огонь обгладывал потолок, без толку жалил стекла, вился, струился, местами выстилая пол, висел серпантином в дверном проеме швейцарской. Водная изморось как будто намекала на утешительное присутствие пожарных. На голову сеялся мелкий пепел пополам с водой, словно в отдельно взятом здании случился апокалипсис с участием снега, огня и воды одновременно. Плач повис на высокой ноте где-то под потолком, еще более пронзительный и обреченный, чем раньше. С лестницы, дребезжа громоздкой амуницией, кубарем скатился пожарный и, гаркнув огнедышащее «Назад!», скрылся в искрящей преисподней. Пламя хлюпало под ногами, утробно клокотало, урчало и шипело, как крысы в подполе. Я сунулся в швейцарскую, где, словно ада было мало, радиоприемник на разрыв транзистора рыдал: «Будем как Солнце!». Мебель, вероятно, в ответ на эту солнечную песнь, покрылась страшными протуберанцами. Глаза слезились, в горле отчаянно першило. Кашляя и мигая, сквозь волны расплавленного воздуха я вместо ожидаемых младенцев различил кота, который, сидя на шкафу, вопил истошным голосом. Кажется, страх очеловечивает животных; а люди, наоборот, звереют. Спешно содрав с вешалки замызганное пальто, я замотался в него, как в кокон, и ринулся к шкафу. Погорелец вел себя безупречно, хотя пришедшая из ниоткуда страхолюдина должна была показаться ему исчадьем ада. Радио агонизировало. Вдогонку нам понеслось победоносное: «Я увижу Солнце, Солнце, Солнце!». Еще немного — и я бы тоже его узрел.

Когда я с котом за пазухой выбрался наружу, меня обступили медики и разъяренные пожарные, бранящиеся развернутыми сравнениями. Настырные репортеры кружили вокруг нас коршунами, видимо, решая, заслуживаем ли мы с котом внимания и сочувствия, и если да — на сколько тысяч знаков. Прорвав заслон и напоровшись на пару настырных вспышек, я поспешил раствориться в толпе, пока меня не линчевали за самоуправство и не зафотографировали до смерти.

ПОСЛЕ

С неба сыпалась белесая труха вперемешку с каким-то пухом. От сладковатого запаха тлеющей одежды мутило.

ДО

В неразберихе я случайно налетел на легавого, который емко и лаконично выразил свое отношение ко мне, погорельцам и всему человечеству в целом. Кот осуждающе поерзал и затих; выпростал голову из-под куртки и наградил меня надменным, фосфоресцирующим взглядом истинного аристократа.

ПОСЛЕ

Догорающий дом походил на оплывшую свечу. Ночное небо над зданием посерело, словно тоже выгорело.

ДО

Породистая мордочка изобразила вопрос. Ладно, давай поищем твоего хозяина, ответил я телепатически. Будем надеяться, это не его прах осел на моей одежде.

Толпа ощутимо обмелела. Праздная часть публики переместилась в пивную «Третья стража», хотя охранять было нечего, а горячительного в этот вечер и без того хватало. В заведении был аншлаг. Баюкающий гул голосов разливался по залу вместе с теплом и волнами табачного дыма. Посетители дули пиво полулитрами, литрами и целыми графинами. Фаянсовые кружки великанского водоизмещения висели на крюках над головами бражников. Интерьер «Третьей стражи» был рассчитан на то, чтобы вы ощутили себя внутри пивной бочки, но не простой, а с претензией на утонченность. Стены пестрели псевдоантикварной дребеденью и литографиями с «любимцами веков»: поэты и цари, певцы и прорицательницы, пастухи и боги, сливки и пивная пена истории чудесно уживались друг с другом. В дальнем углу, под потолком, плыл по дымным волнам макет парусного судна с вызолоченной кормой, возможно, того самого, в котором окутанная благовониями Клеопатра нагрянула под гром кифар и флейт к Антонию. За стойкой сторукий бармен разливал божественный нектар по кружкам, пуская их скользить по полированной поверхности в руки посетителям. Детина в белом фартуке полоскал бокалы, окуная их в мыльную воду гроздьями, не меньше дюжины в каждой руке. От бочек и никелевых кранов веяло солодовой прохладой.

Протиснувшись к стойке, я попытался завладеть вниманием бармена, который продолжал демонстрировать фигуры высшего пилотажа, срезая ножом плотные пивные шапки, как шляпки у грибов. Покончив с пивом, он принялся писать меню на меловой доске, напоминающей букмекерскую. Мою невразумительную пантомиму затмила перебранка собравшихся, запальчиво обсуждавших, как правильно тушить пожар: у каждого был припасен свой собственный, проверенный и безотказный способ.

От громогласных возгласов гудела голова. Справа по борту благообразный пузан потягивал пиво, отдуваясь с той добротной обстоятельностью, к которой располагает толстое рифленое стекло. Слева нянчил запотевшую кружку старый хрущ в плаще и обветшалой шляпе.

Битый час я всеми правдами и неправдами пытался донести до публики бесхитростную суть своего вопроса; но то ли мим из меня вышел никудышный, то ли зрители попались невосприимчивые — налицо было тотальное взаимонепонимание. Мне было недоступно слово устное, им — письменное, к которому здесь, похоже, питали врожденное отвращение, делая исключение лишь для меню. Мои каракули на салфетках никто не пожелал прочесть. Посетители косились на кота, потягивали смолянистое пиво и добродушно крякали. От безысходности я цапнул из-под носа у бармена последнюю чистую салфетку, изобразил на ней горящий дом, кота и над котом жирный знак вопроса — и в знак капитуляции помахал рисунком над головой.

— Так это ж Титорелли! — внезапно озарило крепыша в лоцманской фуражке с якорем, сидевшего на высоком табурете в приятной близости от пивных кранов.

Длинная вереница лиц синхронно обдула пену с усов и закивала, как будто это открытие могло что-либо прояснить. Вызванный из бутылочного небытия бармен присвистнул и принялся энергично выяснять, где мне искать хозяина кота, окликая то одного, то другого бражника поверх голов собравшихся. Всплыл некий Леман.

— Ашеров друг, — доверительно поделился сведениями лоцман-всезнайка.

Я вежливо кивнул, ничего не понимая и, в общем, не желая знать, кто такой Ашер, как зовут его друзей и при чем тут Титорелли. Кот сохранял возмутительнейшую невозмутимость.

— А Зум? — встрепенулся кто-то, подкармливая новым именем угасший было разговор.

— Кто таков? — Бармен проворно протирал липкую от расплесканного пива стойку.

— Толстое хамло, — авторитетно пояснил мой сосед справа, производя во рту раскопки зубочисткой.

Бармен продолжал расспросы, неторопливо нанизывая новые имена, как чеки на колышек рядом с механической кассой. Я слушал, совершенно оглушенный лавиной слов. Одутловатый бородач, к которому был обращен очередной вопрос бармена, что-то горячо втолковывал собеседнику, делая пассы руками и чудом не расплескивая пиво. Нехотя обернувшись к стойке, он пожал плечами и жадно припал к кремообразной шапке над черным и тягучим, как эта ночь, питьем.

— Ашер? На кой тебе Ашер?

— Пусть сходит к маме Кларе.

— Не, в Дирижабли.

— К Ганже?

— Можно в доках поискать.

— Или на островах.

— Ты еще в море поищи.

Я чувствовал себя словно случайный гость на многолюдном сборище, где все друг друга знают с пеленок и понимают с полуслова, где говорят многозначительными намеками и недомолвками, понятными лишь посвященным, и где чужак не способен оценить по достоинству ни тонкого юмора, ни коронного блюда.

— Ты вот что: ступай прямиком на баржу, — продолжал издеваться сердобольный бармен. Как и когда всплыла эта баржа, на какой излучине разговора, выяснять было бессмысленно и небезопасно — имелся риск напороться на новую флотилию имен и топонимов. Кот пытливо вертел головой, обозревая пивную и ее болтливых обитателей. — Набережная Верхарна, это в двух кварталах отсюда. Баржа «Ариэль».

Итак, Титорелли, думал я, спускаясь по улице Роллины на набережную, смутно проступающую в тесном просвете между зданиями. Набережная Верхарна, в простонародье Верхушка — на самом деле самый низ, грязное городское дно, — казалось бы, совсем не место для породистых обормотов вроде Титорелли. Он по-свойски разместился у меня за пазухой, точно какой-нибудь сибарит в личном лимузине с водителем. Огонь его не тронул, даже усов не опалил. Кот был холеный, безупречно черный, только на мордочке белело аккуратное пятно.

Верхушка встретила меня запахом дегтя и дегтярной же чернотой домов, сгрудившихся у берега. Я спустился по гранитной лестнице к реке и некоторое время брел вдоль вереницы барж, безжизненно застывших в теплом воздухе, словно невольницы на восточном рынке. Фонари лили на брусчатку малахольный свет. Приходилось останавливаться, чтобы как следует разглядеть названия судов. Преобладали экзотические птицы и мифологические красавицы, но никаких намеков на духов воздуха.

Помню, как опустился на груду каких-то тюков и закрыл глаза, а когда открыл их, было уже утро. Кот черным сфинксом лежал у меня в изножье и щурился на реку в солнечной штриховке. Искрящийся, подернутый рябью канал разительно отличался от безрадостного зрелища, представшего передо мною ночью. Солнце легонько пощипывало воду, отчего казалось, будто у берега невиданный клев. Над головой шумели тополя, обобранные ветром, но стоически серебристые. В листве возилась шайка воробьев.

Внезапно птичью потасовку заслонили другие звуки — как будто кто-то продирался сквозь заросли металлического тростника, выгибал стебли, размашисто рубил побеги, наступал на железные пеньки и проволочные корни каких-то экзотических растений. Потом гремящий бурелом собрали в сноп и понесли сквозь скобяные заросли, периодически роняя прутья на брусчатку. Одышливый лудильщик нес охапку звуков, а подмастерье трусил рядом, нетерпеливо забегал вперед, паясничал, задиристо передразнивал пузана и палил из рогатки по ударным и духовым. Время от времени кроха замирал, взгляд его делался печальным, полным горечи, и маленький шалопай у вас на глазах преображался в невеселого, голодного и оборванного беспризорника. Секундой позже, спохватившись, он уже вприпрыжку догонял напарника, на бегу подбирая музыкальный мусор и рассовывая такты по карманам.

Я встал, устроил разомлевшего кота за пазухой и пошел на звуки музыки. Воображаемая джазовая парочка бежала в сторону порта — туда, где за дремучим лесом мачт, лебедок, пароходных труб и спутанных снастей теснились пакгаузы и паслись стреноженные портовые краны, приведенные на водопой; где на ремонтных верфях томились корабли и пирсы проседали под пиленым лесом; где по эстакаде, в мареве зерновой пыли, скользили гильзы товарных вагонов; где на разгрузочных площадках трудолюбиво тарахтели тачки и лилипуты с лопатами ползали по песчаным барханам.

Бородач в тельнике смолил свое суденышко, ободряюще похлопывая его по корпусу, словно холеную лошадь. На верхней палубе соседей справа сушилось белье всевозможных оттенков нищеты. На борту следующей баржи значилось «Ариэль». Пока я медлил, синкопированный бег лудильщика с подмастерьем сменился синкопированным скандалом с участием банджо и уличной урлы труб во главе с тяжеловесным контрабасом. Настоящая музыкальная драка, кулачный бой с потом и кровавой юшкой. Титорелли заметно оживился, взбодренный дерзкими синкопами.

Иллюминаторы «Ариэля» открывали взгляду каюту с длинным дубовым столом, вереницей фотографий на стене и граммофоном, который, как экзотическая птица, пел ритмическими джазовыми фразами. Вокруг стола под музыку двигалась девушка в шлеме блестящих смоляных волос, похожая на угловатого, некрасивого мальчика. На ней были узкие полосатые брюки на подтяжках и белая рубашка с открытым воротом. Танец строился на импровизации — как и музыка, под которую исполнялся, — был сплавом вседозволенности и строжайшего самоконтроля. Под финальные аккорды джазовой пьесы она сделала несколько скользящих движений и с разбегу оттолкнулась от стены, словно хотела взбежать по ней на потолок.

Выждав некоторое время, я поднялся по сходням и выпустил Титорелли на свободу. Кот примостился на перевернутом ведре, аккуратно подобрав под себя пышный хвост. Не успел я как следует осмотреться, как из рулевой рубки вышла босоногая брюнетка и нерешительно остановилась. Прямая, цельнолитая челка спадала на глаза, из-за чего казалось, будто их обладательница смотрит исподлобья. В голове у меня по-прежнему бубнило банджо, задыхались трубы, хрипел и сквернословил саксофон, и некоторое время мы с незнакомкой вопросительно переглядывались. Затем я волевым усилием выключил звук и накарябал в блокноте бессвязное объяснение своего визита с упоминанием пожара и черного кота.

Выяснилось, что, пока я спал, Титорелли успел побывать на барже и даже позавтракать с большим аппетитом. Сейчас он сидел спиной к реке, пронзенный солнечными лучами, как святой Себастьян стрелами, и сверкал глазами сквозь сонный морок. Недремлющий роскошный хвост постреливал электричеством и вел полнокровную, обособленную от остального тела жизнь. Девушка подошла к коту и стала что-то говорить. Тот мотнул корноухой головой и смежил очи, полные печальной мудрости; затем спрыгнул со своего насеста, царственно проследовал по сходням вниз и засеменил в сторону порта, помахивая хвостом и покровительственно глядя на уток в искрящейся воде.

Армада облаков победно пронеслась над домами на противоположном берегу канала. Солнце выпуталось из тополиных крон и покатилось к половине первого. День был жаркий, ветреный и по-осеннему нервный.

Позже Алина сидела в закусочной «Аталанта» тут же на набережной, а лунолицый малый по кличке Фикса сооружал нечто загадочное из бурбона, грейпфрутового сока и колотого льда. Девушка облокотила локти на цинковую стойку и рассеянно раскачивалась на табурете, поставив босые ноги на перекладину.

— Ты когда-нибудь грохнешься вместе со стулом, — пророчески пригрозил Фикса. В зеркале отражались его отутюженная спина и взъерошенная шевелюра; плясали локти; кисти рук трудились, выжимая сок из половинки грейпфрута.

Алина беспечно отмахнулась, продолжая раскачивать табурет. Снаружи, за веселенькими занавесками, угадывалась воскресная суета. Фикса еще немного поискрил, непринужденно пожонглировал бутылками, поиграл с солнечными бликами, со звоном и журчанием переливая их из одной емкости в другую, колдуя над чем-то льдистым и густым.

Звякнула входная дверь. Вошедший остановился на пороге и спросил дорогу в «Раек». Алина, что-то говорившая Фиксе, запнулась на полуслове и неестественно выпрямилась. Речники с готовностью пустились в объяснения, не менее мудреные и казуистически извилистые, чем собственно путь к «Райку». Фикса, посвистывая, протирал бокалы. Алина сидела неподвижно, буравя взглядом беленую стену. Поблагодарив за помощь, говоривший на миг отразился над батареей бутылок в зеркале и вышел на улицу. Дверь звякнула, и сразу вслед за этим раздался оглушительный звон стекла.

— Ты что творишь?! — взвился Фикса.

Алина обескураженно посмотрела на мокрую стойку с осколками стекла и тающего льда, на пол с непоправимо расплывающейся лужей.

— Прости, Фикса, я не хотела. — Она встала со стула. — Давай помогу.

— Не лезь! — бушевал тот, сгребая осколки и сердито промокая стойку полотенцем.

Он раздраженно оттолкнул ее руку, Алина попятилась и наступила на крупный осколок.

— Что за шум? — Из боковой двери вместе с чадным духом кухни выплыла полная женщина и остановилась, скрестив руки на уютной груди.

Алина с гримасой боли прислонилась к стойке; поморщившись, извлекла из ступни осколок и некоторое время разглядывала его с гадливым любопытством, как жало диковинного животного.

— Алина бьет бокалы! — плаксиво пожаловался Фикса, косясь на Алинину окровавленную ступню.

— Это вышло случайно, — оправдывалась та, сконфуженно глядя на произведенные ею разрушения.

— Не хватало еще, чтоб нарочно, — проворчала женщина. — Хочешь мне всю посуду перебить?

Она наспех обмотала Алине ступню какой-то грязной тряпкой и выставила за дверь под затухающие возгласы безутешного Фиксы.

Алина не спеша пошла вдоль обшарпанных домишек с флюгерами на крышах и почтовыми ящиками в виде рыб напротив входных дверей. Судя по велосипедам за оградами, улица изобиловала бобылями, влюбленными, навеки скованными цепью с навесным замком, и многодетными семействами с корзинками на руле. На специальных кольях, вместе с налипшей чешуей и обрывками водорослей, сушились рыбацкие сети и мережи. Дебелые бабы-селедочницы бравурным речитативом нахваливали свой товар. Портовые нищие в рваных парусиновых штанах клянчили мелочь у прохожих. Стайка яхт у Старого моста участвовала в ежегодной гонке в честь закрытия сезона: казалось, паруса с минуты на минуту выстроятся клином и с жалобным курлыканьем подадутся в теплые края. Ниже по течению колесный пароходик, трудолюбиво взбивая воду, маневрировал между баржами; нарядные пассажиры в обрамлении флажков и вымпелов плыли под звуки марша навстречу воскресным развлечениям.

По с удалением от доков суживался, мельчал, лента воды начинала легкомысленно петлять, берега хорошели, конфиденциально сближались, растительность становилась все кудрявее, названия мостов все поэтичней, а плавающие под ними утки все тучней. Бедность сменялась утонченной роскошью, аскеза — мотовством, сирые тополя — седыми ивами, пышно утонувшими в воде. Плакучие деревья служили своеобразным водоразделом между округами и между двумя мирами.

Все хлопало, летело, рвалось на ветру. Прохожие отбрасывали кроткие, пугливые полуденные тени на брусчатку. Сухие листья царапали тротуар. Когда Алина свернула на улицу Кампаны, из подворотни по ту сторону узкого канала вынырнула троица молодых людей, пинавших скрежетавшую жестянку. Один из них был тот самый брюнет с вьющимися волосами, что заходил в закусочную и спрашивал дорогу в кинотеатр; мелькала его облепленная черной сорочкой спина. Алина беззвучно выругалась, ускорила шаг и, прихрамывая, перешла через дорогу в тень. После очередного пасса жестянка с жалобным присвистом испустила дух, перелетела через парапет и бултыхнулась в воду. Брюнет подошел к парапету, переговариваясь с товарищами, и заметил Алину на противоположном берегу, только когда та уже сворачивала в переулок Кро. Там она скрылась в магазине с целой клумбой граммофонных раструбов и россыпью броских конвертов на витрине.

Вечером, сидя на террасе «Аталанты», я наблюдал следующую картину. На верхней палубе «Ариэля» ссорились: двое атаковали Алину, тесня ее к носу баржи и что-то втолковывая. Особенно усердствовала плоскогрудая дама в платье трубой и шляпке колоколом, из-под которой выбивались белокурые локоны: она всплескивала кукольными ручками в браслетах и утрированно артикулировала, точно актриса немого кино; гримасы некрасиво искажали лицо с мелкими чертами. Ее спутник казался более сдержанным, но оттого не менее опасным. В какой-то момент Алина прекратила препирательства, круто развернулась и, сложив руки по швам, солдатиком шагнула за борт. Оставшиеся опешили и озадаченно уставились друг на друга. Из рубки вышел крупный плечистый юноша в студенческом берете, и некоторое время они все вместе высматривали ныряльщицу в стылой воде канала. Вскоре, вспенив воду, на противоположный берег с брызгами выбралась щуплая, согбенная под бременем мокрой одежды фигурка, пошатываясь, нетвердыми шажками взошла по склизкой лестнице, села, скрестив ноги, на гранитную тумбу и стала выжимать мокрые волосы.

— Теперь она уже разгуливает нагишом! — с видом оскорбленной добродетели фыркнула кумушка за соседним столиком, скармливавшая своему прожорливому чаду клин торта.

— Она не голая, она мокрая, — возразил Фикса.

— Разница небольшая, — парировала та, свирепо утирая жующему дитяте рот.

Фикса усмехнулся. Присев на корточки возле меловой доски, он что-то исправлял в меню, где с королевскими устрицами соседствовали фрондерские царьки в клере.

Во вторник вечером я был врасплох застигнут звуком знакомого голоса. Букинист потрошил коробку с книгами, попутно перешучиваясь с брюнеткой: узконосые ботинки, черные брюки и жилет, пепельно-серая сорочка, полосатый галстук, кофр на широком ремне через плечо, плотный конверт в руках, кепка-гаврош. Я сунулся в соседнюю лавку, хозяин которой сидел под гирляндами аляповатых литографий, брошюрок и гравюр и с улыбкой беззлобного божка читал газету. Его складной стул был со всех сторон обложен вязанками старой периодики, словно бы приготовленными для ритуального жертвоприношения. В бумажных залежах, как крот, слепо копался книголюб довольно колоритной внешности: холеная бородка и гуттаперчевая лысина, двубортный пиджак и двуцветные ботинки, крапчатая бабочка и перстень с камнем китчевой величины. Речь вкрадчивая. Манеры карикатурно старосветские. Лучась благожелательностью и благоухая ценной древесиной, бородач побеседовал с букинистом и принялся бережно перелистывать страницы какой-то иллюстрированной книги, словно опасаясь, что они рассыплются в прах под его пытливыми пальцами. Он не рассматривал рисунки, а пальпировал, как чуткий врач при осмотре пациента. Процедура сопровождалась гримасами и красноречивой жестикуляцией — смесью пантомимы с волхвованием. Пролистав книгу до конца, гуттаперчевый господин нахмурился, и у меня мелькнула мысль, что он в качестве оплаты пожалует букинисту свой жутковатый перстень, как делают титулованные особы в исторических романах.

На площади теснились деревянные вертепы, где книгочей со стажем и непритязательный неофит могли подобрать себе чтиво по вкусу — от лубочных романов с будуарными страстями до так называемой высокой литературы. Вокруг заповедных мест с порнографической продукцией роились пытливые гимназисты, экономящие на завтраках ради открыток с прекрасными гуриями. В толпе сновали книгоноши с лотками из ивовых прутьев, нараспев расхваливая свой товар и донимая прохожих рифмованными прибаутками. Подлинная демократия процветает только в условиях крайней нищеты: на расстеленных рогожках грудами лежали труды потрясателей основ и скромных ремесленников, редкие антикварные издания соседствовали с дешевыми однодневками. При взгляде на убогие рогожки книгоноши со своими рудиментарными коробами не казались таким уж архаизмом.

Я попытался сосредоточиться на птицах, ради которых, собственно, и прочесывал книжные развалы. Разумеется, мои птицы имели мало общего с пернатыми, которые промышляли в скверах и с граем осаждали городские свалки; но я и не рассчитывал на исчерпывающие сведения и лобовые объяснения — достаточно было бы намека. Врага необходимо изучить; назвать его — и тем разрушить.

Знакомый букинист, памятуя о моей слабости к иррационалистам, время от времени в шутку подсовывал мне опусы разнообразных сумасшедших. К птичьей теме он, впрочем, подошел со всей серьезностью и веером разложил передо мной книги и журналы, где было много интересного — от орнитологических изысканий до поэтических опытов — но, кажется, ничего по существу.

— У Джойса в «Портрете художника…» тоже, кажется, упоминаются какие-то птицы, — обронил букинист, рациональный ум которого представлял собой обширную библиотеку со сводчатыми потолками, лесенками у книжных стеллажей и целым взводом дотошных библиотекарей. От слаженной работы этих бородатых лилипутов зависело слишком многое, чтобы ими пренебрегать. В библиотечном каталоге я значился под ярлычком «художник» — со всеми вытекающими.

Я листал допотопный номер «Альбатроса» с роскошными иллюстрациями морских птиц — на самом деле чайки вестники богов, а вовсе не раскормленные голуби с их пошловатым воркованием, — когда кто-то осторожно тронул меня за плечо. Алина улыбнулась, прижимая к груди Сведенборга в мягком переплете и продолговатый конверт.

Мы еще немного потолкались на развалах, заглянули в пару лубяных избушек, где в поисках пропитания ковырялись книгочеи, и вместе с толпой влились в пассаж на Ивановском мосту, соединяющем набережные Брюсова и Малларме. Снаружи это сооружение с крытой деревянной галереей и гильзами окошек под самой кровлей напоминало исполинское судно. Мост, изначально деревянный, с упрямой регулярностью смывало наводнениями. Здесь торговали ювелиры, пока их вместе с золотом не унесло рекой; затем часовщики, которых постигла та же участь; в конце концов тут водворились букинисты, бежавшие на мост от налогов, которыми территория над рекой не облагалась (вскоре рачительные чиновники исправили это упущение). После очередного разлива По городские власти наконец раскошелились на каменные арки. Неунывающие букинисты обсохли и принялись трудолюбиво обживать пространство. Со временем мост потучнел, обзавелся двумя добавочными ярусами, стеклянной крышей и репутацией лучшего книжного пассажа в городе. Как дерево, пораженное грибком, снаружи мост оброс бахромой подсобных помещений, висевших над рекой, рискуя рухнуть в воду.

Внутри деревянного чрева царил полумрак. По обе стороны от прохода шпалерами выстроились витрины лавок. В отличие от дощатых халуп на площади, помещения в пассаже отапливались и выглядели более респектабельно, резными фасадами и виньетками вывесок напоминая сундучки. Опрятные томики стояли на стеллажах в полной боевой готовности. Букинистические лавки перемежались антикварными, на втором ярусе располагалась роскошная кондитерская, на третьем — читальни, особенно популярные среди нищего студенчества. Коварная планировка пассажа словно бы испытывала отроков на прочность, ставя перед дилеммой и вынуждая выбирать между взбитыми сливками и гранитом науки; до третьего яруса добирались самые стойкие.

В парниковых условиях пассажа существовали специфические флора и фауна. В тепле и неге процветали самые разные ремесла. Возле витрин околачивались голосистые зазывалы, набрасывались на прохожих и праздных зевак и силком волокли в лавку, где услужливый приказчик брал жертву на абордаж, настоятельно советовал и азартно торговался. В толпе промышляли проститутки, которых с зазывалами связывал не только общий локус, но и набор необходимых профессиональных качеств: наглость, неприхотливость, выносливость и безупречный нюх на состоятельных клиентов, как у свиней на трюфели.

На левом берегу к пассажу примыкало кафе «Четыре истины», где патентованные и самопровозглашенные философы предавались отвлеченному любомудрию и беспробудному пьянству. Ученики старались не отставать от мэтров, смолоду закаляя ум и печень. Официанты отличались расторопностью и хорошо подвешенным языком, щеголяя белоснежными куртками и позаимствованными у завсегдатаев сентенциями и афоризмами. Здесь можно было встретить представителя любой философской конфессии и насладиться силлогизмами из первых уст. Типологическое разнообразие посетителей приветствовалось: твидовые, ватой подбитые академики с трубочками и бессребреники в веригах вместе катали бильярдные шары, сидели за чашкой кофе или чего покрепче. За одним столиком сходились в клинче непримиримые доктрины, создавались и рушились репутации. В споре рождалась истина — да не одна, и даже не четыре, а соответственно числу дискутантов. Мыслители облюбовали общий зал, малый великодушно предоставив простым смертным, с благоговением ступавшим по этой ничейной земле между наукой и религией.

Рядом с кафе располагалась харчевня, оккупированная литераторами. Называлось заведение «Глух и нем», но многие посетители умудрялись творить без ущерба для пищеварения. Утратив изначальный назидательно-гастрономический смысл, прилагательные в названии стали восприниматься как имена собственные; и если Глух не вызывал вопросов, то статус Нема колебался от полновесного партнера до малолетнего наследника, как у Домби с сыном, только с другой, таинственной степенью родства. Вообще же Нем, кем бы он ни был, предсказуемо терялся в устной речи: сидели «у Глуха», слышали «в Глухе», проходили «мимо Глуха». Словом, конфликт поколений и семейная драма в пределах одной вывески. Если название харчевни провоцировало на невольную улыбку, то посетители напрочь развеивали любую радость. За столиками восседали гуру изящной словесности, поглощенные литературными контроверзами, подковерными интригами, мелкими и крупными подлостями друг другу. По вторникам и средам здесь в приподнятой атмосфере взаимной ненависти проходили чтения и литературные вечера. Отсутствующих ненавидели на расстоянии. Представить себе человека, добровольно посещающего этот паноптикум, было решительно невозможно.

По выходе из пассажа я оглянулся в поисках Алины и увидел ее, наполовину загороженную спиной какого-то брюнета. «Глух», не справившись с наплывом посетителей, вышел из берегов и выплеснулся на опоясанную цветочными тумбами террасу. Официанты в белых фартуках и черных бабочках лавировали между столиками, держа на плоских, словно намагниченных ладонях подносы с посудой. Толпа омывала фонарные столбы с мячами ламп в железных сетках. Люди спешно входили и выходили из пассажа; Алину толкнули, и она выронила книгу и конверт на тротуар.

Брюнет присел на корточки, подбирая выпавшие из конверта фотографии.

— Что это за престарелый папик? Он тут на каждом снимке, — присвистнул он. — Это что, объект исступленной страсти?

Алина ответила ему сердитым взглядом; что до его эмоций, о них можно было лишь догадываться по звуку голоса и мускулам спины.

Выпрямившись, он протянул ей Сведенборга и конверт.

— Куда торопишься? На теософский слет?

— Банк собираюсь грабануть, — ответила Алина и стала протискиваться сквозь толпу.

На площадь выскочил плоскомордый трамвай, трезвоном распугал птиц и пешеходов и, чуть накренившись компактным корпусом, как конькобежец, искря и позвякивая, свернул на улицу Гурмона. Трамваи в этой части города бегают резво, на спусках развивают почти гоночную скорость, удалецки маневрируя в узких закоулках, и, словно древоточцы, прогрызают себе путь в урбанистических зарослях. Пришлось изрядно попотеть, чтобы нагнать этот разболтанный шарабан и на бегу вскочить на заднюю подножку. Алина выругалась, запоздало обнаружив пропажу фотографий: конверт был пуст. Она поправила ремень и ослабила удавку черно-серого полосатого галстука. На следующем перекрестке на поручне повис еще один беспечный безбилетник.

Мимо заскользили особняки аристократии и городских крезов: парадные фасады с колоннадами, растительным орнаментом и фамильными гербами на портиках, пики и вензеля оград, стоические кариатиды и целый бестиарий в бронзе. За перекрестьем монорельсовых велосипедных дорог потянулись университетские корпуса. Проплыл Софийский парк, осыпанный листвой, которую взметали пешеходы и велосипедисты. Велосипедное лопотание и позвякивание, водоворот беретов в скверике, ажурный пешеходный мостик, сдавивший реку, как накрахмаленный воротничок. Поток студентов: девушки в плиссированных юбках и высоких гетрах, юноши в брюках-гольф. Бесноватая орава гимназистов, первоклашки с нотными тетрадями и букварями. За Игренским мостом белоколонное великолепие сменилось неприглядной обыденностью. Здесь начиналась Верхушка.

Топография квартала напоминала рыболовную мережу с улицами вместо кателей, дугой бульвара и крыльями — порт с юга и верфи с севеpa, — умело направляющими рыбку по нужному пути. Стянутые густой сетью переулков и проходных дворов, улицы перепрыгивали через канал и сходились в кутце — острове Игрень. Сходу разобраться в хитросплетениях улиц Верхушки не мог никто. Каждая имела симметричного брата-близнеца, дважды пересекая набережную Верхарна и бульвар Бедного Лелиана, что добавляло кварталу шизофреничности и неизбежно путало чужаков. Принципиальную разницу между правой и левой дугой Роллины, Кампаны, Корбьера, Нуво, Неллигана или Нерваля улавливали только старожилы, которые, ввиду врожденной скрытности, не спешили делиться сведениями с пришельцами извне. Застройка квартала иллюстрировала неотвратимый путь богемы из борделя в дурдом. Улицы начинались дешевыми притонами и меблирашками и, пройдя сквозь, череду распивочных, упирались в реку, по которой, от пристани «Веселой», курсировал неторопливый паром на Игрень. Издали казалось, будто остров погрузился в блаженный сон, но в этой безмятежности сквозило нечто необъяснимо жуткое. Средь мирно дремлющей природы белело здание лечебницы, которая совсем недавно сменила имя с простодушного «Дом для умалишенных» на сусально-благостное «Дом здоровья»; после этого символического выздоровления здоровье, может, и поселилось там — но вряд ли для умалишенных.

Для пациентов дурок придумано множество прозвищ и эвфемизмов, но на терминологическую достоверность претендует разве что «душевнобольной», поскольку психи отнюдь не лишены ума — ни в целом, ни наполовину, — даже наоборот; и не сошли с него, а именно что больны душой. Трагедия этих людей в том, что души их существуют по законам одной реальности, а тела насильно помещены в другую; и в этой другой реальности тело постоянно сотрясают большие и малые кафкианские катастрофы, которые Кафка описывал с бюрократической обстоятельностью, присущей сумасшедшим, и так спокойно, словно не усматривал в этом смертоубийственном топтании на месте ничего смертоубийственного. Насильственное разделение души и тела порождает жуткие кошмары. Плоть в кафкианском мире крайне ненадежна и доставляет уйму хлопот: ее терзают, используют в корыстных целях, умыкают, пытаются присвоить и поработить; она мутирует, отмирает и обновляется по собственным своим законам, когда и как ей вздумается, с бухты-барахты, после дождичка в четверг. Вся эта мелочная и никчемная возня смущает душу: субстанция, с которой она связана и от которой отчуждена, бренна, слаба и беспричинно враждебна. И вот однажды, проснувшись поутру, вы обнаруживаете под одеялом большой хитиновый сюрприз. Никто не застрахован от того, что он не превратится в страшное насекомое. И равнодушный бог из замка не поможет.

Игрень за годы своего существования упрочила реноме консервативного заведения, где практикуют лечение трудом и разговором, диетой и любительским театром, солнечными ваннами и душем Шарко. Здесь, под сенью косматых ив и стриженых кипарисов, заблудшие души просто обязаны были исцелиться или, по крайней мере, выйти из чащобы на столбовую дорогу выздоровления. В штат брали лучших специалистов; первоклассный персонал присматривал за пациентами, живущими в пряничных домиках со сказочными названиями. За этим лазаретно-белым благолепием не сразу можно было разглядеть, что мебель привинчена к полу, плющ драпирует оконные решетки, а стол сервируют без колющих и режущих предметов. С другой стороны, в лечебнице никогда не применяли электрошок, и пациенты потихоньку поправлялись под надзором мудрых мозгоправов.

Неумеренное созерцание бездны приводит к зависимости сродни алкогольной. Богема на Верхушке водилась разношерстная: от спившихся мессий искусства до закутивших буржуа. От прочих городских бретеров здешняя траченная алкоголем и кокаином публика отличалась тем, что бросалась в пучину самоуничтожения с искренним стремлением достичь дна. Верхушка выражала бунт стремительным и ярким саморазрушением; бунтарство «золотой молодежи» из более благополучных округов не заходило дальше пьяного дебоша с купанием в фонтане при полной луне. Полиция исправно взимала контрибуции с местных борделей и подпольных игорных домов и раз в году устраивала показательные облавы на радость обывателям.

Верхушка принадлежала к так называемым зловонным язвам города, а криминальным сердцем издревле были Дирижабли.

Дирижабли протянулись к западу от верфей Верхарна и по праву считались криминальной меккой, местом паломничества и поклонения городских преступников всех рангов и мастей. Поэтичное название квартал приобрел благодаря домам, по форме напоминающим дирижабли, с эллиптическими, воронкообразными дворами и открытыми галереями вместо лестниц и парадных. На этом поэзия заканчивалась и начиналась проза. В Дирижаблях господствовали те же людоедские нравы и готтентотская мораль, что и в соседней Верхушке, но, вопреки названию, в более приземленной, меркантильной форме: закон считался утопической условностью и преступался исключительно ради наживы, без всякой идеологии и отвлеченных умствований. Богема обходила Дирижабли стороной, полиция тоже предпочитала места с более светлой аурой. Это была terra incognita для благополучного обывателя; квартал, ассенизирующий зло; выгребная яма; вместилище и колыбель всех мыслимых пороков; вотчина воров, барыг, наркоторговцев, убийц, профессиональных нищих, проституток. Вместо благословения на новорожденного нищеброда выплескивался целый ушат напастей. Дети учились пользоваться оружием прежде, чем говорить. Взрослые в большинстве своем не знали ни нот, ни алфавита, зато отменно разбирались в сортах каннабиса. В общении население квартала довольствовалось скудным запасом самых необходимых слов, как моряки довольствуются сухарями во время затяжного плавания. Некоторые аскеты урезали свой рацион до пары междометий и хлестких обеденных фраз, значение которых варьировалось в зависимости от контекста и интонации. Это было пространство языковых, онтологических и прочих аномалий. Я бы ничуть не удивился, если бы в одном из местных подвалов обнаружился современный Маугли, лопочущий на некоем праязыке, которому его обучили пауки и крысы. Здесь человек был не венцом творенья, а лишь звеном в пищевой цепочке. Единственным законом, свято соблюдавшимся на этой территории, был закон социального дарвинизма. Численность населения Дирижаблей регулировалась по выверенной формуле — с убийствами, болезнями и отсидками в качестве аргументов положительной монотонно возрастающей функции. Помимо домов с галереями, квартал славился своими ночлежками, которыми служили облупленные бараки, со стенами как кожа прокаженного и законопаченными всякой дрянью окнами. На нарах круглосуточно в каком-то забытьи лежали люди — впритирку, штабелями, как раненые в военно-полевом госпитале. Чудовищная антисанитария, разруха и дефицит самого необходимого усугубляли сходство с госпиталем, медперсонал которого не может и не хочет заботиться о благе подопечных.

За Дирижаблями, на мусорном плешивом пятачке земли были разбросаны хибары, похожие на скирды гнилого сена. Когда-то здесь был рыбачий поселок, но многочисленные наводнения и опасное соседство вынудили местных жителей перебраться в более благополучные места. Теперь на этом пустыре, словно на минном поле, полиция периодически натыкалась на жуткие находки. Это гиблое место отпугивало даже самых отпетых головорезов. Правда, однажды в одной из хижин засела банда грабителей, но все погибли при задержании.

За верфями Верхарна пришлось спешиться: по суверенной территории Дирижаблей городской транспорт не ходил. Таксисты тоже либо отказывались сюда ехать, либо заламывали заоблачную цену. За заколоченной больницей брусчатка резко оборвалась и начался асфальт, сковавший землю серой коростой. На углу рабочие, ухватившись за асфальтовую кромку, сдирали тротуар, как кожуру с пупырчатого плода. Одуряюще пахло гудроном и смолой. От дробота дорожных работ болели уши. Горячий ветер доносил с верфей скрежет и сдавленные судостроительные рыдания. Старьевщик с фанатизмом золотоискателя толкал свою арбу по направлению к неведомому Клондайку. Какой-то местный златоуст расписывал волшебные свойства своих подозрительных бальзамов. Поодаль еще один прилипчивый прохвост подманивал покупателя лотерейным выигрышем. С дощатого помоста, как с амвона, вещал доморощенный проповедник, с пафосом Савонаролы обрушиваясь на прохожих; немногочисленная паства — пес и его хмельной хозяин, по разным причинам не воспринимающие человеческую речь, — не проявляла достаточного рвения к тому, чтобы очиститься от скверны и воспарить над мерзостями бытия. Пожилой попугай с каким-то кислым патрицианским высокомерием отказывался выдавать бумажки с липовыми пророчествами, горкой лежавшими в корзинке липового слепца. Фасады украшали гирлянды белья, развешанного щедро, словно бы в честь некоего всенародного праздника стирки. Белье, коптившееся тут столетьями, гордо реяло над головами пешеходов, но имело настолько обветшалый вид, что непонятно было, зачем стирать эти лохмотья. Чумазые апаши шныряли между бочкообразными торговками и воровали с лотков. Нехоженые сугробы мусора источали адские ароматы. Жирные крысы-рецидивисты лакомились отбросами с наглостью и каким-то остервенелым сладострастием, расцветшими в пряной атмосфере несправедливости и равнодушия всех ко всем. Похожие на изможденных друидов старики провожали прохожих враждебными взглядами. Недоросли с ленцой посасывали пиво, обсев крыльцо многоквартирной развалины. В подвальном этаже какого-то притона была устроена столовая для безработных: за липкими, залитыми едой столами теснились люди в одинаковых лохмотьях и поглощали пищу с пугливой торопливостью, ожесточенно работая челюстями, вылизывая посуду до идеального лоска, набожно подбирая каждую каплю и уписывая суп с таким лихорадочным нетерпением, будто это была не пресная баланда, а заморский деликатес. Это вынужденное, унизительное, чудовищное тщание в еде делало живых людей черновыми набросками собственной смерти.

Оставив позади пустырь с бобриком футбольного поля, мы миновали рюмочную, из раззявленной двери которой доносились отголоски вакханалии, подпольную автомастерскую, где, судя по запаху, что-то спешно перекрашивали, и свернули в подворотню девятиэтажного дома-дирижабля.

Внутренний двор спиралью окаймляли галереи с коваными перилами и боковыми лесенками между этажами. Пространство между пандусами штопали неизбежные бельевые веревки и чугунные мостики. Из окон и распахнутых дверей во двор выплескивалась бытовая какофония: накипь семейных свар и затяжных добрососедских междоусобиц, взаимные помои, слегка разбавленные хныканьем граммофонов и радио. В глубине двора, у лестницы, ведущей в жилой подвал, сгрудилась местная шпана. Когда мы подошли, мосластый, посеченный оспинами, как картечью, парень лет двадцати обвязывал шпагатом четвертак; затем он дважды дернул за веревку, и та проворно поползла наверх, скрылась в окне второго этажа и вскоре появилась, обремененная бутылкой с мутноватой жидкостью. Парень внизу принял ее бережно, как беглую принцессу, спустившуюся к нему по веревке из простыней. В подвальном помещении в поте лица трудилась целая артель разновозрастных работников, упаковывавших темно-серые плитки в обертки из-под шоколада. На ступеньках сидел пацан с защечными мешками, как у суслика, с пипеткой во рту, и с форсом затягивался, подогревая свою стеклянную сигарету огоньком зажигалки. Рядом стоял плечистый белозубый верзила с татуированными руками, похожими на узорчатые рукава, и хмуро грыз зубочистку. Прочие ничем не выделялись, кроме зычных голосов. Под ногами путалась заплаканная бородатая дворняжка с хвостом-кренделем, без имени и с целым батальоном блох, которых она исступленно выкусывала. Эта тщедушная шавка с изношенной, свалявшейся шерстью имела вид существа опустившегося, но перед тем успевшего хорошо пожить и много повидать.

Пока я с любопытством осматривался, Алина что-то оживленно обсуждала с собравшимися на местном диалекте. Аборигены говорили гортанной скороговоркой, будто во рту у них был кипяток, который они выплевывали, обжигая язык и небо; так что, возможно, оживление было не столько психологического, сколько физиологического свойства. Диалект был презанятный — в том смысле, в каком может быть занятна кунсткамера. Словарь населяли различные слова-уродцы: от узнаваемых гомункулов с проглоченными слогами и неправильным ударением до монстров с самой темной этимологией, прошедших многоступенчатый процесс прививок, вивисекций, мутаций и ампутаций. В потоке незнакомых слов совсем по-домашнему звучали обсценные выражения. Мат — язык универсальный, понятный каждому, так что ценой известных лингвистических усилий можно было уловить общий смысл беседы. Меня, однако, больше занимали люди, а не разговоры; я даже вытащил блокнот и набросал подпольную артель, рябого, татуированного и мальчишку-суслика на ступеньках. И начал намечать дворняжку, так и оставшуюся колтуном с зародышем хвоста.

Потом мы вдвоем поднимались галереями, словно по горному серпантину; Алина, свесившись с перил, снимала двор в геометрических узорах солнца и — если те не возражали — туземных жителей: толстуху, тело которой, как на картине кубиста, состояло из сфер и стереометрических примитивов, колоритных девушек и селадона в кальсонах, который, вывалив пузо на цыплячьи ляжки, сидел на табурете, жадно глядел на девушек и мечтательно почесывался. Живность была представлена отарами поджарых, мускулистых кур и заливистыми псинами, пасущими этих кур, как овчарки овец. Все двери были нараспашку; из форточек гремели брань и приторные радионадрывы; из общих кухонь доносились шкворчание и душераздирающий клекот приготовляемой пищи; забористые запахи отсылали к смрадной романтике средневековья, когда воду расходовали бережливо, а нечистоты щедро выплескивали под ноги прохожим.

Алина фотографировала складным широкоформатным «вильсоном», который извлекла из кофра. Галстук она сняла и, скомкав, сунула в карман брюк. Аборигены реагировали по-разному. Одни игнорировали человека с фотоаппаратом, другие ненасытным взглядом впивались в объектив, третьи прислушивались к стуку выдвигаемого шибера, как к звуку взводимого курка.

Уже стемнело, когда мы отправились в обратный путь. Незрячие фонари висели над дорогой бесполезной бижутерией. Посередине главной улицы вместо тенистой аллеи разверзся глубокий ров, кишевший малоизученной живностью. Путь освещали окна питейных заведений, где оргиастический разгул достиг своего апогея. То и дело распахивалась пасть какого-нибудь притона, обдавала улицу винными парами и гулом перебранки, выплевывала — или, скорей, выблевывала — на тротуар очередного бражника, и тот, пошатываясь, брел куда-то в пьяном угаре, падал и оставался ночевать в канаве. А вдалеке, за Дирижаблями, пульсировал отрезок эстакады с пунктиром огней, словно кто-то вытягивал нити из гобелена города, и нити гудели от натяжения.

В какой-то момент на развалинах справа материализовались тени, сгрудились в стаю, словно бы принюхиваясь, и чей-то голос гугниво пригрозил:

— Ашер, еще раз увижу в моем квартале с камерой, урою нахуй.

Тень говорила не на диалекте, что, очевидно, должно было подчеркнуть высокомерное презрение к чужакам. Тон был бесстрастный и сухой; угроза прозвучала констатацией, как это, вероятно, и должно быть в тех местах, где смерть давно утратила трагический ореол и стала обыденностью.

Алина остановилась и презрительно отчеканила:

— Отъебитесь, уроды. Я буду ходить куда хочу, с камерой или без.

— Ах ты сука! Ты хоть знаешь, кто я такой? Я же тебя уничтожу, снесу башку к херам!

Тени загомонили хором, зайдясь в приступе пышной, красноречивой брани. Угрозы продолжали сыпаться, становясь все затейливее и прихотливей. И вдруг иссякли.

— Ашер, я тебя предупредил, — донеслось с опустевших развалин.

На границе Дирижаблей с цивилизацией мы на минуту задержались в леопардовой тени под эстакадой. Земля под ногами была причудливо изрезана волнистыми лоскутами света. Над нашими головами промчался поезд и, словно макаронина, с горячим присвистом исчез в глотке тоннеля.

ПОСЛЕ

Он выглядел как вещь. Так выглядят все трупы: перчаточная кукла наскучила кукловоду, и он стянул ее с руки.

Мостовую устилали осколки стекла, листья какого-то растения и земля из разбитого цветочного ящика. На капоте «корриды», головой на испещренном трещинами лобовом стекле, лежал босоногий мужчина в пижамных штанах, с рассеченной губой и остекленелым взглядом. Сюрреалистичность сцены парадоксальным образом добавляла ей достоверности. Смерть в обыденной обстановке менее убедительна, чем бойня с реками крови. Мы ожидаем от этого события чего-то большего, чем тривиальный переход в небытие.

Тишину нарушало сухое треньканье использованных лампочек, которыми Искра сорил, фотографируя. Заученным движением он вставлял кассету, целился, пыхал блиц-вспышкой, выбрасывал очередную лампочку. Прошло достаточно времени, прежде чем на перекрестке истерично взвизгнули сирены и послышалось нестройное хлопанье автомобильных дверец, похожее на поощрительную овацию, которой предваряют появление на сцене примы. И точно: через мгновение в мигающей хмари повелительно прорезался густой, богатый модуляциями баритон, который отдавал приказы, пересыпая канцеляризмы матом.

Стражи правопорядка держались с подчеркнутой отчужденностью и безразличием людей, для которых смерть стала обыденностью, частью скучной бюрократической процедуры. Действом руководил ершистый тип в плаще, похожий на бульдога: он грозно супился, рубил ладонью воздух, решительно отбрасывал нашинкованное, патетически вздымал руки, будто призывая небо в свидетели, осыпал ругательствами своих нерасторопных подчиненных, а те усиленно изображали кипучую деятельность.

Искра продолжал меланхолично пыхать вспышками, запечатлевая тело в разных ракурсах и с разных расстояний. Меняя кассету, он ожесточенно жевал незажженную сигару, которая во время съемки снова безжизненно замирала, словно тоже была частью полицейского ритуала.

Бульдога сопровождал сержант — какой-то неприлично юный и непрофессионально сострадательный — и ошалело пялился на труп, пока деятельные коллеги вовсю вынюхивали, протоколировали и приобщали к делу. Насупленный медэксперт с готовностью отпахивал перед желающими кровавое покрывало, точно художник, демонстрирующий публике свой очередной шедевр. С жертвой обращались бесцеремонно, с подчеркнутой небрежностью, как будто даже бравируя бесчувствием и соревнуясь в цинизме. Когда медэксперт в очередной раз отпахнул пропитанную кровью простыню, впечатлительный сержант побледнел, чем вызвал приступ необоримого веселья у присутствующих.

ДО

— Что это еще за прыжки в канал? — Леман не отрывал глаз от капель ледяной воды, долбивших пористый брусочек сахара над рюмкой.

Лучистое, анисом пахнущее зелье мутнело на глазах, клубилось, наливаясь опаловым, матово-молочным цветом. Абсент казался солнечным, излучающим свет; уровень жидкости в озаренной рюмке стремительно повышался, как будто там зарождалась новая, неведомая жизнь.

Абсентная «Амур и череп» — сырое помещение с низкими сводчатыми потолками и белеными стенами — была забита студентами из окрестных корпусов Софии и Медицинской академии. Продолговатый, пропахший травами и анисом зал упирался в стойку с внушительным арсеналом бутылок и хозяином, вооруженным штопором и веером похожих на отмычки разнокалиберных ножей. Он тихо напевал или насвистывал, словно охотник, манком подзывающий полынных фей. Придя к открытию, можно было застать хозяина за чтением де Квинси или криминальной хроники — другие жанры он презирал, как пьяница кипяченую воду.

Пили в подвальчике исключительно абсент — прочие разновидности спиртного были презрительно отвергнуты завсегдатаями-пуристами; исключение сделали лишь для бренди — из пиетета к Эдгару По и его любимому коктейлю. Бутылочный частокол на полках завораживал, являя взорам мир абсента во всем его великолепии; колдовское зелье, отлитое в емкости всевозможных форм и размеров, орошенное световыми бликами, с фривольными рисунками на этикетках, взывало к вам с мольбой «выпей меня». По обе стороны от узкого прохода тянулись ниши, где, точно в гротах, укрывались от мирской суеты любители абсента. На столиках горели свечи, вставленные в бутылочные горлышки. Тревожно переглядывались овальные стенные зеркала, порождая череду размноженных отражений, засасывающий и уводящий в Зазеркалье коридор. Со стен вместо привычных рогатых чучел таращились человеческие черепа со свечами в пустых глазницах. Хозяин заведения, в отличие от большинства коллег, не отступал от профессионального политеса и не пытался подсунуть клиентам пойло со вкусом полоскательной жидкости или приторной микстуры от кашля. Амур если и присутствовал в подвальчике, то инкогнито (пухлявый херувим на вывеске не в счет).

— Мальстрём сказал, что сомневался, но после твоего прыжка в канал сомнения отпали напрочь, — усмехнулся Зум.

— Я им с Крюгершей битый час доказывала, что не гожусь для этой роли, что мне не нравится пьеса… — неохотно отозвалась Алина, глазами подгоняя плавящийся над абсентом сахар. Она провела рукой по черным волосам, гладко зачесанным за уши и разделенным на прямой пробор. — Ну и, в конце концов, мне все это обрыдло.

— Кто такая Крюгерша? — Леман помешивал питье узорной ложкой.

— Нора Крюгер, ассистент режиссера. — Алина теребила манжету белой сорочки со стоячим воротничком и расстегнутыми верхними пуговицами.

Леман пригубил абсент и ослабил узел галстука, словно тот мешал волшебному проникновению зелья в организм; выудил из кармана кардигана зажигалку, но, поразмыслив, спрятал ее обратно и откинулся на плюшевом сиденье с видом умиротворенного сибарита. Воздух в нише был терпким, горьковато-хвойным, свежим и наэлектризованным, словно в сосновом бору перед грозой.

Дав сахару догореть, Алина ложкой взбаламутила разомлевших фей в своей рюмке. Вид у нее был хмурый и слегка взволнованный: последние несколько минут она то и дело взглядывала в зеркало на стене и быстро опускала глаза. Судя по всему, причиной беспокойства был брюнет, точнее, отражение его отражений в нашем зеркале: он сидел к нам спиной в нише напротив в компании каких-то горлопанов и смотрел на Алину из глубины зеркальной галереи.

— Они обещали вернуться в следующую субботу. — Зум потягивал абсент с тертым льдом, облокотившись локтем на стол и запустив пальцы в копну белокурых волос.

Делая глоток, Алина снова зыркнула в зеркало. Судя по абсенту — мутному и густому, как суп, — феи в ее рюмке пребывали в дурном расположении духа.

Мы уже собирались уходить, когда Алина нехотя подошла к компании в нише напротив, откуда долетали залпы жизнерадостного гогота, и остановилась у зубоскала за спиной:

— Вирский, когда ты вернешь мои фотографии?

Брюнет обернулся и встал со стула, излучая любовно культивируемую развязность.

— Не эти? — Он веером выставил перед ней порнографические открытки с томными путанами разной степени обнаженности.

Сидевшие за столиком притихли, выжидающе глядя на девушку.

— Радости пубертата, — пренебрежительно фыркнула та.

— А как насчет маньяков? Не интересуешься?

— Уже нет.

Вирский усмехнулся и окликнул кудлатого увальня с трупом потухшей сигареты в углу рта:

— Что там у нас еще?

— Имеются утопленники, — деловито отозвался тот, тасуя свои несметные сокровища. — Несколько крайне любопытных случаев…

— Мне нужны мои фотографии, — терпеливо повторила Алина.

— Я их так просто не отдам. Мне тяжело с ними расставаться.

Алина криво усмехнулась и повернулась, собираясь уходить. Вирский схватил ее за запястье, поднес кисть к губам, перевернул и поцеловал ладонь. Взгляд его сделался серьезным. Мгновение они смотрели друг на друга с напряженным вниманием; затем она высвободила руку.

— Клоун, — бросила Алина на ходу.

— Что у тебя с ним? — закуривая, спросил у нее Леман, когда мы вышли на улицу.

— Уже ничего.

— Разонравился?

— Он мне никогда не нравился. Он меня бесит.

ПОСЛЕ

Сопровождая Искру, я с удивлением обнаружил, что в смерть никто не верит — не только в свою собственную, но и в чужую тоже; те, кто имеет с нею дело ежедневно, кто сделал смерть своей профессией, просто привыкли к ее внешним проявлениям. Теоретизирующий философ и практикующий патологоанатом такие же неофиты в вопросах смерти, как обыватель, не озабоченный конечностью и тщетой всего сущего. Трудно поверить в то, что не пережито; в случае со смертью опыт исключает всякую возможность им воспользоваться.

Реактивная реакция Искры давно стала притчей во языцех. Благодаря установленной в «мельмоте» полицейской рации он узнавал о происшествии одним из первых и зачастую прибывал на место преступления раньше полицейского наряда. Такая сверхъестественная оперативность выглядела подозрительно; периодически фотографа в профилактических целях забирали в участок и отпускали на рассвете, вместе с проститутками и проспавшимися клошарами.

«Мельмот» был его домом на колесах, студией и гримерной. В багажнике была оборудована фотолаборатория со всем необходимым для проявки, печати и экстренной рассылки снимков по редакциям газет. Автомобиль он использовал только в профессиональных целях, не делая исключений ни для друзей, ни для врагов, ни для себя самого, и будничные перемещения по городу осуществлял пешком или на такси. Питался он консервами и дешевыми сигарами. Спал, как правило, в автомобиле, не раздеваясь, под бормотание полицейской рации; дома тоже не расставался с радиоприемником, настроенным на полицейскую волну. Радио было фоном его существования — этот приставучий речитатив не умолкал ни на секунду. Отправляясь в очередную одиссею по ночным улицам, Искра усаживал рядом с собой пресс-камеру с круглой вспышкой, которую я некогда принял за второго пассажира. В светлое время суток он отсыпался в съемной конуре под аккомпанемент радиоругани, прицельно бьющей слушателя по голове. Дополнительным источником словесной картечи служила тарелка репродуктора: казалось, она обозревает комнату своим пытливым оком и едко комментирует увиденное.

Как оголтелый перфекционист, Искра не стал довольствоваться малым, настроив на полицейскую волну не только радио, но все свое существование. Из окон его комнаты открывался символичный вид на полицейский участок через дорогу. Этажом ниже располагался склад полицейского снаряжения, украшенный снаружи бутафорским револьвером, дуло которого было нацелено на оплот правопорядка. Выглядывая из окна, вы зрительно преступали закон. Короче, Фрейд бы плакал, а Искре хоть бы хны.

Глядя на этого неказистого, приземистого человека, похожего на школьника с трогательно оттопыренными ушами, не верилось, что перед вами маститый криминальный хроникер. Неряшливый, в измятом макинтоше с карманами, набитыми разнообразным фотоскарбом, с пудовой камерой наперевес, он выглядел чудаковатым дурачком, пугалом огородным, — и это усыпляло бдительность, а иногда спасало жизнь. Он вел сомнамбулический, полуподпольный образ жизни: днем спал, а по ночам колесил на своем затрапезном рыдване по городу в погоне за ускользающим злом, и ночь с лихвой снабжала его крюотическими зрелищами с кровью и бесовскими воплями сирен.

Смерть завораживала его. Была манком и камертоном, которым он проверял подлинность событий, слов, поступков. Круг его знакомств ограничивался полицейскими, преступниками и их общими жертвами. Быстрый и вездесущий, Искра обладал безупречным чутьем на боль и страдания. Он словно одержимый охотился за смертью, предпринимая самонадеянные вылазки в самые глухие и неблагонадежные кварталы города, и неизменно прибывал на место преступления, опережая всех, включая взмыленных легавых. Искра с поразительным упорством преследовал и запечатлевал ужас. Талант его был настолько самобытен и оторван от канонов и традиций, что, даже будучи полным профаном в фотографии, вы безошибочно могли определить, где снимки Искры, а где — его коллег по цеху.

Никто не одинок и не забыт — смерть всегда рядом и помнит о каждом. Редкое утро обходилось без выразительного снимка на первой полосе, подписанного благозвучным именем Самуэль Искра, и обыватель проглатывал очередную порцию несчастий, запивая ее крепким кофе. Это могли быть фотографии погорельцев, утопленников, жертв ДТП, самоубийц, мертвых уголовников и криминальных бонз. Снимки могли шокировать засильем смерти и страдания, но были исключительно правдивы.

Вокруг Искры громоздились горы трупов, с которыми у него сложились доверительные, чуть ли не родственные отношения. Он измерял экспозицию и поправлял им шляпы с отеческой теплотой. Чтобы пробиться к заветной цели, Искра пускался в рискованные авантюры с переодеваниями: этот протей фоторепортажа был одинаково убедителен в роли дворника, дорожника и пожарного. Для газетных редакторов он составил специальный прейскурант, где убийство котировалось выше ДТП и пожара; но корыстолюбивые мотивы не были определяющими в этой гонке. Если бы в один прекрасный день газеты устроили Искре обструкцию, он продолжал бы колесить по городу и фотографировать.

Время от времени он брал меня в ночные рейды, где я исполнял обязанности адъюнкта: таскал тяжелый кофр, ассистировал в спектаклях с переодеваниями, водил автомобиль и не задавал вопросов. Искра помнил всех своих «крестников» и вызволил меня из кутузки, узнав издалека во время задержания. Я оказался немым, что для адъюнкта только плюс. Ночь заставала нас в какой-нибудь расселине многоквартирного монолита, где темень, теснота, скалистые уступы зданий, населенные многодетными малообеспеченными семьями и маргиналами на разных стадиях одичания; а через полчаса «мельмот» уже катил по аллее с пышными шато и шале нуворишей, неутомимо веселившихся, ходивших друг к другу в гости и вскапывавших каблуками гектары ковров.

Подлинная одержимость не осознает себя — это естественность в противоестественных обстоятельствах. Существование Искры было полностью подчинено фотографированию; все постороннее и наносное, проникавшее извне, выветривалось вместе с туманом и табачным дымом. Как раз тот случай, когда вопрос о нравственности искусства не стоит: фотографирование было для него такой же естественной потребностью, как сон или еда. Здесь не было подвига или самопожертвования; он просто счастливо совпал со своим даром, жил так, как ему нравилось, — в старом рыдване, под завывание сирен и бормотание рации.

Таким был Искра, когда мы познакомились. В дальнейшем с ним могло случиться что угодно, но это был бы уже совсем другой фотограф и совсем другой человек.

ДО

Леман с Зумом стояли, комично наклонив головы в одну сторону, словно пытливые неофиты перед авангардистским полотном, и разглядывали штору над иллюминатором с аккуратно вырезанным параллелограммом по правому краю. Я устроился на полу, у граммофона, где среди пластинок джазовых вундеркиндов обнаружились махристые, потертые на уголках Дебюсси и Стравинский.

Алина вышла из крохотной каюты, приспособленной под фотолабораторию. Это был герметичный, светонепроницаемый ящик с тщательно задраенными щелями, прорезанный полками с фотоутварью: упаковками фотопластин и фотобумаги, батареей бутылочек, мензурок и воронок для проявляющих и фиксажных растворов, стеклянными лопатками и шпателями, аптекарскими весами для химикатов, еще какими-то алхимическими с виду приспособлениями. Помимо полок было два стола: один — с фонарем и множеством ванночек и кюветов, другой — с фотоувеличителем и зарослями проявленных отпечатков на прищепках.

— Что со шторой? — спросил Леман.

— Она порвалась. Вот я и отрезала рваный участок.

Леман сунул руки в карманы «оксфордов» и усмехнулся:

— Интересное решение.

Вскоре на верхней палубе послышались перекаты молодого смеха и упругий тропоток шагов по трапу. Водный транспорт устроен таким образом, что даже на борту многопалубного лайнера чувствуешь себя слоном, не говоря уже о барже. Пока вновь прибывшие гуськом спускались в каюту, Алина и Леман обменивались негромкими репликами.

— Гобой, — сказала Алина, когда по трапу, сильно сутулясь, скатился блондин с впалой грудью и взглядом мечтательного менестреля.

— Банджо, — Леман покосился на пижона в галстуке и джемпере поверх рубашки, геометрический узор которого прерывался брюками-гольф и продолжался на толстых гетрах; подвижный и улыбчивый, он умудрялся флиртовать со всеми девушками сразу.

— Туба, — кивнула Алина вслед сумрачному толстяку, похожему на бутуза, которого кудахчущая мать-наседка кутает и утепляет от всех мирских невзгод.

За тубой последовали: осанистый контрабас, голенастые фаготы и пара отрешенных арф с выразительными глазами и копнами шелковистых кудрей, вполне во вкусе прерафаэлитов, с поправкой на длину волос.

— Флейта-пикколо, — Алина проводила взглядом субтильную брюнетку с солнечным нимбом над головой.

При виде хрупкой вандонгеновской девушки с огромными миндалевидными глазами и сочным, чуть приоткрытым ртом Леман подобрался и многозначительно кивнул Алине. Та взглянула на девушку и, помедлив, задумчиво произнесла:

— Красивая укулеле. А где виолончель?

— Виолончель в прошлом.

Они продолжали ставить музыкальные диагнозы, пока Леман не произнес вкрадчивое:

— Саксофон.

Алина помрачнела и возмущенно зашептала:

— Откуда здесь Вирский?

— Будь с ним помягче.

— Ты пригласил — ты и будь.

Потом вдруг как-то разом стало жарко и шумно. Леман ворковал с Красивой Укулеле. Зум пытался дирижировать многоголосым сборищем, затевал споры, стравливал гостей, попутно скармливая патефону пластинки с джазовыми исполнителями. В нем было что-то задиристое и в то же время простодушное, мальчишеское, несмотря на высокий рост и корпулентность; неудивительно, что ему нравился джаз — музыка, подчас напоминающая игру в салки, где саксофон — или его заместитель — резвится напропалую, то улепетывая от оркестра, то догоняя его.

В разгар синкопированной беготни явился сухощавый господин в сопровождении анемичной блондинки. Пока он многословно здоровался с собравшимися, она утащила Алину в носовую каюту.

В дверном проеме виднелась узкая лежанка и беспорядочно растущие из пола стопки книг. В столб солнечного света из потолочного иллюминатора, словно под душ, по очереди попадали то шелковые локоны, то колючий затылок. Сквозь джазовые стоны и гомон голосов до меня долетали отдельные реплики и обрывки фраз. Судя по всему, беседа не задалась с самого начала.

— Алина, я бы не советовала тебе читать запрещенных авторов.

— Спасибо за совет, госпожа Крюгер.

— Нора, просто Нора, мы же договорились, — пророкотала та.

— Мы с вами ни о чем не договаривались, — Алина сунула в зубы сигарету и прикурила от гаснущей спички, сложив ладони лотосом.

— А где фотографии с тобой?

— Я не фотографируюсь, не храню и не развешиваю своих изображений по стенам.

— Ты не могла бы не курить? — Блондинка деловито поигрывала нитью бус, плоско лежавшей на груди и настолько длинной, что опустись она еще на пару дюймов — и через нее бы можно было прыгать, как через скакалку. Блестели пуговицы платья с супрематическим рисунком, косым подолом и треугольным вырезом. Ромбовидные серьги циклопической величины колыхались, отбрасывая неясные ассиметричные тени на щеки. Тонкие руки были унизаны керамическими браслетами. Двигалась она порывисто, осторожными шажками, скованными футляром платья, с шелестом и щелканьем, что в сочетании с кукольной внешностью создавало стойкое впечатление детской погремушки.

Алина выдохнула дым и прикончила окурок о каблук ботинка.

— У тебя есть уменьшительно-ласкательное имя? — продолжала сладкоголосый щебет гостья. — Как тебя мама в детстве называла?

— Занозой в заднице. Хотите тоже так меня называть?

Алина хмуро подпирала стену, сунув руки в карманы бермуд; белая майка открывала худые плечи. Неунывающая Нора перепорхнула к ней. Алина сделала большие глаза заглянувшему Леману.

— Наверно, тяжело жить со старым человеком… — закручинилась Крюгерша с притворно-приторным сочувствием.

— Мой дед — лучший из всех, кого я знала, — резко одернула ее Алина.

В каюту ворвался Мальстрём и в длинном клюве унес Алину на верхнюю палубу. Последовав за ними, я застал их утонувшими в шезлонгах на корме. На круглом столе лежала пухлая потрепанная папка с какими-то бумагами. Солнце полировало палубу. В канале отражалось небо с бурунами облаков. Возле сходней поблескивал Алинин велосипед-амфибия со съемными цилиндрами и чей-то пенни-фартинг. На берегу старик с соседней баржи извлекал изо рта чугунной пневморыбины капсулу с почтой.

— Мне категорически не нравится пьеса, — бухтела Алина.

— Никакого пиетета к классикам! — негодовал Мальстрём.

— Вы путаете пиетет с подобострастием, — Алина подобрала колено к подбородку. — Не буду я играть эту мужененавистницу.

— Это самый психологически недостоверный момент во всей пьесе, — пустился в разъяснения Мальстрём. — Авторский идефикс, который он использовал к месту и не к месту. Я по-другому вижу этот образ.

— Никакого пиетета к классикам, — сказала Алина, и они рассмеялись. — У вас в студии куча профессиональных актрис, которые прекрасно справятся с ролью, — посерьезнела она. — Поймите, я не актриса, я фотограф. Сцена меня не интересует. У меня нет никаких способностей. Я вам об этом уже говорила.

— Мне не нужна актриса.

— Я никогда не отождествляюсь с женскими персонажами. Мне неинтересны бабьи тяготы.

— Мне нужен андрогин. Только не прыгай в воду, очень тебя прошу, — полушутя добавил Мальстрём, поглядывая за борт с некоторой опаской.

— В воде, по крайней мере, не нужно вести бессмысленные разговоры. — Алина некоторое время молча разглядывала тополя на набережной. — Слышите, как шелестят? Природа сохраняет память о воде, как морская раковина. Эти тополя шелестят с очень характерным, мягким, шелковистым звуком, какой можно услышать только у прибрежных деревьев. Вода накладывает отпечаток на окружающий ландшафт. Прошлое постепенно выдыхается, но до конца не исчезает никогда. Трава, которая вырастет здесь через сто лет, будет тосковать по большой воде. Вода не отпускает своих детей.

Тем временем внизу, в кают-компании, началась подозрительная возня, сопровождаемая грохотом и женскими вскриками. Чуть погодя на палубу поднялась группка молодых людей, о чем-то приглушенно споривших.

— Что там у вас? — насторожился Мальстрём.

Спорщики смолкли. Вирский быстро подошел к столу и шмякнул на него крысу:

— Крысы на борту.

— Дохлая? — с гримасой невыразимой брезгливости выдавил Мальстрём.

— Нет, но очень хочет умереть, — усмехнулся Вирский. — Отдай ее своему коту, — предложил он Алине.

— Титорелли убежденный шопенгауэрианец, — отозвалась та, — убийство противно его природе.

Алина с любопытством разглядывала крысу: крыса лежала неподвижно, с закрытыми глазами, скрючив беспомощные лапки, и прерывисто дышала, словно сомнамбула, усыпленная балаганным магом.

— Шопенгауэр не одобрял охоту на мышей? — с улыбкой полюбопытствовал Мальстрём.

— Шопенгауэр отделял теорию от практики, — ответил Вирский, глядя на Алину. — И ни в чем себе не отказывал.

Алина недовольно пошевелила лопатками:

— Это его не красит.

— Те, кто не отделяли, плохо кончили, — печально констатировал Мальстрём. — Ты тоже шопенгауэрианка?

— Нет, только Титорелли.

— По-моему, твой Титорелли просто избалованный лентяй, — заметил Вирский.

— Какая милая мышка! — грянуло восторженное контральто за спиной. Госпожа Крюгер, по-видимому, не заставшая поимку крысы, гремя своею керамическою сбруей, прогарцевала к столу и умиленно всплеснула браслетами: — Тонкая работа! Из чего она?

— Это не мышка. — Алина выбралась из шезлонга и вежливо продолжала: — Это крыса, причем живая. — И, ухватив крысу за хвост, сунула дамочке под нос: — Хотите?

Та испуганно вскрикнула, отшатнулась и мягко осела на палубу. К ней тотчас устремились Мальстрём с Вирским: первый был встревожен, второй с трудом сдерживал смех.

— Алина, ты ведешь себя по-свински! — обрушился на девушку Мальстрём, попутно успокаивая свою пергидрольную ассистентку, сидевшую с перекошенным ртом, сопевшую и конвульсивно дергавшую себя за бусы.

— Вы же восхищались этой крысой, — сухо сказала Алина.

— Но не живой же! — обиженно всхлипнула Нора.

— Алина, ты можешь быть серьезной хотя бы изредка, в порядке исключения? — удрученно вздохнул Мальстрём.

— Вы же не Уайльда ставите, — парировала та. — Поверьте, вам не понравится, если я буду серьезной.

— Несносное создание! — задребезжала керамическая Крюгерша. — Я с самого начала говорила… — Она с отвращением покосилась на крысу: — Немедленно убери отсюда эту гадость!

— Да ладно вам, — вмешался Вирский. — Она со мной.

— Это его добрая знакомая, — Алина аккуратно уложила крысу на перевернутое ведро.

— Это моя Прекрасная Дама.

Мальстрём наблюдал за ними с въедливым интересом практикующего инженера душ. На палубу высыпали взбудораженные гости во главе с Зумом; Леман с Красивой Укулеле, безраздельно поглощенные друг другом, замыкали шествие. Блондинку утихомирили и совместными усилиями уложили в шезлонг. Окруженная юными пажами, она нежилась в лучах их вежливого внимания; случай с крысой вывел ее на авансцену, подставил под мощные лучи софитов. Алина незаметно отступала за спины собравшихся, видимо, в надежде избежать печальной участи рабыни рампы. Не тут-то было. Мальстрём с магрибской хитростью цапнул ее за запястье:

— Давайте попробуем почитать. Коротенький отрывок. Только найдем тебе подходящего партнера.

— Думаю, я справлюсь, — вызвался Вирский.

— Неудачная идея, — ощетинилась Алина.

— Почему? — удивился Мальстрём.

— Я не доверяю докторам. Врач — враг человека. Особенно психиатр.

— Я буду нежен, — пообещал Вирский с сардонической ухмылочкой.

— Вы психиатр? — миролюбиво вклинился Мальстрём.

— Учусь на психиатра.

— Где?

— В Медакадемии, по обмену.

— О, замечательно.

Повисло неловкое молчание.

— Давайте не будем ссориться и почитаем пьесу, — примирительно призвал Мальстрём.

Он раздал указания и листки с машинописным текстом пьесы. Зрители расположились полукругом и молчаливо внимали. Алина держалась настороженно, как человек, в каждом движении и слове собеседника подозревающий подвох. Вирский снова нацепил сардоническую ухмылочку; глаза, однако, не смеялись. Казалось, все вокруг заражено неясной нарастающей тревогой, которая снедала и актеров, и зрителей, и реку, и соседние суда, и тополя вдоль парапета, вскипавшие всей кроной под напором ветра. Белый пузырь метеозонда дрейфовал в сторону порта.

Алина с Вирским читали, сохраняя убийственную серьезность, словно соревновались в выдержке и невозмутимости; то сближались, то отдалялись, совершая сложные, многоходовые военные маневры. Во время одного из таких сближений они соприкоснулись костяшками пальцев, задержавшись на какой-то миг, — жест вроде бы невинный и обыденный, но настолько личный и саморазоблачительный, что перепад температур ощутили все присутствующие и стали переглядываться в поисках причины перемены климата. Мальстрём следил за действом с азартом сумасшедшего ученого, засевшего в лаборатории среди реторт и проводков, всецело поглощенного показателями приборов и предвкушающего грандиозные открытия. Он не сводил с Алины цепкого взгляда, дотошно фиксирующего все ее реакции на раздражитель, в качестве которого невольно выступал Вирский; судя по удовлетворенному выражению лица, реакции эти не обманули ожиданий режиссера.

Вирский остановился у Алины за спиной, взял ее за плечи и с мягким нажимом повернул к себе лицом:

— Посмотрите на меня.

— Не «на меня», а «на нее», — поправила бдительная Нора. — Внимательней, пожалуйста.

Вирский не шелохнулся. Алина отстранилась, упершись ему ладонью в грудь:

— У тебя там что-то сильно стучит.

— Что бы это могло быть?

Несколько секунд они смотрели друг на друга с наэлектризованной пристальностью.

— Что это за отсебятина? — зацокотала Крюгерша.

Алина сунула руки в карманы и отошла к столу. Вирский ответил Крюгерше шутливым покаянным жестом. Мальстрём, в отличие от педантичной ассистентки, встретил преступное отклонение от первоисточника с большим воодушевлением: казалось, он не слушает, а лишь наблюдает, как зритель немой фильмы, не замечающий стараний тапера и броских интертитров.

Молодые люди некоторое время читали, уткнувшись в текст, будто собирались с силами для новых марш-бросков.

— А теперь целуйте туфельку, — Алина насмешливо качнула носком ботинка, не очень вписывавшегося в куртуазные каноны. — И все будет прелестно.

Вирский улыбнулся, с преувеличенным почтением вассала опустился на одно колено, бережно обхватил ботинок обеими руками, пробежался пальцами по шнуровке — но вместо того чтобы «целовать туфельку», быстро высвободил узкую ступню.

— Что-то вы совсем не то играете, — неодобрительно прокомментировала Нора.

ПОСЛЕ

— Сигаретки не найдется?

— Здесь не курят. — Шпик вошел в кабинет, оставив дверь открытой. — Сядь как следует. Разлеглась.

— Это что, противозаконно?

— Очки верни на место, — проворчал тот, усаживаясь в кожаное кресло напротив.

— Боитесь, что я, как доктор Мабузе, вас загипнотизирую? — Алина выставила перед собой очки, пытаясь уловить линзами свет от настольной лампы. — Ци-Нань-Фу, инспектор.

— И перестань жевать. Откуда у тебя резинка?

Сержант у стены испуганно выпрямился и перестал работать челюстями.

— Инспектор Вишня, — Алина подалась вперед и погладила старую, парадно надраенную табличку на столе. — А я вас помню. Меня однажды привозили к вам в участок. Вы тогда скандалили с начальством. Что, начальник-самодур? Городская администрация это всячески поощряет.

— Ты находишь господина мэра плохим управленцем? — загремел инспектор, неправдоподобно имитируя праведный гнев.

— Я нахожу его хмырем.

— Следи за выражениями!

— Он трепло. Трещотка в окружении трещоток. А ваш симпатичный сержант, между прочим, клавесин. Вы об этом знали?

— Мы здесь не в бирюльки играем! — Вишня метнул убийственный взгляд на подчиненного и пригвоздил того к стене. И снова завибрировал: — Хочешь пятнадцать суток? Так я тебе это устрою. Плюс общественно-полезные работы. Будешь у меня щебенку таскать!

— Подумаешь, щебенка, — пренебрежительно протянула та. — Мы с дедом возили пиленый лес. Он — капитан, я — шкипер…

— Заткнись и отвечай на вопросы! — рявкнул вертухай.

— Так мне заткнуться или отвечать?

— Хватит, мать твою!

— Мать моя давно умерла.

Повисла неприязненная пауза.

— Инспектор, можно нескромный вопрос? — вкрадчиво нарушила молчание Алина.

— Нельзя.

— У вас есть дети?

— Нет.

— Тогда, может, вы меня удочерите? Подумайте, как это было б здорово! Только представьте себе эту семейную идиллию: кукольный домик, оплетенный плющом, жена и лапочка-дочка. Нашему кукольному счастью не будет границ. Госпожа Вишня научит меня печь пироги и вышивать крестиком. Синьор Помидор наградит вас каким-нибудь орденом… Но я замечаю, что вы как будто не очень хотите меня в дочери?

— София упаси! — ужаснулся тот.

— Правильно, — одобрила Алина. — Вы не могли бы выхлопотать мне смертную казнь?

— Поговори мне еще.

— Ладно. — Она откинулась на спинку стула. — Валяйте, задавайте ваши вопросы. Я готова отвечать.

Инспектор недоверчиво на нее покосился, пошелестел бумагами, прочистил горло, надул щеки и торжественным, официальным тоном приступил:

— Полное имя.

— Елизавета Вам.

— Снова за свое?

— Слушайте, ну это просто глупо. У вас есть мои документы, и вы прекрасно знаете, как меня зовут.

— Здесь я устанавливаю правила, и я решаю, что глупо, а что нет, деточка.

— Я вам не деточка.

— Ты похожа на маленькую мерзавку. Я буду звать тебя маленькая мерзавка.

— А вы похожи на старого сыча. Я буду звать вас старый сыч.

— Полное имя! — атаковал Вишня.

— Алина Ашер, найденыш. Так и запишите.

— Глядя на тебя, мне жаль твою бедную мать, — расчувствовался инспектор.

— К счастью, она редко бывала дома и еще реже вспоминала обо мне. Ее, кстати, тоже раздражало, что я не отвечаю на вопросы. Я была молчаливым ребенком.

— Чем занималась твоя мать?

— В основном пила.

— Другие родственники есть?

— Нет.

— У всех нормальных людей есть родственники.

— Мои родственники — древние майя.

— Ты знаешь, сколько Ашеров в этом городе?

— Столько же, сколько Эдгаров и Софий. Счастливая фамилия, — добавила та с сарказмом. — Но что это меняет?

— Значит, залог вносить некому? — скис инспектор.

— Буду таскать щебенку. Проблема большинства людей в том, что им все время кажется, будто им кто-то что-то должен. Делать их работу, думать, решать, вносить за них залог.

— Что, нет ни одной сердобольной родственницы, которая бы тебя пригрела и приструнила?

— Не надо сердобольных родственниц. Я шантрапа, и у меня мужские мозги. Мне гораздо комфортней в мужском обществе.

— Жаль, никто так и не научил тебя уму-разуму.

— Предпочитаю интеллект уму-разуму.

Инспектор неодобрительно пожевал губами и снова углубился в бюрократические выкладки и бланки с печатями. Вздохнул. Придирчиво взглянул на визави поверх очков:

— Что ты вообще умеешь делать?

— Я делаю колесо.

— Какое колесо?

— Акробатическое.

— Речь об общественных работах и о твоем в них посильном участии, — нетерпеливо пояснил инспектор, закипая.

— Еще неплохо управляю баржей.

— Хочешь шутки шутить, да? На нарах шутников полно.

— Я не шучу. Показать вам колесо?

— Я сам тебе сейчас колеса покажу. — Он покопался в ворохе бумаг и сунул девушке под нос пластинку с таблетками: — Это было в твоем кофре. Что это еще за стрелочки и дни недели?

— Лучше вам об этом не знать.

— Откуда ты только такая взялась?

— Аист принес.

— Ничего, мы тебя наставим на путь истинный, — с апломбом пообещал инспектор.

— Скажите, мудаковатость входит в ваши служебные обязанности, или это врожденное? — вежливо поинтересовалась Алина.

— Не зарывайся. Не советую.

— Воины, устрашившиеся смерти, не войдут во врата рая.

— Девочка, не испытывай мое терпение!

— Со смертью нужно драться, а не ползать у нее в ногах, цепляясь за подол и подобострастно прося пощады. Не унижаться надо, а отобрать косу и садануть носатую по черепу.

— Она сама тебя саданет — мало не покажется. Играешься со смертью?

— Беру ее на слабо.

— Это еще никому не удавалось.

— Давайте, арестуйте меня за укрывательство черного кота, — подначила Алина, азартно подавшись вперед.

— Черных котов следует сдавать в приюты, — скучливо сообщил инспектор, сдувая с рукава воображаемые пылинки. — Кого еще ты укрываешь?

— Полосатых уччайхшравасов. О них еще закон не приняли?

Инспектор протяжно вздохнул, покачал головой и сомкнул пальцы на обширном животе.

— Гораздо хуже сентябрьская история с кучей орущих говнюков. Ты там наверняка была вместе со своими дружками. Что вы за порода такая, молодые выродки, которым плевать на все, включая собственных матерей? — подернулся печалью он.

— Почему, когда очередному упырю что-нибудь от меня нужно, тотчас всплывают дежурные матери, старики и дети, до которых этому упырю прежде не было никакого дела? Топорно работаете, инспектор, — презрительно поморщилась Алина. — Есть люди, у которых, о чем бы они ни заводили речь, всегда выходит о свином хрящике. Сосредоточьтесь на угрозах. Это у вас лучше получается. Правдивей.

— Вы у меня вот уже где сидите, маленькие спиногрызы! — выпалил тот, жестом показывая, где именно те у него сидят. — Блядский город, чертова дыра! — Вишня вошел в раж, вскочил с кресла и принялся кружить по кабинету, выплескивая наболевшее и вдавливая каблуки ботинок в куцый ковер с такой неистовостью, словно ступал по головам врагов.

— Ну так валите из нашего блядского города, сделайте одолжение!

— Слушай меня внимательно. Шутки кончились, — зашипел Вишня. — Будешь дурить — сильно пожалеешь. Сейчас ты выложишь мне все про этот ваш клуб кинодебилов, с именами организаторов…

— А вы им ничего не сделаете? — прищурилась Алина.

— Просто побеседуем, — ласково заверил Вишня, сменяя гнев на милость, и поощрительно ощерился.

Алина с сомнением на него покосилась:

— Вам можно доверять?

— Я человек слова! — пафосно воскликнул тот.

— Ладно, ваша взяла, — сдалась Алина. — Только не орите так.

Инспектор торжествующе уставился на жертву, которая, потупясь, теребила молнию на куртке, обогнул стол, плюхнулся в кресло и, отдуваясь, стал кропотливо промокать лицо платком, словно оно пострадало во время пререканий.

— Пишите, — решительно скомандовала Алина и зачастила: — Вильгельм Пабст, Карл Дрейер, Жан Виго, Луи Деллюк, Дзига Вертов…

— Джига? — переспросил инспектор, с видом прилежного школяра оторвавшись от листа.

Алина прыснула.

— Ах ты дрянь! — вскипел Вишня, комкая лист.

— Ну простите, простите, — примирительно рассмеялась та. — Я больше не буду. Клянусь святым Эльмом.

— Тогда рассказывай!

— Что рассказывать?

— Сама знаешь!

— Копоцамо, миногамо, пинцо, пинцо, пинцо! — Алина участливо склонила голову: — Не то?

— Я тебе сейчас такое пинцо устрою! — Вишня волевым усилием подавил агрессию. Выудил из вороха бумаг очередную папку. Бюрократические орудия труда действовали на него успокаивающе, как пыточные на палачей. Никто бы не удивился, если бы этот человек встал посреди ночи, достал печать и принялся остервенело оттискивать на чем попало свои чернильные факсимиле. — У тебя в личном деле выговор за циничное манкирование публичными мероприятиями.

— Это просто смешно, — фыркнула Алина.

— Хочешь вылететь из университета?

— Мне нравится учиться.

— Это никого не интересует.

— Как посещение торжественного обеда в честь первокурсников относится к учебному процессу, моей успеваемости и моей нравственности?

Инспектор сделал постное, умеренно одухотворенное лицо:

— Ты учишься на факультете фотожурналистики.

— Не вижу связи с торжественным обедом. Меня же не фотографировать приглашали. Если для кого-то смысл учебы заключается в усердном посещении обедов, то это его личная печаль.

— Чем тебя не устраивают торжественные обеды?

— Своей бессмысленностью, — Алина устало откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. — Если я не хочу куда-нибудь идти, я не иду. Угрозы и ультиматумы не помогут.

— Что это за история с Ганжой из Дирижаблей?

— Вы и об этом знаете? Они меня всего лишь припугнули.

— Заявление составляла?

— Я не стукачка.

— Ну-ну, будешь и дальше выгораживать эту топоту?

— Я уличный фотограф. Я фотографирую эту топоту, а не сдаю легавым.

Инспектор скептично хмыкнул.

— Я фотографирую улицу и ее обитателей, среди которых разные встречаются, — продолжала Алина. — Время от времени мне разбивают камеру или дают по голове. Иногда то и другое одновременно. Это нормально. У улицы свои законы — вы либо принимаете их, либо вообще туда не суетесь.

— Они тебя порезали.

— Ну, порезали слегка, с кем не бывает.

— Надеюсь, в следующий раз они порежут тебя основательно, — огрызнулся инспектор. — Лучше б ты фотографировала добропорядочных граждан. Ты хоть представляешь себе, кто такой Ганжа?

— Вот и он меня постоянно спрашивает. Наверно, он недобропорядочный.

— Не еби мне мозги!

— Вам не нравится, когда я стебусь, не нравится, когда говорю серьезно, может, просто помолчим?

— Хочешь в изолятор? Будешь там сидеть в гробовом молчании.

— Гробовое молчание, — криво усмехнулась Алина, — как бы не так. Гробовой гомон. У меня однажды было что-то вроде клинической смерти. Они там бормочут и шепчутся — вот что на самом деле жутко, а не тишина.

— Ты, значит, гробов не боишься? — ехидно осведомился Вишня.

— Фотографа не испугаешь черной комнатой.

— Таких, как ты, нужно давить голыми руками!

— Объединитесь с добропорядочными гражданами. Вместе веселей.

Вишня протяжно вздохнул и страдальчески возвел очи горе:

— Зачем таскаться в Дирижабли? Зачем фотографировать всю эту грязь? Кому это нужно?

— Кому грязь, а кому поэзия. Зависит от устройства глаза. Убивает не грязь, а беспросветная бытовуха.

— Если ты так печешься о детях трущоб…

— Дети трущоб, — перебила Алина, — в опеке не нуждаются. Спекуляции и крокодильи слезы им не нужны. Толпы гуманистов защищают отвлеченную идею и умозрительных бездомных и обездоленных, а при столкновении с действительностью ведут себя самым скотским образом. О своем гуманизме они могут поведать друг другу. Основать общество гуманистов и трепаться томными вечерами.

— Ты мне еще о гуманизме расскажи!

— Рассказывать о бедности с протянутой рукой и жалобными подвываниями — большая подлость и пошлость. Это прерогатива профессиональных нытиков. Я этого себе никогда не позволяла.

— Нормальный человек по доброй воле в Дирижабли не пойдет.

— А я маньяк и фотографирую маньяков.

— Ты всегда предпочитаешь маньяков приятному обществу?

— Общество приятным не бывает.

— В каких еще запрещенных организациях состоишь? — переключился Вишня.

— Я нигде не состою и не шагаю строем. Афишки клею по велению души, а не по указанию очередных мудил.

— Анархистские брошюрки не распространяешь?

— У меня есть брошюрка специально для вас, называется «Искусство не быть мудаком» — Она с досадой посмотрела на легавого. — Когда вы меня отпустите? У вас ведь на меня ничего нет, кроме этих безобидных афишек.

— Безобидных?! — задохнулся вертухай.

— Всего лишь синефильский вечер.

— С показом запрещенных фильмов!

— Вы, главное, не нервничайте, — осадила его Алина. — Скажите лучше, что сейчас не запрещено.

— Опасную ересь можно и нужно запрещать! — долдонил инспектор.

— Безопасна только мертвечина, стерильная бездарь и конъюнктурщина.

— Запреты нужны для ваших разжиженных мозгов!

— У вас они, надо думать, твердокаменные, — спокойным голосом проговорила та. — Или там вообще нечему разжижаться?

— Последнее предупреждение!

— Уй, как страшно! — округлила глаза Алина. — Что воспоследует? Будете мне ногти выдирать плоскогубцами?

— Твою мать, с меня хватит! — взвился Вишня, грузно, отчаянными толчками выбираясь из кресла. — Сейчас ты прямиком отправишься в изолятор! Думаешь, я шучу?

С минуту длилось тягостное молчание. Затем Алина навалилась грудью на стол и сползла на пол, увлекая за собою водопад бумаг. Инспектор неторопливо обошел вокруг стола, упиваясь властью со скотским удовольствием мелкого беса, которого вдруг назначили Люцифером. Сержант попытался поставить девушку на ноги. Пока они возились, к стеклу прильнуло несколько пытливых легашей. Меня оттеснили к телетайпу.

Проворно увернувшись от сержантских рук, Алина вскочила на ноги и навела на вертухаев револьвер.

— Руки, — холодно скомандовала она.

Те подчинились. Мгновение все пребывали в замешательстве; затем в комнату брызнули легавые, на Алину навалились, скрутили, вжали в пол и отняли оружие. Вишня бушевал, рыча и понося весь свет витиеватым матом.

— Господин инспектор, — замялся сержант, разглядывая изъятое оружие. — Тут такое дело…

— Что ты мямлишь? С какими ебанатами я работаю! Олухи! Соплежуи! — запричитал инспектор, брызгая слюной, и сорвался в сочную, избыточно-барочную матерщину.

Соплежуй переждал бурю и корректно откашлялся. Инспектор сдулся и выжидающе затих, обнаружив поразительное сходство с бульдогом: брыластый, колченогий, приземистый урод с приплюснутой мордой и матовой пустотой в пуговичных зенках.

— Это зажигалка с вашего стола, — отрапортовал сержант, старательно отводя глаза.

— Любите кольты? — злорадствовала Алина, которую уже успели поставить на ноги. — Здорово вы струхнули. Инспектор деморализован зажигалкой.

Тот с пеною у рта рванулся к ней.

— Тубо! — крикнула Алина.

— Наденьте ей наручники! — бессильно захлебнулся Вишня.

— И кандалы на ноги не забудьте, — поддакнула та. — Устроим аттракцион в духе Гудини.

— Молчать! — рыдал инспектор.

— Зато теперь вы можете арестовать меня за вооруженное нападение с зажигалкой, — спокойно предложила Алина.

— Никак не пойму, рецидивистка ты или бальная на всю голову.

— Я социопат. Изолятор для меня, считайте, именины сердца.

ДО

Выходные я безвылазно провел в своей каморке, у окна, наблюдая за птицами, хотя смотреть, как они ползают и копошатся в перегное, было тяжело и тошно. Но я уже немного к ним привык — к плохому привыкаешь быстрее, чем к хорошему, — и встреча с этими тварями уже не будила такого бурного отторжения, как поначалу. Единственным результатом наблюдений стало то, что я утвердился в давнишней своей догадке: птицы не спят и не едят, хоть и долбят время от времени бесплодную почву дворика. В порядке эксперимента я накрошил им пышной, свежайшей булки, купленной специально с этой целью в нарядной лавке на углу, — птицы не отреагировали; тогда я попытался привлечь их семенами подсолнечника и арахисом — с тем же плачевным результатом. Потом мне пришло в голову, что птиц смущает моя маячащая в окне физиономия. Я забаррикадировал нишу и, выждав полчаса, нашел свои подношения нетронутыми. Птицы упорно меня бойкотировали.

Но я не собирался отступать, готовый круглосуточно не спускать с них глаз, питаясь собственной ненавистью, как воины в осажденной крепости. Главное здесь — продержаться первые несколько дней без сна, дальше бессонница выносит вас на качественно новый уровень восприятия реальности. Если птицы это вынесли, то чем я хуже? Что-что, а воля у меня всегда была железная. Особенно в доведении до логической развязки заведомо безнадежных дел.

Мне казалось, этот поступок сблизит меня с моими мучителями, поможет понять их. Какой бы гекатомбы от меня ни ожидали эти твари, рассказывать об этом в их планы не входило. Сказавшись больным на работе, я засел в своей мансарде. Пять дней прошли без видимых метаморфоз и подвижек в птичьем поведении; на шестой с ними тоже ничего не произошло — зато стало происходить со мной. Меня по-прежнему слегка мутило и лихорадило, но мозг работал зверски, как мощный гоночный мотор. Чувства обострились, мысли плавно омывали берега реальности. Я словно вышел за границы собственного тела и, обвеваемый приятными сквознячками, наблюдал за собой со стороны. Во всем происходящем вдруг обнаружилась пронзительная нота, некая дополнительная глубина, как это иногда случается с фотографиями, когда сквозь вещный мир просвечивает тайна, второе, третье, седьмое дно, и на тебя со снимка смотрит многомерная реальность, наделенная самостоятельным, скрытым от человека смыслом, не имеющим к нему ни малейшего отношения. Сознание того, что смысл существует, пусть даже и не для тебя лично, действует утешительно.

Сперва я по-детски радовался смене оптики, графической точности, с которой прорисовывался окружающий мир, ментальному перерождению в пределах одной отдельно взятой головы; но вскоре понял, что, если это эйфорическое, изматывающее бодрствование не прекратится, я просто сойду с ума. В состоянии перманентного бодрствования все мои мысли неотступно крутились вокруг птиц. Птиц беспощадных, птиц хищно выжидающих, птиц, которым было что-то нужно от меня.

Я изучил мигрень во всем ее мучительном многообразии, оттенках и переливах. Мы с ней заклятые друзья. Теперешняя боль напоминала зубную и проявлялась приступообразно. Когда я наконец решил поспать, из этого ничего не вышло. Пришлось купить снотворное.

Стоя у окна, я некоторое время раздумывал, какая доза необходима, чтобы усмирить свирепого зверя в моей черепушке. Одной не хватит. Я положил на ладонь две глянцевые продолговатые пилюли. Решил, что этого недостаточно, добавил третью. Подумал, что и эта доза не поможет. Ощутив на себе чей-то пристальный, тяжелый взгляд, я поднял глаза — и едва не задохнулся от ужаса и омерзения. Карниз тесно обсели птицы, буравя меня своими выпуклыми, цепкими, колючими глазами. Я ощутил знакомую тяжесть в затылке; что-то тягучее и черное разливалось по всему телу, точно мне впрыснули в кровь горячую смолу. С холоднокровием естествоиспытателя я наблюдал за своей правой рукой, щедро отсыпающей пилюли в ладонь левой. Птицы смотрели поощрительно. Тревога сменилась чувством безысходности, необходимости и неизбежности происходящего. Меня придавило апатией, тягостным и горьким пониманием того, что так надо. Я медленно поднес ладонь с пилюлями ко рту, но при виде этой белоснежной горстки меня охватила внезапная ярость. Стряхнув оцепенение, я на ватных ногах подошел к окну и швырнул в форточку сначала те пилюли, что были у меня в руке, а после — все оставшиеся, вместе с пузырьком.

Птицы успели предусмотрительно ретироваться вглубь дворика. Это привело меня в бешенство. Умом я понимал, что открывать окно нельзя ни в коем случае, но уже не мог противиться внезапно накатившим чувствам. Одолев неподдающиеся створки, я стал бросать во двор, как в пасть прожорливого монстра, все, что попадалось под руку. Войдя во вкус, я обнял шкаф и поволок его с истошным скрежетом туда же, к черному жерлу, втиснул, как в пазы, в проем окна и стал отчаянными толчками проталкивать.

Когда в дверь постучали, я сидел на полу, опустошенно привалясь к торчащим ножкам шкафа: верхняя его часть была снаружи, нижняя повисла в комнате. Не сразу определив источник шума, который я поначалу принял за помехи в голове, я понуро поплелся открывать. За дверью стоял дворник, похожий на приземистый, замшелый пень, пустивший корни на моем пороге. Мозолистые руки с крепкими и прямыми, как стволы сиринги, пальцами неуклюже висели вдоль туловища. Это были руки, непривычные к праздности, и даже в состоянии покоя от них веяло силой и мощью античного божества. Такими кулачищами герои мифов лущат головы врагов.

— Там к тебе какой-то пацан. — Старик неодобрительно пошевелил усами и сощурил древние, ясные и полные какой-то застарелой горечи глаза. — В парадное я его не пустил.

Он помедлил, переминаясь с ноги на ногу, покачал головой и заковылял вниз по лестнице.

Выйдя во двор, я в предрассветной мути различил фигурку, с мерным гулом катавшуюся на калитке. Я подошел к воротам и некоторое время слушал стенания простуженного чугуна. Алина прильнула к мокрым прутьям, сверкнув глазами из-под козырька кепки-гавроша: «Не хочешь прогуляться? Будет интересно». Я представил свое возвращение в каморку, к птицам и торчащему из окна шкафу, внутренне содрогнулся и утвердительно кивнул.

— Это фотокор из «Декадента», — извиняющимся тоном пояснил начальник сборочного цеха, кивая на Алину.

В безликом кабинете управляющего было душновато. Между окном и дверью лежала теневая зебра жалюзи. Стол обступали ящики с бумажным хламом. Над креслом, словно икона под стеклом, сияла фотография директоров завода. Хозяин кабинета, апоплексический толстяк, лысый и улыбчивый, как китайский божок, которому гладят пузо для исполнения желаний, застыл в дверях.

— Деточка, сколько тебе лет? — засюсюкал он, подслеповато щурясь.

— Достаточно, чтобы фотографировать ваши бибики, дяденька, — в тон ему ответила Алина.

Пузан обреченно вздохнул и скрепя сердце благословил нас на паломничество по вверенным ему цехам «Серого автомобиля». Вместе с начальником сборочного цеха мы вышли из конторы и очутились в грохочущем чреве завода, полном проглоченных ион, которые томились тут годами без надежды на избавление от мук.

В прессовальном цехе будущий автомобиль существовал еще в зародыше — в виде колоссальных бобин с листовой сталью, сваленных вдоль стен. Отсюда можно было проследить развитие автомобильного эмбриона, его многострадальный путь от стального рулона к зверю на колесах. Технократический антураж настраивал на философский лад. Повсюду тяжеловесные, безжалостно грохочущие прессы. Станки с дьявольским грохотом выкраивали из стали крышки капота, боковые двери, еще какие-то фрагменты кузова. Готовые детали лежали стопками на многоярусных стеллажах или висели, как отутюженные части будущего костюма, на специальных крючьях и терпеливо дожидались очереди в сварочный цех. Складские помещения напоминали гардеробную светского повесы, где вместо модных тряпок хранятся двери, бамперы и боковины. Жизнь в сложном лабиринте стеллажей была полностью автоматизирована: на место пешеходов, уничтоженных как класс, заступили зобастые, суставчатые механизмы. Парк оборудования представлял собой нечто гротескное и сюрреалистическое: тележки с многоэтажными багажниками, какие-то передвижные клетки и вольеры для деталей, многоколесные маневренные велосипеды, электромобили вроде тех, что рассекают по полям для гольфа. Рабочие косились на Алину в потертой куртке и кепке-гавроше, с компактной пленочной камерой в руках, явно недоумевая, что делает на заводе этот руки-в-брюки-мэкки-нож. Некоторые тушевались перед объективом камеры, демонстративно отворачивались, но большинство поглядывало с любопытством. Начальник сборочного цеха заученно долдонил что-то о достижениях и мощностях, но его бас заглушала иеремиада работающих механизмов. Рубашка в каноническую клеточку, очки в стальной оправе, браслет часов и зажим на галстуке вкупе с казенным выражением лица делали его похожим на ожившую канцелярскую принадлежность. Он обильно потел и промокал лицо замызганным платком, припадая к клетчатой ткани, как нервная дама к нюхательным солям. Только однажды он оживился — когда речь зашла о флагманской модели гиростабилизированного «амброзио» с кузовом «капуцин».

Вращение, ритмические сокращения, трение натруженных поверхностей, хор механизмов, поющих а капелла.

Сварочный цех производил не менее сильное впечатление, чем прессовальный. Здесь на стапелях сваривали кузова, в очертаниях которых уже угадывался будущий автомобиль. Цепкая клешня автомата захватывала детали порциями, удерживая их большим и указательным, и после близорукого осмотра отправляла стальное канапе на конвейер. Суровые рабочие в спецовках, фартуках, нарукавниках, перчатках и касках трудились бок о бок с неутомимыми механизмами. Происходящее напоминало луна-парк, где круглосуточно, в три смены, кипит карнавальное веселье с фейерверками и аттракционами при пустых кабинах. Каркасы в карусельном ритме пикировали к сварщикам — сыпались искры, огнистые снопы соревновались в силе и ослепительности, — и обработанный остов полз дальше по конвейеру. Преодолев череду проверок, кузов подвергался финальному надругательству — полировке специальными присосками, которые прикладывали к телу автомобиля, как стетоскоп. На финише машины обзаводились тавром вин-номера и паспортом качества — своеобразной медицинской картой, которая двигалась вместе с пациентом по конвейеру, фиксируя болезни, прививки и индивидуальные особенности автомобильного организма.

Вращение, ритмические сокращения, трение натруженных поверхностей, хор механизмов, поющих а капелла.

В покрасочный цех — «малярку» — нас не пустили под предлогом соблюдения техники безопасности. Действительно: вход в цех украшал стенд устрашающих размеров с требованиями к обреченным, которые не побоятся ступить на эту проклятую землю: вверху — перечеркнутые спичка и человек, по-видимому, нагой, поскольку ниже были нарисованы резиновые перчатки, высокие сапоги, распятый комбинезон и респиратор. Когда мы проходили мимо, из ворот «малярки» выплыла фигура в заляпанном комбинезоне и строго посмотрела на нас поверх респиратора. «Серый автомобиль» практиковал специальную систему окраски — чередование серых и черных дней: по четным с конвейера сходили антрацитовые автомобили, по нечетным — стальные, мышиные и серовато-дымчатые. Оставалось загадкой, откуда берутся белые модели, чудо это или брак, не утилизированные отходы производства? Кузова обрабатывали, словно живописные полотна: мыли, окуная в ванны с растворами, грунтовали, сушили и отправляли в покрасочные камеры. Помимо легендарной серой краски, рецепт которой хранился в тайне, точно рецепт скрипичного лака, предметом гордости служил метод очистки с помощью страусиных перьев, не оставляющих царапин и идеально очищающих от пыли автомобильные поры.

Из «малярки», сверкая гладкими боками, кузова позли в сборочный цех, где брал начало главный конвейер, по мере прохождения которого автомобильные остовы обрастали плотью. Из окон под высоким потолком струился свет, разбитый на отдельные солнечные струны. Моторизованное нутро цеха внушало почти священный трепет: цепи с крючьями, рычаги, подвесные краны, лестницы, увитые лианами кабелей, колтуны проводов, жилы и сухожилия истерзанного заводского организма. Глаз скользил по приборным панелям, колесным дискам, глушителям, бамперам, баранкам, карданным валам, еще каким-то запчастям, спеленатым, как сигары, в целлофан. Кузова бороздили воздух с царственной размеренностью. Паря над конвейером, они беззастенчиво демонстрировали всем желающим свое обнаженное подбрюшье. Во избежание повреждений и путаницы модели были снабжены защитными чехлами на крыльях — белыми, черными, серыми и их комбинациями у разных моделей. На каждом посту производилось несколько простейших операций. Сборщики брали на абордаж плывущие по воздуху комплектующие, цепляя их чем-то вроде пиратских багров и дреков. На параллельной ветке рама обрастала машинным мясом и мускулатурой: рессорами, передним и задним мостом, карданным валом, глушителем, топливным баком, после чего переворачивалась, как плод в материнском чреве. На одном из постов потучневший автомобиль насыщался рабочими жидкостями — автомобильной кровью и лимфой. К нему по конвейеру прибывали двери, не только начиненные всем необходимым, но и предварительно настроенные, как музыкальный инструмент, дабы захлопываться с одинаковым звуком. Сборщики на плоских тележках вроде тех, какими пользуются инвалиды, подныривали под автомобиль и на ходу крепили что-то к кузову. Рабочий с гаечным ключом закручивал болты в багажнике. Другой, в лапше из шлангов, возился на дне кузова. На некоторых участках рабочие в спецовках и беретах, с берушами в ушах, вступали в рукопашную с одушевленным металлом. Шасси продвигалось по конвейеру, и в определенный момент без лишних церемоний происходило «спаривание» («свадьба» по фарисейской официальной версии) — счастливое воссоединение кузова с мотором и подвесками. По окончании сборки новорожденный автомобиль отправлялся на треки испытательного полигона, снабженные ухабами и каверзными кочками для проверки его жизнестойкости.

Вращение, ритмические сокращения, трение натруженных поверхностей, хор механизмов, поющих а капелла. Эдем для футуриста.

Мы мельком заглянули в цех пошивки сидений, напоминающий кондитерскую, где повара из специальных шприцев выдавливают клей фигурными розочками на поролон.

На обочине конвейера располагалось некое подобие столовой. Рабочие в комбинезонах, скинув каски, сидели за ранним завтраком или поздним ужином, а может быть, обедом — конвейер работал круглосуточно, в три восьмичасовые смены, и каждая существовала по индивидуальному графику. Автоматы грохотали с похвальным речевым упорством. Уши болели от акустических излишеств. По параллельным линиям ползли автомобили, доверчиво раззявив капоты и багажники. К нам подскочил бойкий коротышка с большими сыромятными ушами и вцепился в клетчатый локоть начальства. Судя по часто и с апломбом повторяемому слову «забастовка», это был какой-то профсоюзный бонза. Артикулировал он на порядок хуже местных механизмов. Начальник цеха огрызался, страдальчески закатывал глаза и пытался стряхнуть назойливого карлу с рукава. Продолжая пикировку, спорщики устремились в сторону литейного цеха, а мы с Алиной — к выходу.

Стенд в прохладном вестибюле проливал свет на политику завода: в частности, сообщалось о расширении модельного ряда за счет пневмомобилей. Дирекция «Серого автомобиля» клятвенно обещала отказаться от бензина и целиком сосредоточиться на сжатом воздухе. Клятвы подкреплялись наглядными иллюстрациями: рядом со стендом, под стеклянным колпаком, как аппетитное пирожное, являя свету свои гастрономические прелести, красовался «мельмот-малютка». Первопроходец, пневмопионер. Исчадье «мельмота», чей удлиненный силуэт и плавные очертания свидетельствовали о спортивной родословной, а под капотом билось не бензиновое, а пневмосердце. Поодаль в эффектном ракурсе сверкала в лучах софитов последняя модель «корриды» с пневмодвигателем.

Выйдя на улицу, мы миновали штаб-квартиру с реющими флагами, помпезной клумбой и «корридой» на постаменте, обогнули тщательно законспирированный, обнесенный рвами и валами испытательный полигон, служебные ангары и долго шли по полю с ровными рядами новеньких авто. Сверкали логотипы на подковообразных решетках радиаторов, по обтекаемым кабинам бежали отражения перистых облаков. Автомобильные плантации тянулись до самого горизонта. Безлюдные поля, окуриваемые заводскими трубами и орошаемые дождями. Табло над автострадой горделиво показывало шестизначную цифру — общее количество выпущенных заводом машин. Автомобильная империя близнецов, Доры и Дориана, процветала — чего не скажешь о наймитах, горбатившихся на их плантациях.

В ограде за складскими помещениями обнаружилась брешь, ведущая на бесхозную территорию. На этом пустыре, как после грандиозной сечи, высились курганы автомобильных тел. Над некоторыми курился дымок, источником которого были скрытые грудами металла заводские трубы. Не то погост, не то покойницкая, где можно опознать погибших по логотипам и решеткам радиатора. Земля под ногами сочилась машинным маслом; в лужах и бороздах грязи увязли останки машин. Былой автомобильный лоск слизали дожди, выжгло и отшелушило солнце. Встречались и неплохо сохранившиеся экземпляры, и бесколесные каркасы в оборках ржавчины, в парше и струпьях, и оскаленные черепа с пустыми глазницами. Бедный Мельмот! Самый высокий зиккурат венчал «мельмот», стоявший на двух «корридах», как гимнаст на плечах товарищей по акробатической пирамиде. Вдоль забора торчали вросшие в землю кузова, посеченные непогодой и крапленые ржавчиной кадавры, так что выражение «цвет автопрома» приобретало трагический оттенок. Иные автомобили в таких кровоподтеках, словно были расстреляны временем в упор, а после выпотрошены предприимчивыми могильщиками.

Демонические «мельмоты», неистовые «манфреды», норовистые «корриды», «ватеки» со своей ориентальной пышностью, «кармиллы» с покатым корпусом, оскалом кровососа и скошенной решеткой радиатора. Старую гвардию можно было опознать по выхлопной трубе и кузову, напоминающему артиллерийский снаряд. Скульптурная красота тяжеловесов, ушедших на заслуженный покой. Многие модели настолько устарели, что стали раритетными.

Алина остановилась у подножия одной особенно живописной сопки с «монтони» на вершине. Я с изумлением узнал этот культовый двухместный гоночный болид, за обладание которым многие продали бы душу дьяволу. Легкий и прочный, с восьмицилиндровым дизельным двигателем, шестиступенчатой коробкой передач, утопленным в закрытом кокпите воздухозаборником и каплевидным разрезом светодиодных фар. Воплощенная скорость и стремительность — даже теперь, с помятым носовым обтекателем и блестками облетевшей краски на антикрыльях.

Когда Алина стала карабкаться по мятым кузовам наверх, к заветному болиду, я полез следом. Кузова податливо прогибались и скрипели, в кабинах время словно бы остановилось, запечатлев последние мгновения автомобильной жизни: разъятые приборные панели, истлевшая обивка, изморозь осколков на сиденьях и паутины трещин на лобовых стеклах.

«Монтони» угрожающе заскрипел, когда я влезал в кокпит. Алина зачарованно разглядывала приборную панель на рулевом колесе. Она благоговейно положила руки на баранку и замерла, словно надеялась, что прикосновение пробудит машину к жизни. Выждав некоторое время, девушка резко крутанула руль. Послышался зловещий скрежет, и что-то неуловимо изменилось в картине окружающего мира. Почва под колесами болида дрогнула и стала проседать, автомобили пришли в движение. Мы накренились вправо и поползли в новообразованную тектоническую трещину, понтоном протаранив нечто отчаянно-скрипучее; уткнулись в кузов «манфреда» и стали медленно оседать вместе с автомобильной массой. Я с оторопью наблюдал, как от ожившей пирамиды откалываются кузова-кирпичики и, кувыркаясь, скатываются по крышам других машин к подножию. Дергаясь и конвульсивно подскакивая, кренясь то в одну сторону, то в другую, мы судорожными толчками проваливались в тартарары. Алина, вцепившись в руль, смотрела на меня со смесью ужаса и восторга. Под занавес нас пару раз подбросило, «монтони», загребая носом, прогромыхал вниз и, проявив чудеса устойчивости, ни разу не перевернувшись, влетел в бампер мятого «мельмота».

Я прилип к сиденью, как братец Кролик к смоляному чучелку. То, что мгновение назад было курганом, превратилось в монструозные развалины. Некоторые автомобили продолжали двигаться по инерции, цокая и разъезжаясь, будто бильярдные шары.

Кто бы ни покоился в этой могиле, он ожил.

ПОСЛЕ

Октябрьская непогода помыкала людьми и листьями. Прохожие зябко запахивали плащи и распахивали зонты. Взлохмаченная ветром палая листва с шорохом обнажала остывающую землю. Автомобили мчались куда-то под медленным листопадом. На каждом углу продавали жареные каштаны, ворочая их в прокопченных жаровнях. Плоды подскакивали, накалялись, лопаясь в улыбке, нетерпеливо норовили спрыгнуть с железного листа на мостовую, усыпанную солью и скорлупой. Набитый обжигающими плодами бумажный фунтик приятно согревал ладони. Каштан легко расщелкивался, обнажая нежную, дымящуюся, сливочную плоть. На набережной Верхарна прямо с лодок продавали привезенные с островов груши с тающей, сочной мякотью, распространявших по окрестностям осенний, немного терпкий аромат. В корзинах горками высились плоды бутылочной или шаровидной формы, гладкие или шероховатые, пятнистые или безупречно матовые, с запахом розы или муската, со вкусом меда или вяжущего вина. Рестораны пичкали посетителей разновидностями тыквы. На площади дез Эссента гастрономические экстремалы могли побаловать себя кулинарными излишествами самого экзотического толка.

В «Райке» прокатывали разное, не зацикливаясь на цензурных пертурбациях. Так, на одной неделе показывали запрещенную «Аэлиту» с конструктивистскими марсианами вместо селенитов и таким же, как у Мельеса, вольным обращением с литературным первоисточником и «Пиковую даму» того же Протазанова. За «Аэлиту» могли оштрафовать и лишить лицензии; но то ли власти не проявляли должной расторопности, то ли «Раек» был слишком ничтожен и незначителен, чтоб тратить на него время, — карательные санкции кинотеатра не коснулись.

На всех сеансах «Аэлиты» был аншлаг: зрители сидели между рядами, на ступеньках, теснились под экранным полотном. На «Пиковую даму» шли с меньшим энтузиазмом. Киношная старуха была не так уж и страшна — всего лишь желчный, мужеподобный полутруп в чепце, дряхлая — но не демоническая; зато, когда она в ретроспективных кадрах, в образе барышни в пышных фижмах, с высокой башней взбитых локонов, распахивала глаза и обнажала свою подлинную пиковую сущность, кровь стыла в жилах. Самое жуткое в декадентских дивах обнаруживается, когда они внезапно оживают. Недаром в немых картинах делали акцент на глазах. Помимо выразительных, жирно подведенных глаз актеры Великого Немого могли похвастать пластикой и потрясающей осанкой. По сравнению со статными титанами немой эпохи герои звуковой — горбатые карлики и пигмеи, бубнящие себе под нос. При всей своей кажущейся старорежимной чопорности, люди прошлого владели языком тела гораздо лучше своих раскованных потомков.

В фойе висели старые и новые афиши, по которым, при желании, можно было проследить любопытные социокультурные сдвиги. На смену обольщенным декадентским брюнеткам пришли обольстительные нуаровые блондинки и стали безоглядно мстить. Если декадентская фам фаталь стреляла, чтобы Он на ней женился, то нуаровая — чтобы развестись. В дальнейшем, видимо, киногероине предстояло определиться, чего же она хочет от этой жизни и не лучше ли сосредоточиться на чем-то более продуктивном, чем свадьбы и разводы под бодрую пальбу.

Студентов в обязательном порядке, отарами, сгоняли на дидактические картины. Особенно душеспасительным считался опус, размашисто живописующий ужасы алкоголизма. Сюжет в лучших традициях остросоциальной слезодавильни. Скромный трудяга и прилежный семьянин, подначиваемый сослуживцами, запивает горькую и деградирует в дебошира и жалкого забулдыгу, скандалы, драки, миазмы алкогольного делирия; многострадальная мать семейства рыдает и заламывает руки; малолетняя дочь, отыскав отца в кабаке, случайно гибнет в пьяной потасовке, а сам гуляка, устыдившись и смахнув слезу, перерождается для новой жизни. Финал духоподъемный: пьянство посрамлено, семейные ценности торжествуют, супруги счастливо воссоединяются, а дочка с белым бантом у них имеется еще одна, ничуть не хуже погибшей.

В пандан к поучительной притче о том, к чему приводят полкружки пива в обеденный перерыв, обычно демонстрировали что-нибудь о падении нравов с Верой Холодной. Ни сексапильная Боу, ни легкомысленная Освальда, ни строптивая Адоре, не говоря уже о Пикфорд, которая даже в роли униженной и оскорбленной выглядела нарядным розанчиком, дидактическим целям служить не могли. Хрупкая, похожая на затравленную старушку Лилиан Гиш тщетно пыталась в одиночку искупить коллективные грехи Голливуда.

Администрация «Райка» решила сэкономить на печатных плакатах для чардынинской «Молчи, грусть, молчи», заменив их рисованной афишей. Мне выдали гуашь, пучок кистей, грунтовку, фанерный щит и услали в фойе без единого слова напутствия. Я удивился, но роптать не стал. Призвав на помощь все свое смиренномудрие, устроился у окна и для начала соскоблил остатки Богарта, которого мой анонимный предшественник изобразил хрестоматийным циником в «федоре»; покрыл щит грунтовкой, выждал, пока он обсохнет, и долго, дольше любого обольстителя, бился над циркачкой Полой — веселой попрыгуньей в шляпе с помпонами в исполнении Холодной, — решив запечатлеть ее в тот самый миг, когда она в шаге от грехопадения распевает под гитару на холостяцкой пирушке.

Грехопадение героинь Холодной неизменно начинается с бокала вина. Причем это всегда один и тот же, узнаваемый бокал. Из фильма в фильм кочует эта роковая чаша, слегка меняя очертания, — но не настолько, чтобы не быть узнанной. Полонский и прочие-на-подхвате — завитые, инфернальные, — по очереди охмуряют доверчивую героиню. Заканчивается все печально: наивная парвеню, коварно обольщенная очередным хлыщом, гибнет в угаре греховной страсти. Для соблазнения Каралли требуется более трепетный подход: вину она предпочитает хризантемы и изводит обольстителей, являясь им после смерти в белых одеждах, с немым укором на красивом фаюмском лице. С героинями Холодной Бауэр особо не церемонится: пала — расплачивайся. Эксперименты со светом и фактурой занимают его гораздо больше, чем блеск и нищета салонных драм. Эта пагубная страсть к декоративным драпировкам, фракам и флердоранжу, статуям и колоннам не выглядит наигранной, в отличие от экранных страстей; сюжеты выморочны, но пленка излучает впитанный и сохраненный Zeitgeist. Хотя, к примеру, «Жизнь за жизнь» вполне сойдет за ревизионистскую мелодраму, где соблазнителя убивает не соперник, не полоумная любовница и не ревнивая жена, а теща, смирная с виду, благообразная матрона.

ДО

Узкие скрипучие мостки пружинили под ногами. Мы двигались под спутанными сводами листвы, своеобразной галереей, редеющей под порывами ветра. Алина шла впереди, осторожно ступая по проложенным над илистой почвой доскам на сваях.

Каналы вместо улиц, дощатые трапы вместо тротуаров, горбатые мостики, высокие и низкие, проплыть под которыми можно было лишь распластавшись на дне лодки, как воин в погребальной ладье. К осени протоки обмелели, обнажив извилистые русла, в которых кисла палая листва. Каналы и шаткие мостки запорошило листьями. Оступившись, вы по колено увязали в иле и чернильной жиже. Заросли тростника полнились голосами цапель, гортанно и сипло квакавших, как хор взбесившихся лягушек. Зато лягушки были на диво молчаливы и задумчивы; и когда цапля в боевой раскраске стряхивала оцепенение, вонзала в воду клюв и победно вздымала в воздух добычу, та лишь меланхолично хлопала зенками. Где-то в тростниковой чаще попискивал рогатый жаворонок — крохотная, юркая, заносчивая птичка с черными баками и аккуратными рожками; тоненький голосок старательно выводил «пси», «кси» и прочие буквы греческого алфавита. Трещали камышовки, дерзко передразнивая трели соседей по тростнику. Тут и там в ивовом ливне можно было разглядеть надетые на ветви пуховые рукавички — гнезда ремеза, птички-ткача в разбойничьей маске, по-робингудски борзо скачущей по дереву и оглашающей окрестности удалецким «ции», что, очевидно, на птичьем наречии означает что-нибудь вроде «Кошелек или жизнь!».

Автохтоны предпочитали передвигаться вплавь. По рукотворным и естественным протокам, изрезавшим остров на лоскуты заболоченной земли, бегали остроносые каюки с низкими бортами, местная гордость и фетиш. Правили ими, стоя на корме и степенно погружая длинный шест в воду, при необходимости в дело шли весла-бабайки. Каюки, вопреки зловещему названию, отличались легкостью и удивительной устойчивостью, не опрокидываясь даже у самых бездарных кормчих. А вот по суше местные жители ходили неуклюже, с опаской, как косолапые гуси, пасущиеся тут же, у воды, и провожающие пешеходов сварливым гоготом.

От затканных листвой каналов тянуло сыростью, горьким и пряным духом поникших трав. Воздух обнимал прохладой волглые стволы деревьев, четко очерчивал каждую складку на коре, изгибы ветвей, прожилки листьев, насквозь просвеченных солнцем; напаивал пейзаж свежими соками, делая зримой рябь в кронах от порывов ветра и вальсирование воды в речных водоворотах.

За сквозистой ивовой завесой прятались дома: двух-или трехэтажные, с ухоженным палисадником и видом на запущенный канал. Здания, как правило, имели модерновую, ассиметричную композицию и состояли из двух частей — цокольной, кирпичной или известняковой, и верхней, бревенчатой, искусно декорированной резными узорами на карнизах и наличниках, с чешуйчатыми башенками, шатровой крышей и беспорядочно разбросанными по фасаду окнами различной формы и величины. В восточной части острова сохранились допотопные мазанки из ила и камыша — жилые, с обязательной лодчонкой под косматым навесом и рыболовной сетью на кольях. Сплетенья ив прорезывались яблонями, рябые паданцы которых плавали в воде.

По главной улице — просторному каналу — скользили лодки, груженые урожаем местных яблок и овощей с огородов на островах, щедро разбросанных по дельте. Фрукты и овощи благодаря илистым и плодородным, как в Древнем Египте, почвам приобретали отменный вкус и колоссальную величину. На узкой улочке, стоя по колено в воде, чумазый, словно изваянный из грязи дядька выгребал из обмелевшего канала ил и ломтями укладывал его поверх топкой почвы, а двое подростков укрепляли склон ивовыми кольями. На оживленном перекрестке старуха поднимала с помощью троса среднюю часть разводного моста, чтоб пропустить гробообразную пирогу, просевшую под весом яблок. Дети несли по очереди огромный, драгоценный арбуз, благоговейно передавая его с рук на руки. Возле причала толкались и цокали бортами каюки местных огородников. Лодки благоухали медом осенних плодов, над которыми осы справляли свои пьяные сатурналии. Жилистые, выдубленные солнцем молодцы в фуфайках передавали плетеные корзины по цепочке к большим весам, после чего ссыпали яблоки в кузов грузовика, где фрукты продолжали погрохатывать, будто рассаживались поудобнее.

Обогнув причал, мы свернули на улочку с дремучей яблоневой аллеей. Тугие, сочные плоды с подбитыми боками и лопнувшей кожурой ковром устилали сушу, покачивались поплавками в воде, источая терпкий аромат. Какая-то птица заполошно хлопала крыльями в камышовой глуши. Алина задержалась напротив дома по четной стороне, пристально вглядывалась в одно из окон.

Миновав судоверфь, мы вышли к пристани, окаймленной ольхами и черными тополями. Берег зарос каскадами листьев, стеблей и растрепанных метелок тростника. Ивы купали седые бороды в воде, запорошенной ланцетными листьями. В тишине было слышно, как трещат и постреливают дощатые тротуары в глубине острова. К запаху речной воды примешивался солоноватый, йодистый привкус моря, до которого отсюда было рукой подать. На бepeгy лежали перевернутые лодки: новенькие каюки чередовались с посудинами, борта которых обросли бахромой ракушек, а нос прогнил и провалился, как у сифилитика. Вдали виднелась гавань Монастырского острова с рядами гичек, спрятанными в ивовых зарослях гребными и яхт-клубами, двадцатиметровой деревянной горой и колесом обозрения.

На деревянной перекладине, испещренной загадочными робинзоновыми зарубками, висел судовой колокол. Алина дернула за веревку, и колокол издал невнятный, осторожный стон; качнувшись пару раз, он прочистил горло, окреп и запел в полную силу. Звон по задумке должен был пробудить от векового сна местного лодочника — или иные хтонические силы.

Алина села на перевернутую лодку и, теребя в руках ивовый прутик, стала смотреть на дощатую халупу на берегу. Вскоре на пороге вырос старик в штормовке и резиновых сапогах, высокий, заросший щетиной по самые глаза, с крючковатым носом и скудными остатками волос на загорелом черепе. В руке у него был шест, на который он опирался, как на очень длинный посох. Приблизившись, лодочник придирчиво оглядел Алину с головы до пят, скользнул глазами по ее рукам и, не говоря ни слова, поволок свой остроносый челнок к воде.

Каюка была похожа на своего кормчего, как старый пес на хозяина. Старец мрачно возвышался на корме, глядя прямо перед собой с бесстрастием слепца. Было слышно, как мерно погружается в воду шест. В небе парило рыхлое облако в форме птичьего крыла. Алина полулежала на носу и зачарованно чертила пальцем по воде. Зеркальную гладь царапали три водные дорожки — от лодки, Алининой руки и водомерки, шедшей вровень с лодкой.

Мы очутились в самом сердце исполосованных протоками плавневых лугов. Бескрайний, беспечальный мир воды и трав. Река обхватывала плавни, словно промокший полевой букет. Островки тростника сменялись частоколом блеклых стеблей, сухих и ломких сверху и отсыревших снизу, — и так на много верст, поворот за поворотом, плавными тростниковыми излучинами. Внезапно стены расступались, и лодка опрокидывалась в громады воздуха, воды, прозрачных далей с грядами островов. Заросли полнились шелестом и плеском гнущихся стеблей. Время от времени оттуда долетали протяжные, чистые свисты, точное происхождение которых я так и не смог определить. Неторопливо надвигались и проплывали мимо острова с ярусами вязов, ольх и тополей, облезлые стволы которых висели над водой. Под пологом из опаленных солнцем крон укрылись травы с кляксами чахлых болотных цветов. Коряги вдоль зазубренного берега корчили рожи своим отражениям в воде. Цапли несли вахту в бухточках, синхронно, словно по команде, меняя положение лап. На мелководье бултыхались чадолюбивые уточки.

От вида студеной воды ломило зубы. Протоку драконьей чешуей устилали сердцевидные листья кувшинок; над водой покачивались звездчатые, нежно-белые, душистые чашечки цветков. Отдельно плавали розетки чилима с рогатыми плодами вместо якоря. Ветер морщил воду, мял и укладывал веером траву, топорщил листья лилий. По поверхности протоки, испятнанной солнечными бликами и полированными пластинками кувшинок, скользили невесомые насекомые, пух, семена, жухлые листья. В толще воды копошились крошечные рачки, водили хороводы стайки мальков, парили рыбы покрупнее, полупрозрачные и словно бы бесплотные. Вышмыгивал из тени и струился серебристой лентой уж, лавируя между стеблями кувшинок и чилима. Снималась с места цапля, распахивала пепельные крылья и царственно взмывала в воздух, неся тесно прижатые друг к другу прямые лапы и шею, сложенную латинской S.

Мы провозили время контрабандой; оно просачивалось за борт, бурлило и пенилось в кильватере, и расходилось волнами, с разбегу разбиваясь о берега, наплескивая на коряги, брызгами обдавая рифленые листья трав и стебли тростника, и гасло без малейших последствий для окружающего мира. Низко стелились травы, сонно гудели насекомые, слепила бликами вода. Незыблемое безвременье.

На безымянном острове, куда мы держали путь, исстари располагалось кладбище моряков. Пологие склоны были утыканы надгробиями, похожими на покосившиеся, увязшие в почве якоря. К морякам, как и к любому вольнолюбивому сословию, власти всегда относились с опаской; неудивительно, что этих грешников сослали на острова, обезопасив обывателей от их тлетворного влияния. Впрочем, сами усопшие не очень опечалились ссылке. Здесь они обрели кров с видом на море и относительный покой.

Доставив нас на остров, лодочник тотчас пустился в обратный путь, огибая камышовые мыски, и вскоре исчез из виду. К услугам тех, кто почему-либо решит покинуть это место, была утлая лохань на берегу.

Алина быстро отыскала могилу деда на вершине холма. Опустившись на колени, достала из кармана замшевый мешочек и высыпала его содержимое — песок, морские ракушки, гирлянду водорослей — у самого надгробия. Затем уселась рядом со своими дарами. Лицо у нее было ясное и умиротворенное.

Я глубоко вдохнул прохладный, напоенный сыростью воздух. Он был солоноват на вкус и отдавал пьяной промокшей травой. Остров всем существом был устремлен на юг. Казалось, даже растения в этом месте изогнуты особым образом, тянутся к морю, а не к солнцу. Шумели камышовые куртины, гикали чайки. На фоне неба чернели факелы тополей. Протоки, поплутав в тростнике, вплетались в широкое полотно реки, вмещавшее в себя целую вселенную с отвесными стенами солнца, бегущими тенями, дымкой дальнего ливня, несметным поголовьем облаков и островков с загривками растительности. По мере удаления на юг полосы суши сливались с лентой воды, и где-то там, где река, темнея, меркла на горизонте, начиналось море. Маяк Альбатрос на одноименном мысе отсюда не просматривался. Временами я вообще сомневался в его существовании.

Чуть погодя Алина затерялась в зарослях рогоза, вынырнула с замшевым шомполом на стебле, подожгла его и пошла впереди, окуривая себя дымом. Пока мы спускались к бухточке, точно участники некоей ритуальной процессии, дым от рогоза отпугивал злых духов в обличье комаров.

Потом я сидел на коряге под кустом крушины и наблюдал, как Алина вплавь перебирается на соседний остров. Колония пеликанов хлопала крыльями и веером взметала брызги. В камышовой чащобе белели цапли с атласистыми шеями. На мелководье охотились молчаливые колпицы, распушив хохолки и водя ложкообразными клювами, словно жнецы в страду. Когда Алина подплыла вплотную к птицам, те расступились, пропуская вновь прибывшую, и бесшумно сомкнули ряды.

Когда мы причалили к пристани, в окнах дощатого здания теплился свет. Лодочник не показывался, по-видимому, равнодушный к людям, которые плавают на острова. Я представил себе этого схимника, коротающего вечера за чтением религиозных текстов, душеспасительными размышлениями и прочими богоугодными занятиями.

На улице с яблоневой аллеей горели фонари, набрасывая на фасады зданий густую сеть лиственных теней. Лампы казались добела раскаленными плодами. В зарослях обосновался трескучий оркестр сверчков. Кто-то копошился в камышах.

Подтянувшись на руках, Алина взобралась на кованый козырек крыльца и ловко перебралась на карниз, опоясывающий дом на уровне третьего этажа. Распластавшись по стене, девушка стала продвигаться по карнизу, делая точные, эластичные шажки. Заняв стратегическую позицию на яблоне напротив дома, я стал смотреть, как черный силуэт ползет по фасаду. Все окна второю этажа были темны и тусклы; на первом светилось угловое окно, где двигались в странном миметическом танце тени людей.

Достигнув цели, Алина ухватилась за фигурные выступы оконного наличника и скользнула в открытую фрамугу. Модерн хорош хотя бы тем, что всегда дает возможность за что-нибудь ухватиться. Декоративные карнизы, гирлянды и узорные розетки, наличники с диковинным орнаментом и резными навершиями, крыши со шпилями — бесценное подспорье для авантюристов всех мастей, влюбленных или ненавидящих.

Держа под наблюдением крыльцо и окрестности, я искоса поглядывал на окно, расположенное напротив моего насеста. Пляшущий луч фонарика обшаривал комнату, выхватывая из темноты случайные, застигнутые врасплох предметы обстановки. Сноп света кружил по комнате, медлил, во что-то подслеповато всматриваясь, и снова начинал кружить. Наконец оконные створки скрипнули, и в сумеречном провале комнаты замаячил Алинин силуэт. В этот момент без каких-либо подготовительных прелюдий щелкнул замок, дверь распахнулась, облив девушку слепящим светом из коридора, и на пороге вырос чей-то зловещий силуэт.

— Какой сюрприз!

Крыльцо находилось у меня под наблюдением; следовательно, Вирский не ушел, как ожидалось, в игренскую психушку, где подрабатывал санитаром, а все это время был внутри, возможно, у недремлющих соседей; либо воспользовался черным ходом, о существовании которого Алинины источники подло умолчали.

— Я забрала свои фотографии и уже ухожу.

— Нормальные люди пользуются дверью.

— Нормальные люди не воруют фотографии.

Алина ловко перемахнула через подоконник, замерла на карнизе, чуть наклонила корпус и спрыгнула, поджав колени к груди; приземлилась на носки и упруго перекатилась через правое плечо. Я тоже стал спускаться, слепо нашаривая ветки, промахиваясь впопыхах, срываясь, повисая; несколько раз чудом не кувыркнулся вниз, а спрыгнув, приземлился в лужу с окрошкой из жухлой листвы и торопливо отступил в тень.

Вирский выругался, высовываясь из окна. Алина невозмутимо отряхивала землю и налипшую листву.

— Чокнутая! — крикнул он. — Ты ничего себе не сломала?

Шум разбил сон добропорядочных жильцов и взбудоражил весь дом. Хлопали ставни, вспыхивал заполошный свет, и заспанные люди, с трудом продрав глаза, высовывались из окон в тревожную, полную криков и опасностей ночь. Алина, крадучись, яко тать в нощи, слилась с пятнистой тенью дерева — и снова отделилась от нее несколько секунд спустя, и, запрокинув голову, как горнист, взглянула на Вирского, и завозилась, торопливыми порциями извлекая из-за пазухи кусок какой-то материи, как фокусник достает из шляпы вереницу шелковых платков. Смятенные соседи наблюдали за происходящим с нарастающей тревогой.

— Я украла твою рубашку! — Алина для пущей убедительности помахала рубашкой над головой и, наспех затолкав украденное под куртку, дернула вдоль канала.

ПОСЛЕ

Улица Головорезов, карабкающаяся на холм Св. Софии к Университету, вопреки хулиганскому названию, казалась квинтэссенцией уюта и покоя. Она была тесно заставлена торцами зданий, как книжными корешками. Стены из тесаного камня пропахли стариной. Толпа шумливых школяров к ночи поредела и почти иссякла. Поверху тянулись заросли ресторанных вывесок и дорожных указателей; понизу, за столиками, в компании полупустых бокалов и захлопнутых зонтов, сидели редкие посетители кафе. Официанты смахивали сор со скатертей и составляли из столиков и стульев натюрморты. Витрины книжных и антикварных лавок сияли приглушенным светом. Гирлянды лампочек сонно мигали поперек улицы. Стены и тумбы пестрели остатками плакатов и протестных листовок, содранных полицией и слизанных недобросовестным дождем. На улице Фей, богатой на абсентные со скверной репутацией и самой рафинированной публикой, шипела и пенилась ночная жизнь: богемные огни, взмывы кафешантанной музыки, пьяная толчея, постовой и путаны при исполнении. Местный рапсод в отрепьях терзал саксофон, исторгая из инструмента тоску и любовное томление. Зато на улице Часовщиков все было благочинно, и луны циферблатов на фасадах лавок светились и тикали во тьме. Каменные плиты в скверике близ Медакадемии радовали прохожих афоризмами великих и современными амурными уравнениями с двумя неизвестными. Какой-то жестокосердный юнгианец накарябал мелом: «АНИМА + АНИМУС = ПСИХОЗ».

Мы быстро проскочили круглый дворик с чашей фонтана и нереидами в нишах и нырнули в арку, украшенную маскароном в виде свирепого, округлившего рот бородача. Арка выводила на мост с тритонами, которые, как глашатаи, торжественно трубили в морские раковины. Мост впадал в просторную площадь с каменными скамьями и стелами с университетским статутом по периметру. Отсюда открывался панорамный вид на громаду Университета: массивный купол с фонарем на барабане, шестиколонный портик и надпись на фронтоне: «Видеть. Чувствовать. Выражать». На парадном крыльце белели три хладно-мраморные девы, олицетворяя сей геральдический девиз; застывшие в патетических позах статуи являлись своеобразной антитезой буддистским трем обезьянам. С крыльца ниспадала лестница с трезубцами фонарей у подножия. Исполинские ступени были рассчитаны, очевидно, на ногу олимпийца, в которого, напитавшись знаниями, со временем должен превратиться пигмей-студент. Прямо на ступенях были вырезаны доски для игры в шашки.

Софийский холл представлял собой мраморную арену под колоссальным куполом, опоясанную многоярусными аркадами. Верхние этажи соединялись между собой сводчатыми галереями и мостиками без балюстрад, повисшими над мраморной бездной. По коридорам скользили, развеваясь мантиями, профессора и студенты в беретах, спешившие на дневные или ночные лекции. Желающий вкусить нектар и амброзию знаний мог заблудиться по пути к заветной цели, нанизывая залы, плутая в анфиладах арок, между колонн и статуй, нередко оборачивающихся живыми людьми. Человек чувствовал себя незваным гостем в этой сводчатой пещере с бесчисленными штольнями, тоннелями и лазами. Все эти античные руины и спелеологические чудеса имели сугубо прагматичное предназначение: галереи, лестницы и залы вели в библиотеки, лаборатории, аудитории-амфитеатры, читальни, служебные помещения, квартиры студиозусов и служебного персонала. От главного здания-амфитеатра лучами расходились другие корпуса Софии.

Шестой этаж и первый соединяла странная труба. Это похожее на гигантский водосток сооружение было вакуумным лифтом, сконструированным студентами архитектурного факультета. В отличие от старомодного пневмолифта, как поршень, натужно ползающего вверх-вниз по шахте, этот был тоннелем с обтекаемой капсулой на магнитной подвеске, скользившей по трубе бесшумно и почти без трения. Студенты с ветерком летали между этажами, как бобслеисты по ледовым горкам; преподавательский состав не жаловал это экстремальное скольжение, бобслею предпочитая лестницы. К сожалению, ночью лифт не работал, так что на шестой этаж пришлось взбираться по старинке.

На шестом этаже под присмотром многоокого коменданта и целой своры дрессированных филеров жили стипендиаты и казеннокоштные студенты. Мы свернули на мужскую половину и шли по коридору, когда дверь одной из комнат распахнулась, выпустив безликого субъекта в серой рясообразной мантии. Он бросил на Алину тусклый взгляд и заструился в сторону лестницы. Когда серый субъект растворился в сумерках, мы устремилась к той самой комнате, которую он мгновение назад покинул.

— Что, попалили? — спросила полушепотом Алина.

Зум лежал на кровати, заложив руки за голову, и курил, выпуская в потолок виньетки дыма, словно флегматичный дракон на отдыхе. На койке справа от окна сном праведника спал курчавый лобастый юноша с хлыщеватыми усиками, похожий на молодого Дюка Эллингтона.

— Сделали внушение, — Зум осмотрел косяк и с мстительным наслаждением затянулся.

Справа от входной двери в рамке под стеклом висели правила поведения для учащихся, существенно усовершенствованные адресатами: вымарав «vetatur», они оставили список гипотетических соблазнов нетронутым, так что запрет преобразился в рекомендацию. Анонимный автор этого выдающегося во всех смыслах манускрипта был, безусловно, человеком опытным, порочным, с недюжинной фантазией и изворотливым умом лопочущего на латыни демона-искусителя — до некоторых запретных действий без его подсказки никто бы просто не додумался. Рядом с правилами красовался образчик студенческого фольклора по мотивам Домье: карикатура «Флик» с похожим на Луи-Филиппа грушеголовым, брюхатым хряком, который глотал студентов, вползающих ему в пасть по конвейеру.

Я устроился в нише у открытого окна с видом на западный склон холма. За разнобоем черепичных крыш чернели островерхие очертания журфака и мехмата, к которому лепилась толстенькая тура ректората. Чуть поодаль торчала зубчатая башня Публичной библиотеки, отороченная винтовой лестницей, с аккуратными балкончиками и круглыми окнами. На северо-западе сияло смерчеобразное скопление огней, в которое по ночам преображалась площадь дез Эссента. По мосту Намеков тек нескончаемый, густой, как лава, поток транспорта; отражения фонарей висели в воде огненными поплавками. Проспект Добролюбова пылал и плавился, искрился и бликовал бенгальскими огнями зданий и аллей иллюминованных деревьев.

Стена над лежанкой Зума была обклеена фотографиями его авторства. Преобладали крупные планы рук с морщинами и гиперреалистичными порами и разновозрастные лица с такой маниакальной степенью детализации, когда не действуют привычные каноны красоты, когда лицо — не совокупность черт, но поверхность неизведанной планеты; плюс пара натюрмортов со светописью и любовью к алюминию, стеклу и стали в духе Мохой-Надя. Чуть в стороне были прикноплены газетные вырезки со снимками, опубликованными разными изданиями во время забастовки: развороченная ресторанная терраса с пустыми столиками и обломками стульев («Во время забастовки ни один столик не пострадал») и площадь с трамваем, торящим тропку сквозь составленную из шляп толпу, как молотилка в поле подсолнухов («Страда»).

— Я думала, ты болеешь, — Алина конфисковала у Зума косяк и села в изножье кровати, обняв колени.

— Я болею. — Он сделал стоическое лицо. — Трава в порядке дезинфекции.

— В деканате теперь двойные двери и решетки на окнах, — Алина затянулась, держа косяк большим и средним пальцами. — Они нас побаиваются после сентября.

— Ты веришь, что они выполнят обещания?

— Я верю только святому Эльму.

— В карцере даже охраны сейчас нет. Всех распустили. Камера нараспашку.

Карцер или, как его деликатно именовали в университетской администрации, «уединенная комната», располагался на седьмом этаже, аккурат над жильем студентов, и между узником и пансионерами происходил плодотворный обмен полезными сведениями; арестант настукивал товарищам зашифрованные послания и просьбы, а те с помощью ряда ухищрений снабжали его предметами первой необходимости. Охрана этим проделкам попустительствовала, исправно изымая половину переданного. Инспекторы и их присные круглосуточно шныряли по коридорам и аудиториям, вынюхивая, выпытывая, увещевая, ведя душеспасительные и душегрейные беседы с подопечными. Армия фликов делилась на две самостоятельные страты: одни выслеживали правонарушителей, другие кропали разоблачительные цидульки и канцелярские реляции. Студент был объектом отеческой опеки и неустанной слежки со стороны инспекторского племени, которое в последнее время так размножилось и разжирело, что ему выделили отдельный флигель с символичным видом на площадь Семи повешенных. Флики обладали почти неограниченной свободой действий, предполагающей широкие карательные и поощрительные полномочия. Именно эта паразитическая иезуитско-полицейская институция явилась главной причиной сентябрьских студенческих выступлений.

Алина неприязненно оглядела комнату:

— Не представляю, как ты живешь в этой мышеловке.

— А я не представляю, как ты живешь на барже.

— Там свобода. Социум не поймает меня в свои сети.

— Против прогрессивной общественности не попрешь.

— Прогрессивная общественность — это элитная шлюха, которая дает за высокие идеалы, — Алина привалилась спиной к стене. — Мы сегодня на физре баррикады разбирали. В спортивном зале до сих пор груды стульев и парт.

— Не физра, а физвоспитание, — поправил Зум, — как учит нас физручка.

— Не физручка, а физвоспиталка, — Алина сгребла в ровную стопку фотографии, веером брошенные поверх одеяла, и быстро просмотрела, отмечая каждый снимок сменой мимики. — Похоже на машину времени, — заметила она по поводу подсвеченной театральной тумбы с лицом продавщицы в окошке.

— Шелест говорит, там косяки с контрастностью.

— Я видела ее во время забастовки. Правда, издалека.

— Я тоже, — усмехнулся Зум. — Нас вместе запихивали в «салатницу». Она кричала, что не позволит бить ее студентов.

Он переложил фотографии на тумбочку — своеобразную метафору студенческого кочевого быта, — захламленный и одичалый вид которой свидетельствовал о вечной неприкаянности, метаниях, прозрениях и заблуждениях молодости.

— Ты будешь играть у Мальстрёма?

— Он придумал эпизод, где героиня разбивает зеркала с собственным отражением, — Алина затянулась и после паузы выдохнула сладковатый дым. — Не могу же я упустить такую возможность.

— Стриндберг в гробу перевернется.

— Не думаю. Хотя Мальстрём из тех, кто любит классиков в гробах переворачивать. Из лучших побуждений. — Она рассеянно разглаживала складки на одеяле. — Там еще будет что-то вроде пластических танцев и пантомимы. Против этого Стриндберг не стал бы возражать.

— Что нового можно сказать о социальном расслоении?

— Социальное расслоение ни при чем.

— Разве пьеса не о том, что хваткий кухаркин ум здоровее декадентского?

— Можно лишь догадываться, что у Мальстрёма на уме.

— Он сноб или мизантроп?

— Смотря что вкладывать в эти понятия.

— Сноб считает большую часть рода людского скотобазой, — Зум перевернулся на бок, подперев голову рукой и утопив пухлый локоть в подушке. — А мизантроп усматривает в каждом человеке самобытную личность, убежден, что каждый омерзителен по-своему и заслуживает отдельного обстоятельного разговора.

— Мальстрём ни то и ни другое. Он любит разыгрывать эдакого задающего вопросы простачка. У него свой собственный диалектический метод. Он повитуха.

Зум страдальчески поморщился, когда Алина кивнула на пузатую склянку на тумбочке.

— Лекарство не должно быть приятным на вкус. Больной быстрее выздоравливает, проникнувшись мыслью, что он многое перенес и перестрадал.

— Перестрадал. — Это прозвучало как зачин старинной очень сентиментальной баллады. — Кстати, — оживился Зум, — я сегодня видел твоего киномеханика.

— Он давно уже не мой.

В комнату, слегка сутулясь, ввалился зализанный, облаченный в полосатую пижаму юноша и, взгромоздившись на койку у двери, зарылся с головой в книжные залежи на полке.

— Дурь я больше не курю, — гордо отрезал он в ответ на предложение Зума забить косяк. — Не хочу прокурить себе все мозги.

— У-у-умный Артур, — протянул Зум.

— Распиздяи, — огрызнулся тот. — Между прочим, посещения после десяти запрещены.

— Вот и укладывайся баиньки, — напутствовал его Зум.

ДО

Ветер весь день ерошил кроны тополей, трепал и выполаскивал ивы в реке, гнал палую листву и перелетный мусор по набережным, пыля и заюливая в закоулки. Вывеска «Аталанты» с тремя серебристыми яблоками болталась на цепях и жалобно скрипела. Простуженное небо обложило тучами. Чайки снимались с парапета и повисали над пасмурной водой, как на марине давно забытого художника. Безлюдная, обезображенная ветром набережная стала неузнаваемой. В воздухе висела пыль, будто во время песчаной бури. Выдернутый из гнезда зонт вприпрыжку покатился по террасе, и Фикса припустил за ним, настигнув беглеца на проезжей части под ругань автомобилистов и какофонию клаксонов. Затем повисло затяжное, томительное безветрие. Все стихло, рыхлое небо опустилось еще ниже и придавило землю пепельным исподом с белыми подпалинами.

Я сидел за стойкой и набрасывал в блокноте уличные сценки и беглые портреты посетителей «Аталанты». Среди завсегдатаев преобладали речники: рабочие судоверфей, крановщики, крючники, лоцманы, рыбаки, шкиперы с барж, стоявших караван-сараями возле разгрузочных площадок. Это были люди особенной породы, кочевники и одиночки со смуглыми просоленными лицами, с наколками на мускулах и закаленными, рельефными, как у кирасиров, торсами, в фуражках, тельниках, потертых скрипучих кожанках, с хронической хандрой в глазах и несбриваемой щетиной. Они вразвалочку причаливали к стойке, заказывали выпивку и молчаливо с ней разделывались, держась за рюмку, как за кнехт. Пахло от них пиленым лесом и дешевым табаком. Моряки всегда выделялись из толпы, даже когда были одеты в ветошь и пьяны в хлам. Соленая вода бесповоротно изменила психомоторику, мировоззрение, религию этих людей; словно они, валандаясь по волнам Мирового океана, причастились чуда, стали носителями некоего запретного знания, кожей впитали нечто такое, что сухопутным крысам недоступно. Я не терял надежды запечатлеть живого флибустьера, корсара без страха и упрека или контрабандиста, на худой конец, довольствуясь покамест паллиативом в лице портовых рэкетиров (довольно неприглядном, надо сказать, лице). По вечерам закусочная до отказа набивалась публикой самого разного сорта и пошиба: портовое жулье мешалось с интеллектуалами, молчуны с пустомелями, студенты с легавыми, мелкая шелупонь с великими махинаторами, пресыщенная богема с лобастыми отроками из мореходки. Был даже водолаз, вылавливавший из черных пучин По утопленников, среди которых было много прекрасных женщин с ослепительно белыми зубами.

Алина появилась незадолго до начала ливня. Она была рассеянна, сидела с отсутствующим видом, отвечала невпопад, глядя сквозь собеседника, будто он был бесплотным духом. Взгляд ее слепо блуждал по окружающим предметам, направленный куда-то внутрь себя, сосредоточенный на некоей до боли раскаленной точке. Внешне она выглядела безразличной к происходящему вокруг, привычно чуждой и привычно исключенной из наличной реальности; казалось, она спокойна, даже холодна, но лихорадочный, опасный огонек в глазах свидетельствовал об обратном.

Фикса заподозрил неладное и стал допытываться, но все его подначки пропали втуне. Мама Клара, снующая из кухни в зал и обратно, остановилась на минуту, прислушиваясь к бушеванию стихии за окном, окинула Алину оценивающим взглядом и спросила, почему та ничего не заказывает.

— Кажется, меня вырвет даже от глотка воды.

— Это не грипп? Ступай-ка ты домой, пока всех нас тут не перезаражала, — беспрекословным тоном распорядилась хозяйка «Аталанты».

— Пусть вызовет себе врача, — поддакнул Фикса.

— Не нужно мне никаких врачей.

— Откуда у тебя эта черная рубашка? — придирчиво сощурилась мама Клара. — Она тебе велика. — Она по-хозяйски потянулась к Алининому плечу, но та отшатнулась от неумолимо надвигающейся пятерни.

— Просто оставьте меня в покое. Не трогайте меня сегодня. Я пересяду и никого не заражу, — хмуро добавила Алина и пересела за столик у окна, откинулась на спинку стула и открыла потрепанный томик Рембо, который принесла с собой.

В другом конце зала обсуждали «Проект инженера Прайта», на диво своевременный и злободневный благодаря изображенным в фильме поискам альтернативного топлива, антибуржуазному пафосу и критике крупных корпораций. Блестящий кулешовский юноша Мак Прайт не только спроектировал электростанцию, которая, питаясь торфом, снабжала дешевой энергией заводы, фабрики и пароходы, но одолел в неравной схватке зажравшегося капиталиста Росса, хапугу и хитрована, сойдясь с ним в клинче и уложив нефтедобытчика на лопатки. После просмотра фильма становилось очевидным, что Кулешов, согласно собственным заветам, — честный кинематографист, для которого эксперимент важнее хлеба. Он упоенно колдовал над кадрами, шинковал и смешивал, откалывал разнообразные коленца, не щадя зрителя. В глазах рябило от технических изысков. Драки, погони и резвые герои смягчали недовольство публики лишь отчасти. Зритель знать не желал ни о каких теориях, эффектах и творимых земных поверхностях. Впрочем, спорщики за дальним столиком обсуждали вовсе не монтаж: их больше занимало, насколько утопична идея гидравлической добычи торфа.

Дождь продолжал лупить, в каком-то своем дождевом надрыве выдувая в лужах пузыри. На канале захлебывался буксир, окруженный баржами, как Орфей вакханками. Суда покачивались на посеченной дождем воде. Ливень наглаживал набережную, потоками стекал по стеклу. Тени на стенах ожили, снялись с мест, тяжело и снуло наплывая друг на друга. Капли барабанили по карнизам, рикошетили в окна, в застигнутые врасплох столики и стулья на террасе. Дождь приглушил звуки улицы, и стал слышен бесхитростный речитатив закусочной: слитный рокот разговоров, звяканье кассы, цоканье стаканов и бильярдных шаров. В помещении стало темно, как в трюме, и Фикса зажег холодный электрический свет, который выбелил и выщелочил все вокруг.

Зал наводняли речники, приносившие с собой запах улицы, доков и дождя, и громогласно требовали выпивки. Одежда посетителей дымилась, словно они не высыхали, а испарялись, и скоро, как в какой-нибудь морской байке о корабле-призраке, должны были исчезнуть, оставив по себе пустые столики, дымящиеся окурки и стопки недопитой водки; и муторный, зловещий свет покинутой закусочной внушал бы прохожим суеверный ужас.

В очередной раз звякнула входная дверь, впуская вместе с шумом ливня ораву вымокших студентов, сразу же дружно облепивших стойку. Вместе с вновь прибывшими в закусочную просочились звуки ливня и сквозняки, пустившиеся гулять между столиками. Чуть погодя от гомонящей свалки отделилось несколько человек. Спина в черном блейзере показалась мне смутно знакомой; когда ее обладатель обернулся, я узнал Вирского. Он что-то говорил сутулому типу в студенческом берете — и осекся, увидев Алину. Пару секунд он неотрывно на нее смотрел, потом стал протискиваться к ее столику, с трудом прокладывая путь сквозь галдящую толчею.

Он сел напротив нее, и они молчали, глядя друг на друга с сосредоточенной серьезностью. В воздухе отчетливо потрескивало электричество. От грома дрожали стекла, дождь превратился в серый шум.

Когда я в следующий раз посмотрел в их сторону, за столиком уже никого не было. На скатерти лежал забытый «Пьяный корабль».

ПОСЛЕ

На тротуаре стоял фургон «Плутона» с аляповатым изображением одноглазого кота на боку. Из серого, неровно крашеного автомобильного чрева доносилось нестройное мяуканье. На шум слетелась целая стая старых стервятниц, которых неодолимо влечет к чужим бедам, болезням и смертям.

Напротив баржи на ветке тополя сидел осатанелый Титорелли и бешено шипел. Под деревом, расставив кряжистые ноги и одинаково уперев кулаки в бока, стояли двое в серых комбинезонах. Рядом, на расстеленной рогожке, как в операционной, были заботливо разложены какие-то зажимы, щипцы, удавки и прочие пыточные приспособления, снабженные кольями и крючьями. Поодаль стояла стальная клетка с толстыми прутьями и гостеприимно распахнутой дверцей, точно кот был птичкой, которая совсем скоро туда впорхнет.

Рослый, обритый наголо, с плоским и лоснящимся, как блин, лицом, детина пытался подманить кота поближе. Ему слащаво вторила напарница, лицо которой украшал курьезно крохотный, бриошеобразный подбородок. Обширные щеки, глазки-щелки и две тугие гульки, как пара рожек, по бокам пробора делали ее похожей на школьницу, которая с годами не взрослела, а раздавалась во все стороны.

— Оставьте его в покое, — Алина остановилась у плутоновцев за спиной.

— Так это твой кошак? — спросил детина с выражением беспримесной, несокрушимой тупости на лице.

— Как его зовут? — засюсюкала его толстомясая спутница, огуливая себя веревкой, как корова хвостом.

— Его зовут Идитенахер.

— Но-но, — погрозила колода с рожками. — Ты знаешь закон о черных котах?

— Он не черный, у него белое пятно на лице.

— У котов не лицо, а морда.

— Это у вас морда.

Плутоновцы переглянулись, словно бы проверяя друг на друге истинность этого утверждения, озадаченно почесали в затылках и покосились на кота. Тот ощетинился и зашипел с удвоенной силой.

— А не врешь? — сощурился детина, и на лице его появилось привередливое выражение, с которым домовитый покупатель щупает овощи на прилавке. — Ты зубы нам не заговаривай.

Великанша похлопала себя по студенистому пузу:

— Откуда мы знаем, может, ты сама это пятно нарисовала.

Плутоновцы возобновили охоту, похожие на безмозглых, сытых троллей. Они увещевали и улещивали, грозили и махали кулаками, пытались даже сбить добычу с помощью палки с сеткой на конце, похожей на садовое приспособление, которым снимают спелые фрукты с дерева. Но Титорелли не созрел еще для переезда в кошачий приют. Вконец умаявшись, парочка зашушукалась в сторонке.

— Так уж и быть, — барственно проговорил детина, — поверим в этот раз.

Он свернул свою жутковатую скатерть-самобранку и стал взбираться вверх по лестнице на набережную. Его напарница навьючила на себя оставшиеся орудия ловитвы и припустила следом, ожесточенно вертя огромным крупом.

— Может, действительно, перекрасить тебя в пятнистую корову? — спросила Алина у Титорелли, снимая его с тополя. Тот зажмурился, не воодушевленный подобной перспективой.

ДО

— Где твой Денис? — Мама Клара вытерла пухлые руки о фартук.

— Лягушек препарирует, — хихикнул Фикса.

Алина рассеяно клевала соленый арахис из плошки на стойке.

— Психоанализирует, — поправила она.

Фикса следил за варварским опустошением плошки с гримасой скорби и неизбывного страдания. Скупость его была столь страстной и всепоглощающей, что внушала серьезные опасения за его психическое здоровье. Каждая даровая крошка и капля алкоголя отзывались в сердце Фиксы болезненной нотой. Он маниакально экономил и подсчитывал не только свои кровные, но и чужие деньги, мог долго и горячо отчитывать какого-нибудь посетителя за непростительное мотовство, непрактичную покупку или неудачное капиталовложение. Любое — даже мысленное — преступление против денег этот гарпагон воспринимал как личное оскорбление.

Фикса проворно подхватил плошку и спрятал в недрах стойки. Мама Клара окинула Алину неодобрительным взглядом:

— И что, твой студент-медик тебя любит?

— Конечно, нет, — сухо ответила Алина.

Теперь я видел ее редко и урывками. Однажды столкнулись на набережной: она плыла куда-то по каналу на своем велосипеде-амфибии. Несколько раз — в Софийском парке, где она была вместе с однокурсниками. Чаще я видел ее в компании Вирского. Они сидели в темном, битком набитом кинозале «Райка», где в череде сверхкрупных планов ортодоксальные теологи и богословы, подкручивая рожки, с пристрастием допрашивали Жанну д’Арк; или молча стояли у окна в фойе — если, конечно, не считать разговором обмен взглядами и череду вспыхивающих и медленно затухающих улыбок — своего рода просодию отношений, где есть свой ритм, тон, интонация, паузы, ударные и безударные слоги; где перемена напряжения содержит в себе больше смысла, чем многословный монолог. Так иногда, слушая музыку, начинаешь видеть образы, в которые она воплотилась. Ритмический рисунок вдруг становится зримым. Это могло произойти при встрече, посреди молчания или оживленного разговора: разом спадали все покровы, и оказывалось, что разговор ведется вовсе не о том, о чем бы мог подумать случайный слушатель. Словно в соседней комнате звучала тихая мелодия, которую то и дело заглушали назойливые посторонние шумы. Эти двое продолжали вглядываться друг в друга с напряженным, взыскательным вниманием, окрашенным во множество оттенков, от светлой иронии до тонкого, тягучего угрюмства. Они могли не думать друг о друге, находиться в разных углах комнаты или в разных галактиках, заниматься самыми разными делами, но это были лишь ответвления, побочные темы, как в джазовой пьесе со свинговой раскачкой.

— Кто это тебя так разукрасил? — спросила Алина.

Лицо Вирского украшали свежие ссадины над бровью и на скуле, костяшки пальцев на кулаках были разбиты; держался он неестественно прямо и как-то слишком сдержанно, неровно и неуверенно дышал, как человек с травмой грудной клетки.

— Тут пишут про вчерашнюю массовую драку между гребными клубами. — Из кухни вышла мама Клара с газетой в одной руке и чашкой кофе в другой. — Чего им неймется? — заохала она, прихлебывая кофе, и зацепилась острым, подозрительным взглядом за Вирского: — Ты ничего об этом не знаешь? Ты ведь тоже греблей занимаешься? Откуда ссадины?

— В душе поскользнулся, — Вирский посмотрел на Алину и кивнул на царапину у нее на шее: — А это что?

— В душе поскользнулась.

— Толстосумы хотят превратить спортивный клуб в площадку для пикников, — прокомментировал Алинин сосед слева с курчавыми волосами и значком яхт-клуба на блейзере. Он рассеянно потер широкий плоский нос и рывком опрокинул в себя содержимое рюмки.

— Кто же кому вломил? — спросила Алина.

— Пишут, полиция локализовала конфликт, — проворчала мама Клара и стала наступать, разя противника рапирными ударами речи: — Только и умеют, что морды друг другу бить! Бездельники!

Все молчали. Хозяйка «Аталанты» обиженно поджала губы, поправила идеально уложенные волосы и, ошпарив присутствующих презрением, с достоинством понесла газету, кофе и свою высокую прическу на кухню.

— О, еще один в душе поскользнулся, — отметил Фикса, когда к стойке подошел речник с перебитым носом.

Погрохатывали бильярдные шары, стаканы и кружки стучали с круглым, плоским, толстостенным звуком. Радио скороговоркой выбалтывало последние новости. Нагруженный подносами со снедью Фикса сновал из кухни в зал. В музыкальной мешанине голосов солировал чей-то хрипловатый баритон. Облокотясь на локти, Алина привалилась к стойке спиной и с отсутствующим видом разглядывала носки своих ботинок. Вирский сосредоточенно вертел в руках соленый крекер. Некоторое время они сидели молча, неподвижно, не глядя друг на друга. Потом она повернула голову и внимательно на него посмотрела, протянула руку и осторожно обхватила его повыше пояса. Он с треском раскрошил крекер.

Когда они ушли, к стойке, пошатываясь, причалил траченый жизнью поддатый речник.

— Фикса, где твоя фикса? Пропил?

— Потерял.

Речник конфиденциально склонился к Фиксе:

— Это сейчас была Ашер с тем парнем?

— Она самая.

— А говорят, ее вчера порезали в Дирижаблях.

— Брешут. Жива-здорова.

Однажды вечером Алина сидела в темном углу, у стойки, глядя в переполненный зал, где в глубине, за дальним столиком, виднелась спина Вирского.

— Поссорились? — Фикса сосредоточенно подравнивал батарею бутылок на полке, что не мешало ему все подмечать. Затылком, не иначе.

— Нет, с чего ты взял? — рассеянно ответила Алина.

Снаружи в октябрьской мокряди мигали фонари; лупоглазые автомобили распугивали мглу и, выставив вперед два световых столба, слепо нашаривали ими дорогу.

— На меня иногда такая жуть накатывает и начинает давить… — пробормотала Алина. — С тобой такого никогда не бывает?

— Не бывает, — Фикса умиленно улыбнулся не то стакану, не то своему отраженному в стекле безупречному граненому здоровью.

Алина еще немного посидела и выскользнула на улицу.

— Чего такая бледная? — насмешливо спрашивал Фикса несколько дней спустя.

— Всех посетителей мне распугаешь. — Мама Клара подтолкнула к Алине небольшое зеркало.

Когда они скрылись в кухне, пикируясь по поводу меню, Алина покосилась на зеркало, подтащила его к себе и брезгливо, с холодным антропологическим интересом взглянула на свое отражение. Прищурившись, приблизила зеркало к лицу и прошептала: «Сдохни».

— Ты где была? — напустился на нее Леман, усаживаясь рядом.

— В море купалась, — Алина безучастно отложила зеркало.

— Совсем рехнулась? — Леман тревожно вглядывался в ее замкнутое, угрюмое лицо. — Тебя уже вылавливал береговой патруль. Тебе мало? Денис тебя искал… Что происходит?

— Происходит катастрофа.

— Не понимаю. Ты что, влюбилась?

— Эта история слишком затянулась.

— Что думаешь делать?

— Переключиться на кого-нибудь другого.

— Жаль. С Вирским ты, по крайней мере, ни во что не вляпывалась.

— Я ни во что не вляпываюсь.

— Последний раз, когда ты ни во что не вляпалась, вы с Акселем в тире целились друг в друга из револьверов, и хозяин вызвал полицию.

— Это была шутка. Хозяин тира — кретин.

— Она притягивает к себе психов, — встрял вышедший из кухни Фикса. — Найди себе демонического брюнета, — предложил он Алине, — ты же на них обычно западаешь.

— Не демонического, а психованного, — поправила та. — Психи производят на меня неизгладимое впечатление.

Фикса облокотился локтями на стойку и многократно отразился в граненом стекле:

— А Вирский?

— Он психиатр.

— Пойдет по бабам.

— Бабы его не обидят.

— Фикса, не суйся, — отбрил того Леман и снова напустился на Алину: — Эти заплывы на маяк должны прекратиться.

— Черта лысого. Я буду плавать, пока не доплыву.

— Плыть слишком далеко.

— Когда гудит маяк, гудит и вода, и воздух, — Алина перевела отсутствующий взгляд на окно. — Морякам кажется, что это знак особой милости. На самом деле он не милостивый и не гневливый — он просто кричит и светится. Это всего лишь отблеск его далекой, отдельной от людей и непонятной жизни.

Повисла пауза, заполненная уличными шорохами и перешлепом капель на карнизе.

— Слушай, — протянул Фикса с ехидцей, — а мысль о лодке тебе в голову никогда не приходила?

— На лодке не считается. Туда необходимо добираться своим ходом, ручками и ножками. Я доплыла до скалистого мыса, который на полпути. Мы там сидели с бакланами…

— Самая подходящая для тебя компания, — хохотнул Фикса.

— Представь себе. Там мне хорошо, а здесь хреново.

ПОСЛЕ

— Твой кот ученый так пристально на меня смотрит, как будто мысли читает.

— Это он умеет.

Алина сидела на вращающемся стуле и смотрела в распахнутый иллюминатор. День был сухой и ясный, с колючим ветром, резкими, словно тушью прорисованными далями, бесплотным солнцем и белесым, распыленным по всему небу облаком. В иллюминаторы порывами врывалась приглушенная речная музыка: шипение, детонация, рокот и потрескивание, как на запиленной пластинке.

— Что стало с крысой? — Мальстрём любознательно копался в груде фотографий на столе.

— С Чезаре? — Алина крутанулась на стуле. — Где-то бегает.

— Чезаре — мужское имя.

— Ну и что?

— Жизнь ей сломаешь, — усмехнулся Зум, сидевший на нижней ступеньке трапа.

— Ладно, — сдалась та, — пусть будет просто Че.

— Вам бы все хиханьки, — Леман облокотился ладонями на стол. — Детишечки.

Мальстрём повертел в руках пластинку Чарли Паркера и вновь переключился на фотографии. Алина с Зумом призывали друг друга стать доктором Калигари. Леман курил со снисходительной ухмылкой.

— Это Тацио Амари? — Мальстрём вопросительно помахал в воздухе фотографией с поджарым брюнетом в комбинезоне гонщика: небрежно облокотясь на локоть, тот полулежал на расплавленном асфальте на фоне пыльного болида, в точности повторявшего его расслабленную позу, и разговаривал с присевшим на корточки механиком. — Тот самый гонщик?

— Я делала о нем фоторепортаж для одного спортивного еженедельника.

— А говорят, он не подпускает к себе журналюг.

— Меня подпустил.

— За ним, наверное, фанатки табунами бегают?

— Не знаю, — Алина застопорила стул носком ноги, встала и подошла к иллюминатору. — Меня интересовали не табуны, а Тацио. Он очень замкнутый, повернут на своем болиде. Это как бы продолжение его рук и ног. Поэтому по-настоящему он живет только за штурвалом. Он и в бензин подмешивает собственной крови.

— Помню, меня в детстве поразило, что снимок — это промежуток времени, — Мальстрём прищурился, разглядывая фотографию на вытянутой руке, — динамика, пусть даже какие-то доли секунды. Остановить мгновенье невозможно.

— Всюду жизнь, — заметил Зум.

С канала донеслась перекличка буксиров. Алина оглянулась, щурясь от солнца:

— Фотография никогда не была мертвым, механическим воспроизведением реальности.

— Амари нигде не смотрит в объектив, — Мальстрём придирчиво разглядывал серию снимков. — Вообще как будто не позирует.

— Я не делаю постановочных кадров. Он просто жил, занимался обыденными делами, а я его в течение дня фотографировала.

Мальстрём продолжал перебирать фотографии, время от времени разражаясь отрывистым комментарием и подкрепляя сказанное жестикуляцией.

— Саксофонист… Знакомое лицо. — Он сузил глаза, усиленно вспоминая: — Это не тот, что сидит на кокаине?

— К черту кокс, — отрезала Алина. — Главное, как он играет.

— Этих я не знаю.

— Они из Дирижаблей.

— Свирепые.

— Это вы еще не видели нашу физруч… физвоспиталку, — сказал Зум. — Вот кто свирепый. Похожа на эйзенштейновскую Ефросинью Старицкую.

— Ефросинья Старицкая — типичная фам фаталь, которая строит козни, пока царь страдает бородою вверх, — Алина села рядом с Зумом. — Эйзенштейн внедрился Ивану Грозному в подкорку и обнаружил там низкие дверки, извилистые ходы и горы трупов.

— Экспрессионистская эстетика не для слабонервных, — Зум облокотился локтем на ступеньку. — И фам фаталь тоже.

— Фам фаталь — абсурдная героиня, — сказал Леман, — ей интересен сам процесс, а не его результат.

— Проблема фам фаталь в том, что она недолилит: работать не хочет, а домохозяйкой быть не может, — Алина обдула челку с глаз. — Тот еще экзистенциальный тупик.

— А роковые Евы? — засомневался Мальстрём.

— Ева может быть красивой, обольстительной, умной, но роковой она не будет никогда — она для этого чересчур благополучна. Это домашний ангел с поварешкой, который к мужчинам испытывает материнские чувства, мечтает женить их на себе и взаперти кормить котлетками. Когда Лилит сбежала от Адама, Бог сотворил ему усидчивую подругу из ребра. Правильная Ева, в отличие от неправильной Лилит, любит рутину, освященную многовековой традицией.

— А Лилит?

— Она в бегах, — усмехнулся Леман.

— В движении, — уточнила Алина.

— Может, Бог еще помирится с блудной дочерью, — понадеялся Мальстрём.

— Богу не нужны дочери. Ни блудные, ни праведные. Никакие.

— Разве Лилит и фам фаталь не одно и то же? — допытывался Мальстрём.

— Фам фаталь — подмножество замкнутого множества Лилит, — объяснила Алина. — Или дополнение замкнутого множества Ев до замкнутого множества фам.

— Слишком много замкнутых, — покачал головой Мальстрём.

— А теперь пример для нормальных людей, — попросил Зум. — Мне этой математической херни в гимназии хватило.

— У нас вышка во втором семестре, — напомнила Алина.

— Предвкушаю, — пал духом Зум.

— Вышка — для самых маленьких, — успокоил его Леман. — Не требуется никаких умственных усилий. Это как краткий пересказ «Войны и мира» в нескольких абзацах.

Мальстрём задумчиво уставился в иллюминатор:

— Никогда не понимал нуаров. В чем прелесть жанра, где Джонни либо влюблен, либо мертв, либо на пути от одного к другому?

— Нуар не жанр, а мироощущение, — возразила Алина. — Секрет нуара не в сюжете, но в атмосфере.

— В нуарах все непредсказуемо, — Мальстрём рассеянно вертел в руках очередную фотографию.

— Ну почему, — Алина снова подошла к иллюминатору. — Если фам фаталь брюнетка, протагонист умрет, если блондинка — возможны варианты. На бессмертных героев литературных серий правило не распространяется.

— А если фам фаталь в кокошнике? — улыбнулся Леман.

— Будет много трупов.

Мальстрём показал Алине снимок с двумя почти уже взлетевшими над парапетом гибкими фигурами:

— Это паркурщики?

— Трейсеры. Они меня научили правильно приземляться.

— У тебя здесь сплошные адреналинщики.

— Камера любит увлекающихся людей. По крайней мере, моя камера.

— Энергия и динамика — зло по Блейку, — поддел Леман.

— И вечный восторг, — сказала Алина.

— Любое творчество — обмен энергией, — заметил Зум.

Мальстрём осторожно прощупал почву:

— Почему ты не фотографируешь Вирского?

Алина насторожилась и неопределенно пожала плечами:

— Его и так слишком много вокруг, чтоб его еще фотографировать.

— Но ты ведь смотришь на него без фотоаппарата?

— Мне не нужны глаза. Я чувствую его позвоночником.

— Вы познакомились во время сентябрьской забастовки? — с кошачьей вкрадчивостью подступал Мальстрём.

— Мы вместе убегали от легавых. Не предполагалось никаких продолжений в рациональном мире причин и следствий. Он не знал, где я живу. Просто однажды они с друзьями заблудились, он зашел в «Аталанту» спросить дорогу, потом они пошли по правой, а не по левой дуге Корбьера…

— Дуги Корбьера разделены каналом?

— Правая дуга Корбьера проходит между правой дугой Кампаны и правой дугой Нуво.

— В ваших дугах черт ногу сломит, — посетовал Мальстрём. — А где фотографии забастовки?

Алина принесла из носовой каюты плотный пакет и выпотрошила его над столом. Поверх уличных сценок с шелестом легли снимки, запечатлевшие самые макабрические моменты забастовки: пожары на баррикадах, кровавый гиньоль в подворотнях, закопченные лица забастовщиков, крупнозернистая мешанина шлемов, как будто в городе нерестилась стая огромных рыб, стеклянное крошево витрин, расплющенные автомобили, обложенный булыжниками шмат суши, точно необитаемый остров, с которого потерпевшие крушение посылают на большую землю сигналы SOS.

— У меня есть одна фотография Дениса, — Алина бросила быстрый взгляд на Мальстрёма: — Снято как раз во время забастовки.

— Почему он? — Мальстрём пристально вглядывался в протянутый снимок.

— Он мастерски бросал коктейли Молотова.

— А если серьезно?

— У него красивая спина.

— Нет, кроме шуток.

— Меня интересуют ритмы. Чтобы понять что-либо — неважно, живое существо или топос, — достаточно уловить его ритм. Приязнь и неприязнь — вопрос совпадения и несовпадения ритмов.

— Как ты отбираешь материал для съемок?

— Какие-то критерии, конечно, есть, но они факультативны. Сначала ты просто знаешь. Это как с верой и любовью — они либо даны вам, либо нет. Упорством, тренировками, искусственной возгонкой вы этих состояний не достигнете.

— Не думал, что у вас с Вирским серьезно, — напал исподтишка Мальстрём.

— У нас несерьезно, — ощетинилась Алина.

— Эта фотография доказывает обратное, — напирал Мальстрём. — Любовь и вдохновение одной природы.

— Любовь тут ни при чем.

— Твой видоискатель умнее тебя.

— Вот и беседуйте с ним о любви и лирософии, — отбивалась Алина. — Я войн, а не романтическая возлюбленная.

— Тристанов на тебя не напасешься!

— Вы не понимаете, о чем говорите. То, что я чувствую, похоже на ментальный крах. Распад.

— Это пиздец, — сказал Зум.

— Это любовь, — сказал Мальстрём.

— Это влечение, — сказала Алина, — и больше ничего. Никто никого не любит.

— Вирский тоже так считает? — допытывался Мальстрём.

— Ну разумеется. Ему нужна нормальная, серьезная, толстая женщина, которая даст ему море спокойствия и горячих пирожков.

— Звучит многообещающе, — усмехнулся Зум.

— А как же любовь, которая сильнее смерти? — расстроился Мальстрём.

— Любовь не сильнее смерти, — возразила Алина. — И смерть не сильней любви. Они онтологически неразделимы, взаимопроникают и уравновешивают друг друга, как добро и зло. Исчезнет одно — не станет и другого.

— Любовь никогда не перестанет.

— Перестанет. У всех перестает, — Алина отвернулась к иллюминатору. — И давайте оставим эту многострадальную тему.

— Почему ты не хочешь говорить о любви?

— Любовь — это не разговоры.

Мальстрём продолжал копаться в фотографиях. Стол походил на постапокалиптический мегаполис, опустошенный стихийным бедствием, которое вихреобразно разметало и разнесло все в щепки.

— Тема и в самом деле непростая, — согласился он. — Для передачи пограничных состояний вроде любви не существует адекватного языка. Любовь чаще всего просто декларируют, сводят к набору общих мест, которые необходимо принимать на веру. Все эти декларации не решают никаких художественных задач. Нужна не декларация, но импульс, не реализм, но выпадение из расшатанной реальности. Я скорее поверю полутонам, наплывам настроений и состояний души, чем обстоятельному отчету с места событий.

— Вы прямо как наш преподаватель по фотоискусству, — Алина поправила сползающую с плеча тельняшку. — Она тоже требует от нас суггестии. Но как ее добиться —

— И что курить, — вставил Зум.

— …даже намека не дает.

— Правильно требует, — одобрил Мальстрём. — Искусство должно быть суггестивным, внушать эмоцию, провоцировать и побуждать, а не утверждать. В декларации столько же смысла, сколько в жеваной бумаге. Это путь наименьшего сопротивления. — Он еще раз взглянул на фотографию Вирского: — Здесь как будто схвачено предощущение чего-то, что через мгновение произойдет.

— Через мгновение он посмотрит в объектив, — сказала Алина.

ДО

При виде открытого окна у меня заныло и как-то мерзко онемело сердце. Из внутреннего дворика тянуло волглым холодом. Комната наливалась светом наступающего утра, но это был муторный, мертвый, безрадостный свет. Я запер дверь и привалился к ней спиной, мучительно пытаясь вспомнить, когда и зачем открыл окно, и, кажется, простоял в прострации довольно долго.

Придя в себя, я понял: подползают. Из дальнего угла по направлению ко мне двигался черный грузный комок. Справа, по стене, чиркая и расстилаясь расправленными крыльями, словно огромный мохнатый мотылек, полз еще один. С кроватной спинки на меня таращилось по меньшей мере четверо. Я поднял глаза и похолодел: там, где на потолке был крюк для люстры или еще какой-то невоплотившейся причуды архитектора, которыми он щедро начинил свое модерновое детище, висел плотный продолговатый кокон.

Казалось, от ужаса и напряжения лопнет кожа на голове. Меня пронзило отвращение, но внутренний протест быстро иссяк, нахлынула тяжелая тоска, апатия и какое-то фаталистическое смирение. Я медленно стянул ремень. С грохотом выдвинул стул на середину комнаты, забрался на него и оказался вровень с коконом, непослушными пальцами нащупывая крюк. Кокон вибрировал и монотонно гудел.

Птицы смыкали вокруг меня тесное кольцо. Теперь я видел их во всех подробностях, отчетливо различал лоснящиеся, как будто жиром смазанные перья, литые клювы, колючие глаза. Одна вспорхнула и грузно приземлилась мне на плечо, впившись в него когтями, и властно захлопала крыльями. Двое когтили плечи и давили на затылок, остальные возились в ногах. Кокон перестал вибрировать; напротив моих глаз затеплилось два тусклых огонька.

Меня мутило, я задыхался, хотел — и не мог — кричать, но продолжал возиться с ремнем. Чиркали, свистели, рассекали воздух жесткие крылья. Птицы облепили голову, топтали, мяли и месили плечи, до боли сдавливая грудь, точно хотели выдавить оттуда сердце. Кокон раскачивался, увеличивая амплитуду колебаний.

Когда с приготовлениями было покончено, я замер на секунду, и до меня донесся отдаленный, но необычайно звонкий, пронзительный и чистый звук; быстро окрепнув, он влился в комнату, и затопил все щели и разломы, все пазухи пространства, и вымыл липкий ужас, кружа его в водоворотах мощного звука. Это был голос маяка. Он ревел, изнемогая от гнева.

Я посмотрел на смастеренную петлю и осторожно, стараясь не вспугнуть птиц, стянул с крюка ремень, расправил его и крепко сжал, обмотав вокруг кулака. Набрав побольше воздуха в легкие, я резко вскинул руку и стряхнул пернатых тварей с плеч. Кокон опрокинулся на пол, с треском расправил крылья и пополз к окну. Маяк гремел раскатистым, насквозь пробирающим голосом. Звук этот горячим оловом лился мне на голову. Я хорошенько шуганул копошащуюся кодлу на полу; спрыгнул со стула и принялся стегать ремнем увертливое отродье, тесня его к окну. Удары были точные и хлесткие, хоть я с трудом различал противника. Меня окружил свистящий воздух, черный смерч. Уши, глаза, горло заполнил гул маяка.

Птицы отступали с безмолвным хладнокровием и армейской дисциплиной; организованно, по очереди переползали через подоконник и шлепались на землю за окном. Я насчитал шесть штук. С каким-то лихорадочным азартом обшарил все закоулки и выкурил последнюю пернатую, затаившуюся тварь из-под кровати. Бестия порскнула к двери, но несколько прицельных ударов ремнем вмиг ее образумили.

Избавившись от лазутчика, я щелкнул шпингалетами, отер пот со лба и отрубился.

ПОСЛЕ

Под мостом прошел катер, бесшумно вспахивая воду. По обе стороны канала тянулись здания на сваях, с башенками, стрельчатыми окнами, черепичной крышей и специальными лебедками для подъема грузов. Пролеты между плотно пригнанными складскими блоками были настолько узкие, что приходилось двигаться гуськом.

Мы перешли через канал по стальному клепаному мосту, миновали полутемный, пропахший пряностями двор и оказались на безлюдной улице. На тротуаре, у ворот пакгауза, в луже крови лежал человек. Одновременно с нами к нему подошла Алина, и они с Искрой обменялись долгими выразительными взглядами. Девушка села рядом с телом и положила ладонь поверх кровавого пятна на животе. Через некоторое время человек застонал, пошевелился, открыл глаза, и Искра тотчас утратил к нему интерес. Алина сняла куртку и подложила раненому под голову, взяла его за руку и не отпускала до прибытия катера скорой помощи. Следом за медиками на моторке с надписью «Амбарный остров, З окр.» на борту прибыл смотритель острова. Полиция на патрульном катере явилась позже всех и вела себя наглее всех, с гонором демонстрируя профессиональную пресыщенность и безразличие к происходящему.

Алина сидела на тротуаре, уронив голову на колени, когда ее заметил Вишня и не то залаял, не то сдавленно зарыдал:

— Знакома с раненым?

Та подняла на него изможденное, бледное лицо:

— Это вы как представитель власти или просто по-отечески интересуетесь?

— Отвечай на вопрос!

— Нет, не знакома.

— Так какого черта ты тут делаешь?! Еще раз попадешься мне на глаза…

— Помню, — уныло перебила Алина и подхватила с тротуара куртку. — Щебенка, кандалы… Еще увидимся.

Покачнувшись, она поднялась на ноги и неторопливо двинулась вдоль канала.

ДО

— Ты замутила с фотографом? — игриво поинтересовался Фикса.

— А ты откуда знаешь? — удивилась Алина. — Птичка напела.

— С фотографом? — переспросила мама

Клара.

— Он мой одногруппник.

— Нет чтобы познакомиться с кем-нибудь

серьезным, — проворчала та.

— Серьезный — в смысле унылый задрот?

— Серьезный — это тот, кто обеспечит тебе дом и материальное благополучие.

— Завтра же, прямо с утра, стану чьей-нибудь содержанкой.

— Слушай, когда тебе дают мудрый женский совет. Слушай и учись.

— Забавно, когда беспримесное жлобство выдают за Вечную Женственность.

Из кухни шкодливо выглянул хозяйский племянник:

— Ашер — сучка вреднючая.

— А ну бегом наверх, уроки делать! — шикнула на шустрого пострела мама Клара.

— Как что-нибудь интересное, так сразу уроки, — заканючил тот.

— Кому сказано! Все матери расскажу!

— А то она не знает, — парировал шкет и ретировался.

Мама Клара перевела дух и обрушилась на Алину, обличительно тыча указательным:

— Ты ничего не смыслишь в отношениях!

— Знаю, знаю, — уныло протянула та. — Люди созданы, чтобы вести совместное хозяйство. Евангелие от Евы.

— До чего же ты упрямая, неуправляемая, грубая, как мужик…

Алина слушала с тоскливой миной, облокотясь на стойку и оттянув щеку ладонью.

— Мужское — часть меня, от которой я не собираюсь отказываться, — прервала она поток резиньяций. — Правда, мы с вами по-разному понимаем мужское. Для меня это самодостаточность и внутренняя свобода.

— Нет, вы только посмотрите на нее! — подбоченилась мама Клара. — Она еще будет рассказывать мне про мужиков! Тебе шестнадцать, а я, слава Софии, пожила свое, дважды выходила замуж…

— Надеюсь, вам обеспечили материальное благополучие.

— Чудовище! Тебя надо изолировать от общества!

— Было бы замечательно. Еще бы было замечательно, если б вы не орали. Уши болят. Возможно, я ничего не смыслю в отношениях, но вы со своим агрессивным бабством и задавленным анимусом не будете в них смыслить ни с двумя мужьями, ни с двадцатью двумя.

— С тобой невозможно разговаривать!

— Давайте помолчим.

ПОСЛЕ

Алина сидела на краю сцены, свесив ноги в непроницаемую тьму; тускло поблескивала ровно остриженная челка. К кулисе скучливо притулился Жан. В глубине сцены картинно раскинулась на стуле Кристина. Крюгерша строчила в блокноте, тщательно все протоколируя, как секретарь в суде. Я сидел в третьем ряду, скрытый сценическими сумерками, и впитывал происходящее.

— Живи, — сказал Мальстрём, прихотливо подсвеченный снизу настольной лампой. Голос звучал мягко и вкрадчиво, но от этой вкрадчивости оторопь брала. — Ну, или умирай, если хочешь, — но так, чтобы вокруг искрило! Мне что, опять Вирского звать на помощь?

— Он не лакей.

— Знаю, что не лакей. Лакей у нас Влад, — Мальстрём скрестил руки на груди, скрипнул креслом и утонул в тени: — Вызови в зрителе ответную эмоцию. Не знаю… смех, сумасшедшую нежность…

— Обычно я вызываю только сумасшедшую ненависть.

Мальстрём пружинисто подался вперед, блестя глазами в темноте:

— Расскажи зрителю, кто ты.

— Кто я или кто Жюли?

— Кто ты, когда ты — Жюли.

— А если я не захочу рассказывать?

— Сделай над собой усилие.

— Почему? Потому что так решили экстраверты? Ну а интроверты решили иначе. Социум это не устраивает, он лезет мне в душу на своем вездеходе. Я не разговариваю с гусеничными транспортерами. Такой вот генетический изъян. Вы ничего с этим не сделаете. Меня можно изловить, посадить на цепь, уничтожить физически, но я никогда не стану удобным для всех буратиной. Насильственная социализация не пройдет.

— Это тяжело понять.

— Люди предпочитают верить самым смехотворным бредням и бульварной конспирологии вместо того, чтобы признать тот очевидный, но неудобный факт, что существует мировосприятие, отличное от их собственного. Нейротипикам почему-то кажется, что каждый, кто не хочет с ними разговаривать, сошел с ума. На самом деле социум волнует свобода аутиста, а не его состояние здоровья. Им невозможно управлять — тем и неудобен. Свободных быть не должно. С Леманом на мехмате учится один парень, которого долго лечили от Аспергера и, видимо, не успокоятся, пока не убьют. Социум не останавливается на полпути, и если уж вцепился в кого-нибудь, доведет дело до победного конца.

— Ты тоже аспи?

Мальстрём помолчал и вплыл в конус света:

— Помнишь девиз Софии?

— Чувствовать и выражать — не значит трепаться, что бы ни думало по этому поводу коммуникабельное большинство. Если человек аутичный что-то проговаривает вслух, то только специально для нейротипичного. Учить аутиста коммуникации — все равно что учить рыбу плавать по-собачьи.

— Не хочешь говорить — пользуйся невербальными способами общения.

— Чего вы от меня хотите?

— Для начала определись, кто ты: мужчина, женщина?

— Ни то и ни другое. Меня не примут ни в мужском, ни в женском лагере.

— Ты ходишь по демаркационной линии. Хочешь — не хочешь, нужно выбирать. Иначе расстреляют.

— Пусть расстреливают. Не понимаю я, что такое пол. Сплошные условности. Глагольные окончания. Предрассудки. Гендерное барахло. Набор банальностей и стереотипов поведения среднестатистических мужчин и женщин, которые существуют лишь на графиках и в плохих пьесах. Вы просто смотрите на человека под априорно заданным углом. Это банальная лень и инерция. В отсутствие ярлыков придется думать, а не подверстывать людей под готовые схемы, которые продуцируют чьи-то штампованные мозги.

— Ты нас задерживаешь, — отрезал неумолимый Мальстрём. — Смотри — вся труппа, весь театр, весь мир стоит и ждет, когда ты разберешься с самоидентификацией!

— Я давно разобралась. Я агендер.

ДО

В сумеречном небе тут и там парили рукотворные шары, кубы и конусы из хвои. Парк Влюбленных представлял собой огромный лабиринт из стриженых кипарисов, живой коридор с системой симметрично нанизанных на него зал и кабинетов, соединенных арками, с декоративными беседками и скамьями в нишах, с хрустящим гравием дорожек и мозаикой газонов, плавно переходящей в ковровые узоры клумб; со сладкозвучными фонтанами в водной пыли и тихими гротами, возведенными в честь нимф, иссохших от неразделенной или трагической любви. Водная гладь отражала нереальный мир, где, как на медальонах эпохи рококо, застыли в галантных позах посетители.

У входа в парк красовался сферически остриженный кипарис, изображающий клубок Ариадны, а вместо Минотавра Тесея поджидал пригожий, но столь же кровожадный монстр: в самом сердце парка был пруд с островом Влюбленных и статуей Эрота в центре уменьшенной копии лабиринта. По выходным и будням толпы добровольных жертв стекались к парку-лабиринту, чтобы надолго заблудиться в его головоломных геометрически остриженных дебрях. Неуловимый Купидон менял имена и обличья с поистине божественной ловкостью и озорством. Аллеи населяли скульптуры вымышленных существ, небожителей и смертных, разыгрывающих сценки из мифов и легенд и демонстрирующих неофитам все грани ars amandi. По дорожкам, гордо возвышаясь над изгородью и пришлым людом, вышагивали на ходулях Черные Пьеро — безмолвные смотрители лабиринта в черных балахонах с жабо и белыми пушистыми пуговицами, в свободных черных панталонах и черных шапочках, венчающих набеленные лица с гротескными изломами бровей и траурной каемкой вокруг губ и глаз. Время от времени очередной Пьеро застывал в позе дозорного, сложив ладонь козырьком и обозревая окрестности цепким, все подмечающим взглядом. По вечерам эти черные мукомолы на котурнах развлекали публику: жонглировали факелами, глотали шпаги и изрыгали пламя. По праздникам над парком проливались пиротехнические ливни, распахивались веером и опадали пышные, орнаментальные узоры фейерверков и проявлялись, точно тайнопись, каллиграфические вензеля, нанесенные на ночное небо симпатическими чернилами. Реальность насыщала магия незримого мирискусника.

По стенам боскета метались тени. Эрот, этот пухлявый херувим неопределенного возраста, питая, как все боги, слабость к перемене имен, присутствовал в толпе под псевдонимом. Под действием абсента, который пили посетители, Амур сделался Туйоном, и это прозвище очень точно отражало его подлинную сущность. Полынь она и есть полынь. Яд, леденящий и будоражащий кровь, рождающий хандру и эйфорию. Кто-то счастливо избегнет гибели, а кто-то будет вероломно отравлен. Абсент здесь не только пили, но и вдыхали, впитывали каждой порой. Крылатый пакостник не скрывал своих намерений: жертва агонизировала, а он злорадно потирал ладошки.

Вирский сидел рядом с миловидной полноватой блондинкой ренуаровского типа с крупными, глянцевито-гладкими волнами коротко стриженых волос, ямочками на щеках и молочной кожей, что не отталкивает свет; из диадемы, зыблясь, торчало черное перо, похожее на маленькую растрепанную птичку. Напротив, через стол, сидела Алина, тоже с блондином, но сухощавым и взъерошенным, с мальчишеской блуждающей улыбкой, белесыми бровями и созвездием мелких родинок на подбородке.

Вирский не сводил с Алины злого взгляда. Они весь вечер на расстоянии играли в некую хитроумную игру, построенную на смещениях акцентов, неуловимых для непосвященного сменах интонации и перепадах ритма, столкновениях и несовпадениях, взглядах, во взаимном чередовании которых присутствовал свой скрытый смысл. Они едва ли перебросились парой фраз, но за необязательностью сказанного, за показной, колючей вежливостью угадывались эмоции совсем иного толка, опасные и непредсказуемые, как мощное подводное течение, намного превосходящее мускульные силы пловцов.

— Как там Мальстрём? — осведомился Зум.

— Мальстрёмизирует труппу, — усмехнулась Алина.

Она была в коротком, похожем на кольчугу платье с застежкой на шее, открытыми плечами и спиной; крупные, с грецкий орех, пайетки поблескивали, как чешуя, отзываясь на каждое ее движение. Из-под чешуйчатого шлема выглядывали две скобки смоляных волос.

— Помнишь это место? — Вирский подтолкнул к ней через стол одну из фотографий забастовки, которые Зум пустил по кругу и подробно комментировал.

Алина мельком взглянула на снимок и подняла на Вирского раздраженный взгляд:

— Я не держу всякий мусор в голове.

— Нежный Ариэль, — подтрунил Титус.

— Нежным созданиям не место на баррикадах, — ядовито процедил Вирский.

— Я работаю над собой, — заверила его Алина.

— Удачи.

— Спасибо. Ты всегда был очень добр ко мне.

Следующие полчаса Вирский продолжал спорадические выпады, то адресуясь к Алине напрямую, то что-нибудь ершисто комментируя. Та отвечала ему взаимностью.

Оркестр врос в эстраду, словно жемчужина в морскую раковину. Духовые надували щеки, струнные дико выкатывали глаза, ударные бились в падучей и погибали с бисеринами пота на раскаленных лбах. На площадке танцевали фокстрот: сияли невесомые и клейкие на вид, как паутина, расшитые пайетками и бисером платья, порхала бахрома, щелкали бусы и многоярусные браслеты, струились серьги, зыбились перья на подолах и повязках для волос. В тропическом музыкальном зное похожие на райских птиц создания мерцали рядом с гладко зачесанными, тонкоусыми, широкобрюкими, бело-фланелевыми или закованными в черный панцирь смокинга партнерами. Все это выглядело так, будто в раю, в каком-то отделении для буйных, устроили неурочный праздник с фейерверками, разливанными реками спиртного, восторгами и судорогами джаза, и в этом джазовом угаре юродивые веселились как в последний раз.

— Поразительная способность не замечать того, что у тебя под носом, — громко проговорил Вирский.

Алина перевела на него непонимающий, отстраненный взгляд. Вирский сидел рядом и смотрел на нее с досадой.

— Только не надо смотреть сквозь меня этим своим взглядом, — сказал он с горьковатым сарказмом.

Та неприязненно поежилась и отвернулась.

— Я здесь.

Алина сердито повернула голову:

— Я заметила.

— Уже лучше, — удовлетворенно кивнул Вирский. — Где он?

— Кто?

— Ты принципиально встречаешься с теми, кого не любишь?

— Я люблю его.

— Скажи еще, что он любовь всей твоей жизни.

— Конечно.

— Где же этот сгусток добродетелей?

— Курит, скоро вернется. Ты тоже возвращайся к своей девушке, она милая.

— А он, по-моему, мудак.

— Какая же ты стервоза!

Он откинулся на спинку стула и с ожесточением поскреб подбородок.

— Тебя потянуло на блондинов?

— Да, я остепенилась.

— Мне тоже всегда нравились блондинки.

— Меня воротит от брюнетов. Особенно от пьяных психиатров.

— Я никогда не пьянею, только становлюсь очень злым.

— Сочувствую.

На створке раковины волновались световые отблески, как под водой.

— Твой рыцарь, видимо, не понимает, с кем связался.

— Он хорошо меня знает.

— Ты будешь ему изменять, и тебя не пустят в рай.

— Я собираюсь в Тартар.

— Ты раздолбаешь им Тартар. Туда тебя тоже не возьмут.

— Меня никуда не берут, — мрачно усмехнулась Алина.

Между столиками сновал разносчик сырых и жареных на углях асфоделей — Черный Пьеро с мучнисто-белым, летаргически отрешенным лицом, — и, шурша складками своего похожего на саван балахона, раздавал свертки с сочными или дочерна пропеченными коробчатыми клубнями.

Вирский сбросил вдруг спесивую надменность, придвинулся и положил руку на спинку Алининого стула:

— Давай уйдем отсюда.

— Любовь всей моей жизни будет возражать.

— Его никто не будет спрашивать.

— Вирский, отвали.

— Я бы на твоем месте не спорил с пьяным психиатром.

— Тебе еще не надоело изображать клоуна?

— Это чтобы тебя утешить, моя маленькая Тимьян.

— Утешь свою бабушку.

— Где же твоя нежность?

— Пала жертвой остроумия.

Оркестр перевел дух и разразился чарльстоном.

— Вон идет твой рыцарь.

— Попробуй воспринимать спокойно и его, и меня.

— Я не могу воспринимать тебя спокойно.

— Пожалуйста, уйди.

— Уйду, — пообещал Вирский, — с тобой, любовь моя, — и утащил Алину в гущу танцующих.

— Брюнеты, — меланхолично констатировал Зум.

Меж тем брюнеты, кажется, заключили перемирие: в толпе мелькала то его обтянутая пиджаком, то ее обнаженная до последнего позвонка спина; а вокруг порхали райские птахи в зареве собственных нарядов.

Все вдруг засобирались в кино, и ни о чем не подозревающий рыцарь был совместными усилиями уведен покупать билеты. Ренуаровская девушка давно ушла. За столиком остались только мы с Титусом.

— Мы вам не мешаем? — обиженно осведомился Титус, когда брюнеты возвратились к столику. — Леман говорит, вы пьете друг у друга кровь.

— Ну вам-то что? — Вирский рывком распустил короткий черный галстук и расстегнул верхние пуговицы темно-серой сорочки. — Не вашу же кровь, в конце концов.

Алина отошла к фонтану, окутанному искристой водной дымкой. Из узорчатой тени вынырнул Черный Пьеро, переступая на негнущихся ногах, словно огромная, нескладная птица, наклонился к девушке, погладил ее по голове и пригласительно протянул на ладони асфодель. Когда к ним подошел Вирский, Пьеро повернул к нему свое набеленное, жутковатое лицо паяца, помедлил и бесшумно зашагал вдоль изгороди, зажав в кулаке отвергнутое лакомство и взмахивая рукавами, как крыльями.

Алина сделала движение к выходу из боскета, но Вирский удержал ее и подозвал официанта в черной форме с белой бабочкой.

— Что ты задумал? — насторожилась Алина.

— Хочу выпить с тобой на брудершафт.

С минуту все следили, как официант священнодействует над полынным зельем; когда пролог с подготовительными перестановками посуды подошел к концу и началось основное действие с наливанием абсента, Вирский окликнул официанта и кивнул на пузатую колбу, в которой копошились круглые, с горошину, шипастые существа.

— Артемизии? — вскинулся Титус. — Этой хренью можно пищевод обжечь!

— Никто не обожжется, — осадил его Вирский, — если правильно пить.

Официант тем временем поджег абсент в одной из рюмок, вооружился специальными щипцами и выловил из колбы колючую горошину. Раскалив артемизия над огнем, он опустил его в рюмку, пройдя сквозь пламя и погрузившись в горькую среду, тот втянул шипы, уменьшился в объеме и озарился изнутри.

— Говорят, артемизии навсегда остаются в организме, — загробным голосом возвестил Титус, когда официант проделал ту же процедуру для второй рюмки.

— И размножаются делением, — кивнул Вирский.

— Может, они еще и песни поют? — скептично хмыкнула Алина, вглядываясь в абсент с одиноко плавающим и безобидным с виду артемизием.

Официант потушил огонь, собрал свою удивительную утварь на поднос и тихо ретировался. Не сводя друг с друга глаз, Алина с Вирским залпом осушили рюмки. Он сразу закашлялся. Она несколько секунд сохраняла стоическую невозмутимость; затем изменилась в лице, болезненно поморщилась и зашлась в приступе необоримого кашля.

— Выглядишь бодро, — похвалил он.

— Меня сейчас стошнит.

— Отлично. Может, я тоже наконец проникнусь к тебе отвращением.

— Зато избавлюсь от артемизия.

— Ты его теперь ничем не вытравишь.

— Откуда ты знаешь?

— Мое рацио мне подсказывает.

— Твое рацио сделало тебе ручкой. Мы друг другу не подходим.

— Согласен. Давай это отпразднуем.

— Шампанского нет.

— Мы всегда можем попить друг у друга кровь.

По дороге в кино все молчали. Там, где дома подобострастно расступались и улица впадала в площадь Гидропатов, царило праздничное оживление. Вдруг справа, над одним из дымоходов, вспыхнул огненный ореол и, колыхаясь, челночными плавными толчками поплыл над гребнем крыши. Вирский начал было что-то говорить, Алина порывистым, нетерпеливым жестом прижала палец к его губам, и оба, запрокинув головы, стали смотреть на энигматическое действо над домами. За первым ореолом последовал второй, за ним — еще один; через минуту небо озаряли десятки воздухоплавающих, с исподу напоминающих огненные зрачки. На улицу медленно натянулся мерцающий полог, сплошь состоящий из куполов, наполненных теплым воздухом и приглушенным светом.

Небесные фонарики — излюбленное горожанами ночное развлечение — традиционно запускали со смотровых площадок парка. Взлетая по одному, они стремительно набирали высоту и левитировали над городом светящейся колонией, которая то растекалась, как некое небесное простейшее, и выпускала огненные ложноножки, то уплотнялась и повисала сонная, с каким-то внутренним, неизъяснимым перемигиванием и брожением огней. Каждый фонарь проживал короткую, но интенсивную, насыщенную жизнь; а через четверть часа с тем, что так волшебно летело и светилось, случалось то, что рано или поздно случается со всякой мечтой: огонь гас, и на землю падала какая-то оскорбительная рухлядь: горелка, рисовая бумага, бамбуковый каркас; рожки да ножки вместо магии.

Огни летели в полной тишине. Мир суеверно замер, дивясь на этих наполненных светом монгольфьеров. Сияющая кисея сползла на площадь, скользнула над домами и бесследно истаяла. Улица пришла в себя, точно очнулась после обморока; прохожие, мгновение назад завороженно следившие за полетом небесных тел, разом загомонили, засмеялись, затопали по мостовой.

Алина с Вирским стояли, омываемые толпой, неотрывно глядя друг на друга. Я стал протискиваться сквозь людской поток, который, редея и разветвляясь в закоулки, струился вниз по улице.

В кино они тем вечером так и не появились.

ПОСЛЕ

— Мне кое-что приснилось.

Они разговаривали под шелест затихающего дождя. На мокрых лицах вспыхивали отсветы неона. В брусчатку, до блеска отполированную ливнями и гладко обкатанную автомобильными шинами, можно было глядеться, как в зеркало. Фонари расплывались в сумерках и источали моросящий свет. Капли висели на карнизах ртутной бахромой. Поникшие, опушенные мелкой листвой деревья дышали сыростью и зябко вздрагивали, стряхивая избыток влаги; стволы и ветви отливали каким-то лихорадочным, простудным блеском.

— Ты уплыла на лодке вниз по реке.

Алина скептично пожала плечами.

— Значит, ты никуда не собираешься? — спросил Вирский.

— Собираюсь. Мы и так уже опоздали.

Пока остальные взахлеб обсуждали общих знакомых и изучали меню, Алина рассеянно рисовала на салфетке. Сидевший напротив Вирский отнял у нее разрисованный клочок бумаги. Алина подняла на него недоуменный взгляд.

— Что это? — Он кивнул на салфетку.

— Это? — Она мельком взглянула на свои художества. — Это не пятна Роршаха.

— Больше похоже на каракули.

— Проверяешь на мне свои психоаналитические навыки?

— Ты для этого чересчур строптивая и скрытная, — с улыбкой успокоил он.

Она разгладила разрисованную салфетку:

— Это не какие-нибудь там каракули Роршаха. Это черная кудря, которая всю жизнь хулигански завивалась не в ту сторону и всячески топорщилась. В конце концов ее изловили и отрезали.

— Это случайно не родственница глокой куздры?

— Нет, они даже не были знакомы. Кудря ничего не сделала бокру и не курдячила бокренка.

— Курдячила.

— Он тоже не подарок.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

— Не нужно так на меня смотреть, — Алина прижала ладонь к его глазам, отгораживаясь от пристального взгляда. — Не смотри.

Вирский медленно нащупал и отнял ее кисть, продолжая удерживать. Алина высвободила руку и погладила его по щеке. Он повернул голову и поцеловал ее ладонь.

— Хватит ворковать, — громогласно потребовал Титус. — Заказывайте лучше лососевый суп.

— Лососевый суп подождет, — улыбнулась Красивая Укулеле.

— Он мерзкий, как ламинария, — поддержал Зум.

Алина отстранилась и облокотилась на стол, подперев щеку кулаком, и продолжала отдаляться взглядом. К окну подкрадывались мокрые шорохи, террасу затопили подмигивающие огоньки. Морось бесшумно перешла в туман.

— Мне это ни о чем не говорит, — безучастно призналась она. — Я никогда не ела ламинарию.

Мимо порхнул официант с подносом крышек-куполов, оставив длинный щекотный шлейф гастрономических запахов.

— Да ладно, — не поверил Вирский.

— Все ели ламинарию, — поддакнул один из близнецов Ортов, смутно отличимых друг от друга по выражению глаз, как один и тот же человек в очках и без очков. Условный очкарик выглядел самоуверенным остряком и смутьяном; брат казался его немного опрощенной и опресненной производной. Они сидели плечом к плечу, соприкасаясь копнами всколоченных кудрей, похожие на непоседливых, плутоватых херувимов, которым в тягость высокий ангельский чин.

— У матери я питалась разной уличной едой, а дед не выносил ламинарию. Это что, какой-то фетиш? Каждый должен пройти крещение ламинарией?

Вирский подозвал официанта и заказал две порции ламинарии. Когда официант принес заказ, Алина пододвинула к себе тарелку и стала опасливо вглядываться в горку маслянистых, спутанных, остро пахнущих лент, точно это был левиафан, готовый утащить ее в йодистый мир детства, на самое дно.

— Это едят, — сказал Вирский.

— Это несъедобно.

— Чем же тебя кормить? Акридами и диким медом?

— Остается лосось, — напомнил Титус.

— Никаких лососей, — отрезал Вирский.

— Черт меня дернул ляпнуть про ламинарию, — бухтела Алина.

— Теперь не отвертишься, — сказала Красивая Укулеле.

Алина неприязненно покосилась на ламинарию:

— Одна я эту гадость есть не буду.

— Ладно, — согласился Вирский. — Давай на счет «три».

Присутствующие в смятении следили за происходящим, как за смертельным номером, исполняемым в паре, каждую секунду ожидая, что едоки замертво свалятся под стол, подкошенные съеденной отравой.

Опоздавший Леман застал за столиком идиллию — все увлеченно уплетали ламинарию, — и его уничижительное «детишечки» прозвучало не так уверенно, как обычно.

ДО

Подростки совершали одиссею на велосипедах, отмечая глубину луж слаженным визгом. Тополя над парапетом возмущались крохоборству ветра. В переменчивой тени на противоположном берегу прогуливались пешеходы. Неспешно проплывали плоские, песком нагруженные баржи и смахивали друг за другом пенистую накипь с поверхности воды. Набережная у Старого моста была обсажена рыбаками с тонкими прутиками удочек, и человек с этюдником все это любовно зарисовывал.

Алина сидела, свесив ноги, на корме и насвистывала какую-то простенькую бесхитростную мелодию. По трапу поднялся Вирский и молча сел рядом. Алина продолжала насвистывать, и пока она свистела, сгущались сумерки. Проклевывались первые робкие фонари, вспыхивали квадраты окон, зигзаги вывесок, и Старый мост проступил ободками огней по арочным изгибам. Мелодия медленно выдыхалась, а когда иссякла, стал слышен плеск воды о борта баржи и копошение каких-то водоплавающих. По набережной с надрывом, обдирая барабанные перепонки, пронесся мотоцикл и редуцировал в приглушенный рокот. Прошла старушка с таксой, всем существом выражавшей дли-и-и-н-н-ное удивление. Угрюмец в макинтоше прогуливал на длинном поводке свою хандру без намордника.

— Что это за мелодия? — спросил Вирский.

Алина повернула голову и долго, словно бы не узнавая, на него смотрела.

— Старая моряцкая песня, — сказала наконец она. — Дед часто насвистывал.

ПОСЛЕ

Вирский появился в «Аталанте» раньше обычного и просидел за стойкой около часа, мрачно отражаясь в зеркалах, пока еще пустынных и необитаемых.

— Поссорились? — весело поинтересовался Фикса и, не получив ответа, исчез на кухне.

Когда в дверях выросла Алина, он продолжал сидеть, глядя прямо перед собой тусклым, отсутствующим взглядом. Она постояла на пороге, гипнотизируя его бесчувственную спину, подкралась ближе и снова замерла; затем в глазах ее появилось выражение шкодливого дьяволенка; помедлив, она приблизилась вплотную и быстро поцеловала его в затылок. Он резко обернулся и встал со стула.

Некоторое время они смотрели друг на друга с оценивающей сосредоточенностью.

— Прости, не смогла сдержаться, — нарушила молчание Алина. — Захотелось поцеловать тебя в затылок.

— Чего еще тебе хотелось?

— Еще? Поцеловать тебя в губы, — ответила она с серьезным видом. — Но уже расхотелось. Ладно, не буду нарушать твою байроническую кручину.

— Дай руку.

— Зачем? — попятилась она, пряча руки за спину.

— Просто дай.

Алина помедлила и неохотно протянула руку. Вирский долго разглядывал и гладил ее ладонь, точно хотел оттереть загадочные потускневшие письмена на коже.

— Знаешь, как называется эта точка в центре ладони? — Он вскинул на нее глаза. Алина настороженно молчала. — Это точка отчаяния.

Она медленно высвободила руку, перехватила на лету его запястье, поднесла кисть к губам, перевернула и поцеловала ладонь.

ДО

Улицы оживали в пять, вместе с открытием абсентных. Поток отполированных дождем зонтов завинчивался в водовороты возле гиробусных остановок и станций метро. Брусчатка отражала зыбкие, растушеванные тени прохожих. Деревья оголенными каркасами ветвей впадали в небо. В сумерках просыпались фонари — сгустки тумана — и, не разрывая дымовой завесы, источали млечный дым, бледнея с приближением утра, прогорая полностью, до бледного белесого глазка. Ночь напролет длилась агония неона: ритмично вспыхивали отблески реклам, стрелки, обольстительно переливаясь, указывали путь в кабак, бордель, казино, сулили услады самые райские, утоление жажды самой неистовой, страстей столь необузданных, на какие только осмелится ваше воображение и хватит наличных средств.

В текучем мире прирученного неона все было фантастично. На улицы стекались участники ночной мистерии: помятые гуляки, наркоторговцы, малолетние преступники и питомцы сиротских приютов, закаленные в горниле пенитенциарной системы, гетеры, натасканные сутенерами на клиентов и готовые деморализовать противника дешевыми прелестями, потрошители кошельков и виртуозы облапошивания, околпачивания и выколачивания денег из обывателя. Вывески, как паучьи гнезда, висели над дорогой, и где-то рядом обретался членистоногий гурман, готовый высосать из жертвы нажористый раствор. Изо всех щелей таращились существа с корундовыми глазами.

На улицах ночного города развертывалась сказка, где кривда правду борет.

ПОСЛЕ

— Потом пришла Алина с разбитой камерой, — частил Фикса, словно боясь недосказать забавный анекдот. — Вирский стал допытываться, та заартачилась. Ну и началось. — Он страдальчески закатил глаза. — Ушли они вместе.

— Когда? — спросил Леман.

— Пару часов назад.

С канала донеслись сиплые свистки буксира.

— Почему бы тебе ради разнообразия не посмотреть на меня, а не сквозь или в сторону? — Вирский требовательно повернул Алину к себе лицом.

Та прислонилась спиной к стене и прикурила, чиркнув зажигалкой.

— Выплюнь эту блядскую сигарету.

— Мне нравится моя блядская сигарета, — Алина затянулась и выдохнула дым, глядя себе под ноги.

— Стоит на секунду отвернуться — и город лежит в руинах.

— Вот и держись от меня подальше.

— Может, мне нанести визит вежливости твоему отцу?

— Он-то тут при чем?

— Ты его тайком фотографируешь. Это ведь он был на тех снимках. Он совсем тобой не интересуется?

— А почему он должен мной интересоваться? У него своя жизнь, он мне ничего не должен. Я сама о себе позабочусь.

— Хорош папаша, нечего сказать.

— Тот факт, что он не любит дочь, еще не делает его плохим человеком. Он не обязан меня любить. Вблизи я его видела всего несколько раз, и он не выражал желания продлить знакомство.

— Какая невъебенная красота поступка.

— Забудь. Я сама разберусь с отцом и со всем остальным. Не вмешивайся.

— Не вмешивается пусть твой папаша.

Алина отстранилась:

— И правильно делает. Я отдаю энергию, больше я ничем не интересна.

— Возьми мою энергию. Выпей всю мою кровь. — Он посмотрел на нее с какой-то обреченной тоской: — Я бы любил тебя, если бы ты мне это только позволила.

— Поздно меня любить. Мне это больше не нужно.

ДО

Птицы были на месте и терпеливо выжидали.

Я сел в оконной нише с блокнотом и углем и рисовал, пока у меня перед глазами не поплыли круги и не отяжелел затылок. Птицы больше не казались мне отвратительными. Страха перед ними я не испытывал. В них не было жестокости — только спокойная уверенность и хладнокровие. Добровольное заточение во внутреннем дворике не приносило им ни радости, ни удовлетворения. Они просто делали свою работу. Я с ними примирился.

ПОСЛЕ

Алина наотрез отказалась фотографироваться для театральной афиши. Крюгерша изрыгала пламя и сыпала угрозами. Мальстрём был слишком поглощен драматургическими трудностями, чтоб отвлекаться на административные, и на внешние раздражители не реагировал. Огнедышащая Нора натравила на дрянь администрацию, но их хоровые увещевания не произвели на дрянь должного впечатления. Ассистентка продолжала напористое наступление, но коллективные крики ни к чему не привели, и на афише появились только Жан с Кристиной. Нора утешилась упоминанием собственного имени рядом с режиссерским.

Во время генеральной репетиции Мальстрём расхаживал между рядами, глядя себе под ноги с какой-то жутковатой безмятежностью, то замедляя, то ускоряя шаг согласно партитуре пьесы, будто движениями тела дирижировал действо. Вид у него был издерганный, но окрыленный, как у больного, который упивается своим недугом, всеми его пугающими и разрушительными проявлениями. Происходящее на сцене было проникнуто тем же болезненным напряжением. Актеры существовали порознь, каждый в своей отдельной световой капсуле; импровизировали, поддерживая пульсацию ритма и игру контрастов, как в джазовой пьесе; диалоги дрейфовали к пантомиме; импровизация выплескивалась в зал — там танцевали тени, там прятался непроницаемый, недосягаемый отец; ближе к концу Жюли преображалась в дзанни в черном трико, с черной смеющейся и белой скорбной половинами лица, и била зеркала, которые кружились вокруг нее в шутовском хороводе и отъезжали за кулисы, влекомые фигурами в трико; и угасала в плотной тишине, вместе со зрительным залом погружаясь во тьму, как под воду.

Подкараулив Алину возле гримерки, Крюгерша попыталась закогтить ее и уволочь к журналистам, которые утолили духовную жажду и теперь изнывали от жажды коммуникабельной.

— Страдать фигней в мои планы не входит, — Алина осторожно отцепила окольцованную клешню Крюгерши.

— По-твоему, интервью — фигня? — трясла пергидрольными локонами та.

— Именно.

— Ты будешь делать то, что делают все нормальные люди, — не терпящим возражений тоном скрежетала Крюгерша. — Отвечать на вопросы, фотографироваться и так далее.

— Перспектива лицезреть собственную рожу на каждом столбе не приводит меня в состояние экзальтированного восторга.

— Милая Алина…

— «Милая» из ваших уст звучит как оскорбление.

— Ты мне достаточно трепала нервы, дрянь!

— Вот видите, — похвалила Алина, — вы можете не лицемерить, когда захотите. Как было б здорово, если б вы не лезли в мою личную жизнь и не пытались меня социализировать. Режиссер бы режиссировал, осветитель освещал, уборщица убирала, все занимались бы своими непосредственными обязанностями. Мир стал бы лучше.

— Я пожалуюсь режиссеру!

— Жалуйтесь. Нужно же вам чем-то заниматься. Куда-то деть кипучую энергию.

— Я не хочу слышать никаких возражений!

— А я не хочу коммуницировать с общественностью. Думаю, общественность это как-нибудь переживет. Смиритесь с этим наконец и оставьте меня в покое.

— Я найду на тебя управу!

— Только поскорей, а то это становится утомительным.

— Ты еще об этом пожалеешь, — прошипела Крюгерша.

— Милая Нора, идите на хер.

ДО

Мор раздобыл мне беретту. Учитывая паутину полезных знакомств, которой он опутал город, это не представляло особого труда.

С отяжелевшим карманом я пустился в плаванье по улицам под проливным дождем. Все было липкое и ледяное. Нежить на фасадах дружно разевала пасти, захлебываясь влагой. Двор, подворотня, снова двор, целая череда дворов, осклизлых каменных капканов, расставленных на моем пути. Меня несло куда-то вместе с бурливыми массами воды. Я то выныривал на свет, то погружался в темень. С крыш лило. Подворотни превратились в черные воронки. Внешний мир скользил мимо меня смазанным световым потоком, словно на снимке с длинной выдержкой.

ПОСЛЕ

— Так ты не знаешь, где Алина? — спросил Вирский.

— Приехал какой-то тип на черном «мельмоте» и увез ее, — Фикса меланхолично смахивал со стойки сор.

— Один?

— Один. Мешковатый такой, с сигарой. Куда увез, не знаю.

— Известно куда, — фыркнула мама Клара. — Все они одинаковые, эти вертихвостки.

— А эта еще и с прибабахом, — хихикнул Фикса.

— С хахалем уехала, — презрительно раздула ноздри мама Клара.

— Далась она тебе, — подпрягся Фикса.

— Она спасает меня от смерти, подступающей со всех сторон, — сказал Вирский.

— Это вы про Ашер? — вмешался дородный, вислоусый человек в цивильном, опрокидывая в себя порцию «черненького». — Как она выбешивает нашего инспектора!

— Она выбешивает всех и каждого. — Мама Клара грузно навалилась локтями на стойку. — Злобная босота.

— Где Ашер, там всегда движуха, — сказал подошедший к стойке речник.

— И неприятности, — присовокупил Фикса.

— Если появится, — Вирский двинулся к выходу, — передайте, что я ее искал.

— Передадим, — пообещала мама Клара.

Алина появилась несколько минут спустя и привалилась спиной к двери, в которую ломился ливень. Вода рваными клочьями висела над домами. Булыжную мостовую омывал бурливый селевый поток.

— Отойди от двери! — гаркнула мама Клара. — Не путайся под ногами.

Алина подошла к стойке, приглаживая мокрые волосы. Мама Клара сверлила ее неприязненным взглядом:

— Накаталась?

— Я не каталась.

— А что это за тип на «мельмоте»? — поинтересовался Фикса.

— Отвез меня к отцу, — Алина тарабанила пальцами по стойке, глядя на собственную руку с безразличием, как на посторонний предмет.

— Не вышло разговора по душам?

— Для него нет, и не было никакой проблемы. А то, что для меня на протяжении всех этих лет проблема была, только свидетельствует о моей пошлости.

— Любить тебя не за что, — поджала губы мама Клара.

— Знаю.

Фикса сражался с радиоприемником, как безоружный с рыцарем в доспехах: тот скрежетал и лязгал, исторгая звуки литого неподатливого металла. Прорезавшееся сквозь скрежет инопланетное соло слилось с неразличимым комом голосов — и ухнуло в небытие, в радиояму с шумами и потрескиваниями.

— Он все-таки твой отец, — оторвался от радио Фикса.

— Отец мой спит на дне морском.

Алина спустилась в подвальное помещение с туалетами и телефоном; вернулась, застегивая куртку, и положила на стойку аккуратно сложенную черную рубашку.

— Передашь Вирскому?

— Что это? — недовольно поморщился Фикса.

— Волшебные латы, — Алина разгладила складки на рубашке. — Я перед ним виновата. Я сделала ему много гадостей.

— Ладно, давай, — смилостивился Фикса.

Алина задержала ладони на черной ткани — и резко отодвинула сверток.

ДО

В очередном колодце я остановился, внезапно осознав бессмысленность движения.

ПОСЛЕ

Речной трамвай бесшумно пробирался под низко стелющимися мостами с кружевом перил и чугунной живностью, хранящей свои неизреченные тайны. Светились бледные соцветья фонарей. Безлюдье, гулкие просторы и плеск воды в отзывчивой предрассветной тишине. Алина стояла на носу, глядя на черную воду за бортом. Впереди, в сероватой дымке, забрезжил мост и одинокий силуэт на нем. Кто-то стоял спиной к воде, облокотившись на перила. Алина вцепилась в поручни и подалась вперед. Небо на востоке просветлело, линии стали четче, тени — насыщенней. Ослепли фонари по обе стороны канала. Мост вырос и приблизился. Когда до арки оставалось совсем немного, Вирский оглянулся и посмотрел вниз, Алина запрокинула голову, взгляды их встретились, а в следующий миг трамвай нырнул под мост.

На голову натянулся волглый тоннель, наполненный плеском и гулкими отголосками закованной в гранит реки. Сырость, темень, тлен. Алина метнулась под навес, где на скамьях покачивались ватные, разморенные пассажиры, и стала пробираться на корму. В проходе выросла глыбистая фигура из тех, что ни сдвинуть, ни обойти. Алина вскочила на свободное сиденье, под бормотание разбуженных пассажиров перебралась на смежную скамью. Ропот прокатился по судну, сонная масса всколыхнулась и окружила жертву. Алина очутилась в плену десятков рук, вцепившихся в ее одежду, кожу, волосы; попробовала высвободиться, по очереди поднимая ноги, — и опрокинулась навзничь, и окончательно увязла в хтоническом болоте. Вокруг алчно клокотало, щерилось, урчало, тянуло и душило. Алина выгнула спину, одним отчаянным рывком выскользнула из куртки и капкана рук, скатилась на палубу и поползла к корме — туда, где брезжил свет. Болото заголосило еще надсадней, цапнуло беглянку за щиколотку и с влажным чавканьем поволокло по проходу в обратном направлении. Алина ухватилась за ножку скамьи, изогнулась, сковырнула ботинок и, встав на ноги, рванула по проходу к свету.

Речной трамвай вырвался под открытое небо. Оглушительно грянуло солнце, и все вокруг пришло в движение. Искрилась стылая, зеленоватая река. Вспыхивали и наливались алым иллюминаторы барж и буксиров. Между деревьями столбами стояла золотая пыль. Галдели чайки, перекрикивая автомобильные гудки. Под горку с хулиганским ухарством несся разболтанный трамвай с лаково-желтой мордой. Набережная была испещрена пестрыми пятнами пешеходов. Мост стремительно отдалялся, и вместе с ним — прильнувшая к перилам фигура в темно-синей рубашке.

ДО

Со всех сторон лило и дуло.

ПОСЛЕ

— Что-нибудь еще? — поежился сержант.

В «Аталанте» было неуютно от скупого света и бесполезного, удушливого, никого не согревающего отопления. Фикса метался между столиками и проворно разгружал поднос, зажимая тарелки между указательным и средним пальцами, как шулер, который эффектно мечет карты перед ротозеями.

— Алина уже у всех в печенках сидела. — Мама Клара обозревала зал в стенное зеркало, тусклую гладь которого прорезала трещина. — Сама виновата. Никто не заставлял ее лезть в море.

Фикса задержался возле стойки:

— А где ее нашли?

— На скалах, возле маяка, — сообщил сержант. — Вынесло волной.

— Это была такая дрянь… — заохала мама Клара. — Вы себе даже не представляете, сколько людей вздохнет с облегчением.

— Весь город, — Фикса взял из корзинки спелое, глянцевито-черное яблоко и с мрачным удовольствием уставился на трещину в зеркале, отсекавшую головы отражениям ни в чем не повинных посетителей: — А я предупреждал, что эта полка обвалится.

— Настойчивее надо было предупреждать, — сказал сидевший за стойкой речник.

— Предупреждениями сыт не будешь, — посетовал Фикса.

Сержант перевернул страницу откидного блокнота и приготовился записывать:

— С кем из родственников я могу поговорить?

— Ну… — замялся Фикса, — вообще-то у нее есть отец.

— Я разговаривал с ним по телефону. Он занят и не сможет приехать.

— Получила по заслугам, — сухо сказала мама Клара. — Дрянь остается дрянью, и никакая смерть это не искупит.

ДО

Птицы сидели, нахохлившись, под струями дождя. Я достал беретту

ПОСЛЕ

Ноябрь близился к концу. Деревья, три месяца стоявшие в трауре и серебре, сбросили листву. Кроны под напором ветра рассыпались на черных птиц, с граем обседавших ветви по соседству. Под затяжными ливнями ползли автомобили и гладкие зонты. Река замерла, только пульсировали по ночам сигнальные огни да проползали длинные, медлительные баржи

ДО

открыл окно, приставил ствол к груди

ПОСЛЕ

ревел маяк

ДО

и вышел к птицам.

2011 —май 2013

∞

Повесть

Il faut imaginer Sisyphe heureux.

ALBERT CAMUS

4:01

Вечер я провел за бутылкой клейна. Урожай 1984 года. Двадцатишестилетняя выдержка.

Я сидел у окна за одиночным столиком, с одним бокалом и бутылкой для одного, один в зале, в баре, во всей вселенной. Сидел, перечеркнутый размашистым зеленым «bar» и чашкой кофе с лепестками рисованного пара, никого не согревающими. Гирлянда вспыхивала, по цепочке зажигались сливовидные лампочки, и старая неоновая вывеска, мучимая ветром, как чахоточным кашлем, рыдала где-то вверху отчаянно и безысходно.

Я наклонял и наполнял бокал, на глаз отмеривая дозу, наполнив, вглядывался в граненый шарик с изумрудной жидкостью, невыносимо горькой и сильно пахнущей анисом. Я подносил бокал к лицу, вдыхал, взбалтывал, снова вдыхал и, резко запрокинув голову, окатывал и обжигал гортань полынной горечью напитка.

Бармен придирчиво тер бокал и дышал на него, поднимая над головой, и ловил стеклом сполохи красной гирлянды. Он колдовал в своей пещере из граненого стекла, где с потолка летучими мышами свисали бокалы, и в каждом настороженно светилось по два пурпурных шарика. Приняв заказ, он принес бутылку и бокал с шаровидной ножкой, за ними — шот, блюдце с сахаром, кувшин с водой и перфорированную ложку в форме листа с ажурными прожилками. Я отодвинул сахар и повернул кувшин к стене клювом, давая понять, что не намерен ни разбавлять, ни подслащивать. Пожав плечами, бармен степенно удалился. Я быстро поджег, потушил перевернутым шотом и залпом выпил зелье, в котором еще плавал бесплотный огненный цветок. Взвились и заплясали тени, вьюга сорвалась с цепи. Мир сжался, раздвоился и, дрожа, снова стал единым целым.

На улице мело. Снег косо сек оранжевый фонарь и слепо лип к карнизу, вспыхивая тут и там остроконечной белой звездой. На улице мело, на улице ничего не было, кроме фонаря и оранжевого конуса света, в котором умещался весь застенный мир: кусок дороги, мусорный бак и приблудный пес, терпеливо таскающий из бака всякую дрянь с той характерной, щемящей деликатностью, на которую способны только увечные и одинокие существа. У него была рана, у этого пса, — обваренный бок, от вида которого свинцом заливало затылок. Я попытался сосредоточиться на горьком зелье, но клейн больше не согревал ладоней. От хинного привкуса во рту и приторного духа трав мутило. Глотать полынный эликсир не стало сил. Есть вещи, на которые у мироздания нет и не будет ответа, и даже клейн тут бессилен.

Я торопливо расплатился, выскочил в метель, вернулся и, моргая снежными тяжелыми ресницами, спросил у бармена какой-нибудь еды. Он ловко крутанул поднос, снял с него стеклянный колпак, выхватил что-то из карусели закусок и, запечатав в бумажный пакет, улыбчиво вручил ошеломленному зрителю. Пакет был крохотный, но теплый. Я взял его и вышел, прижимая к груди.

Пес куда-то исчез. Что, может, и к лучшему: в пакете оказался пирожок, поджаристый и рыжий, с дымящейся капустой внутри, а я не знал, в ходу ли у уличных собак кислая капуста. Я разломил его и аккуратно положил на промасленную бумагу, постоял еще немного под фонарем, слепо пялясь в гущу снегопада. Никто не показывался. Вьюга, юля, заметала меня и мое скудное подношение. Что ж.

Забравшись в салон, я посидел без движения, вцепившись ледяными ладонями в руль и чувствуя, как тает снег на носу и ресницах. Потом стряхнул подтаявший сугроб с воротника и, вслушиваясь, осторожно завел двигатель.

Фары высвечивали белую, засыпанную свежим снегом автомобильную лыжню и сучковатые стволы сосен. Время от времени над дорогой повисала тяжелая заснеженная ветвь, не имеющая ни начала, ни конца, или наползал согбенный от снега куст. Упрямо трудились дворники, упрямо сыпал снег. Поворот за поворотом, сосна за сосной, буксующими, тонущими, тщетными поворотами колеса. Я вцепился в руль, зажевывая тошноту сигаретой. Ползучая тоска сковывала мысли. От чувства безысходности, внушаемого вьюгой, хотелось выть; хотелось заглушить мотор и погрузиться в сон, отгородившись от мира густым летаргическим снегопадом. Я не спал и не ел последние несколько суток и теперь проваливался вместе с машиной в белый сплин.

Потом произошла очень странная вещь: я провалился в глухое беспамятство, будто кто-то закрыл мне глаза, сдавил виски и резко запрокинул голову. Длилось это считанные секунды; кузов дернуло и повело, что-то ухнуло, и вот уже дворники судорожно сметают снег, а впереди все та же белая дорога. С сердцем, словно бы разбухшим от испуга, готовым разорвать ударами диафрагму, я судорожно вцепился в руль. На миг я превратился в полый мышечный мешок с клапанами и трубками, мягкий, беззащитный и не способный ни к чему, кроме бешеных сокращений.

Белый морок рассеялся. Сон ушел вместе с вьюгой. Полуобморочный испуг сменился необычайной чистотой и ясностью мысли, странным ощущением парения и бестелесной легкостью, точно я, плутая снежными всхолмьями, растворился в ландшафте. Во рту был мерзкий привкус мела, от которого сводило скулы. От пережитого ужаса остался только ритм, глухой и невнятный, и как-то совпадающий не только с ритмом сердца, но и со всем, что я делал и думал; этот ритм породил чувство жуткой, пьянящей свободы, какую испытывает человек, всю жизнь проносивший корсет и вдруг ощутивший, как на спине расходится шнуровка.

Горизонт просветлел, и из оранжево-грязной мути, похожей на зарево далекого пожара, я вырвался под чистый свод. По бокам дороги синел сосновый бор, между ветвями голодными волчьими огоньками мерцали звезды. Скоро я был уже в городе, на мосту, синем в этот предрассветный час, без машин и пешеходов, и только голуби, сидя на перилах, вздрагивали и грустно глядели в лиловые разводы неба. Где-то там, за синими куртинами, за островами сна, в лиловой врубелевской бесконечности уже рождалось солнце. Я ехал не спеша, умышленно растягивая тишину, упиваясь одиночеством, и даже успел уловить тот краткий миг, когда вдали зарделись окна крохотной многоэтажки. И вот тут-то, точно вместе с окнами озарился и некий чердачный отсек в моей душе, я с ужасом понял, что сбил человека.

13:02

В снегу, без шапки, с рассеченной губой, я прибыл в офис только в начале второго. В холле приветливо мигала елка, увешанная красными и золотыми шарами, каждый встречный сиял лицом, и чем-то шелестел, и что-то нес под мышкой, и все вокруг играло красками, и никто не знал, что мир рухнул.

Моя губа кровоточила, мой пропуск никого не убедил. Я долго бегал, тычась в запертые двери, щедро украшенные хвоей и бубенчиками, прежде чем меня изловили и под конвоем доставили в чулан, похожий на камеру пыток. Двое в мешковатых костюмах, с витыми проводками, соединяющими ухо с гипоталамусом, поставили меня к стене и вежливо направили в лицо фонарик. Пока один с обстоятельностью патологоанатома обшаривал мои карманы, второй советовался с главным гипоталамусом, срываясь с утвердительного баса на риторический фальцет. Потом они долго изучали мой пропуск — веселые, как би-ба-бо, — обмениваясь впечатлениями и смакуя каждую деталь, потом опять рапортовали в рацию, коверкая мою фамилию, имя и должность. Очнулся я уже в лифте, куда меня любезно втиснули, нажали на нужную кнопку и даже помахали на прощание.

Сгорбившись и воровато зыркая по сторонам, я тихо проскользнул в свой угол. Не снимая куртки, с шарфом, торчащим из рукава, я кое-как уселся в кресло, разбудил комп и припал к монитору. Почта ничего не принесла мне, кроме традиционной поздравительной пурги. Гугл вволю покуражился, предлагая воду в кратере Луны, Вольфа Мессинга, водоросли или, когда я взял себя в руки, ДТП с девушкой, перепутавшей тормоз и газ, и его макабрические подробности. Родной город был на третьем месте после девушки и Донецка, и эта почетная бронза нисколько не удивляла. Все это, впрочем, не относилось к шестому января: зловещая тишина, никаких новостей за последние сутки. Ни зверских убийств, ни краж со взломом, ни клановых разборок, ни даже бытовых несчастных случаев. Ресурсы, со сладострастием кричащие о смерти, живущие за счет нее, большим и алчным ртом ее поглощающие, сегодня подозрительно молчали.

Я ждал, что мир проснется, что, ужаснувшись преступлению, найдет и покарает убийцу. Но не было убийц. А были ряженые со звездой, румяные, как райские яблочки, были мешки с конфетами и вареники с капустой, был скрипучий снег, были колядки, была кутья, в конце концов. Все были чистыми сегодня перед богом и людьми. Как будто зло, весь год бродившее по свету, сегодня вырядилось в шкурку черта и целиком сосредоточилось на краже месяца.

Никаких ДТП. Что происходит? Где развороченные, смятые, спрессованные, в гармошку сжатые автомобили, где потерпевшие, снятые крупно и красочно? Где экстренные выпуски новостей, с бодрым, умеренно оживленным корреспондентом на фоне человеко-машинного месива? Где дотошно-пошлые, цинично-равнодушные отчеты очевидцев? Где весь этот мрак, все эти упоительные танцы на костях, гнусный аппетит к непрекращающейся смерти? В чем дело, ребята? В лавочке выходной? Когда мне понадобились ваши услуги, вы вдруг тушуетесь?

Конечно, это не бог весть что — какой-то человек в каком-то бору за чертой города. Одинокий сугроб на обочине, тихий и неприметный. Но ведь водитель скрылся — убийца, даже не заметивший, что он кого-то сбил.

Идя по ссылкам, вполне бездумно и безнадежно, я оказался на сайте местного ДАI[1], откуда бритый бутуз с воспаленными глазами, в разных ракурсах поднимая бокал, спешил поздравить меня с годом тигра. Кругом — торжественное благолепие, черный шрифт, белый фон, пустые комбобоксы. Последняя новость датирована двадцатым декабря: прорыв трубопровода с фотографиями машин, вмерзших в бланжевые сталагмиты.

Надо мной нависла Вика, участливо моргая ресницами. Эта бронзовая девушка с осиным туловом, узким горлом и двумя декоративными ручками напоминала амфору. Пахло от нее не то черешней, не то алычой, не то еще какой-то неизвестной мне, приторно сладкой косточковой культурой.

— Скверно выглядишь, — сочувственно, с медовым холодком произнесла она.

Не поворачивая головы, одурманенный черешней, я буркнул что-то маловразумительное и полностью сосредоточился на поиске, который выдавал все новые и новые поздравления должностных лиц вместо криминальных сводок.

— Громыко уже раз десять о тебе спрашивал. Что за привычка отключать телефон?

Я замер. Навел бестрепетный курсор на «водитель с места происшествия скрылся».

— Мог хотя бы на мыло мне отписаться, — канючила Вика.

Четвертое, не шестое. К тому же днем и в центре города. Я навалился локтями на стол и закрыл глаза. Значит, пока не нашли.

Тем временем к Викиному жалобному плачу присоединились оживленные голоса, которые поздравляли меня с грядущим повышением, требовали торт и пузырь, непринужденно намекая на былую дружбу. Меня тетешкали, как вывезенного в свет младенца, ободряюще похлопывали по плечу; кто-то притащил красный гелиевый шарик и сунул его в мои немеющие пальцы. Вика торжественно поставила на стол открытку, где были классические бело-красные шары рябины с присевшим сверху красным шаром снегиря, зажавшим в клюве красный шар, и красный шар, который я сдавил в ладонях, лопнул.

Я чувствовал глухое раздражение и гнусную, тяжелую дурноту, точно съел кого-то крайне ядовитого и выше меня ростом. Шел снег, мигали елки, в домах царило благолепие, а я был убийца, убийца, убийца. Ритм, преследовавший меня с ночи, звучал теперь отрывисто, рубленой, грозной барабанной дробью.

Когда я немного пришел в себя, вокруг уже снова никого не было, и только Вика, нетерпеливо цокая черными коготками, расписанными чем-то орнаментально-среднеминойским, не сводила с меня глаз:

— Тебя ждут в конференц-зале.

Громыко не признавал Рождества — ни католического, ни православного, — по крайней мере для подчиненных, слывя при этом меценатом, примерным семьянином и чуть ли не святым: его помпезные визиты в школу, детдом или торговый центр служили неиссякаемым источником вдохновения для местных СМИ. Игнорировал он и государственные праздники, и субботы с воскресеньями, уверенный, что досуг растлевает пролетариат. Первое января в качестве рождественских каникул — самое большее, на что хватало его фантазии. Сам он спасался от супруги, отсиживаясь на работе и полагая, что подчиненные обязаны разделить его горькую участь.

— Фомин, тебя ждут, — нудела неугомонная Вика.

Я продолжал сидеть, с каким-то жадным, нездоровым любопытством разглядывая ее бесчисленные перстни. Густые ряды бус, соприкасаясь, пощелкивали. В том состоянии душевной аритмии, в котором я с ночи находился, действительность настигала меня рывками, частыми магниевыми вспышками, между которыми я повисал, ничего не чувствуя и не понимая.

— Вика, будь другом, сгинь, — мрачно выдохнул я, превозмогая дурноту. Ныл затылок.

Тонкие пальцы напряглись, вцепились в перегородку. Вика помедлила и оскорблено удалилась, щелкая яхонтовой амуницией. Стало совсем тихо, и только напротив, за перегородкой, сидел Никита — спина с капюшоном, — сухо постукивая по клавишам, как терпеливый горный гном. Для него фанерная ширмочка — своего рода затвор. Я никогда не видел, чтобы он покидал свою келью или даже просто вставал из-за стола.

Я посидел еще немного, бездумно пялясь в монитор и чувствуя, что, если просижу еще минуту, меня вырвет собственным горем и отчаянием; вскочил, и, волоча за собою шарф, шаткой походкой направился в конференц-зал.

С некоторых пор Громыко пристрастился к стеклянным вычурам — лампам, бокалам и бездонным вазам. Он обзавелся настольной лампой, похожей на страдающего грыжей паука, светодиодное брюшко которого горело чем-то мерзким и матово-белым. По углам кабинета топорщились флуоресцентные напольные кораллы, приобретенные Громыкой-стеклодувом у Карла-кларнетиста на блошином рынке по бросовой цене. Вместо вешалки в углу стояло кованое деревце, плодоносящее лампочками Ильича, с грушками спело-белого цвета у подножья. У секретарши на столе красовался фарфоровый человечек с торшером на голове и выключателем на причинном месте: нажимая на стерженек, вы приводили человечка в лучистое светодиодное смущение. Столы HR’ов ломились от образчиков игривого громыкиного юмора, сводившегося к сальностям разной степени тяжести. Апофеозом светодиодной свистопляски стала подаренная кем-то виселица с симпатичным висельником вместо лампочки, удушив которого, вы получали свет.

В сущности, Громыко был не столь уж безнадежен: на человеке, способном оценить светодиодные деревья, определенно рано ставить крест. В его увлечении был пафос протеста, искренняя заинтересованность миром. Но ценность приобретенных сокровищ была ему неведома: он был при них не то базарным зазывалой, не то блюстителем порядка, не то простолюдином, не разумеющим, при ком он состоит пажом. Светодиодная дендрология вела в никуда. Светодиодная магия рушилась. Он толковал ее предельно плоско, в масштабах собственного ума, не блиставшего ни живостью мысли, ни чудесами сообразительности. Не было в нем и бескорыстного энтузиазма, но лишь унылый прагматизм, слабо озаренный светодиодной искрой. Громыко всегда остается Громыкой, разбей он хоть светодиодные сады Семирамиды.

В приемной стояла пузатая емкость из синего стекла, доверху набитая сосновыми шишками и пересыпанная красными огоньками гирлянды, — зрелище впечатляющее, но непрактичное, и посетители все время норовили использовать ее вместо пепельницы. Я пересек комнату и остановился у двери в зал, но, уже взявшись за ручку, обернулся и решительно двинул к вазе с шишками. Секретарша, припав к двери всем своим клетчатым существом, взывала к моей совести, крича: «Нельзя! Куда? Зачем?» Зачем — я не знал, мне просто было очевидно, что шишки нужно прихватить с собой. Придерживая вазу, я вежливо отодвинул девушку, которая только презрительно дрогнула крыльями носа, и со свободной грацией впорхнул в конференц-зал.

Мое стремительное появление с шишками наперевес произвело фурор. Громыко, укромно задремавший над макбуком, выронил подбородок из ладони. Его сосед — Громыко-штрих — резко крякнул креслом. Докладчик с гелевой головой проехал маркером по пунктам а и b под графиком на стенде. Я обнял вазу поудобней, подошел к столу и сухо со всеми раскланялся.

Бывают моменты, когда звенящая тишина перестает быть литературным штампом. Я подошел к Громыке, всучил ему вазу и, лучисто улыбаясь, двинул ему в челюсть, немного смазав удар. Он откатился вместе с креслом и, слабо всхлипнув, сполз на пол, держась за вазу, точно это был его набитый шишками живот. Сжимая и разжимая кисть, дико осклабившись, я подошел к Громыке-штрих и очень бережно, за шиворот, помог ему уступить мне место. Докладчик застенчиво прикрылся своими синусоидами. Троица в костюмах предусмотрительно покинула посадочные места. Я подтянул к себе листок и золотым пером Громыки нацарапал заявление с размашистыми прописными и вензелями в подписи. В наш дряхлый век мышей и клавиш только перья располагают к изящной мысли. Дописав, я посидел еще немного, просто для удовольствия, разглядывая постные мины собравшихся. Налил себе газированной воды и с наслаждением выпил. Громыко затих в своем закутке, весело сияя шишками и отражая всех нас своим стеклянным пузом. Я подошел к нему, присел на корточки, участливо похлопал по плечу и сунул заявление об уходе в карман пиджака, свернув из него подобие розочки.

Докладчик из своей засады плаксиво призвал меня покаяться. Я отвел его в угол, где у нас под сенью грушевого дерева состоялась доверительная беседа, на протяжении которой он продолжал взывать к моим христианским чувствам. Я поправил ему нимб и посоветовал не бить крылами. И под конвоем тишины покинул зал для конференций.

Это было романтическое начинание. Особенно подкупала обреченность затеи.

К стартапам я всегда относился без особого энтузиазма. И если бы не Сева, приславший мне восторженный мейл, сплошь составленный из производных обсценного существительного, с емкими, оптимистическими характеристиками перспектив, я бы никогда не ввязался в это сомнительное предприятие. Восторженность друга, впрочем, не удивляла: Сева был человек порыва, легко воспламеняющийся и столь же быстро остывающий. В состоянии перманентного безумия и лихорадочных, волнообразных всплесков острой душевной тревоги проходила его жизнь. Люди, встречавшиеся ему на пути, были откликом на излучаемую им энергию беспутства и безрассудства. Иногда он — из самых лучших побуждений — втягивал в очередную авантюру своих друзей. Я не избежал этой участи.

Громыко был ловкач, живущий в бесконечной череде финансовых химер, человек, созвучный со своим занятием, как Дюрер с гравюрами. Он зачаровывал своим искрометным невежеством, своей хищной, несокрушимой наглостью, он так задорно пудрил вам мозги, так ловко плел интриги, так крепко жал вам руку и хлопал по плечу, что назвать это рядовой подлостью означало бы погрешить против истины. Честь, гордость, долг и прочие заблуждения юности были для него понятиями умозрительными, абстрактными атрибутами человека глупого и непрактичного. Не думаю, что существовали способы привить ему нравственность, — разве что каким-нибудь насильственным, внутривенным путем.

Разбогатеть программисту легко, но неинтересно, сказали бы греческие мудрецы, живи они в наше циничное время. Громыко искал дешевую рабсилу, невзыскательную и выносливую, как верблюд. Севу как раз исключили за прогулы, меня только собирались исключать, оба мы маялись, — словом, Громыкины молитвы были услышаны.

Мы с Севой о ту пору занимались лихорадочным ничегонеделанием. У меня был очередной период саморазрушения, когда я планомерно гробил все достигнутое каторжным трудом, а Сева просто весело проводил время. Я запустил учебу, задолжал за квартиру, не брился и не показывался матери на глаза. Сева во всем меня горячо поддерживал. Нас обвиняли в эскапизме и инфантилизме. Кто только нами не занимался: преподаватели, студсовет, психологи, вахтеры, анонимные алкоголики. Нам «ставили на вид», шпыняли, школили, учили жизни, грозили грозным указательным, тыкали носом в прогулы и дебоши. В качестве учебного пособия по добродетели преподносились отличники, серьезные, вдумчивые и живо озабоченные перевариванием пищи. Собственно, «взросление» и заключалось в том, чтоб навсегда отречься от всего, что не касается процесса пищеварения. Словом, попытки перевоспитания только усугубили дело.

В свое время мы с Севой были завсегдатаями школьных олимпиад по информатике и занимали там призовые места; это внушило нам спесивую веру в будущее. Сева был из семьи потомственных интеллигентов и правоверных пуритан; статус моей семьи характеризовался целым рядом безликих эвфемизмов вроде «малообеспеченная», «неполная» и «неблагополучная». Все это в переводе с тактичного канцелярита означало беспросветную нищету. Я был нестабильной психопатической личностью с перверсивными наклонностями, строго по Трюффо.

В школе я был на дурном счету, хотя делал успехи в рисовании и математике (по точным дисциплинам, включая информатику, я получил заслуженные «двенадцать» в аттестате). Собственно школу я терпел только из любви к точным наукам, а остальные уроки посещал по инерции. Но стоило только прозвенеть звонку на перемену, как смирный математик свирепел, слетал с катушек, задирал старшеклассников, хамил и нарывался на неприятности. В пятом классе меня не пустили в лагерь, а в одиннадцатом — на школьную дискотеку. В лагерь, впрочем, я не рвался, недолюбливая стадные скопления людей, казенный кефир и хождения строем, а на дискотеку все равно просочился, умаслив сердобольных старушек на входе, помнивших меня тощим и вечно голодным сироткою. Мать регулярно вызывали в школу, на потертый директорский ковер, и торжественно зачитывали список моих прегрешений, смакуя детали. Со временем эта обязанность легла на плечи соседки: принарядившись, она охотно отправлялась в школу и, со вкусом поскандалив, поспевала домой к утренней порции сериалов.

Я научился драться раньше, чем ходить. Случались у меня периоды запойного отчаянья, когда я дрался как бешеный и ничего не соображал. С большинством своих друзей я познакомился во время драки — иногда это было единственным средством сообщения с внешним, всегда враждебным миром. Все это очень угнетало мать. При виде свежих синяков она только сокрушенно качала головой и поджимала губы. Где-то в глубине души мне хотелось, чтобы она нарушила стоическое молчание, чтобы вместо христианского всепрощения по-человечески разозлилась, а вместо любви к безликому ближнему подарила бы ее тому, кто в ней отчаянно нуждается. Этого так и не случилось. Мать смягчалась, старея, становилась сентиментальнее и, кажется, в самоотверженном порыве нежности уверила себя, что как-то наособицу, по григорианскому календарю, любит сына. Но поздно: в детстве я не спрашивал, а повзрослев, не поверил. Я слишком горячо ее любил и слишком сжился с ответным равнодушием, чтобы вот так его терять: равнодушие, по крайней мере, — это градация любви, в то время как великодушие — оскорбительное и безнравственное по своей природе чувство. У матери была своеобразная концепция греха, своя религиозная доктрина, согласно которой мы с сестрой, как главные грехи, подлежали искуплению. Как выяснилось позже, я был грехом неискупаемым.

Нищета далеко заводит человека: нас с Севой она завела в школьный компьютерный класс: укомплектованный по последнему слову каменного века, он стал нашей малой родиной. Забросив Сканави, мы принялись штудировать Паскаль, Ассемблер, Бейсик, поковырялись в ДОСе и скоро уже могли написать безыскусный батник с поиском по маске, копированием, перемещением, удалением и прочими небесполезными операциями. Информатичка — биолог по образованию и мышь по призванию — с вящим ужасом наблюдала, как мы неосторожно жмем на клавиши и всячески глумимся над машинами. Сама она предпочитала не приближаться к ветхим железякам, с помпой подаренным школе мэром города, и выводила на доске задачки, скрупулезно выписанные из учебника по Паскалю, которого путала с кузеном Тулуз-Лотрека, щеголеватым любителем сигар и тростей. Живопись она знала лучше программирования, тайно мечтая о Монмартре и богемных кутежах. Не смысля ничего в предмете, который вынуждена была преподавать, она жутко тушевалась и робела; любой вопрос приводил ее в замешательство, граничащее с обмороком и нервным припадком. Она, впрочем, была лучше исторички, которая вместо Паскаля цинично истязала нас битвой под Батогом. Компетентный педагог вызывает в детских душах невольное уважение, будь он хоть деспот или вздорная карга с клюкой; некомпетентный обречен на снисходительное или испепеляющее презрение. Информатичку было жаль. Мы с Севой порядком потрепали ей нервы, терроризируя бедную женщину после уроков, высиживая в классе до темноты и выклянчивая очередные баснословные «пять сек». Мы забрасывали ее вопросами, преследовали на переменах, являлись в страшных снах; мы дежурили у ее подъезда, подкарауливали в столовой, учительской и дамской комнате. Наши успехи на олимпиадах скорей пугали преподавательницу, а далеко идущие планы будили невнятную тревогу и тоску.

На этом триумфальном фоне студенческие лабы с бинарной сортировкой и конкатенацией строк казались непритязательной и смехотворной чепухой. Паскаль прогуливался. Матлогику я посещал, увлеченно малюя машины Тьюринга. Нет ничего более утешительного, чем столбик нумерованных q, осуществляющих над ноликами и единицами свои медитативные математические преобразования. Тогда же начался мой многолетний, исполненный трагизма роман с рекурсией. Она внезапно обнаружилась повсюду — от узора на обоях до клипа Coldplay. Вселенная пронизана рекурсией, завязана на динамических структурах. Не будучи религиозным, я понимал, что рекурсия, как многое в математике, имеет бесспорно божественную природу. Дискретна поэтому тоже ценилась весьма высоко и неукоснительно посещалась. Все остальное мы прогуливали. Досадные мелочи вроде матана или дифур не брались в расчет, единогласно признанные факультативным хламом, который можно в мгновенье ока наверстать. Словом, пока одногруппники истово штудировали Фихтенгольца, мы столь же истово познавали жизнь.

До поры до времени мятеж сходил нам с рук, но к зимней сессии конфликт мировоззренческих систем достиг своего апогея. Вот тут-то из беспокойных туманов месяца брюмера и соткался наш Буонапарте, Громыко I, полный честолюбивых прожектов и радужных надежд. Он проникновенно взглянул на нас сквозь осеннюю изморось и позвал за собой.

Промозглым утром в конце ноября Громыко привел нас к ветхому дому в убийственно тихом, запорошенном листьями дворике. Окна были заколочены. Сквозь доски брезжило запотевшее стекло и клочья толстой, домотканой паутины. Кособокая дверь держалась на честном слове и огромном навесном замке. Позвякивая ключами, словно на слух определяя, который из них отпирает эти ветхие хоромы, Громыко делал шаг-другой и останавливался в меланхолическом раздумье. Мы осторожно семенили следом. Он провел нас, почмокивая губами, как ванька, понукающий клячу, вдоль облупленной стены к обкатанной дождями горке, оказавшейся входом — и спуском — в подвал.

— Вот! — провозгласил Громыко, раздольным, горделивым жестом обведя весь двор, и радостно ткнул пальцем в щербатые, уходящие в плесневелую мглу ступеньки.

Где-то там, во влажной илистой благодати, где голосили жабы и журчала вода, располагался наш будущий офис. Я сделал дикие глаза и предпринял попытку к бегству. Сева тоже нерешительно попятился. Громыко, заметив смятение новобранцев, намертво вцепился в мой рукав и царственно повел по склизким ступеням вниз, в свой черный квакающий Аид.

Дверь была купоросовая, как кресты на кладбище. За нею оказался хрестоматийный булгаковский полуподвал с одним оконцем над самым тротуаром, битым и похожим на сквозную рану. От внешнего мира окно отделял весьма условный намордник решетки. Мебели не было. Не было и второй комнаты, на которую наш Мефистофель не выделил бюджетных средств. Вот в этом-то буйно цветущем подвале, похожем на гроб с закопченным оконцем, за которым неустанно сновали каблуки и кошелки, мне предстояло прожить без малого полгода.

«Громыко и Ко» начинался с трех человек, двух картонных ящиков и похожего на бородавчатую клизму кактуса, призванного поглощать пыль. Была еще рыжая громыкина кошка, но она сбежала, едва завидев ступени в Аид. Ерническое название придумал Сева и в шутку предложил Громыке; тот принял все за чистую монету, жутко вдохновился, и участь компании была решена.

В подвале было тихо. И только изредка, по вечерам, натужно пели трубы, жутким крещендо распугивая крыс и досужие ноги в окне. Крысы, впрочем, скоро повывелись, поняв, что ничем съедобным у нас не разживутся. Купленное Громыкой железо странным образом держало удар, игнорируя грызунов и влагу, в отличие от нас, к этому железу приставленных. Укрывшись от надрывных рулад за толстыми наушниками, уткнувшись каждый в свой монитор, мы целиком уходили в мир методов и функций, в его строгое и стройное дорическое великолепие, где каждая лексема имела смысл, а курсор, мигая, отвечал пульсации мысли.

Безродный кот, косматый вид которого усугубляла кличка Шредингер, квартировал в наших хоромах не дольше месяца, по истечении которого так отощал и одичал, что впору было перекрещивать его в Рембо — настолько колоссальной была перемена облика: от венского благообразного физика к шарлевильскому разгневанному ребенку. (Вообще, была в найденыше коммерческая жилка — наряду с поэтической, — и обе пульсировали.) На первых порах кот бродил по комнате неприкаянный и безымянный: мы были заняты волновыми функциями и для единства терминологии называли его Шредингером. В питании питомца тоже происходили систематические сбои: мы кормили его тем, что ели сами, а ели мы редко, скудно и всякую дрянь. Дефицит белков бедолага восполнял, шляясь по рыбным рынкам и промышляя там селедочными хвостами; в перерывах между рынками он ошивался в соседнем дворе, наживаясь на альтруизме старушек и не гнушаясь щуплыми подвальными мышами. Развязавшись с физикой, мы с удивлением обнаружили, что момент упущен: кот осознал себя Шредингером, как некогда Рембо осознал себя поэтом. Пока мы бились над оператором Лапласа, блохастый обормот самозабвенно предавался систематическому расстройству всех чувств. Перед нами предстал поэт, познавший все виды любви, страданий и безумия. Это был бунтарь. Это был ясновидец. Ушел он не сказавшись, как это свойственно породе бунтарей, но соленый, селедочный дух la liberte libre не выветрился ни из нашего подвала, ни из наших мыслей. Мы искали беглеца: опросили бабуль, осмотрели мышей, обшарили все шлюзы, все дроковые холмы, все заросли кивающих колокольчиков, все карликовые леса, где этот вольнодумец мог бы любоваться золотистой стиркой заката, предприняли даже вылазку на городскую свалку — но тщетно. Где беглый Эрвин-Артюр сейчас — бог весть. В Абиссинии, надо думать.

Раз в неделю приходила мама Севы, робко дышала в замочную скважину и, просительно потоптавшись минут пять, оставляла под дверью горячий, многослойный, заботливо упакованный сверток, похожий на квадратную капусту, из которого мы ели не глядя и запивали непонятно чем, — если, конечно, вспоминали об этом. Громыко тоже не бездействовал: мятый и пыльный, как испеченная в золе картофелина, он бегал по кабинетам, животом распахивая двери, обивал пороги, давал на лапу, хлопотал, умасливал, запугивал, заводил знакомства, — словом, счастливо и деятельно существовал где-то по ту сторону гроба.

Двое в лодке, не считая Громыки, мы с головой ушли в работу. Писали код с нуля. Не проветривали, не спали, но курили так, что Громыка, проникнув в наш двухместный батискаф, мигал и кашлял до слез. Он навещал нас, как тяжелобольных, в нашем продымленном лепрозории: являлся эдакой монахиней-католичкой в громоздкой белой шляпе, похожей на накрахмаленный лопух, и выкладывал из монастырской корзинки ржаной кирпичик и прочую бедную холестерином пищу. Кусая расчехленный багет, точно это был банан, а не свежая выпечка, или сочно хрупая яблоком, Громыка Клапка Громыка делился новостями, травил анекдоты или расхаживал, заложив руки за спину, вдоль свободной стены, давая дельные советы по распорядку дня и ведению домашнего хозяйства. Мы налегали на дешевую колбасу, а из кирпичика лепили человечков, быстро зеленеющих от влаги и тоски. Остатки провианта Громыко заботливо прятал в облупленный «Днепр», который тикал, как старый советский будильник. На хлебных человечков наш домовитый гость смотрел с осуждением: они ему казались верхом расточительности и юношеского нонконформизма; подобрав ошметки с полу, он прятал их в салфетку и уносил с собой.

Полгода безвылазно просидели мы в малярийном чаду, в плотном зеленом дурмане с блоковскими чертенятками по углам и постоянной флоберовской злобой, которая временами плачет от бессилия, однако не проходит. Полгода на гиблой территории искусства, в упрямом борении со стихией и самим собой. Шесть долгих месяцев под оголенной лампочкой на длинном шнуре, повисшей над нами, как скупая слеза над бездной. Счастливое, благодатное время.

Мы сделались инструментом языка. Энергетические импульсы передавались от него к нам и обратно. Живой огонь бежал по нашим жилам, ветвясь в глубину, как стрела репчатого лука, пустившая корни в стакане воды. Мы вышли из реальности, оставив дверь открытой и выпустив из мира грез немыслимых монстров, которые, судя по ветхим костюмам, томились там со времен «Страха и отвращения в Лас-Вегасе». Глаза наши тлели недобрым огнем, в котором вспыхивали порой фанатичные искорки. Громыко это видел и в редкие визиты был тих, как крапива на кладбище. Он вставил битое стекло. Он распугал и уморил всех местных крыс. Он повелел иерихонским трубам смолкнуть. Он щедро смазал замок и дверные петли машинным маслом. Холодильник тоже перестал икать и тикать и только горько вздрагивал по ночам, как очень старый человек, умирающий на чужбине. Громыко словно подменили: неслышно распахнув дверь, навьюченный провизией, горбатой тенью семенил он вдоль стены и гулко ронял апельсины, пугаясь шорохов, теней и самого себя. Пол был устлан кучерявой стружкой распечаток и иссохшими остовами хлебных человечков. Мы с Севой сидели, прильнув к мониторам, в капюшонах, похожих на куколи, в зеленом невротическом угаре, каждый в своем камерном, обжитом аду, оставляя Громыкины манипуляции без внимания. Но иногда, истощенные до предела, мы спускались на миг в дольний мир и механически-вежливо беседовали с начальством, не замечая, что изъясняемся машинным кодом, а начальство беспокойно ерзает и норовит улизнуть. Смиренно выслушав отчет, в котором только пара слов казались ему смутно знакомыми, Громыко важно кивал и крадучись удалялся. Заметно улучшился наш рацион — впрочем, впустую, ибо мы к тому времени питались только влажным воздухом и свеженаписанным кодом. Еще немного — и Громыко стал бы почетным обладателем подвала с двумя ручными привидениями, но кодинг сменился более прозаическими вещами, и мы вернулись в мир людей и цветущих деревьев.

Прекрасно помню тот день: мы с Севой курили, пялясь в прокопченное оконце, и вдруг, не сговариваясь, подорвались и, как очумелые, толкаясь, выбежали на улицу. А с улицы навстречу грянул май, и я не знаю случаев, когда зеленая листва так радовала простого смертного. Стояли тихие, уютные сумерки с прогретой за день травой, тяжело шевелились ветви цветущих акаций, тревожно-белые в зеленоватом свете неба, и что-то лопнуло и звонко распустилось в груди. Мы шли молча, изумленно вслушиваясь в жизнь.

При первой же возможности «Громыко и Ко» променяли булгаковский подвальчик на бизнес-центр. Это была стеклянная колба, которая с приходом сумерек вскипала бешеным неоном. Архитектура колбы напоминала технократический кошмар: стекло, металл, терминалы, жужжанье эскалаторов и кофейных автоматов. На каждом уровне стеклянной емкости бурлила деловая жизнь: лифт летал меж этажами, аккуратно останавливаясь на длинных делениях; букашки в галстуках, сердито шелестя бумажками, катили вниз, в подземный паркинг, или взмывали к равнодушным небесам, где вместо бога на неоновом нуле сидел манекен с сотовым, суля нуль коп. за соединение.

Громыко со свойственным ему размахом занял весь этаж, который заставил функциональной мебелью и заселил сотрудниками. Офисный интерьер был порождением коварного сознания, больной фантазией безумца: всю площадь этажа покрывали фанерные перегородки, образуя ходы и тупики. За столами, в путанице проводов и холодном свете мониторов, ютились свежие, румяные сотрудники с лакированными коками и белыми воротничками. В кабинке каждого цветными клочьями висели рабочие заметки, имелся персональный кактус и многоканальный телефон. Строгая, с косым пробором секретарша стремительно пробегала между рядами, взметая по пути цветные бумажные бороды стикеров, и те уютно рокотали, как волны в кильватере корабля. Она улыбчиво встречала посетителей и, прижимая к клетчатой груди блокнот, прилежно отбуксовывала их в кабинет начальства.

У окна окопалась банда HR’ов с многоканальной Викой во главе. Эта дальновидная девушка с ухватками карьеристки и прической Сары Бернар, играющей Гамлета, относилась к нам как к тяжелобольным, награждая умильными взглядами и дикими уменьшительными, какими честный хозяин не назовет домашнего питомца. Она забрасывала нас дидактическими письмами и вздорными сентенциями, истязала неуемным и бесстыдным любопытством, вникая в распорядок дня, проблемы пола и превратности пищеварения; она школила, поучала, трепала по щеке и только что не ставила в угол, коленями на горох. Разговаривала Вика, влажно причмокивая, щурясь и вытягивая губы трубочкой, как старательный турист, изо рта кормящий голубя. Я сразу же сделался «Олежкой». Большую часть дня Вика валандалась по офису и с гримасой заботливой сиделки наставляла подопечных. В перерывах между валанданьем она хлестала кофе и трепалась, попутно, карандашиком, набивая письма.

Намечались закордонные знакомства. Нередко я, как пианист, работал над проектом в четыре руки, разыгрывая гаммы с Джимом или Джозефом, и если первый был несомненным виртуозом, то второй не отличал бемоль от дубль-диез. Джозеф слыл фигурой мифической. Никто не знал его в лицо. Он был вездесущ, хорошо информирован и неуловим. Он редко отвечал на письма, а если все же отвечал, то делал это без свойственных Джиму вежливых ужимок и пастеризованного благодушия. Я вывел новый эпистолярно-безысходный жанр с лирическим названием «Письма к Джозефу» — оммаж Ван Гогу, хотя какой уж там из Джозефа «дорогой брат». Однажды огнеупорный Тео молчал два месяца кряду, едва не провалив проект, с одинаковой легкостью игнорируя просьбы, призывы и вежливые угрозы раздраженного коллеги. Я уже стал подумывать, что это не братишка Джозеф, а сестрица Джозефина, такая себе перезрелая краля с длинным дубленым лицом и металлокерамической улыбкой, вечная подружка невесты, успевшая состариться на этом посту, сильная и волевая селф-мейд вумен, которая напивается на вечеринках и зычно блюет в женской комнате. Я успел придумать ей волосатого жиголо и сухонькую старушку-мать, которую она навещает в комфортабельном приюте по воскресеньям, когда Джозефина связалась со мной по скайпу и оказалась все-таки Джозефом, что, впрочем, не исключало ни жиголо, ни старушки.

Словом, «Громыко и К°» из сомнительной шарашки превратилась вдруг в почтенную компанию, где даже для уборщицы заведен был электронный ящик, и очень жаль, что эта милая, тихая, скромная женщина так и не узнала об этом (Вика одно время бомбила ее проникновенными письмами, но, не найдя взаимности, быстро охладела).

Громыко тоже изменился, мимикрировал под окружающую среду. Он соорудил себе отдельный кабинет — стеклянную радиорубку, из которой, жмурясь от восторга, обозревал владения. Он обзавелся, среди прочего, системным шаттлом под столом. Он грузно восседал на кожаном директорском троне, колеся по кабинету и никогда не отлипая от сидения. Отними ему кто-нибудь в порядке шутки обе ноги, Громыко вряд ли бы заметил перемену. Казалось, он вездесущ, этот неугомонный жук на колесах: ведя телефонные переговоры по трем линиям одновременно, он успевал надиктовать указы секретарше, уволить, сослать в командировку и с чувством отобедать. Но самое невероятное состояло в другом: бедный, неотесанный Громыко, Громыко-горемыка, едва знающий грамоте, желудок в панаме, которому любая дрянь шла впрок, как домашнему поросенку, — этот стоеросовый Громыко вдруг окружил себя книгами. Не муляжами, а настоящими, живыми, благоухающими типографской краской томиками. Шкафы с рядами редких, баснословных книг, ярких, нетронутых, слипшихся обложками. Проникнуть в директорский кабинет стало не менее трудно, чем в гробницу фараона: нужно было звонить, писать, совращать секретаршу и днями куковать под дверью в книжный мавзолей, истово молясь и воскуряя благовония. Окопавшись в этой сокровищнице, Громыко дико возгордился, но алфавита так и не выучил: его лаконичные мейлы сумбуром прописных и строчных по-прежнему напоминали таблицу офтальмолога и стих Крученых.

Благополучие губит пассионариев. Громыко похудел, осунулся, сошел на нет под деловым костюмом. Вознесшись вверх по социальной лестнице, в надмирные, недосягаемые сферы, о которых раньше не мог и помыслить, он вдруг утратил вкус к жизни. Обосновавшись в бизнес-колбе, Громыко повел дела без былого пыла, постепенно погружаясь в неоновый анабиоз, и вскоре уже спал, калачиком свернувшись в кресле на колесах. Я не любил Громыки — это было зло, но зло витальное и не лишенное своеобразного обаяния. Теперь же это зло утратило всякую притягательность. Громыко кончился — безобидно жадный, безобразно жалкий, бесконечно скучный, набитый бизнес-планами бизнес-труп.

В холле я снова налетел на мешковатого типа, который, подменяя Деда Мороза, уютно дремал под елкой. Гарнитура и рация — для связи с разными гипоталамусами — дремали рядом с ним. Тип ткнул в меня гарнитурой и попытался затащить в чулан, куда его напарник как раз запихивал админа Рому, в сети присутствовавшего под никами рыцарей Круглого стола, а в жизни походившего на разбойника с большой дороги. Рома рыцарски рычал и упирался, держась за дверь и выгибаясь арбалетной тетивой. Выглядел он еще подозрительнее, чем я со своей рассеченной губой. Секьюрити с угрюмой методичностью отдирал Ромины пальцы от притолоки. Воспользовавшись заминкой в аттракционе, я выскользнул на улицу.

Метель нахлестывала на крыльцо, обдавая ступеньки белой колючей крупой. Задохнувшись от снега, я спрятался за колонной. Там же стояла Сьюзи, бритая под нуль и известная своей неуловимостью программистка, на которую Громыко вешал самые безнадежные проекты и о которой, кроме ника, никто ничего не знал. Придерживая порхающий зеленый шарф, она смотрела на дорогу, где два снеговика толкали третьего, сидящего внутри седановидного сугроба. Мы сухо поздоровались и разошлись: она — в неоновое здание, я — на стоянку.

По дороге меня нагнал Сева и напросился в попутчики. Об инциденте с шишками я решил умолчать. Насчет повышения, впрочем, все было решено задолго до шишек. Однажды в полдень Громыко вызвал меня на ковер, осыпал похвалой и щедрыми посулами. Было даже забавно, что этот странный человек так рассыпается перед молокососом. Забавно, но не более. Недолго думая, я веско возразил, что деньги — зло, что по природе я не управленец, подвержен жутким мигреням, ненавижу скайпы, презираю мессенджеры… Громыко же, не слушая, переключился на дела насущные, смакуя сленговые словечки с упоением неофита, дорвавшегося наконец до сладкого. Возражая ему на том же арго, я вдруг подумал, что мы разговариваем как два придурка и проще было бы перейти с изнасилованного русского на деловой английский. Битый час я отражал Громыкины атаки, юлил и апатично огрызался и был отпущен только под подписку о невыезде.

Севу отрядили к громыкиным знакомым, у которых, по словам секретарши, «что-то там сломалось»: поломки эти были явлением регулярным, происходили по средам и пятницам, когда уборщица, шуруя шваброй, нарушала чуткий сон сетевого кабеля. Чтобы исправить положение, достаточно было просто пошевелить провод, но секретарша берегла маникюр, местный сисадмин пребывал в перманентном запое, а все остальные плевать хотели на секретаршу и ее почту. Сева доблестно заменил собой хелпдеск и полюбил эти визиты, беззастенчиво долго копаясь под столом.

Я включил поворот. Справа заметало снегом секретаршин «порш кайен», в узких кругах известный как «каретка куртизанки».

— Забыл тебя поздравить, новорожденный, — встрепенулся Сева, когда мы выехали на утопающий в снегу проспект.

Я молчал, угрюмо глядя на дорогу, где в густом мельтешении снежных хлопьев малиново мигали габаритные огни и деревья нависали с двух сторон, стянутые сетками гирлянд, тяжело давя и прорывая их ветвями. Вдоль витрин, запорошенная снегом, фланировала ходячая реклама, притопывая и жадно прикладываясь к фляжке, которую прятала в складках своей картонной тоги.

— А ты куда?

— Я уволился.

Сева скрестил руки на груди и недоверчиво на меня покосился:

— Зачем?

— С меня хватит.

Сева рывком стянул шапку и взлохматил волосы. Игнорируя его пристальный взгляд, я сосредоточился на дороге. Некоторое время мы ехали молча. Зажегся красный. Зажатый между одинаковыми банально-черными джипами, я выпалил:

— Я сбил человека.

Я рассказал ему все, от бара с собакой до бора с волками; о том, как кунял по дороге, как был совсем один посреди белого сплина и как в каком-то обмороке, сам того не сознавая, сбил человека и поехал дальше.

— Стоп, — запротестовал Сева. — Не так быстро. Ты видел его, этого человека?

— Нет. Про человека я понял только в городе. И вернулся.

— И чего?

— И ничего.

Ничего. Я долго возвращался, погибая в пробках, предельно медленно ползя по запруженному шоссе, стиснутый медлительными автомобилями, которые дымили, не давая дышать и жить. Снег на полях лежал цельным куском, все было длинно, прочно, бесконечно. Безветрие. Убийственная неподвижность. Даже снег не шел. Был момент, когда я уже почти решил бросить все это к чертям собачьим и бежать к проклятому бору прямиком через поля; в каком-то яростном порыве я был готов покончить со всем этим тут же, все оборвать, соскочить на ходу, скатиться кубарем в снег, но вовремя раздумал. Я смирился, как смиряются со жгучей болью, которой нет и не будет исхода. Колонна заиндевелых машин ползла, окутанная паром, невыносимо медленно тянулись белые, белые, белые поля — все это было страшно, — и мне вдруг вспомнились два маленьких целлулоидных мяча из рассказа Кафки, методично прыгающие вверх-вниз по паркету. Кошмар этих двух вечно скачущих мячей безграничен. Быть может, это и есть ад.

Мне же хотелось иного ада — не тихой безысходности, не чахлого болота с квелым ветерком, где дьявол с водянистыми глазами уныло догнивает в тине. В моем аду все дрожало и рушилось, и мрамористые глыбы царапали небо зазубринами, и сизые осколки гор, крошась, сходили на головы грешников снежной лавиной. Я стоял у подножья, бросая вызов стихии, но вместо гнева видел лишь издевку.

Помню, как приехал в бор, теперь торжественно белый и просвечивающий солнцем, как исколесил его вдоль и поперек, часто останавливаясь и ничего не узнавая. Как беспощадно отливали солнцем охристые стволы, как щелкали и бесновались птицы, и перепархивали по грузным гроздьям снега. Когда становилось совсем невмоготу, я в бессильном исступлении сбивал сугробы, рвал рыжую траву и рыл ногами снег, стараясь докопаться до земли. Я рыл, а надо мной с издевкой нависали холодные, хохочущие искрами миры. Прекрасные чертоги парили в вышине, соединяясь снежными гирляндами, ветви ломились от снега и обвисали, и изредка роняли щепотку снега вниз, на головы несчастных, вечно проклятых, затерянных в безмолвии убийц.

На фоне неба, между иглами, плясали искры, и чем восхитительнее был этот танец, тем гаже делалось у меня на душе. Никаких следов происшествия. Ничего похожего на жертву. Ни намека на кровь. Все в снежной дымке. Но вместо облегчения я чувствовал удушье, подкативший к горлу ком, как будто что-то во мне надорвалось и вот-вот осыплется, сойдет лавиной. Во мне рос страх — гнусаво-гаденькое чувство; я ощущал его как отдельный орган, формой напоминающий селезенку, ноздреватый и серый, как каменноугольный кокс. Еще немного — и я бы зашелся в грубом гортанном крике, но вспомнил вдруг вчерашнего официанта: отчего-то мне вообразилось, что он подскажет, где искать, и даже вежливо препроводит к месту происшествия.

Но бар исчез. Я не нашел ни мусорного бака, ни скрипучего фонаря, ни своего капустного подношения, а пес давно ушел по заповедным тропам, за белые горы с рыжими перелесками. Ничего. Никого.

— Откуда ты знаешь, что кого-то сбил?

— Знаю, и все. Я сбил человека.

— Какого? — невозмутимо потянулся Сева, сцепив руки на затылке.

— Просто… человека.

— Человека, — он покачал головой, снисходительно улыбаясь. — А бумер? Ты его осмотрел? Следы есть?

— Я поцеловался с фордом по пути в бор.

— Машинку все равно нужно осмотреть.

— Зачем? Если я твердо знаю, что сбил человека.

— С фига ли там вообще люди могли нарисоваться? В лесу, зимой, ночью?

— Это было утром. Около шести.

— Сути не меняет.

— Ну а кто это мог быть, по-твоему?

— Коряга. Или животное. Серебряное копытце какое-нибудь.

— Удар был сильный. И там не водятся «копытца», там даже белок нет. Там только жирное ехидное воронье.

— Не факт. Ты недооцениваешь природные богатства родного края. Наша фауна и не такое может породить… Мало ли причин для удара, на наших-то колдобинах.

— Там был поворот и дорожный знак под сосновой веткой. Я вот только сейчас это вспомнил… Ветка и поворот.

— Езжай на место преступления. Найдем твой поворот и твою бездыханную жертву.

— Это мог быть какой-нибудь бомж.

— Или гном, ходивший за хворостом. И теперь они там у себя под горой собирают народное ополчение.

— Или старуха какая-нибудь, немощная и полуслепая… — бормотал я.

— Будем надеяться, что это был абсолютно здоровый, трезвый, одинокий, бездетный и благополучный мужчина во цвете лет, — ухмыльнулся Сева, но, поймав мой взгляд, осекся. — Да ладно тебе, не парься. Никого ты не сбивал.

Некоторое время мы ехали молча, и Сева продолжал сверлить меня насмешливым взглядом.

— Не нравятся мне твои вываливающиеся старухи, — покачал головой он. — Дурной знак.

— Мне нужно с повинной идти.

— В ментуру? Они тебя там с праздничной кутьей дожидаются. Накормят до отвала. Будете вместе колядки петь и водить хороводы в наручниках.

— У меня нет другого выхода.

— Бред. Даже если допустить, что все так и было, никто тебя не видел. Никто не настучит. Никто не знает об этом.

— Я знаю. Этого достаточно. Я сбил человека.

— Может, он живой, твой человек. Встал себе, отряхнул снежок и почапал, прихрамывая, в родную деревню.

— Удар был сильный. Я убил его.

— Где же труп?

— Вот это я и пытаюсь выяснить. Может, уже увезли.

— Угу, быстро подсуетились. Шустрые снежные человечки. Санитары леса.

Приехав в бор, мы почти сразу увидели знак под сосной. Я выскочил из машины и, проваливаясь в сугробы, побежал к нему. Он был слегка покосившийся, с налипшим кое-где снегом. Я долго вглядывался, нехотя наводя резкость. Подоспевший Сева, тяжело дыша, тоже какое-то время вглядывался, затем тихо присвистнул:

— Ну ты попал, старик.

Я посмотрел на двух отчетливо-черных бегущих человечков. Осторожно, дети.

— Стоп. Какие тут могут быть дети? — растерянно пробормотал Сева. — Откуда им взяться? Ни жилья, ни школы… И тела нет.

Я встал и запустил снежком в бегущих черных сволочей. Потом, пошатываясь, подошел к знаку и принялся спокойно, с методичным остервенением дубасить по трубе ногой. Труба гудела. Кажется, Сева меня оттаскивал. Примерно тогда же я упал и наелся снега. Боли я не ощущал, как, впрочем, и всей правой ноги. Он уволок меня к машине, что-то доказывая, а я молчал и мрачно переваривал съеденный снег.

15:03

Расстались мы в центре: я сел за руль, воинственно захлопнув дверцу, в которую Сева что-то досадливо выкрикивал. Я совсем успокоился, налился свинцовым равнодушием, и только снег стоял в горле комом.

На оживленном перекрестке колядовали румяные гаишники в белых праздничных кобурах и с оранжевыми полосами поперек могучих плеч. Стоя за сосной, один вздымал полосатый жезл — веско, всегда неожиданно, — и без экивоков приступал к рождественским гимнам; второй отсиживался в автомобиле, пересчитывая паляницы и вылезая наружу с новым вместительным мешком. Меня они не тронули, возможно, предвкушая скорую и более продуктивную встречу. А может, бумеры как баварские резиденты в православном обряде не участвовали. Я преодолел соблазн остановиться и исповедоваться колядовщикам. Всему свое время.

Прибыв на место, я оставил машину под тополем на холме. Вороны проводили меня испытующим взглядом черных выпуклых глаз; одна, тяжело оттянув ветку, нетерпеливо вспорхнула и села на капот. И зацокала, и затопотала, подлюга! Я нерешительно остановился: перед глазами стояла картина, где я, вернувшись, нахожу обглоданный остов автомобиля с сытыми тушками птиц на руле и остатках сидений. Птицы были подозрительные, и Хичкок свидетель, что при иных обстоятельствах я ни за что бы не оставил свою беззащитную бэшку этим чучелам на съедение. Но выбора не было.

Решительно врезаясь в снег и с хрустом в него проваливаясь, я выбрался на вершину холма: он покато спускался, редея стволами, уменьшаясь гладкими кровлями, застывая птицей в полете и каждым новым персонажем слепо нащупывая спуск в долину. Но нега и неспешность были напускные, и через несколько шагов холм резко обрывался зимней идиллией.

Взгляд повисал в бездонном воздухе; глаза безумными глотками пили цвет и свет. Воздушное раздолье, неисчерпаемые копи кислорода. Зеленое небо звенело от свежести; недостижимые отроги гор вставали над холмами во всем своем готическом величии. Снег лежал на бородатых кровлях, на музыкальных скатах крыш, по которым важно расхаживали крупные вороны и грациозно застывали на одной ноге. Домишки в снежных треуголках, стволы деревьев, прутья, куст — спускались к замерзшим прудам и вновь взмывали вместе с длинной, медлительной сорокой, садясь на ветку тоненького деревца. Крохотные конькобежцы звонко резали зеленый лед; кто-то шел по полю, кто-то полз по склону, кто-то гонял шайбу, кто-то играл в снежки. Между прудами снег лежал нетронутым пластом, крестообразно разграничивая пространство и кое-где бесшовно сливаясь с белыми кровлями. На гладких холмах топорщились рыжие, полные птичьих песен перелески. Слева черные фигурки деловито колдовали над костром. Огонь казался плоским, как гербарий, и, разгораясь, сухо потрескивал, крошась лепестками, выстреливая золотым и алым.

Я приходил сюда из мира, где все существовали по законам тесноты, мира, чьим лейтмотивом было прозябание, подчиненное законам времени и причинности; я приходил и приносил с собой свою сквозную рану, и застывал, пропуская сквозь нее ветер и снег. Что удивительно: на этом холоде мне становилось легче. Космическая бесконечность, раздольный, снежный, нехоженый простор. Душа в пейзаже. Краски, ощущаемые мной как совершенная искренность, простота и свобода, краски, которыми работает не предприимчивый ремесленник, а настоящий художник, с благоговением, но без робости передвигая зеленые громады воздуха.

Я завидовал черным фигуркам на льду: они жили там, где я находился на амбулаторном лечении, являясь раз в неделю за очередной инъекцией счастья. Каждый раз, прежде чем спуститься в долину, я застывал под деревом, обнимая ствол и дивясь на дольний мир, на беззаботных лилипутов, вписанных в пейзаж, абсолютно свободных и органичных в своей лубочной картинке. В том, как они двигались, как играли, как, смеясь, шлепались на лед, было столько жизни и какого-то неброского, счастливого смирения перед природой, что хотелось тут же кубарем скатиться к ним и стать одной из черных порывистых точек пейзажа. Для этих бесшабашных лилипутов, выписывающих фортеля на льду, жить в гармонии с природой было столь же естественно, как дышать этим вкусным серо-зеленым воздухом.

Я вдохнул поглубже и шагнул, провалившись в снег, туда, где перекличка голосов соединялась с живой и красочной картинкой. Детвора шумно обкатывала склон. Под зеленым и звонким, как гонг, небосводом, в радостной кутерьме, мешанине шапок, шарфов и ярких курточек, крича и хохоча, они катили вниз к прудам. Несколько ледовых горок, одна круче другой, переправляли вас в мир детства, хорошенько встряхивая на ухабах. Я боязливо встал на лед и заскользил, тяжко и валко переставляя ноги; не удержавшись, опрокинулся на спину и полетел по ледяным кочкам вниз.

Ликующе гремели голоса, ударяясь в зелень неба и рикошетя в зеленый лед; мимо, по одному и цугом — обгоняя, отставая, снова обгоняя, — летели санки. От колючего ветра болели уши. Сева, лежа на деревянных брусьях животом, умело маневрировал в столпотворении детей, отталкиваясь белыми перчатками и направляя санки движением ноги. С горящими щеками и кумачовым носом, он то и дело оборачивался ко мне и что-то отрывисто выкрикивал. Внизу нетерпеливо поджидала Дуня, карауля наши школьные рюкзаки.

Врезавшись в сугроб, я побежал, на ходу пытаясь вытряхнуть снег из сапог. Севина спина, вывалянная в снегу, как в муке, облепленная им настолько, что детская клетчатая куртка перестала быть клетчатой, петляла по полю, и если бы не цветные санки, исчезла бы совсем.

Ремедиос Варо изучала малярийных комаров и была дочерью инженера-гидравлика. Эти два не связанных между собой обстоятельства исчерпывающе объясняют творческую манеру художницы. Люди-флюгера, люди-катамараны, люди-одноколесные велосипеды, причудливые перепончатокрылые механизмы в паутине проводов и трубок, по которым бежит и пенится эликсир жизни; поршни, лебедки, насосы, рычаги; птицы в нотной тетради, ноты на птичьих насестах; девушки, ткущие земную мантию себе в приданое; лабиринт, где, потянув за нить, распускаешь волшебника, где исследуешь истоки Ориноко, сидя в своей собственной шляпе, где вместо бабочек ловишь месяц сачком, держишь его в птичьей клетке и кормишь звездами, пока не заговорит, — все это весьма примечательно для тех, кто знаком с микроскопом и для кого архимедовы винты и гидравлические прессы — не пустой звук. Вдобавок все персонажи Ремедиос так или иначе кровопийцы.

Но одно дело изучать комаров, совсем другое — на них охотиться. Как ходят на гималайского медведя, мы с Севой ходили на мотыля.

Мать работала инженером-программистом на текстильной фабрике, поддерживая тамошнюю многострадальную базу данных, и получала зарплату лиловыми халатами: они годились для мытья полов, прочистки труб и дымоходов, переноса бездомных котят на любые расстояния, — словом, могли использоваться всюду, но никогда — по своему прямому назначению. Они были тонкие, но очень прочные, с монументальными карманами и плотными, намертво пристроченными бирками в самых неожиданных местах. К халату прилагался пояс и запасная пуговица, похожая на эритроцит, катастрофически сюда не шедшая, крамольная и неуместная, как некролог в глянцевом журнале. Носить эти хлопчатобумажные латы было немыслимо: даже забравшись внутрь всем двором, вы не заполняли требуемого пространства. Кого имели в виду на фабрике «Рябина», выкраивая эти сказочные одежды, — быть может, мамонтов, быть может, гномьих жен, дородных и изрядно бородатых, — не суть важно: в наших краях они не водились или давно перевелись. Халаты никто не покупал. Бартерному обмену они тоже не подлежали. Материнская попытка прорезать карман в мир чистогана с треском провалилась: ее неуклюже-стыдливые разговоры о цифрах, похожие на песню шарманки в безответном мегаполисе, ее непрактичность, щепетильность, чистоплюйство, в то время как необходимо было зажать нос и сбагрить, — все это закончилось печально — и для халатов, и для семейного бюджета.

А между тем была зима и есть, кроме халатов, было нечего. Вот тут-то и заалел на горизонте спасительный мотыль.

Каждое утро, перед школой, в час, когда дети еще спят, притиснув сон коленками к подбородку, я торопливо одевался и уходил в стужу и мрак половины шестого, чтобы где-то там, в стуже и мраке, добыть нам пропитание. Ветер выл и колобродил по пустым дворам, и мы с Севой, одни во всем мире, ползли снежными барханами, как два беспомощных жучка в плесневелой горбушке. Я нес сетку, Сева — длинный шест, волоча его по насту, и если бы кто-нибудь смотрел на нас с луны, он бы увидел птичью череду следов и белую рыхлую борозду, какую оставляют в небе самолеты. Я шел по Севиным следам, притаптывая его шаг-за-шаг-за-шагом своим за-шаг-за-шаг-за-шагом, подлаживаясь, сбиваясь с ритма, а справа скользил, сбивался и скользил, сбивался и подлаживался шест. Я волок за собой синее пластмассовое ведро на веревке, спрятав руки в укромную глубь рукавов и беспокойно шевеля мизинцем, которому вечно не везло с перчаткой. Ведро скользило, как легчайшие санки, нетерпеливо забегая вперед, подгоняя и путаясь под ногами.

Кончались дворы, снег становился все белее; на пустыре я уже позволял себе роскошь нетронутых сугробов и муравьиные петли вокруг Севиных веских следов. На шоссе мы двигались с той же сонной методичностью, и близорукие автомобили шарахались от шеста, отчаянно ему сигналя, словно он был каким-то неразумным зверьком, которого черт погнал на проезжую часть.

За шоссе было нехожено и тихо. Под свежим снегом угадывался горб детской горки. В воздухе еще звенело веселье, оборванное совсем недавно, каких-то пару часов назад, и тщательно замаскированное снегом. Раздавая плюхи сугробам, мы спускались к студеной пилюле пруда. Снежная пыль еще клубилась по склону, а мы уже ступали на белый с рыжими подпалинами лед. Идти по нему было боязно: каждый шаг рождал в ледяных недрах неясный отклик, казалось, что озеро слегка кренится стылым телом, готовое в любую минуту перевернуться кверху брюхом, и кто знает, сколько пешеходов исчезло таким хитрым способом.

Что делают рыбы зимой? Они застывают, удивленные. С открытым настежь ртом и синим пузырьком холодного воздуха, едва отделившимся от толстой губы. Мы терпеливо продвигались к центру пруда, словно бы простукивая лед на предмет скрытых под ним сокровищ. Сева делал шаг, замирал, вслушиваясь, как придирчивый покупатель арбузов, в груде полосатых голов отыскивающий самую звонко-говорящую, и только когда по его лицу пробегало отчетливое «не то», я тоже делал осторожный шажок. Наконец, достучавшись до чего-то многообещающего, мы раскладывали нехитрый скарб — ведро, старое сито, шест, — и, чередуясь, рубили лунку. Начинал Сева, притопывая для пущей важности сапогом. Спустя несколько ударов ему становилось жарко, он отдавал мне толстые рукавицы и шапку, которую я нахлобучивал поверх своей. Прижав сито к животу, я смотрел, как размякают и уходят под воду сахаристые глыбы льда, каждый миг ожидая, что из черных колотых глубин кто-нибудь вынырнет и молвит. Наставал мой черед. Пока я колол, Сева возился с шестом, приспосабливая к нему прямоугольное сито-ковшик, и погодя опускал его в готовую лунку с довольным видом капитана, ставшего на якорь в тропической бухте. Коснувшись дна, зачерпнув полный ковш ила, приятно отяжелевший шест поднимался на поверхность. Я в своих двух шапках и четырех рукавицах сгорал от нетерпения. До краев наполненный илом, хищно поблескивающим в смутных лучах зари, ковш на миг замирал над лункой и грузно плюхался в воду. Казалось, ничего нет и быть не может в жирной грязи, которую Сева тщательно полоскал в мерзлой воде, но опытный старатель не доверяет впечатлениям, будь он даже самый прожженный импрессионист в душе. Даже если драгоценная порода блеснет в его сите, он и виду не подаст, пока не доведет дело до логического завершения. И действительно: по мере того как ветошь выполаскивалась, в намытом шлихе все ярче и смелей посверкивали малиновые звездочки. Ковш в последний раз взмывал над лункой; теперь нужно было плавным, бесконечно бережным движением погрузить его в воду и, не теряя времени, собрать всплывший рубиновый урожай. Зачерпывая улов старым домашним дуршлагом, в котором раньше кисли макароны, я заботливо переносил рубиновых драгун в их новое пластмассовое жилище.

Мотыля еще называют малинкой, что точнее отражает его тонкую душевную организацию. Эти пурпурные, кроткие, крохотные существа чрезвычайно ранимы и трепетны. Меланхолики со слабой грудью и внезапным чахоточным румянцем, они рождаются лысенькими, кургузыми, порывистыми и жалкими. Их легкое дыхание не затуманит зеркала. Вылитый протагонист Кафки. Пойманный мотыль беспокойно ерзает и извивается, похожий на стручки фасоли, какой бы она была, будь ее родиной Индия. Но есть в этом красном прикорме для рыб кое-что помимо страха и трепета: паприка, пряная перчинка, чиханье и щекотка, несущие надежду униженным и оскорбленным.

Светало. На горизонте проявлялся розоватый очерк облаков. Камыш и ломкая трава скрипели скованными стеблями. Ведро стремительно наполнялось. Намыв суточную порцию красного золота, мы собирали пожитки и отправлялись в обратный путь. Шоссе гудело, обдавало ржавым снегом, трамваи, стрекоча, перевозили пустые сидения, и никому не было дела до мальчишек с красной кладью в синем ведре.

Дома мы аккуратно перекладывали мотыля в коробку из-под обуви, устланную влажной фланелевой тряпицей. Потом отогревали иззябшие души горячим чаем, а драгуны в коробке терпеливо дожидались своего часа. Глянцевые и блестящие, с фигурным резным телом и раздвоенным хвостом, с черной прокопченной рожицей, эти солдатики стойко сносили удары судьбы.

Оттаяв, ехали к реке. На плоскомордом автобусе, маршрут которого завивался столь же причудливо, как морозные узоры на его окнах, мы добирались до набережной. По кромкам реки, сползая на лед и теряясь на фоне далекого острова, сидели рыбаки — черные, с одним сметанным вихром вместо лица. В те далекие времена мотылиные прииски были еще в диковинку, и редкие старатели ценились на вес золота. С корзинкой наперевес Сева расхаживал по льду, как какая-нибудь цветочница по Ковент-Гарден. Я бежал впереди, оглашая окрестности звонким «Мотыль! Свежий мотыль!». Пластика у меня была выразительная, речь — почти сценическая, интонацию я позаимствовал у бродячих торговцев мороженым и медовой пахлавой. Я уже готов был, по примеру мороженщиков, разродиться слоганом, умеренно рифмованным и запредельно глупым, но небо вовремя остужало мое кипучее вдохновение.

Мотыль лежал в корзинке сочно-красной горкой, и издали казалось, будто по льду расхаживает продавец красной смородины с бойким подмастерьем. Мы лавировали между лунками, как расторопный гарсон, который, несмотря на полный поднос балансирующей снеди, все знает, все помнит и уже видел вас за этим столиком в среду вечером, четыре года назад. Время от времени какой-нибудь из ледяных идолов вскидывал руку в пригласительном жесте, и мы подкатывали к нему, эффектно обдавая его снежной стружкой. Покупатель, представленный одной, но чрезвычайно мохнатой бровью, жестами показывал, сколько ему отвесить малинки, и протягивал обледенелую плату без чаевых. Порции измерялись спичечными коробками — зимой у рыб прескверный аппетит.

Пока мы с Севой выписывали на льду тройные тулупы, фабрика «Рябина» тоже времени не теряла и тихо самоликвидировалась. Мать устроилась в некое загадочное промышленно-торговое предприятие, ценное только тем, что мне раз в месяц позволяли занять свободную машину и вдоволь наиграться в «Принца Персии»: играл я взахлеб, словно запасался витаминами на зиму, но вожделенной принцессы так и не добыл. Быть может, потому, что сам процесс игры меня не очень занимал: роль демиурга гораздо увлекательнее роли голема с мечом, навеки заключенного в пространство штолен и кирпичных казематов, где он живет и умирает с электронным треньканьем. Я никогда всерьез не увлекался играми, хотя тинэйджером симпатизировал и «танчикам», и «Супер Марио», и прочим разновидностям бродилок со стрелялками, а изучив марио-машинерию изнутри, остыл окончательно. Нет ничего скучнее незадачливой марионетки, все пируэты которой сводятся к какому-нибудь методу move из класса mario.

Зарплату на загадочном предприятии выдавали пряниками с изюмом. Обложенные изюмом со всех сторон, словно сахарные человечки в пряничном домике, мы ели сладости на завтрак, ужин и обед. Запасы пряников казались неистощимыми, с каждым днем их только прибывало, как в сказке про горшочек каши, где нерадивая женщина затопила овсянкой весь город. Мои запястья и ладони отдавали жженкой. Нередко я просыпался посреди ночи оттого, что меня закатывают в тесто, и целый день потом ходил с ощущением больших теплых пальцев в подреберье. После пряников настал черед соленого маргарина: он не годился ни в быту, ни в тяжелой промышленности, а дворовые кошки, нализавшись этой дряни, дохли пачками от заворота кишок. Потом нас еще немного покормили кабачковой икрой, намазанной на сухие обещания, и только после этого стали платить бумажными деньгами.

Мотыль сказочен: с приходом весны он исчезает, даже туфельки не оставив на память. Карета становится тыквой, рубиновая золушка — писклявым комаром. Золушка весьма носата и сидя сучит длинными черными ножками. Что ж.

Врезавшись в сугроб, я долго лежал на обочине, в стороне от веселья, уставившись в небо, откуда на меня тревожно глядело мое зеленовато-зыбкое отражение. В абсолютно пустой голове царил рассыпчатый, счастливый холодок. А потом что-то щелкнуло, скрежетнуло, в уснувших казематах памяти настало утро, и бесшабашный шум на горке зазвучал не сказкой, а приговором. Убийца, убийца, убийца.

Я встал и, не отряхиваясь, со снегом в волосах и за пазухой, понуро побрел прочь, волоча за собой прошлое и с каждым шагом становясь взрослее, выше, толще, пока обвисшая одежда и позабытая вина не обрели объем. К чему теперь все это? Зачем мне зимние красоты, отроги гор, хрустальные дворцы и фьорды на задворках? Зачем мне беззаботный рай с его забавами на льду? Что мне теперь с ним делать?

В течение следующего часа я: топтался на пороге, сбивал с карниза сталактиты, топтался на пороге, хрустел сосулькой, топтался на пороге, пулял в ворон снежками, топтался на пороге, лежал, раскинув руки, на снегу, заедая им сосульку, обламывал клыки обледеневшему водостоку, топтался на пороге, топтался на пороге, топтался на пороге. Когда стемнело, я решительно взбежал на крыльцо и позвонил в дверь.

Горела первая звезда. Над ней повис рогатый месяц, которому дымоходы воскуряли жиденький седой фимиам. Я сидел в теплой кухне, за пестрым святочным столом, сложив израненные руки на коленях. За окном, в северном сиянии далекой автострады, меня терпеливо поджидала расплата.

Сестра суетилась вокруг нового хахаля, с бескорыстным обожанием подкладывая ему лакомые кусочки, которые он дегустировал, риторически причмокивая и одобрительно кивая головой. Безропотность младенца, невозмутимость слабоумного. Низкий лоб, брутально-русый бобрик. Полосатый свитер. Каменотесная прямоугольность торса и смехотворная миниатюрность головы, где кукольный кузовок рта двигался в неумолимом ритме часового механизма, наводили на грустные мысли.

Бойфренды, которых я на правах старшего брата вяло высмеивал, представляли собой довольно любопытный феномен. Я их азартно изучал, цепляя экземпляр пинцетом и аккуратно распиная на приборном стекле; пытался даже стратифицировать, особо выделяя марципановых красавчиков, брутальных мачо и пытливых скаутов. Последние, с улыбкой херувима и девиациями самого дурного толка, причиняли больше хлопот, чем все их гомонливое племя. Последний из известных мне бойфрендов был отвергнут за непозволительную вольность в суждениях о Дуниных кумирах. С тех пор она упрямо дрейфовала в сторону брутальных глыб, более терпимых и менее язвительных по социально-историческим причинам.

Новая глыба вдобавок ко всему не сильно отличалась от овоща. Растительное начало преобладало в этом безыскусном рельефносложенном организме — во всяком случае, жевал он очень бодро, реликтовой головой и полосатым панцирем напоминая прожорливого колорадского жука. Звали жука Петей.

— Петя, берите добавки, не стесняйтесь, — заботливо приговаривала мать.

Петя, даже не думавший стесняться, а только задремавший на половине голубца, встрепенулся и оживленно зажевал. Родителям только и остается, что с тихой грустью наблюдать за метаниями чада, признав за ним право на ошибки, и потчевать эти ошибки плотным ужином.

Грела бок духовка, в которой что-то, распускаясь, лопалось. В углу пьяно плакал телевизор: официальные лица, накрутив усы на бигуди, стенали о страданиях народных из своих загородных резиденций. В перерывах между рыданиями крутили предвыборные ролики с возвышенно-скромными кандидатами, единственное отличие между которыми состояло в том, что один из них совсем не знал грамоте.

Я искоса взглянул на праздничную снедь и с отвращением сглотнул. Дуня продолжала скармливать своему жуку капустные листы от голубцов. Тот ловко их заглатывал и тщательно, всем существом, жевал. В тарелке у него, в томатной слякоти и рисе, кис капустный мусор. На ободке обвис пятнистый обглоданный форелий хвост. Я отвернулся, сжимая и разжимая потеющие ладони. В горле полотняным комом стояла дурнота. Я чувствовал себя так, точно вынырнул за глотком воздуха, а мне сунули в рот кляп. Мысли метались в каком-то затхлом, прачечном чаду.

— Что-нибудь случилось? — спросила мать.

— А что бы вы сказали, если б выяснилось, что я убил человека?

Мать охнула. Сестра со звоном выронила вилку. Петя поперхнулся, пошел томатными пятнами и беспомощно закашлялся.

Все настороженно молчали. Даже телевизор прикусил язык. Я встал; попятившись, с триумфальным грохотом уронил стул. Попытался поднять, уронил снова и не оглядываясь вышел из кухни.

На улице я замедлил шаг, засмотревшись на запоздалых конькобежцев; бросил взгляд на родительский дом и едва не налетел на деревянную дверь, приподнятую над землей на кособоком колышке. Под дверью суетились птицы, производя воркующе-ворчливые движения своими гладкими головами. Кто-то щедро рассыпал пшено, привлекшее пернатых: целая стая сорок придирчиво разгребала и склевывала дармовые зерна. Одна из них, усевшись на двери, флегматично клевала колышек и после каждого клевка ехидно взглядывала на оживленных подружек. От колышка к окну соседнего дома была протянута веревка; там же, надо думать, притаился и коварный птицелов. Что же ты не подсекаешь?

Я распугал птиц, которые рассерженно вспорхнули на ближние деревья, и, ухватившись за веревку, рванул ее на себя. Колышек выстрелил в воздух, взметнув облачко снега, и дверь тяжело обрушилась в сугроб. Птицы со своих насестов буравили меня бестолковыми раздосадованными взглядами.

Я продолжал крушить под птичьи пересуды, с раскатистым треском ломая доски, вкладывая в это занятие всю свою ненависть к силкам и ловушкам. Треск стоял до того оглушительный, что досужие бесы, случись они поблизости, в страхе разбежались бы по хатам и шинкам. Шум привлек ряженых, которые, скинув козьи шкуры и витые рога, весело ко мне присоединились. Местный Вакула, оставив черта в мешке загорать под звездами, органично вписался в компанию лесных зверей и румяных дивчин.

Выла и визжала вьюга. Снег стоял столбом, как в настоящую святочную метель; нечисть по шинкам обидчиво шмыгала носом и дула горилку. Под конец от ловушки остались только щепки, ржавые кривые гвозди да обрывок веревки, похожий на хвост шаловливого чертенка.

18:04

Квартира встретила меня враждебной тишиной. Я уронил ключи, породив гулкий, плоский, лишенный эха звук, похожий скорее на влажный шлепок, нежели на звон металла. Нашаривая выключатель, я не мог отделаться от липкого чувства страха и слепой уверенности, что за мной наблюдают. Выключатель сухо и бесплодно щелкнул, точно извинился. Я прислушался и с обескураживающей ясностью понял, что окружен, сдавлен безмолвной толпой. Десять, двадцать, сто настороженных дыханий.

В конце коридора забрезжил и стал неумолимо надвигаться ореол, составленный из мелких порывистых огоньков. Почти одновременно вспыхнул? грянул? разразился? свет, смех, гам. Меня макнули в торт, требуя дуть и загадывать, оглушили дуделками, обрядили шутом и под шумок прижали к стенке, дергая за уши и упоенно считая до двадцати шести.

Когда волна отхлынула, я оказался в ярко освещенной комнате, во главе стола, заставленного едой и обсаженного клоунами. Память компетентно утверждала, что все эти улыбчивые люди в колпаках со звездами — мои друзья, а дионисийский разгул устроен с целью позабавить именинника. Уши мои пылали.

В углу мигала сосенка, пугливо меняя режимы. Я вспомнил, как принес ее тысячу лет назад, полный смолянистым счастьем, и как эта невольница, как этот пышущий смолой колючий куль застенчиво стоял в углу, и как потом, сбросив путы, пушисто распустился духом хвои, янтаря и моря. И как мы, не дыша, ее наряжали, замирая над каждой игрушкой, гулко цокая шарами и перешептываясь. И как потом, при потушенном свете, взметнулись плутовато-пунцовые огоньки и зарделись длинные иглы.

Тогда я еще не был убийцей. Теперь же все окончательно определилось.

Я недоуменно повернулся к Севе, который с бокалом на отлете нес поздравительную пургу. Неоновые рожки у него на голове пружинисто подпрыгивали и переливались; колпак со звездами и серебристой кисточкой сполз на лоб. Рогато-околпаченный Севин сосед заливисто смеялся. Его сохатая соседка слева, с шампиньоном на мельхиоровых вилах, тоже тряслась от хохота.

Я никого не узнавал; зажмурился и зажал уши руками, так, что стал слышен внутренний гул. Убийца, убийца, убийца… Но не тут-то было: глаза раскрыли, руки отвели. Благодушная дылда с поролоновым носом и перлово-розовыми ушами произносила тост. Я перебил ее. Резким дирижерским жестом притушил торжественную какофонию. Встал, украдкой придерживаясь за скатерть, получил в протянутую руку бокал.

— Все это очень мило, — начал я.

Притихшая публика улыбчиво и пока что воодушевленно внимала. Трепетала мишура, протянутая вдоль стены и продетая в люстру. Гелиевые шарики, привязанные к спинкам стульев, мерно покачивались. Ослепительно горел графин с лимонной жидкостью и мятным мусором на поверхности.

— Я тронут. Правда. — Я щелкнул по носу парящего снеговика — тот отшатнулся.

Жевать перестали. Кое-кто даже опустил бокал. Сохатая девушка прижала руки к груди, как оперная певица. Сева настойчиво дергал меня за штанину, вразумляюще жестикулируя и дико округляя глаза. Игнорируя намеки, я продолжал:

— А что бы вы сделали, если бы выяснилось… если бы вам сказали… что я убил человека?

Тишина. Наэлектризованное безмолвие. Когда кто-то нервно хрустнул пальцами, это прозвучало невыносимо громко. Оксана сидела потупившись и закусив губу, прямая и неприступная. Сева демонстративно вперился глазами в пол, всем своим видом показывая, что умывает руки.

— На день рождения принято загадывать желания. Так вот, я хочу, чтоб вы свалили отсюда как можно скорей, со всеми своими подарками, рогами и колпаками. — Я поднял бокал. — Выпьем за именинника. Не чокаясь.

19:05

Запрокинув голову на спинку дивана, я долго пялился в потолок, прислушиваясь к звукам в соседней комнате. С дивана перекочевал на подоконник, с подоконника на стул, со стула на пол. Лихорадочное беспокойство сжигало изнутри.

За стенкой вкрадчиво скрипели стульями, встревоженно перешептывались. До меня долетали окончания фраз — округлые отголоски вежливости. Мышиная возня переместилась в коридор. Негромко, с чрезмерной деликатностью щелкнул замок.

Я забился в обжитый пауками угол с прокопченной заплатой паутины. Меня знобило. Зубы отбивали дробь. Угревшись возле батареи, я совсем раскис, сморенный болью и сосущей пустотой внутри, и по ступеням полубреда сошел в тяжелый сон.

Я угодил в одну из тех ловушек, которыми сознание бичует своего владельца: я знал, что сплю, но никак не мог проснуться. Это был рядовой кошмар, один из тех халтурных переводов событий в символы, которыми кишит мир сновидений: с громоздким паровозом клише, комическими ляпами, обилием отточий там, где не помог подстрочник, и прочими многозначительными недомолвками сознания.

Картинка с артефактами и двоящимися носами, как на любительском или чрезмерно профессиональном видео, все плавает и пляшет, и звуки вязнут в общей дрожи. Шумная вечеринка, бал заурядных монстров, сборище разномастных чудовищ. Источник боли — скользкий тип с лицом в белилах и ручной кинокамерой — настырно следует за мною по пятам, гогочет, сыплет мерзкими намеками.

Проснувшись, я прошелся по пустой квартире и улегся под сосной, глядя в просвет веток и бездумно меняя режимы гирлянды. Шары вспыхивали, по толстому стеклу бродило световое эхо, игрушки расцветали и сжимались до смазанной пурпурной точки. В зеркальных отражениях играл, и прихотливо искажался, и мерк мой выпуклый двойник. Потом я резко выключил гирлянду.

Ад — это круги, но несколько иного толка, чем думали Данте с Аристотелем. Круги предполагают стратификацию, а это слишком гуманно для ада. Что, если ад двумерен? Этакий вечный двигатель по Эшеру, иллюзия, обман, псевдообъемное пространство на плоскости. Вот в эту-то двумерную декартову ловушку и втискивают вашу многомерную душу. Мучительно, надо думать. Не удивлюсь, если выяснится, что ад представляет собой полный взвешенный орграф. Маршрут грешника как частный случай задачи коммивояжера.

Не нужно никаких специальных пыток. Не нужно болот, ураганов, раскаленных могил и рвов с кипящей кровью. Можно даже не умирать. Изымите прощение — и дело сделано. Ад готов.

О BMW третьей серии я мечтал с детства. Черная ЕЗО была первой в моей коллекции вкладышей и занимала одно из первых мест в детском пантеоне прекрасного. Она прочно вошла в мою жизнь, росла вместе со мной, сначала потеснив, а после — вытеснив все прочие материальные мечты. Автомобиль с акульим оскалом. Хищница с блестящей спортивной родословной, быстрая, безжалостная, жесткая; аристократка, под нарочитой простотой скрывающая породу, а под покладистым нравом — агрессивность и напор.

Все начиналось с сущей мелочи и безделицы, с турецкой жвачки «Турбо» и спорткаров на вкладышах. Пестрый параллелепипед с душистой начинкой, рельефным брусочком, завернутым в хрустящую бумажку с посредственной полиграфией. От каменной твердости брусочка сводило скулы, и слезы наворачивались на глаза, но ты упрямо орудовал челюстями, как жерновами мельницы, молотящей вместо зерен щебенку, стоически жевал, нетерпеливо разворачивая вкладыш, чтобы увидеть там автомобиль, мотоцикл, катер, аквабайк и три магические цифры, сакральный смысл которых — объем двигателя, мощность, максимальная скорость — был известен каждому ребенку. Вкусные, леденящие рот названия. Музыка, ласкающая слух малолетнего автомобилиста. Нездешние, узкоглазые спорткары, похожие на грациозных стрекоз, задумчиво поднявших крылья; фенообразные катера; поджарые мотоциклисты с острыми коленками, всем телом устремленные вперед, под немыслимым углом к земле, опровергающие смерть и гравитацию, вспарывающие воздух, время и детскую отзывчивую душу; респектабельные «мерсы», чинные «линкольны», стремительные «ягуары» и «ямахи», почтенные, как камердинер с баками, «паккарды», «порше», похожие на лягушат, «кадиллаки», похожие на Элвиса, «митсубиши», «шевроле», «судзуки», «хонда», «форд», «феррари», «бэт-мобиль», бессонница, Гомер, тугие паруса и златокудрые Елены, вальяжно возлежащие перед автомобилем.

Были, разумеется, и другие жвачки, превосходившие «Турбо» своими эстетическими и вкусовыми качествами. Девчонки сочно лопали «Love is…», запасаясь знаниями о том, что «любовь — это разрешать ему маневрировать яхтой». Наклейки с брутальным Арнольдом и белокурой Элен лепили на тетрадь, парту и подоконник. Со спинки кровати на меня глядело интеллигентное лицо Гомера Симпсона; на холодильнике он же, окруженный чадами, представал на фоне пизанской прически своей жены. Топ-модели, в бикини или без, обильно украшали скрытые от материнских глаз поверхности. Сева возил на раме Синди Кроуфорд. Но все это великолепие при мысли о спорткарах мгновенно гасло. Гоночные автомобили, жужжащим роем пролетающие по раскаленному гудрону, снились мне по ночам.

Я не совсем понимал, что происходит, но кожей впитывал происходящее: дети, как никто, чувствуют абсурд. Автоматы с газировкой, таксофоны. О первых говорилось, что они некогда работали, исправно наливали газированную воду, сироп и даже были снабжены граненым стаканчиком. Все это приходилось принимать на веру: возражать против мифа о газировке было столь же бессмысленно, как возражать против рождения Афродиты из пенных волн. С таксофонами дело обстояло не лучше: они тоже не работали, щерясь проводками, как будто им в одну Варфоломеевскую ночь порезали глотки. Отрезанные трубки, заботливо приложенные к аппарату, как ухо к трупу на столе прозекторской, наводили жуть на прохожих. Все это было частью чего-то неведомого и необъяснимого. Звонить мне было некому, для газировки не требовался автомат, а жизнь наполняли увлекательные вещи, от вкладышей до футбола и стремительной пробежки по крышам гаражей. Особым удовольствием был теннис в школьном дворе, причем ценилось не изящество подач, а высота, на которую взлетит лимонный мячик над разбитым асфальтом. Химичка, проверяющая у себя в подсобке контрольные, подходила к окну и с нарастающей тревогой наблюдала, как лысый попрыгун взмывает ввысь, поочередно угрожая стеклу и клумбе.

Жизнь нашей семьи состояла из градаций беспросветности. Стоило несмело приподнять голову над болотом, как чья-то пятерня энергично вдавливала ее обратно в тину. Мы пребывали на той стадии обнищания, когда незыблемая неизменность становится плюсом и положительным моментом бытия, поскольку хуже, чем есть, уже не будет.

У нас с сестрой были разные отцы, хотя в ее воображении они сливались в мерцающий, лебяжий, двуединый образ. Эти мечтанья я пресекал, не желая делиться ни самим отцом, ни даже его отсутствием. Мать не затрагивала эту тему, а мы не спрашивали, предпочитая мифологию реальности.

Наша семейная библиотека представляла собой две книги в три ряда, и эти скудные крохи прекрасного были единственным, чем я кормился, пока не обнаружил у стоеросового Севы залежи классики. Мамины книжки, как «папино кино», скорее удручали, нежели дарили радость. «Преступление и наказание», «Почтальон всегда звонит дважды» и «Жизнеописания…» Джорджо Вазари исчерпывающе иллюстрируют сумбур, который составлял мое внеклассное чтение. Монументальный итальянец у нас с сестрой ценился особенно высоко, занимая в детских святцах место между Диснеем и Толкиеном. Аккуратно уложив пудовый труд на коленях, я зачитывал выдержки из биографий зодчих и ваятелей, смакуя музыку имен; благозвучные фамилии тонули в гирляндах певучих птиц, зверей и чаш невиданной красы. Читал я медленно, подолгу задерживаясь на странице, и, отыскав в конце книги иллюстрацию, даже позволял сестре погладить черно-белую царицу Трапезундскую или портал Сан-Петронио в Болонье. Ей нравились мадонны и надгробия, увитые плющом, заморскими плодами и гроздьями пытливых херувимов, которым я предпочитал юродивых, аскетов и великомучеников. С тех пор ничего не изменилось. Сходились мы на мадонне Перуджино и святом Георгии Пизанелло.

Монохромная картинка удручала, и только повзрослев, я научился видеть в изысканной и строгой простоте искусство. С кинематографом все обстояло проще: черно-белое кино редко получается плохим, несмотря на настойчивые попытки режиссера все испортить, и даже самый завалящий фильм категории «Б» дает сто очков вперед цветному своему аналогу.

Далекий от добротных жизнеописаний «Почтальон…» окончательно расшатал мою нравственность и предопределил горячую любовь к нуарам. Человек в дождевике и мягкой шляпе, надвинутой на глаза, надолго завладел моим воображением и замелькал на страницах самодельных комиксов, которыми я захламил весь дом. Циник с револьвером потеснил ниндзя с нунчаками; спорткары уступили место громоздким, похожим на холеных жаб «плимутам» и «фордам», морды которых в процессе эволюции вытягивались и уплощались, как у брюзгливых ретроградов, презирающих прогресс, а V-образные окошки-амбразуры, приподнятые удивленным домиком, срослись бровями в одно трапециевидное окно. Еще одним сокровищем домашней библиотеки было «Мое Приднепровье», щедро нашпигованное штампами, багровыми закатами над стройкой, лиловой набережной в бисере огней, тюльпанами на площадях, фонтанами возле театров, холеными коровами, жующими бурьян по буеракам, — всем тем, что детское сознание, преображая пошлость, считает красотой и даже на какой-то миг делает ею.

Отцовский образ во всем повиновался моей фантазии. Был он и флибустьером, и путешественником в джунглях Патагонии, и лощеным агентом британской разведки, но все это были эпизодические роли, тогда как главной оставалась роль циника в плаще, язвительно цедящего слова и пренебрегающего жизнью. Мне нравилось, что этот необычайный человек не ведает о моем существовании — почти как в авантюрных романах, с той только разницей, что большинство из них заканчивалось счастливым воссоединением семейства.

Детсад я люто ненавидел за тихий час, обкусанные кубики и рыбные тефтели, от которых горло наполнялось колючим, нестерпимо мерзким ворсом: его не брали ни вода, ни маслянистый чай; каждый вдох-выдох отдавал плесенью и только распалял чудовище, засевшее в гортани. Еще одним объектом ненависти было какао, которое затягивалось пленкой и цветом походило на жижу, оставшуюся после мытья полов. Нищета — это когда какао цвета луж, а не наоборот. А вот молочные каши, похожие на разумный океан Солярис, были произведением искусства, если не кулинарного, то изобразительного.

Дома не было ни каш, ни солярисов, ни матери, которая могла бы все это приготовить. Работая на нескольких работах, она жила в мире мигающих мониторов, который ей казался более реальным, чем мы с сестрой. Хлопотливая соседка обещала вполглаза за нами приглядывать, но не сдерживала обещания даже на четверть. Не сдерживала к обоюдной радости сторон: мы наслаждались произволом и анархией, она — сериалами и телефонным трепом. Я мог сварить вполне съедобный суп, но это требовало времени и выдержки, которыми пацан не располагает. Бывали времена, когда наш рацион состоял из одной овсянки с живучими жучками, которых кипяток только бодрил: они купались в каше и, как сказочный Ванька, всплывали на поверхность красивыми и посвежевшими. Когда случались деньги, мы с сестрой злоупотребляли сладостями и грызли «Юпи», не добавляя воды.

Нелюбимый ребенок всегда узнаваем по некоему необъяснимому изъяну, смеси осатанелой тоски и странной, сонной неуклюжести, еще как будто заостренной нехваткой чего-то крайне важного, что он лихорадочно ищет и никак не может отыскать. Иногда это оказывается смертью, к которой он относится с недопустимым пренебрежением, видя в ней неубедительную альтернативу одиночеству. У этого ребенка нет ни кожи, ни мышц, — с него содрали все спасительные покровы, оставив оголенное страдание. В жилах у него густой горячий яд, полынная отрава, его же самого и разъедающая. Он неловок и неприкаян, как нежеланный гость, которому ни присесть, ни прислониться, ни продохнуть. Он обязан исчезнуть, но не знает как, и только бестолково мечется и бьется в запертые окна и двери. Впрочем, угловатые детские обиды расцветают иногда философскими системами, научными открытиями и подвигами самоотречения. Однажды один пастушок под буколическое дребезжание овечьих колокольчиков торжественно проклял бога; из этого проклятия вышла вся экзистенциальная философия.

Отсутствие любви сообщает пьянящую свободу — земная гравитация тебя не держит. И научает трезвой мысли: ты твердо знаешь, что дурен, и этим защищен от лести и вежливости. Я не верил людям, заверявшим меня в своей любви или даже просто симпатии, совершенно точно зная, что этого не может быть, потому что не может быть никогда. Зато прекрасно понимал способных разглядеть мою дурную натуру. Любая похвала давала повод задуматься, что я делаю не так; хула была привычным явлением и означала, что я плох как обычно.

Мы жили под присмотром государства, как под дамокловым мечом, вынужденные подписывать уйму никчемных бумажек, чтобы государство и впрямь не озаботилось иждивенцами. Мы покорно выстаивали в очередях, по извилистым и смрадным коридорным норам, где, хлопая дверьми, сновали деловые люди, согбенные под кипами бумаг; таскались по безликим кабинетам, подписывая, ставя штамп, добиваясь встречи с неуловимым кафкианским богом, начиненным бюрократической белибердой. Бумага — единственное, что в оплотах казуистики не переводится. Сетуя на судьбу, очередной чиновник выдавал нам цидульку, которую надлежало завизировать у череды его коллег, и казалось, будто этот зажиревший боров, стриженный лесенкой, живет на самом деле под мостом, голый и босый, претерпевая жуткие лишения, и просто бессовестно отвлекать его на наши беды.

К нам регулярно, как домашний врач, наведывался соцработник с облупленной папкой на тесемках, и часами пил чай, и шнырял по квартире, и что-то вынюхивал, и мерзко щурился, составляя загадочные протоколы. Я мечтал всадить в него свой перочинный ножик по самую рукоять и даже тренировался на черемухе, нещадно исцарапав ствол, но востроносая каналья предусмотрительно слиняла как раз накануне вендетты. Чиновников из нор я милостиво пощадил как сирых и немых прислужников бюрократического Черномора. К тому же это всякий раз были другие люди, будто плотоядный механизм, который они обслуживали, в неурожайные годы питался собственными винтиками и шестеренками. Я всех простил, за исключением востроносого гада; отменил все казни, амнистировал все говорящие головы и волшебные бороды. А меч-кладенец приберег на случай, если собака из соцслужбы возобновит визиты.

Нищета нас, впрочем, не смущала: по искреннему убеждению матери, прозябание должно было учить смирению, аскетизму и очищать от скверны. Я помалкивал, не испытывая ни малейших признаков катарсиса, отказываясь понимать глубокий дидактический смысл того, что ни у меня, ни у Севы нет и никогда не будет компьютера. Смирение тоже было не по мне.

Сестру я приучил к спартанскому быту и образцовой дисциплине, таскал за собой по заброшенным стройкам, балкам и буеракам, а редкие, но неизбежные периоды плаксивости сглаживал сладостями и обещаниями Барби, которую ей так никогда и не купили. Но в целом она не причиняла хлопот, и даже когда приходилось есть кашу с жучками, делала это хладнокровно, не ропща, с достоинством Сократа, пьющего цикуту. Она донашивала мою одежду, прыгала по гаражам, играла в квадрат, каталась на велосипеде, тормозя юзом и обдавая вас обильными клубами пыли. Мы были неразлучны, что ощутимо облегчало воспитательный процесс: нас хвалили и наказывали дуплетом. Мать в редкие минуты общения старалась вникнуть в детскую деятельную, полную приключений жизнь, но всякий раз сбивалась на дидактику. В ответ на обвинения я глядел преданными глазами и не краснея клялся, что ничего не знаю о тарзанке у обрыва, даже слова такого не слышал, и уж тем более не водил туда Дунечку. Дунечка поддакивала с дьявольским артистизмом.

Впрочем, на фоне друзей я смотрелся баловнем судьбы. Друг Костя, живший в частном секторе, стойко сносил загулы матери и наркотрипы отца, который, запершись в кухне, варил с дружками зелье, липким ацетоновым дурманом застилая окрестности; этот дурман словно бы лакировал людей, дома, деревья, камни на дороге, а наутро под забором, в барашковой зеленой мураве валялись шприцы. Детское воображение рисовало картину, где вокруг огромного котла, в клубах густого пара, остервенело пляшут люди, каждый набирает в шприц бурой жидкости, пыряет в вену и отлетает в нирвану. С тех пор многое изменилось, выцвели краски, стерлись имена, но жуткий ацетоновый запах детства я узнаю безошибочно, как кто-нибудь узнает запах хлеба или костра. Друг Жека раз в неделю нес в пункт приема стеклотары баул с бутылками, педантично подбираемыми за алкашом-отцом, и спускал все деньги на сигареты, поровну распределяя их между друзьями, и было совестно и невозможно отказаться. Если бы не Рома, мальчик-мажор, отец которого был тяжел на руку и щедр на подарки сыну, мы бы воочию увидели «Денди», «Лего» и тамагочи лишь много лет спустя, на какой-нибудь музейной выставке, посвященной трудным детям девяностых. Тому же Роме в день совершеннолетия презентовали трешку, в которой мы всем табором успели пролететься по округе, прежде чем именинник, будучи под балдой, не сверзился с моста, угробив белый бумер и себя вместе с ним. Тогда же я окончательно утвердился в намерении купить BMW.

Прошло пять лет, прежде чем я смог приступить к воплощению задуманного. Я взял кредит и пустился в долгие, изматывающие поиски, под слоем ржавчины пытаясь разглядеть мечту, и наконец нашел ее.

Предыдущий хозяин был из тех, кто улучшение возводит в принцип, доводя перфекционизм до идиотизма. Езде он предпочитал ковырянье под капотом, вольному воздуху — тесный гараж. Истратив на ремонт все сбережения, он не придумал ничего лучше, чем избавиться от баварской бестии и на вырученные деньги взять под реставрацию совсем уж бездыханный труп, целиком посвятив себя его оживлению. Во время осмотра он чутким мавром следовал за мною по пятам, вздыхая, всхлипывая, охая, едва ли не скуля. Он забывался, он рыдал на моем плече. Он называл ее «моя красавица», трепетно поглаживая правое крыло, и так отчаянно заголосил, когда я прикоснулся к рулю, что пришлось отдёрнуть руку. О цвете в документах значилось «антрацит», но он варил ее и перекрашивал, резал жабры и имплантировал движок, в итоге получив совсем другую BMW. Еще неделя, и ревнивец заменил бы «гусиную лапку» леопардом, похерив раритет — легендарный узор обшивки, придуманный не то шотландцами, не то Коко Шанель, не то Конан Дойлем для крылатки Холмса. Пока они прощались, я деликатно вышел покурить, после чего Отелло отпустил нас вместе с 318i на все четыре стороны.

Мне нравилось, что она тоже восемьдесят четвертого года рождения. Я принимал ее безоговорочно, во всем породистом несовершенстве, со всеми капризами, вспышками ярости и приступами хандры. Любил ее запах, ее холодный, хищный, своевольный вид: точеный силуэт, острые грани, круглые глаза; любил даже ржавчину, что светилась из-под порогов и задних арок, пока ее не устранил ремонт.

20:06

С тяжелым гулом в голове я без толку бродил по городу: водители, притормозив, под какофонию клаксонов осыпали меня проклятиями; ряженые, напустившись на меня с улюлюканьем, опасливо отступали; одинокие прохожие шарахались, стремительно переходя на другую сторону улицы. Судьба меня оберегала для каких-то своих особых нужд.

В парке праздновали: хлопали петарды, гремела музыка, горела елка, похожая на гладкий холм из сине-белых бус. По оранжевому снегу ходили разгоряченные гуляки. В брезентовых павильонах, украшенных гирляндами из хвои, продавали елочные украшения, открытки, сувениры, пирамидки фруктов, выпечку и сласти всевозможных мастей: леденцы, лепешки, фигурное печенье, имбирные и медовые пряники, миндаль в сахаре и даже жареные каштаны; на подносах под стеклянным колпаком стояли стройные шеренги снеговиков, румяных ангелочков, бравых дедов-Морозов и зверей в глазури. Я купил себе утешительного петушка на палочке — величиной с добрую тыкву — и волка из пчелиного воска, заботливо перевязанного золотой тесьмой (неясно, при чем тут был волк, но парафиновые тигры мне не приглянулись). Налюбовавшись тем и другим, я положил их в шапку побирушки, глаза которой влажно поблескивали, точно она уже глотнула глинтвейну, которым торговали в палатке по соседству. Подумав, вывернул карманы, но ничего, кроме прошлогоднего ветра, не обнаружил.

Через дорогу в вертепе разыгрывали рождественскую мистерию. Это был ящик, сколоченный из деревянных реек, оклеенный фольгой и цветной бумагой, с Вифлеемской звездой, венчающей резную крышу, и ангелами на расписных створках. В верхнем ярусе — ясли, Святое семейство, колючее сено, ослик и вол, согревающие младенца своим дыханием, пастухи в кожухах, волхвы с дарами и льняными бородами, в хитонах, мантиях и пестрых чалмах; в нижнем — своды Иродового дворца и сам он, чернобровый, насупленный и грозный, в мантии и зубчатой короне из фольги, воины в латах, Смерть в саване, со зловещей косой на плече, и угловатый черт на журавлиных ножках. Когда я подошел, Смерть, лихо размахнувшись, снесла Ироду голову, и та повисла на красных нитях; и вот уже злодей, понукаемый зубцами вил и волей кукловода, проваливается в пекло.

Поодаль, на освещенной площадке, пел хор. Скрытые толпой сопрано, ведя мелодию, звучали звонко и чисто в морозном воздухе, взлетали высоко над головами зрителей, перекликаясь с голосами, создающими фон: на середине фразы вступали вторые сопрано, за ними первые и вторые альты. В мелодию вплетались, перекликаясь, подхватывая, все новые партии голосов. За неурочным «Щедриком» последовал «Добрий вечip тобi», потонувший в оглушительном треске фейерверка, который, распустившись, долго облетал цветными искрами.

Стоя в праздничной толпе, встречавшей каждый новый сполох аплодисментами и ахами восхищения, я вдруг почувствовал, что проваливаюсь, с каждой секундой все глубже увязаю в чем-то топком и безысходном; что чем красочней реальность, тем глубже пропасть между мной и миром, и никакие петушки на палочке не перенесут меня на другую сторону. Пруд представлял собою кашу, в которой кисли крашеные покрышки и покачивались утки, похожие на поплавки и не подозревающие о Сэлинджере. Об утках думать легко и приятно, уткам нечего терять: они упитанные и опрятные, у них головы ярче павлиньего пера, у них морковные лапы и гладкие перья, у них клюв желтым тюльпаном; а вот что происходит зимой с жабами, с уродливыми склизкими жабами, куда они деваются, кто-нибудь об этом подумал? Меня занимают зимние жабы, чем уродливее, тем лучше.

Я не задумывался, куда иду, — хотелось упасть, зарыться в снег, остудить раскаленную голову, которую пронзала боль и раздирал многоголосый ропот. Был в этой какофонии один невыносимый голос, звучавший обвинительным речитативом, печатавший жестокие слова, назойливый и злой, как детская считалочка. Убийца, убийца, убийца.

В какой-то момент я с удивлением обнаружил себя среди облупленных колонн. Ноги сами принесли меня к школе, где работала Оксана. Было гулко, утешительно тихо. За колоннами синел школьный двор с косыми отблесками окон на сугробах. Окна актового зала светились матовым теплом. За спущенными шторами с косматой каемкой тени от мишуры двигались призрачные фигуры. Из открытого окна во двор летел гомон рассаживающейся публики. Зарывшись в воротник по самые глаза, я отделился от колонны, пересек двор, проскрипел по комковатым развалам убранного снега и взбежал на крыльцо.

В холле царило праздничное оживление: вдоль стен, украшенных мишурой и гроздьями шаров, разгуливали персонажи «Ночи перед Рождеством» — в черевичках, монистах, жупанах. Хлопотливые дамы доклеивали что-то сложносочиненное над дверью в столовую, путаясь в бумажном вихре разметавшихся обрезков. Повсюду мельтешили обсыпанные блестками снежинки, хрустя кринолинами и старательно изображая снегопад. Приставленная к ним мучительница с испитым лицом расхаживала между рядами воспитанниц, выравнивая колени и вывихивая спины.

На втором этаже меня встретил все тот же хаос судорожных приготовлений. Группа казаков и казачек, в сумбуре длинных разноцветных лент и красных шароваров, под ритмичные рыки дебелой дамы в трениках оттачивала последние па перед выступлением. Все артисты были накрашены с той беспрецедентной свирепостью, с которой это принято среди богемных школьных капельмейстеров.

Мимо пролетел, скользя и раскинув руки в стороны, угловатый дьяк с черной кисточкой бородки. Вслед за ним промчались разгоряченные черт с Солохой, волоча присевшего на корточки голову с усами в пол-лица. Все трое громко хохотали. Прошла учительница, рассеянно поправила гирлянду и прикрикнула на черта, который, принимая перед зеркалом царственные позы, примерял кусок бесхозной мишуры. Нечистая сила попыталась повесить вину на служителя культа, но была поймана за руку. Ведьма в монисте продолжала раскатывать посыпанный стеарином пол, а голова, придерживая накладной живот, озадаченно дергал гирлянду.

Я часто думал о детях, представлял себя отцом семейства с орущим младенцем в каждой руке, завзято меняющим подгузники и приготовляющим молочные смеси, но тут же скомкивал идиллию: дети означают жизнь, отодвигают смерть и отменяют своеволие, захлопывают выход в никуда, возможностью которого я слабо утешался. Мне был необходим сквозняк, дверь в тамбуре, свистящая холодным воздухом, свобода распахнуть ее, хотя бы и гипотетическая. Вдобавок худшего отца нельзя вообразить. Несчастнее моей сестры, наверное, только я сам. Я помнил ее насупленным комочком в кузове клетчатой коляски: комочек спал очень чутко, выпрастывая иногда крохотные кулачки и прижимая их к вискам, словно бы ужасаясь тому, что его ожидало. В этом пронзительном жесте было что-то смутно знакомое — горечь, протест, — хотелось тут же разбудить комочек и, глядя в мудрые глаза, спросить об истине, добре и зле, о чем-нибудь наивно-нелепом, вроде любви к человечеству и мира во всем мире. Сколько я ее помню, сестра все время норовила опрокинуться, как валкий плюшевый медведь, а я неуклюже ее удерживал. Мы жутко ссорились, особенно в последнее время. Я вовсе не пример для подражания — я контрпример.

Сейчас же думать о детях, видеть детей было нестерпимо: перед глазами вставал дорожный знак, бегущие фигурки в красном треугольнике.

Я заглянул в учительскую, обшарил в поисках жены коридор и классы, набитые орущими детьми и их родителями, протиснулся ко входу в актовый зал, бесцеремонно сунулся туда под шики возмущенной публики, увидел елку, занавес, софиты, говорящие головы на сцене и торжественные — в зале. Оксаны нигде не было.

Оставив школу с ее праздничной свистопляской, я пересек двор; остановившись у колонны, бросил беглый взгляд на окна первого этажа. Она стояла, локтями опершись о подоконник. Я осторожно приблизился к окну. Окно было старое, с промерзшей трещиной, в которую уже навьюжило маленький, похожий на горку соли сугроб. Тень за стеклом поежилась, вскинула руку, знакомым жестом поправляя волосы. Я торопливо пригнулся, а когда снова заглянул в окно, она стояла, прислонившись затылком к стеклу. В руках ее тускло серебрился месяц из фольги. Оригинал, вмерзший в лунку среди звезд, смотрел на нас с укоризной. Я осторожно прильнул к окну, пытаясь отогреть ледовые виньетки и растопить преграду, нас разделяющую. Потом старательно, не отрывая руки, обвел на стекле контуры ее фигуры и приложил ладонь к рисунку, словно в надежде оживить его. Я постоял с закрытыми глазами, весь обратившись в осязание, — и одним мучительным рывком отпрянул от окна, точно вырвал себя с корнем.

21:07

Я перегнулся через перила, вглядываясь в переливчатую гладь реки: казалось, Днепр промерз до самого дна. Попробовал вглядеться в лед, оценивая шансы. Он безучастно блестел, отливая матовым холодом. Слишком толстый, слишком равнодушный. Пара переломов — и снова жалкое, никчемное существование. Разве что громоздкие грехи увлекут меня за собой, и я, проделав полынью, застыну в ледяной жиже, с пудовой головой, разбухшей от словесного мусора. Жалкое чучелко на стебельке, которое будут грызть речные крабы. Так оно провисит всю зиму, начало весны и к маю рассосется, не оставив после себя ничего, кроме гнилой бумажной взвеси.

На дороге издевательски вспыхнули фары и, бешено сигналя, промчались мимо. Оцепенев, вцепившись в заиндевелую ограду, я обреченно подумал о том, что если жизнь столь глупа и уродлива, то какова же смерть. Хуже самоубийцы может быть только неудавшийся самоубийца.

Сойдя с моста, я привалился спиной к какому-то валуну. Что такое для человека его Исаак, это каждый решает сам для себя. Я ото всех освободился и оказался наконец наедине с собой, и то, что я держал под спудом, весь день отодвигал, весь этот ужас, весь этот мрак в одно слепящее мгновенье обнажился, обрушился всей тяжестью и раздавил меня. Бывают состояния, немыслимые по концентрации боли, горечь до того густая, отчаянье до того беспросветное, что сознание не в силах это побороть. Голову сдавило раскаленными щипцами. От ледяного ветра и изнеможения слезились глаза.

Опустошенный, я решил вернуться на мост. Попробовал идти, но не рассчитал силы и, оступившись, провалился в снежный бурелом, в переплетение когтистых, цепких веток, с размаху ухнул, прогнувшись и едва не переломив хребет, обо что-то твердое и ледяное.

Меня сдавили, облепили груды тел; я видел руки, которые беспомощно тянулись к свету, зловонные, беззубые, ввалившиеся рты, гримасы ужаса и отчаяния; сотни страждущих существ, которых колесуют, распинают, топят, потрошат и душат, сажают на кол, вешают на крюк, нанизывают на струны, свежуют, четвертуют, сжигают заживо; которые гниют среди отбросов, в остовах рыб и мякоти плодов, огромных, смрадных, хищно-ярких; которых заглатывает синюшный уродец с птичьей головой, сидящий на высоком троне и испражняющийся ими в выгребную яму. Гидры, грифоны, удоды, ползучие гады, плавучие птицы, рыбы без головы; тухлые яйца, завязшие в жиже; сонмы чудовищ, скроенных на скорую руку, легионы чертей, приводящих в действие пыточные механизмы; щупальца, панцири, клювы, крылья, клыки, хвосты в колючках и роговых щетинках, безумные зрачки, в которых отразились багровые языки пламени.

0:08

Очнулся я от резкой боли в ногах; приподнял голову, вдыхая морозный воздух и выдыхая раскаленный пар. Редкие колючие снежинки обдирали горло. Я лежал на собственных отбитых почках, боясь пошевелиться и ощущая их как два раздавленных, влажно рдеющих апельсина. Живот горел, и пульсация боли казалась невыносимо гнусной, точно у меня внутри ворочалось ворсистое, омерзительное насекомое. Пахло кошатиной и старой селедкой. Старик в облезлой шапке сосредоточенно обшаривал мои карманы. Я сказал ему, что устал и запутался. Он понимающе кивнул, деловито стянул с меня шарф и слился с чернотой.

Очнулся я от резкой боли в ногах и от того, что кто-то энергичными рывками сдирает с меня куртку. Куртка не поддавалась. Руки оторвет, апатично подумал я.

Очнулся я от резкой боли в ногах и тщетно нашаривал руки, пока не осознал парадоксальность поиска. Голова горела. Почки вмерзли в лед; я беспокойно дернулся, и они откликнулись пронзительной болью. Я долго и мучительно отползал, нащупывая саднящим телом эфемерную опору и загребая руками снег. Поняв, что это будет длиться бесконечно, что никаких опор не существует, я волевым усилием, от которого зловеще загудело в голове, заставил себя сесть. Умывшись снегом, отчего бешено дернулась и запульсировала бровь, я попытался застегнуть куртку, не очень в этом преуспев. Я, не снимая, носил ее вот уже несколько дней, как ладанку или вторую кожу, и старику не стало сил ее с меня содрать. Вполне возможно, что это был благочестивый, богобоязненный вор, с особой щепетильностью блюдущий воскресенья и праздники, и забобоны возбраняли ему работать на святки в полную силу.

Холода я не ощущал, возможно, благодаря въедливой сверлящей боли, раскручивающейся от позвоночника к затылку. Одновременно со сверлящей болью прямым пронзающим столбом горела боль тупая. Осознав полную и безоговорочную беспомощность, я попытался сжиться с болью, укрыться ею, угреться в ней, но она только усиливалась, отметая все попытки примирения. Только мне начинало казаться, что вот сейчас я не выдержу, умру, сольюсь с небытием — спасительным и утешительно пустым, — как новый виток боли приносил страдания еще более беспощадные и непереносимые. Я не боюсь смерти — она ручная и вовсе не страшная, я много лет кормил ее с ладони; другое дело физическая боль, которая отбрасывает человека обратно в первобытный мир. Человек, познавший превосходную степень страдания — когда мечтаешь о скорой смерти как об избавлении, — никогда не остается прежним.

Однажды, загремев в больницу после очередной драки, я много дней подряд сидел на обезболивающем, не способный думать ни о чем, кроме горячей смолянистой муки, от которой плавилось и ныло тело; я извивался и стонал, скрипя зубами и кроша ладонью стаканы с водой, которые мне вместе с таблетками подавала испуганная сестра. И я не знаю, о чем бы выл мой изможденный мозг — вопреки совести, сердцу, стыду, — если бы в ту самую минуту, на пике боли, я бы узнал о смерти, чудовищной трагедии, апокалипсисе. Никто не может поручиться, что боль не сделает из него чудовище, рыхлого, бесчувственного голема. Сознание пасует перед болью, а у души бывает слишком тихий голос, чтобы эту какофонию перекричать. Смерть не страшна, это всего лишь мгновение. Страдание — единственное, что может длиться вечно.

Очнулся я, не чувствуя ног. Мигали далекие звезды. Месяца не было. После долгих и беспомощных барахтаний в снегу я кое-как поднялся и на ватных ногах дополз до проезжей части. Не помню, как добирался домой, — удивительно, как я не умер по дороге. О бомже я вспомнил только на стоянке. Ключи. В подкладке куртки что-то обнадеживающе звякнуло: 1 : 0 в пользу дырявых карманов.

Оттаяв в салоне, я решил в последний раз съездить в бор перед тем, как идти в милицию.

2:09

Я полз пустынными улицами, в отблесках неоновых вывесок и хамелеоновых гирлянд, паря в витринах, бесцельно застывая на ненужных светофорах, меняя полосу и никак не приезжая в бор. Уже за городом я с вящим ужасом вообразил, что бор — как раньше бар — исчезнет. Но тот стоял на прежнем месте. Синий, с синим снегом и синими соснами, бросающими бесовские тени на синий наст. Синее злорадство. Самое место для убийц.

Оставив машину на обочине, уверенный, что совершаю святотатство, я вошел в бор. Мерцали далекие, злые огоньки; страшно загорались чащобы, где безымянные существа прокладывают стежки между соснами. Тишину нарушали мои шаги и изредка — неясный всплеск и рыхлый шорох, возня в ветвях, как будто там, хрупая снег со звездами, сидят большие глазастые птицы. Дважды я останавливался, пил мокрый снег пополам с травинками и вздрагивал от горечи в мучительно прекрасной тишине. Оцепенение природы. Тишь гиблых мест, где хвоя веками выгорала на солнце и устилала землю пахучим рыжим настом. Сосны, которые были здесь задолго до тебя и которые будут, когда ты станешь почвой, устланной хвоей.

Я долго плутал заповедными стежками; обессилев, привалился к шершавому стволу и сполз в сугроб. В голове было пусто. Горячие тиски ослабли, страдание притупилось, как будто разносившись и просев. Целительный запах смолы окутывал, баюкал, пеленал, забалтывая боль; связал язык, сковал мышцы. Мысли качались колыбельным эхом. Прощение. Где его искать? С кого спрашивать? Кто простит меня, если сам я не могу себя простить? И если никто, то как мне с этим жить?

Негромкий треск вырвал меня из беспамятства. На расстоянии вытянутой руки стоял волк: седая морда, шерсть цвета луни, породистая худоба. В глазах — невозмутимость, мрачное сухое безразличие. Я вскочил, в беспечном и самонадеянном порыве протянул руку, почти коснувшись морды хищника. Волк повел носом и опустил глаза, точно мой простодушный порыв смутил его; окинул меня усталым взглядом, в котором тлела скрытая насмешка, и отступил — шаг, другой, пока не исчез в сплетении ветвей. Рука моя повисла в воздухе. Спустя какое-то время ветки снова тяжело качнулись, и в заискрившемся воздухе возникла седая волчья морда. Он глянул на меня недоуменно, как будто разочарованный нерасторопностью двуногого увальня, и вновь исчез. Ветви качнулись, осыпаясь снегом. Стряхнув оцепенение, я последовал за волком.

Он вел меня, щадя, давая отдышаться, покорно выжидал, пока я выберусь из сугроба, выпутаюсь из бурелома ветвей. Стволы стали редеть, в просветах показалось шоссе, и я на время потерял своего поводыря из виду, но, выйдя из бора, увидел посреди дороги волчий силуэт. Он выжидающе застыл, принюхиваясь и трогая лапой снег. Я шагнул к нему навстречу, выставив руку перед собой в наивном, доверчивом жесте слепца, уповающего на чудо. Подпустив меня поближе, волк в два прыжка оказался на обочине, хрустнул ветками и исчез в снежных зарослях по ту сторону дороги.

Стояла удивительная тишина. Ничего. Никого. Я устало опустил руку, ватную, бесчувственную, точно чужую. Зачеркнутый, до половины стертый, я стоял посреди дороги, отчаянно борясь со сном и белым сплином. Я зачерпнул снег непослушной ладонью, приложил ко лбу, ничего не ощутив, и только тут заметил, что машина исчезла.

Она выскочила из-за поворота, бесшумно осветив сосну и знак под ней, и я в слепящей вспышке понимания увидел всю картину, все разом охватил и вспомнил; в бьющем свете фар я умудрился разглядеть знакомый сине-белый логотип и жуткое, невыносимое лицо водителя. В тот же миг что-то ухнуло, повело, протащило и, отпустив, оставило лежать на мягком, кашистом снегу.

Умер я почти мгновенно.

Вечер я провел за бутылкой клейна.

Июль 2010

Листомания

Рассказ

пыль — шелест — горячий луч — тень птицы

За окнами томился бесконечный полдень. Тягучее, опустошающее время суток с солнцем в зените за плотной ширмой вечно серых облаков. Изредка солнце преодолевало облачный заслон и маялось в комнате, где его не замечали. Голуби царапали карниз, как будто проверяли дом на прочность, сопровождая адский грохот благообразным воркованием. Подоконник окружала аура горячей пыли, и гроздь ключей то, накаляясь, плавилась, то, охлаждаясь, застывала в прежних очертаниях. Бесплотная тень тополя волновалась на стене, скрадывая движения других теней. На голом полу валялась спешно сброшенная одежда, и затрапезный телефон косился на нее неодобрительно. Днем в прорезях тополиных крон белело разлинованное проводами небо, а по ночам дрожали звезды, мигали самолеты, луна заглядывала в окна, словно разумная планета, разыскивающая селенитов среди землян. Молчание превращалось в хорошо оркестрованную тишину, в

пыль — шелест — горячий луч — тень птицы

Они приходили порознь и уходили разными дорогами. Настенные таблички, дорожные знаки, билборды, светофоры — все состояли в заговоре, предупреждали, запугивали мрачными пророчествами. Высокое напряжение. Опасно для жизни. Не влезай, убьет. Не под ходи. Не прикасайся. Стой. Иди. Туда, где

пыль — шелест — горячий луч — тень птицы

В городских фавелах происходит все самое важное. Центр с его грохотом и китчем, причесанным газоном и куцей картиной мира — обочина жизни, что бы он там о себе ни думал. Другое дело — захолустье, метафизический голод и горький эскапизм окраин, где бесприютность возведена в жизненный принцип, а апатичный, вечно пасмурный пейзаж составлен из битых стекол, облезлых объявлений, потрепанных афиш, зазывающих на что-то линяло-клочковатое, растительности, отвоевавшей у асфальта пядь пространства, разнобоя дорожных знаков и выгоревшего неба над крышами домов. По улицам бродит безысходная тоска, воет, роет носом пыль, ест траву-мураву. Нехоженые поля амброзии утыканы высотками, которые ночь окрашивает в медный купорос. Дворы до краев наполнены детским криком, взрослой руганью и слабыми голосами ласточек, трудолюбиво выстригающих себе немного неба. Дети лупят по мячу, прыгают на батуте, качаются на плакучих ивах, как мавки; вооруженные баллончиками уличные самородки упражняются в искусстве граффити с текстами в жанре от дразнилки до шансон де жест. Бензозаправки изнывают от затяжной жары и сочатся ядовитым неоном, над расплавленным гудроном парят фата-морганы, и каждый автомобиль кажется полтергейстом со склонностью к акустическим эффектам и самовозгоранию. Ночью ландшафт размечают безымянные созвездья фонарей; в сумерках в небе разлита марганцовка, и лопоухие антенны вместе с телевизионной ересью слушают голос космоса; днем воробьи, как взбалмошные ноты, обсаживают провода, по собственной прихоти меняя партитуру пьесы, в которой

пыль — шелест — горячий луч — тень птицы

Когда в карманах появились листья, она не придала этому значения. На следующий день листьев стало больше. Спустя неделю она обнаружила зеленые залежи под кроватью и в ящиках письменного стола. Листья распространились, как вредоносный вирус, стали накапливаться в одежде, обуви, посуде, мебели. Однажды вечером она открыла водопроводный кран — и оттуда с шелестом посыпалось. Она ежедневно, с маниакальной тщательностью извлекала листья из самых труднодоступных закутков квартиры и с предосторожностями, достойными остросюжетного романа, выбрасывала гербарий в мусорный контейнер во дворе. Дворник, наблюдавший за ростом поголовья полиэтиленовых пакетов с листвой, угрюмо материл маньяка, но выследить неуловимого вредителя не мог. Меж тем деревья во дворе стояли с такими же густыми кронами, как раньше. Каждое утро приносило новые вороха листвы, пухлые кипы под кроватью, многослойные залежи и отдельные листья, разложенные веером на ковре. Самостоятельная борьба с напастью ни к чему не привела: она крошила листья, мяла, пыталась жечь, но зелень лишь исходила ароматным соком и выделяла едкий, слезоточивый дым. Листва сопутствовала ей повсюду, могла обнаружить свое присутствие когда и где угодно. Парки и скверы стали пыткой, непокоренная растительность — угрозой, пешая прогулка — опасным испытанием. Перед тем как войти в квартиру с телефоном на полу, она тщательно проверяла одежду; избавившись от улик, но не от порождаемых ими аритмии и тоски, она стояла на пороге, и ей казалось, что ее кожа и волосы предательски отдают листвой. В квартире запах листьев усиливался. Телефон на длинном шнуре, как цепной пес, стерег

пыль — шелест — горячий луч — тень птицы

Однажды они покинули квартиру вместе и медленно пошли по улице. Кроны деревьев нависали над дорогой, неуловимый поначалу шелест нарастал, пока не сделался торжественным и грозным, как хоровое пение в пустом соборе. Она шла потупясь, чтобы неосторожным взглядом не выдать себя, не выказать свою причастность к шелесту и терпкому, всепроникающему запаху листвы. Привокзальная забегаловка была забита под завязку. Бармен с медиумической отрешенностью манипулировал мясистым лаймом, официанты в длинных фартуках напоминали членов подпольной секты. С беззвучной будничностью отмеряли время настенные часы. И нужно было не смотреть на него и делать вид, что ничего не происходит, хотя она отчетливо видела в зеркале, что у него листья на спине. Три аккуратных маленьких листочка. Она хотела их стряхнуть, но руки онемели и не слушались. Слова давно закончились, и воздух заканчивался тоже. Она сидела, внутренне окаменев и затаив дыхание, и думала, что еще немного — и у нее посыплется из карманов. Тополь за окном раскачивался и шелестел. Стоило им встать из-за столика, как ветка продавила стекло и с дребезгом опрокинула стаканы. Осколки отразили

пыль — шелест — горячий луч — тень птицы

Спрятавшись в подсобном помещении, она долго вытряхивала листья из-за пазухи, освобождала карманы и рукава. По платформе валандались обрывки газет, ветер с ухватками карманника обыскивал прохожих. Старик в отрепьях с хитрым видом мистагога продавал подсолнухи. Один из вагонов облепили люди, в деловитости которых было что-то жутковатое. Зачем они его красят? Кого они туда посадят? Начался дождь; капли с упругим, капроновым звуком ударялись о листву. Они торопливо пошли вдоль состава, держась за руки, прочь от страшного, пахнущего краской вагона. Она старалась не отставать, не разжимать затекших пальцев, не думать о листьях у него на спине. Потом они стояли у вагона, не глядя друг на друга с упрямой обреченностью, с которой приговоренный к смерти не смотрит на палача, и только когда поезд тронулся, они все с той же обреченностью обнялись и соприкоснулись висками. Одуряюще пахло листвой. Мир превратился в

пыль — шелест — горячий луч — тень птицы

Замелькали вагоны, тепло отдалилось, шелест стих, запах листвы ослаб, и она побрела по платформе с чувством, что сейчас листья хлынут из нее со спазмами, как горлом кровь. Она вернулась в опустевшую квартиру и распахнула окна. Комнату запрудила тополиная листва. Ветви царапали, хлестали по лицу. Пол выстлали толстые, лоснящиеся корни с комьями земли. Время ворвалось в дом скоростным экспрессом и протащило череду утр и вечеров. Дожди проливались над тополиным морем, листву штормило, а во время штиля в комнату заползали кучевые облака. В зарослях обосновались насекомые, на подоконнике грелись ящерицы с гранеными глазами и пестрыми, похожими на инкрустацию узорами на коже. Телефон не умолкал, словно дотошная и въедливая бормашина; пришлось его закопать, но он продолжал надсаживаться из-под земли, издавая протяжные, пробирающие до костей звуки. Однажды очередная ветка вломилась в комнату и пригвоздила обитательницу к стене, исцарапав и едва не раздавив. Бок кровоточил. Солнце обжигало кожу. Она стояла, сливаясь с зарослями, и разглядывала свои ладони, похожие на листья с прожилками; затем размазала зелень и землю полосами по лицу — получилось что-то вроде боевой окраски. Телефон устал или умер, вместо него гремел хор голосистых, раскормленных цикад. Когда позвонили в дверь, она не открыла, — не потому что не хотела, а просто не могла понять, откуда этот звук и как его прекратить. Она уже подумывала забросать источник шума землей и листьями, когда дверь вышибли; пришлось отступить в заросли. Тщетно пришедшие пытались выцарапать ее из чащи, затащить в свою реальность и как-то приспособить к той бессмыслице, которая казалась им «нормальной жизнью»; принудить говорить, есть, спать. Она молчала и куталась в листву. Умаявшись, непрошенные гости поговорили, поели и уснули. На рассвете она осторожно выбралась из укрытия. Запах листвы исчез. Ни запаха, ни шелеста. С чувством безмерного облегчения, с отрадной мыслью, что наваждение кончилось и листья утратили над нею власть, что она теперь нормальный, здравомыслящий человек, равнодушный к листьям на чужой спине, она стала собирать вещи, бесшумно шаря в зарослях и роясь в земле. В ванной она умылась и рассеянно тронула плечо; пальцы нащупали что-то жесткое и гладкое. Она повернулась к зеркалу спиной и с лёгким беспокойством увидела три аккуратных маленьких листочка. Несколько тягостных минут прошло в попытках от них избавиться, и стало ясно, что стряхнуть их не удастся, что листья проросли, а не прилипли. Она вспомнила о листьях у него на спине — что, если они тоже проросли, а не прилипли? — но отогнала эту вздорную мысль. Она с минуту постояла, глядя в зеркало, нащупала болезненный, уходящий под кожу стебель, резко потянула и извлекла росток. Из рваной раны хлынули

пыль — шелест — горячий луч — тень птицы

Переступая через спящих, она пробралась к выходу и выскользнула из квартиры. Сумку с вещами выбросила в мусорный контейнер и налегке пошла по предрассветной улице. Пахло листвой. Тополя взволнованно шелестели. Она ускорила шаг, потом побежала. Деревья смыкали кроны у нее над головой, швыряли листья ей в лицо, пытались преградить дорогу. Ветер устраивал смерчи в подворотнях и с электрическими фейерверками выкорчевывал фонарные столбы, гудели провода, асфальт разламывался под ногами, шел тектоническими трещинами, от стен домов откалывалась облицовочная плитка, лопались лобовые стекла встречных автомобилей, поочередно срабатывали сигнализации, машины орали дружно, будто разбуженные младенцы. Пока она бежала, на магистралях происходило страшное, в воздухе стояла пыль, и вышки ЛЭП ходили ходуном с хтоническим неистовством. Мост она преодолела одновременно с грохотавшим в первом ярусе товарняком и с разбегу спрыгнула на крышу последнего вагона. Поезд со вздохом облегчения вырвался на равнину и через несколько минут стал втягивать в тоннель громоздкое суставчатое тело. В последний раз полыхнуло солнце, поблекло, спряталось за облако, и вместе с ним исчезли

пыль — шелест — горячий луч — тень птицы

Август 2013

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Державна Автомобiльна Iнспекцiя (укр.).

Content

Ульяна ГАМАЮН
ОСЕНЬ В ДЕКАДАНСЕ
Роман, повесть, рассказ

Осень в Декадансе Роман

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ, ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

ПОСЛЕ

ДО

∞ Повесть

4:01

13:02

15:03

18:04

19:05

20:06

21:07

0:08

2:09

Листомания Рассказ

Примечания